Девочка Аллигатора

Глава 31.

Нежная, тёплая ночь. Яркая луна в чёрном небе – светящийся диск. Тихо шумит океан, мерцая лунной дорожкой вдали.

Взявшись за руки, мы спускаемся с Сашей на пляж и подходим едва ли не к самой воде. Маленькие пузырики серебристо–серой пены лопаются на песке, волны откатываются назад, оставляя за собой мокрый и тёмный песок. По нему так и хочется походить босиком.

– Разуемся? – взглянув на Сашу, предлагаю я.

Он выпускает мою руку. В тёплом свете фонарей вижу его улыбку.

– Хорошая идея, – тихо отзывается он.

Оставив обувь рядом с изгибом мощёной камнем дорожки, мы продолжаем прогулку вдоль пенистой кромки океана. Так приятно идти по прохладному, нежному песку, держа Сашу за его большую, тёплую ладонь... И так спокойно на душе. Так хорошо...

– Расскажи мне о себе, – снова взглянув на Сашу, тихо прошу я.

Он отвечает мне тёплым внимательным взглядом.

– А ты мне о себе расскажешь?

Коротко и растерянно пожимаю плечами.

– А разве... про меня интересно?

Он берёт меня за плечи и разворачивает к себе. Мы останавливаемся. Он с нежностью смотрит мне в глаза.

– Ты смеёшься?

Смущаюсь. Но это очень приятное смущение.

– Нет... – потупившись на мгновение, отвечаю я.

– Конечно интересно! – восклицает он.

Я даже не знаю, что сказать... В отличие от него, я ведь совершенно обычная...

– А что тебе интересно? – взглянув в его умные глаза, спрашиваю я.

– О тебе? – он даже как будто удивляется. – Вообще всё, – а потом предлагает: – Давай сделаем так. Я немного говорю о себе, потом, на эту же тему, рассказываешь о себе ты. Потом наоборот. Годится?

Совсем смутившись, снова пожимаю плечами.

– Это как?

– Ну, вот смотри. Для примера. Я по знаку Зодиака – лев. А ты?

С трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– И я – Лев.

– Нифига себе, – улыбается он. – Обалдеть просто. Лев и львица. Клёво.

Снова идём вдоль берега. Неторопливо, прижавшись друг к другу.

Думаю о том, что я, наверное, всегда мечтала о такой прогулке. Только слабо это осознавала.

– А ты когда родилась? – спрашивает Саша. – Какого числа?

– Двадцать восьмого июля. А ты?

– А я – четвёртого августа.

Тихо смеёмся.

– С ума сойти, – качаю головой я. – Надо же как...

– Едем дальше, – азартно продолжает Саша. – Какие у тебя любимые цветы?

– Лилии.

– А у меня розы.

Заинтригованно смотрю на него.

– Серьёзно?

– Абсолютно, – кивает он.

– Красные?

Он снова кивает.

– Красные.

Надо же как... Такой огромный, суровый, даже брутальный мужчина, а вот смотри–ка... розы любит... Чудно так...

Неспешно продолжаем прогулку.

– Мне – тридцать.

– Мне – двадцать.

Снова смеёмся. Блин, как же классно сейчас с ним... Так легко! И ветер этот тёплый, приятно ласкающий кожу... Прям даже раздеться захотелось...

– Теперь ты, – чуть сжав мои пальцы в своих, предлагает Саша.

– Хорошо, – киваю я. – У меня пока нет высшего образования. Но я над этим работаю.

– У меня его тоже нет, – весело сообщает Саша. – И я над этим уже не работаю.

Изумлённо смотрю на него. Даже немного приостанавливаюсь.

– Как это – нет?

– Ну, вот так, – улыбается он. – Два вуза бросил, а потом ушёл с головой в бизнес. Бизнес – это ведь другое немного. И этому, как мне думается, в универе не научить. Вуз конечно, классное подспорье, если хочешь быть специалистом. Но специалистов я нанимаю. А в тех вопросах, которые мне нужны – в основном самоучка.

– Вот как... – я немного ошарашена услышанным. – То есть, ты сам заработал столько денег, при том, что у тебя нет диплома?

– Точно, – усмехнувшись, кивает он. – Сам и без диплома.

Немного идём молча. Как же я балдею от того, что он вот так вот просто идёт со мной рядом и держит меня за руку...

– А в каком городе ты родился? – взглянув на него, спрашиваю я.

Улыбнувшись, он качает головой.

– Не так. Сначала ты говоришь, где родилась ты. А потом я сообщаю, где родился я.

Тоже улыбаюсь. Хитрый какой. Ну, ладно...

– Хорошо. Я родилась во Владимире. У меня папа оттуда. А мама – потомственная казачка. Она из Ростова–на Дону. А потом, когда мне было пять лет, мы переехали из Владимирской области в Подмосковье. Там я и выросла. В посёлке, откуда ты меня увёз.

– Прикольно, – улыбается он. – А я родился во Владивостоке.

– Серьёзно? – распахнув глаза, изумляюсь я.

– Вполне. А что тебя так удивляет?

– Так это же очень далеко...

– Ну и что? – он ухмыляется. – Далеко–не далеко, а в семнадцать лет я уже в Москве бомжевал.

Услышав это, совсем офигеваю.

– Как это – "бомжевал"?

Он смеётся.

– Ну, как–как? На вокзалах тусил, иногда в ночных компьютерных клубах спал. Прям за столом с компьютером. Вход дешёвый был, а заработать сотку–другую у меня уже тогда получалось. Потом смог себе найти койко–место в общаге. Чуть позже и комнату. Ну а когда на второй курс перешёл, смог снять квартиру. А с третьего курса ушёл.

– Обалдеть... – растерянно пожимаю плечами. – А как же ты тогда стал таким богатым?

Он останавливается и чуть искоса на меня смотрит. Во взгляде насмешка.

– Не так, – он улыбается. – Сначала про себя.

– Так я же не богатая! – восклицаю я.

Молчит. Улыбается. Явно ждёт.

– Ну окей, окей, – улыбнувшись и куснув губу, говорю я. – На втором курсе я решила, что уже достаточно взрослая, чтобы начать зарабатывать самой и слезть с материнской шеи. Ей и без того непросто. Зарплаты у нас в посёлке маленькие. Сначала я раздавала листовки у метро, – морщу нос. – Меня хватило на два дня. Потом два месяца подрабатывала официанткой. Но тоже ушла.

– Почему?

– Ну... – мнусь. – Приставали ко мне. – Пьяные посетители, всё такое. Это звучит так – "ресторан". На самом деле – обычный кабак. Очень непохожий на то место, где мы сегодня поужинали. В общем, мне там было дико неуютно. Хотя чаевые порой оставляли довольно неплохие.

– Неплохие – это какие?

– Слушай, – выпустив его руку, восклицаю я. – Ты между прочим, сам – не по правилам играешь! Ты вопросы задаёшь, когда хочешь! Без рассказа о себе!

– А я уточняю, – улыбается он. – Так какие?

– Ну, иногда у меня даже тысяч по пять за день получалось. В выходные в основном.

– Пять тысяч рублей... – задумчиво тянет он. – Обалдеть. А что на них можно купить?

Останавливаюсь. Взглядываюсь в его глаза.

– Ты прикалываешься, что ли?

– Нет, – качнув головой, совершенно серьёзно отвечает он. – Я правда не знаю.

– Офигеть... Ну, много чего можно. Продуктов, например. На пять тысяч можно прям холодильник доверху набить, если в основном это овощи, йогурты и курица. А ты типа этого не знаешь?

– Ну... – он пожимает плечами, – я обычно заправляюсь даже на десятку. А насчёт покупки продуктов – не помню, когда последний раз это делал.

– Как это? – не понимаю я.

– Ну, я не ем дома обычно. У меня ритм жизни такой, что проще все такие заботы перекидывать на других людей. Ем я в ресторанах, завтраки мне готовят. Встал, душ принял, протеина закинул, банан слопал, вышел на пробежку. Пока бегаю, планирую день.

– Интересно ты живёшь... – задумчиво говорю я. – А как вообще обычно проходит твой день?

– Сначала о себе, – ухмыляется он.

– Да блин! – игриво толкаю его кулаком в плечо. – Вот ты хитрый какой!

Он смеётся.

– Да у меня самая обычная жизнь! – восклицаю я. – Я просыпаюсь, умываюсь, тоже иду в душ, делаю завтрак, ему, выбегаю на работу. Когда есть время, учусь или книжки читаю. Езжу на автобусе и электричке. Я даже не знаю, что тебе рассказать. Всё – очень обычно.

– Ну, для меня необычно, – усмехается он. – Я не езжу в автобусах и электричках.

– Это снобизм такой? – хмурюсь я.

– Да перестань, – взяв меня за руку, он подтягивает меня к себе. – Никакого снобизма. Просто мне и вправду чудно. Оксанк, я ведь уже давно не живу так, как многие другие люди. И окружение у меня такое же. Все девчонки, с которыми я так или иначе общаюсь, ездят на машинах. Кто–то сами, кто–то с водителями личными.

– И много у тебя девчонок знакомых? – щурюсь я.

– Ты что, ревнуешь, что ли? – ухмыляется он.

– Просто уточняю, – сухо отвечаю я. – Мало ли. Может ты бабник.

Он уже откровенно смеётся.

– Вот ты чудная! Если ты о том, как часто у меня бывает секс, то тогда, когда я хочу. А если об отношениях, то у меня их вообще никаких нет. Я же тебе говорил.

– Ты проституток всё время заказываешь, да?

– Давай сменим тему, а? – чуть хмурится он. – А то мы куда–то не туда ушли. Было бы странно, если бы я при своём образе жизни, вёл себя, как монах, согласись.

– Да, пожалуй, ты прав.

– Ты мне лучше вот что скажи: где твой отец?

– Они с мамой развелись, – пожимаю плечами я. – Я тогда ещё маленькая была. Я его и не помню.

– То есть, вы не общаетесь, что ли?

– Не общаемся, – подтверждаю я. – У него другая семья, насколько я знаю.

– Ясно, – тихо вздохнув, произносит Саша.

Молча идём по прохладному песку.

– Теперь ты, – куснув губу, говорю я.

– Ты про отца?

– И про маму. Вообще про твоё детство.

Он останавливается и поворачивается ко мне.

– Почему тебе это так интересно?

– Хочу о тебе побольше узнать. О тебе настоящем.

– Да я и так настоящий, – пожимает плечами он.

– Опять уходишь от темы, да?

Он уже не улыбается. Хмуро смотрит вдаль, туда, где серебрится на воде лунная дорожка.

– Окей. Расскажу.

Однако после этих слов я вижу, что он не торопится начинать. Наоборот, он вдруг ни с того ни с сего, идёт к океану, вступает босыми ногами в воду, а затем, вот прямо так, не задирая штанин, заходит по щиколотку.

Сунув руки в карманы, стоит ко мне спиной. Смотрит перед собой.

Его тёмная широкоплечая фигура освещается сзади светом уличных фонарей, а короткие волосы сверху серебрит луна.

Тихонько подхожу к нему.

Мокрая пена холодом обдаёт ступни, чуть утопающие теперь в песке.

Легонько трогаю Аллигатора за плечо. Он не оборачивается, и я опускаю руку.

– Если не хочешь... – начинаю я.

Останавливающим жестом он поднимает ладонь, и я умолкаю.

– Это действительно та тема, на которую я не люблю говорить, – своим низким, вызывающим мурашки, проникновенным голосом, всё так же глядя перед собой, произносит он. – Собственно, и не помню, когда последний раз её обсуждал.

Не знаю, что и сказать. Ком в горле. Я что–то как–то растерялась прям.

– Маму я не помню, – негромко произносит он. – Мне было три, когда она умерла. В моей каюте на "ALLIGATOR"е на стене висит её крохотная потёртая фотография. Единственная, которая у меня есть. Она была очень красивой женщиной. И... – слышу, что ему очень сложно даются эти слова, и от этого становится больно, – доброй. Но это я знаю только по рассказам бабушки. Тоже уже покойной.

Блин, мне так хочется его обнять сейчас, но я даже не знаю, как подступиться. Он будто заледел и колючками весь покрылся.

– Незадолго до своей смерти мама подарила мне крокодила. Мягкая такая игрушка. Зелёная, с глазами круглыми. И он улыбался будто. Небольшой такой плюшевый крокодил. Я, наверное, ему радовался, не знаю. Факт в том, что до пятнадцатилетнего возраста он был моей самой любимой игрушкой. А потом, когда сгорела квартира... В общем, у меня от матери ничего кроме этой фотографии, я её в паспорте носил, и не осталось.

Голос его дрожит. И это прям больно слышать. Я даже не думала, что задену такое...

– Старший брат, – после небольшой паузы продолжает он, – у нас разница в три года, с отцом как–то ладил. Я – нет. Отец какое–то время тянул нас двоих, как мог, а потом привёл в дом другую женщину. Не знаю, как так вышло, но она очень меня не взлюбила. Брата хотя бы терпеть могла. А я был... трудным очень ребёнком. Гиперактивным, эмоциональным... Спал плохо. Сложным, в общем. Мне тогда было четыре. И, в общем, так получилось, что меня отдали бабушке. Довольно пожилой уже женщине. Маме моего отца. Она меня и растила.

У меня сердце сжимается от его голоса и его слов...Слышно, что ему очень трудно даётся этот рассказ... Блин, зачем я только полезла к нему с этим... Вот дура жестокая...

– Я плохо учился в школе. Подростком тоже был трудным. Часто накатывало одиночество и я злился. Дрался всё время на улицах и в школе. Худой был, маленький ростом и злой. Понятное дело, что в школе обо мне отзывались плохо. И каждый раз мне было стыдно смотреть бабушке в глаза, когда её вызывали в школу или поднимали на родительских собраниях. Ей тогда было уже под семьдесят. В общем, вот так... Ладно... – слышу, как он сглатывает. – Потом... когда я уже стал потихоньку как–то учиться нормально, спортом занялся, её уже так не мучали там. А потом она умерла.

Он тихо и тяжело вздыхает и опускает голову.

– После похорон отец забрал меня обратно к себе. Гришка, мой старший брат тогда уже заканчивал одиннадцатый класс, готовился поступить в университет. Та женщина уже не жила с ними. Жила другая. Мягкая, бледная всё время, худая, вообще как тень. Отец уже пил сильно. Пьяный орал, ломал мебель. Жили бедно. Думаю, он так и не смог полюбить другую женщину. Потом я узнал, что эта женщина – пятая или шестая после смерти матери. С братом она почти не общалась, со мной тоже. Квартиру отец спалил, когда пьяный был. Тогда уже та женщина ушла от него, а он ушёл в запой с горя. Курил в постели и заснул. Хорошо хоть живой остался. Проснулся вовремя, успел выбежать. Мы потом более–менее привели квартиру в порядок, но на потолке в спальне и в коридоре разводы чёрные так и остались. Я сбегал из дома, тусовался в подъездах, пил водку с друзьями из пластиковых стаканчиков, бросил спорт, хотя подавал надежды. Учёбу тоже запустил. В общем, катился по дерьмовой дорожке. Единственное что, читал много. Всякие разные книжки. Жалко, сигары нет сейчас...

– Саш, я...

Он снова поднимает руку.

– Всё нормально.

Подхожу к нему ближе, глажу рукой по мощному, круглому плечу. Он не реагирует. Стоит и молчит.

А я не знаю, куда ком этот деть. Никак не сглотну его. И глаза щиплет.

– А как ты... как ты потом был?

– Ну... – он вздыхает. – Я уже стоял на учёте в полиции. Однажды чуть не получил срок за драку. Мажора одного отлупил на улице, когда он руки распускал, общаясь со своей девушкой. Из–за этой драки я мог угодить в колонию для малолетних. Но отец друга заступился за меня, денег кому надо занёс, и отмазали.

Он снова ненадолго умолкает. Смотрит перед собой.

– Дома я ночевал редко. С отцом мы ругались сильно. Мы сильно конфликтовали. В основном, когда он был пьяный. Как–то раз он отшвырнул меня и я врезался башкой в стекляную дверь. Изрезался весь. Бросился на него. Плакал, орал, размахивал кулаками. Обвинял его во всём, хотя понимал, что он таким стал после смерти матери. Брат тогда уже в общаге жил.

– А вы с ним не общаетесь?

– Нет. Он разбился на мотоцикле. Когда на третьем курсе учился.

Ужас какой–то...

– А потом и отец умер. Пьяный утонул в ванне.

Кошмар... У меня слёзы на глазах. И я не знаю, что и сказать, как поддержать его. Только снова по плечу тихонько провожу пальцами. А потом убираю руку. Он ведь как кусок льда сейчас.

– В общем, я остался один как раз после выпускного. И решил, что там жить не смогу. Просто подыхал с тоски везде. Не знал, куда деться. Чесал кулаки на улицах, в парках ночами шатался, спал в подъездах и у друзей. Никак не мог понять, почему вот так вот всё сложилось. Но одно понял. Что если я не возьму себя в руки, то либо в тюрьме сгнию, либо на улице сдохну. Аллигатором меня, кстати, там и прозвали. Про "связывателя" я уж потом придумал. Когда латынь учил. Ну, ради эрудиции. На самом деле всё куда банальнее и скучнее. У меня куртка была с мордой аллигатора на спине.

Он вздыхает.

– В общем, я взял рюкзак, напихал в него вещей, закинул на плечо и уехал в Москву. Вот и вся история.

Прижимаюсь к нему, обнимаю, глажу по спине. Он такой огромный, высокий, и я чувствую себя какой–то беспомощной. И слёзы у меня по щекам льются. Тыкаюсь в него носом, чувствую, как пахнет вкусно. Тёплый такой... А он меня по руке гладит.

Разворачивается ко мне. Взгляд тёмный, и вроде как влажный немного. Отворачивается, прячет глаза.

Обнимаю его так крепко, как только могу.

– Прости меня, пожалуйста... – сквозь слёзы шепчу я. – Прости. Я не хотела... Я не думала, что...

– Да ладно, малышка, – прижимая меня к себе, тихо и чуть хрипло говорит он. – Всё нормально. Было и прошло.

И гладит меня по волосам своей большой ладонью. Нежно–нежно так. А я от этого только сильнее плачу. Жалко мне его, пипец как. До слёз просто. Огромный такой, большой. Сильный. И такой одинокий.

– Пойдём на качелях качаться? – взяв меня за плечи и чуть отстранив от себя, предлагает он. Смотрит в глаза. – Там, должно быть, клёво. Или хочешь, домой? В смысле... ну, в дом этот.

Бросаюсь к нему, обхватываю руками за талию, и вжавшись в него, утыкаюсь носом в грудь. И реву.

– Ты чего, девочка? – как–то очень нежно и трогательно, и даже как–то растерянно спрашивает он. – Чего ты? Да всё нормально, котёнок... Правда нормально. Ну, чего так распереживалась–то?

И обняв одной рукой, другой снова тихонько гладит по голове.

Я ничего не отвечаю ему. Не могу. Только, уткнувшись в него, носом шмыгаю. И он тоже теперь молчит. Гладит меня по голове и молчит.

Так мы и стоим.

Среди ночи на берегу океана.