Девушка с экрана. История экстремальной любви

— Он смотрел мой предпоследний фильм, и я ему очень понравилась.

— Вы не можете не нравиться. Нет в мире такого мужчины, которому бы вы не нравились.

— Да? Ты правду говоришь? — улыбается она и уверенно садится ко мне на колени. — Значит, я тебе нравлюсь?

Ночью она говорит, что не хочет улетать и не сможет без меня жить.

Я с трудом усаживаю ее в такси утром, и мы целуемся. У нее накрашены губы. Выглядит она обалденно соблазнительно. Я не еду в аэропорт. В аэропорту Арину ждет муж, они летят назад вместе. Какая трогательная синхронность!

На спектакль она опоздала, и спектакль был отменен. Ее, естественно, не уволили, так как она была ведущей комедианткой в этом театре. И те подарки, которые я послал главному режиссеру и директору театра, естественно, склонили чашу неравновесия в ее пользу.

Восемнадцатого марта она звонила пять раз (на автоответчик). Я не мог понять, что случилось. В четыре утра она дозвонилась. И первая фраза, которую она произнесла, была:

— Скажите, к вам приезжала Тая Буаш?

— Кто тебе сказал такую глупость?

— Да или нет?

Я не хотел помнить ни это имя, ни его обладательницу, ни это время.

— Какое это к тебе имеет отношение?

— Я просто хочу знать, вы всех актрис приглашаете в Америку? Или нет?

— Через одну.

— Значит, приезжала!..

— Из чего это значит?

— До свиданья! — И она повесила трубку.

Я был достаточно удивлен: как быстро разносятся слухи. И как тесен мир. Через пять минут звонок раздался снова.

— Алешенька, я прошу прощения. Просто я была очень огорчена… Что я не первая.

— Если ты еще раз повесишь трубку — это будет последний раз.

— Нет-нет, я больше так не буду, прости меня.

Она всхлипнула.

— Успокойся, ты первая, к кому у меня такие сильные физиологические чувства.

— Правда?! Ты меня хочешь? Я тебя очень хочу. Я по три раза в день ванну принимаю.

— Что это значит?

— Я в ней мастурбирую.

— Риночка, что ты говоришь, ведь ребята все записывают на магнитофон.

— Пусть записывают. Я без тебя не могу. И я тебя безумно хочу. Что же я должна делать?

— Ну-у… Как ты это делаешь? — заинтересовался я.

— Пальчиком.

— Одним?

— Несколькими.

— А где ты сейчас?

— В ванне…

Я рассмеялся от неожиданности.

— Даже твой смех меня очень возбуждает.

— Ты так нимфоманкой станешь.

— А что это значит?

— Дама, которая не может жить без…

— Я уже ею стала, как только встретила тебя.

— А до меня ты была пай-девочкой…

— Конечно. Ты меня развратил. Но я обожаю тебя за это. И мне нравится быть развращенной — тобой.

— Ариночка, выйди из ванны.

— Почему? Ты не хочешь, чтобы мне было приятно? Я кончаю от одного твоего голоса…

— Это плохая привычка. Потом не отучишься.

— По-моему, очень хорошая! Ах… ах…

— Что случилось?

— Ничего… все хорошо.

— Прощай, Ариночка.

— До свидания, Алешенька.

Я подумал: чтобы кончали от «твоего голоса» в трубке — это уже высший пилотаж. Надо быть виртуозным «пилотом».

Кто ей мог рассказать про актрису «номер один»?

Спустя несколько дней она опять довела меня так, что я бросил трубку, послав ее к черту, и практически порвал с ней.

Позже она звонила десять раз — вымаливала прощение, оставляя умоляющие послания на автоответчике. А я в это время пил водку тройными порциями в местном баре и разговаривал с барменом о жизни. Хотя все разговоры сводились к тому, что все актрисы — суки. В лучшем случае — бляди. Он тоже был актер и, как тысячи пробивающихся на сцену или экран, зарабатывал на жизнь другой профессией. Раздается звонок, я не беру трубку, думая, что это она, но звонит Слава Мейерхольд.

— Я слушаю, Слава.

— Что-то от вас водкой пахнет.

— Даже в трубку чувствуется?

— Голос такой, что случилось?

— Послал девушку к черту и раскис.

— Это ту актрису из Москвы?

— Откуда вы знаете?

— Вы забыли, я ей посылал приглашение.

— Зря посылали.

— Спасибо за благодарность!

Я смеюсь. С конца января я начал собирать деньги на наш фильм «Сумасшедший дом». По моему сценарию, о юноше, который по ошибке попадает в психиатрическую больницу. Мейерхольд сказал, что он сделает кино за рекордные деньги (в сумасшедшем отделении) — 100 000 долларов. Такого не бывало! Все будут работать за проценты и будущие барыши. В настоящий момент я занимался тем, что говорил со своими клиентами, но не о вкладах и инвестиционных планах, а о финансировании фильма. Хотя кино — это тоже инвестиция. Правда, самая безумная и рискованная. Как сумасшедший дом. В проходящее время я обхаживал одну состоятельную даму (тоже Арину), которая собиралась вложить 75 000 долларов. Случись это — мы были бы близки к запуску фильма. Славу интересовало, на каком этапе мои переговоры с этой дамой и ее адвокатом, который специализировался на шоу-бизнесе. Я сказал, что я пьян и перезвоню ему позже.

Больше я трубку не брал и проснулся в двенадцать дня с головной болью. Позвонил Мейерхольду и договорился с ним о встрече. Потом позвонил своему приятелю, Уоррену Николсону, владельцу одной из лучших галерей в Сохо, и договорился о свидании. Я знал, что платить за ирландца, который к тому же в душе поэт, придется мне, но надеялся, что он поможет финансировать фильм.

После большого количества водки в баре американский ирландец затащил меня в свой огромный лофт, играть в настольный теннис. Он сильно играл.

В два часа ночи я вернулся домой на метро… что равносильно самоубийству в нью-йоркских широтах. Не прослушав сообщения, я завалился на кровать и стал думать, где достать деньги на фильм. Все, что я хотел в жизни, — снимать кино. Я безумно завидовал Панаеву, что он это делает и это его жизнь.

На следующий день к шести вечера я поехал на встречу с Ариной Прекрасной. Это действительно была ее фамилия. О, это была дама! Персонаж в поисках своего автора. С колоссальной грудью, которая всегда вызывала мое уважение и невольно привлекала взгляд, и добрейшей душой. Видимо, такой же большой, как и ее грудь.

— Заходите, Алеша, здравствуйте.

Я целую руку и здороваюсь. Ей приятно, она невысокая, но очень подвижная дама. Она приехала в Америку двадцать лет назад и начала с официантки в кафе, теперь у нее свои три кафе (на больших заводах), две компании и куча домов, земель и прочей недвижимости. Мне она верила во всем, и я не хотел терять ее доверие.

— Вы голодный?

— Нет, спасибо.

— Фрукты, соки, чай, кофе?

— Только первую половину.

Она дает распоряжение, и прислуга приносит блюдо с фруктами и графины с соками.

— Может, что-нибудь покрепче?

— Спасибо, я не пью.

— Давно? — улыбается она.

— Со вчерашнего дня.

— А-а!

— Арина, я встречался сегодня со своим режиссером. Времени очень мало, мы хотим в июне уже начать съемки. Разные люди предлагают разные деньги, но мы не хотим брать у разных.

— Я понимаю, — улыбается она. — Я говорила со своим адвокатом. Он говорит, что кино — это рискованнейший инвестмент[1]. Как и бродвейские шоу, как и телесериалы. Но в принципе он не против. Сомневаюсь я.

— Арина, вы знаете, что вы мне очень нравитесь. Вы добились многого в этой стране, начав на пустом месте, рискуя, идя ва-банк, а не сидели сложа руки. Мы знаем друг друга больше пяти лет. Я вам заработал немало денег, никогда не теряя, а только умножая.

— Но тогда за вами стояла большая компания, ведущая в Америке. А здесь — «независимое» кино, с кого я буду спрашивать, если фильм не будет закончен? С вашего режиссера?

— Такого не может быть, мы ставим все на этот фильм, к тому же режиссер будет застрахован. Все наши ресурсы…

— Сколько вы вкладываете?

— Сто двадцать пять тысяч, вместе.

— А сколько весь бюджет?

— Полмиллиона.

— За полмиллиона вы снимете фильм? Я не верю!

— Верьте. Актеры, лаборатории и вся техника будут в долг и на проценты.

— Но инвесторам вы будете платить в первую очередь?!

— Всенепременно!

Она успокаивается и проглатывает крючок.

— Хорошо… я скажу адвокату, чтобы он подготовил контракт, который полностью защитит мои интересы, до единого, плюс я хочу пять процентов от сборов фильма. Посмотрим, подпишете ли вы его!

— Арина, может, все-таки сто пятьдесят тысяч?

(Я удваиваю сразу, зная ее.)

— Будьте счастливы, если я соглашусь на сто.

«Гораздо лучше, чем семьдесят пять», — думаю я. Но не говорю ей.

Вернувшись домой, звоню Мейерхольду.

— Слава, она обещала дать команду адвокату подготовить контракт.

— Сколько?

— Между ста и ста пятьюдесятью. Но если сломаю посередине — мы на коне и в седле. Но все равно этого недостаточно, чтобы сделать конфетку. Чтобы ее показывали на всех экранах мира. А главное — в Америке. Вы будете сами что-нибудь вкладывать?

— У меня ничего нет.

— Завтра я встречаюсь с человеком, который заправляет всем в ночном клубе. Вы знаете, что за люди стоят в тени этого суперклуба?

— Очень хороший клуб. Я догадываюсь.

— Они всегда получают свои деньги назад, причем с процентами.

— Что вы хотите этим сказать?

— Они даже в случае неудачи вышибают свой вклад назад. Сначала вбивают гвоздик в палец, потом в руку, а потом в голову.

— Так-так. Очень интересно!

— Мы с вами сопродюсеры. Вы помните, я хочу прийти в кино живым и остаться в нем.

— Да, конечно. Я тоже, как это ни странно! — Он смеется.

— Вам придется подписывать одному… У меня двое детей.

— Я готов.

— Слава, их не интересует, выиграли мы или проиграли, прокатывается фильм или нет…

— Они должны понимать, что кино — это риск!

— Они ничего не понимают. Они приходят и засаживают обойму вам в голову, если не возвращают свои деньги плюс проценты.

— То есть вы хотите сказать, что деньги надо брать под выстрел?

— Очень точно сказано. И метко! Вы должны знать, что провала быть не может — должен быть только успех. Чтобы мы могли заработать достаточно денег и снимать следующие фильмы, такие, какие мы хотим.

— Я готов брать деньги «под выстрел»! Провала не будет. И гарантирую, что все верну с процентами.

— Но они действительно стреляют.

— А я действительно снимаю. Хорошие фильмы.

— Значит, вы хотите, чтобы я ехал на встречу с ними в Бруклин?

— Если желаете. Если вы не боитесь.

— Слава, в жизни я боюсь только одного — летать на самолетах. Больше ничего.

— Тогда жду от вас вестей после встречи.

Мы прощаемся, и тут же раздается звонок. Я не беру трубку. Слышу, как ее голос оставляет умоляющее послание.

В апреле мама прилетела в Нью-Йорк собственной персоной повидаться с внуками. В дом (купленный, естественно, мною) «пиявка» ее даже не впустила, и мы забирали детей и привозили их на крыльцо. Как мило…

Хорошо, что шекспировские Ромео и Джульетта не дожили до этого и умерли в любовно-раннем возрасте. «Сучка» по-прежнему таскала меня по всем судам штата, и этой одиссее не было конца.

С Ариной у меня развивался роман по телефону. Она звонила по нескольку раз в день, то говорила, что не может дышать без меня, то доводила так, что я не мог дышать и швырял трубку.

В Москве она быстро подружилась с моей мамой и теперь постоянно поверяла ей все свои душевные тайны. Естественно, те, что касались меня. Мама была счастлива от новой подруги, повторяя в Нью-Йорке: «Какая хорошая девочка!»

В воскресенье мы пошли на ярмарку, разбросавшую свои палатки прямо на Бродвее, где в течение дня продавалась всякая всячина по сниженным ценам. Гора разноцветных сумок привлекла наше внимание. Сумки были очень красивые, из настоящей кожи и весьма оригинального дизайна. Я купил две маме и две для Ариши, чтобы мама отвезла ей в подарок.

Она позвонила в полночь:

— Алешенька, я не могу без тебя, я умираю, сделай что-нибудь. Я мечтаю хоть на час тебя увидеть.

— Прилетайте, мечты должны исполняться.

— Как?! А билет?

— Позвоните моему родственнику, я потом с ним рассчитаюсь.

— Алешенька, ты правду говоришь?! А ты знаешь, билеты сейчас стали в два раза дороже, кажется, пятьсот долларов.

— За любовь надо платить!

— А это любовь?

— За вашу любовь.

— Ты мое солнце! А когда ты хочешь, чтобы я приехала?

— Мама улетает тридцатого апреля, было бы очень хорошо, чтобы ты в этот же день на этом самолете и прилетела.

— Я прилечу на самолете, на котором улетит она?

— Какая ты догадливая!

— Алешенька, но я должна еще договориться в театре. И директору с режиссером опять нужны будут подарки…

— Я все сделаю.

— Ты мое золото! Я так волнуюсь! Неужели все получится? Я пойду в ванну.

— Успокаиваться?..

— Да… твой голос очень возбуждает меня.

На следующий день она звонит опять и докладывает о ценах и о том, что ей удастся прилететь на две недели.

— Алеша, я начала ходить на курсы английского языка. Мне так легко дается. Я скоро буду говорить с тобой по-английски!

Я смеюсь.

— Чему ты смеешься?

— Так, вспомнил один анекдот.

Последующие две недели она звонит и звонит. Может, у нее муж миллионер…

— Алешенька, я не смогу прилететь…

— Что случилось? — говорю я со сна, ничего не понимая.

— Меня не пустили на самолет, так как нет канадской визы.

— При чем здесь канадская виза? Ты летишь в США!

— У нас посадка в Тандере; и нужна транзитная виза.

— А почему ты не летишь беспосадочным рейсом?

— Их нет. Они начнутся только с первого июня.

— Сиди в самолете и не выходи.

— Все должны выйти в здание аэропорта.

— Сколько нужно времени, чтобы получить канадскую визу?

— Говорят, неделю, но я попрошу консула.

— Пригласи его на спектакль, покажи ему колено или голую спину.

Она не смеется.

— Я плачу все утро, через несколько часов я была бы в твоей постели. Почему все против меня? Все…

— Не переживай, езжай сегодня и добейся, чтобы тебе дали визу. Не забудь фотографии.

Мы прощаемся, и она вешает трубку. В час дня я провожаю маму.

Вечером я перевозбужден и не могу заснуть. Я не верю, но я иду в ванную и делаю то, чего не делал восемнадцать лет. Что делает она, разговаривая со мной по телефону, лежа в ванне…

Второго мая она наконец прилетела, и я встречал ее с детьми, которые обожали смотреть на самолеты. Она вся исходила негой. А я — желанием. Я приготовил роскошный обед по случаю ее приезда, и пока разогревал горячие закуски и поливал индейку в духовке, она терлась около меня.

— Алешенька, я не могу, хоть поцелуй меня быстро!

Дети бесились и визжали в большой комнате вокруг накрытого стола.

— При детях нельзя. Они ничего не должны знать.

— Они расскажут маме?

— Она выспрашивает у них все, а потом в суд пишет «телеги» — по пятьдесят страниц грязи и обвинений.

— Зачем?

— Деньги. В этой стране все сводится к деньгам.

— Алешенька, я так скучала по тебе.

Она прижимается лобком к моему бедру. Она великолепно выглядит. Сексуально накрашена. Хотя красивой ее не назовешь, но очень привлекательна. Подрезанные скулы, девичьи щеки, совсем не славянское лицо. Она могла бы быть моделью, только 70‑х, когда гремели Вильхельмина, Сюзи Паркер и Джин Шримптон. На всех обложках журналов мира.

— Алешенька, — она трется об меня, пока я нарезаю салат, — а ты скучал по мне?

— Очень.

— А ты хочешь меня?

— Безумно.

Влетают дети и балоболят что-то по-английски. Я с интересом смотрю на Арину.

— Ну, что они сказали? — Она улыбается и гладит младшего ангела. — Какой чудесный ребенок. И я такого же хочу. От тебя…

— Они понимают немного по-русски. Скажи что-нибудь старшему.

— Он просто маленький принц. Вы знаете, кто ваш папа?

Я перевожу.

— Да, — отвечают они. — Вот наш папа.

— Он мой король, — говорит она.

— Арина, не играйся.

— Я говорю абсолютную правду! Я привезла им подарки.

— Подарки, подарки! — верещат дети, поняв.

— Можно им дать сейчас?

— Угу.

Она уплывает, сексуально двигая бедрами. Я уже истекаю от желания. Как индейка в духовке. Через минуту она возвращается. И смотрит на мои светлые брюки.

— А мы можем пойти на несколько минут в ванную?..

— Нет, она не запирается.

— Как жаль, — искренне произносит Арина. И всем телом льнет ко мне. И только сейчас я замечаю, что она со мной одного роста и достаточно высока. Куда я смотрел раньше? Впрочем, мы никогда не стоим рядом. Ее треугольник вжимается в мой возбужденный барельеф. Пятно выступает на светлых брюках.

— Видишь, что ты наделала!

Она быстро опускается на колени и целует его через брюки.

— Мой большой малыш. Ему так хочется. А ты ему не разрешаешь. Потерпи, — говорит она с ним, — я сама безумно хочу тебя.

— Арина, не играй с огнем…

— Я хочу сгореть в этом огне. Я обожаю, когда ты… сжигаешь меня!

Влетают дети, демонстрируя русский танк и машину с Дистанционным управлением. Она улыбается красивыми губами и облизывает их языком.

Мы усаживаемся все за стол. Я наливаю по капле сладкого шампанского детям.

— За приезд нашей гостьи Арины!

Дети кричат что-то, она отпивает до половины, оставляя на краю хрусталя отпечаток губ. Она не ест приготовленное, а поедает меня глазами.

В семь часов вечера я подаю десерт, дети укладываются в девять. Если я смогу их затолкать: они перевозбуждены встречей с Ариной. Еще бы! Кто не перевозбужден…

Она поднимает бокал:

— Я хочу выпить за самый счастливый день в моей жизни: я сижу за столом с тремя Сириными сразу. За вас!!!

Я пью бокал с водкой до дна и запиваю шампанским. На десерт — клубника с малиной и мороженым. Она обожает мороженое. И ест его полчаса.

— Она у вас не замерзнет?

— Кто она? — не понимает Рина. Потом улыбается: — Она раскалена.

Арина пьет снова шампанское, с малиной, и рассматривает детей. Дети не укладываются до десяти вечера и играют с ней. Я укладываю их в спальне и захлопываю дверь.

Большой стол стоит посредине комнаты, убранный.

— Алешенька, я всегда хотела это сделать на столе! — Она садится мне на колени, и я чувствую сквозь две материи жар ее бедер.

Актриса пересаживается на стол и раздвигает ноги, обхватывая коленями меня вокруг талии. Она быстро расстегивает мою рубашку и бросает ее в сторону. Дрожащие от возбуждения ладони касаются моих сосков. Пальчики моментально влажнеют.

— Алешенька, как я обожаю твое тело!

Она склоняется и целует мою шею. Я — ее. Потом быстро сбрасывает свое одеяние. Шепчет:

— Поцелуй мои соски.

Я целую ее груди, небольшие, нежные. Она расстегивает мои брюки, спускает их, потом тянет меня на стол. Я не уверен, что стол выдержит тяжесть наших тел. Арина опрокидывается на спину и разводит ноги в воздухе. Стол как ствол: узкий, но длинный.

Она касается всего внизу.

— Алешенька, я так люблю его. И эти шарики…

Я слишком перевозбужден, чтобы заниматься с ней предварительными ласками. Да они ей и не нужны, она всегда была готова…

Она нежно и настойчиво вводит его в себя, выгибаясь. Я берусь за ее бедра, и буги-вуги начинаются. Я ввинчиваюсь, озверев от желания, а она искусно подбрасывается ему навстречу. Ее крепкий зад и тугие бедра естественно, без всяких усилий ловят каждое мое движение, каждый толчок, каждый зигзаг налево и направо и точно подставляют навстречу середину своего лона. Ее клитор скользит по коже моего ствола. Темп ускоряется, и все накаляется. Я делаю последние, уже звериные толчки.

— Да, Алешенька, да… в меня, в меня!..

Я приглушенно рычу, удивляясь, что стол под нами не рушится, — так взлетают ее бедра. И, закусив ее плечо, вдавившись до конца, изогнувшись нечеловечески в оргазме, мы кончаем вместе.

Она шепчет ласково, по лицу текут слезы:

— Хочу маленького от тебя.

— Что-что? — не понимаю я.

— Ничего, — говорит она и целует меня в губы.

Мы пересаживаемся на диван. Я целую ее тонкую сильную руку.

— Как сделать, чтобы я была с тобой все время, а не раз в два месяца, украдкой.

— Ты можешь прилетать столько, сколько захочешь.

— Алешенька, ты такой добрый. Какое счастье, что я тебя встретила. Я думала, уже никогда не влюблюсь.

— Как часто вы влюблялись?

— Один раз в училище, был такой студент Маргаринов, он потом стал актером и уехал в Париж. Все звонит и зовет в гости.

— А ты?

— Я поеду, только летом. Хочу увидеть Париж.

— Ну и ему себя показать: какой стала, чему научилась!..

— Алешенька, это все совсем другое: мы друзья.

— У друзей палочка тоже попадает в дырочку.

— Как ты сказал? Ой, мне очень нравится это выражение.

— Дарю.

— У тебя такой необычный язык. Не говоря уже о том, какой ты необычный в постели. Я обожаю тебя и его, и то, что вы творите вместе, со мной…

— Сейчас ты введешь меня в краску.

— Неужели ты стесняешься? Ты должен гордиться своим талантом…

— Теперь это называется «талант»?

— Назови это как хочешь, но то, что ты делаешь, — бесподобно.

— Это умеют делать абсолютно все, даже собачки. Инстинкт.

— Напрасно ты так думаешь. Редко кто умеет это делать классически или великолепно…

Она прикусила язык.

— Да?! — Я удивленно смотрю на нее. — Говорит профессионал?

— Просто у меня муж есть.

— А-а… — я даю ей уйти из положения… когда две лопатки касаются ковра. Зачем? Я прекрасно понимаю, что у нее была рота, стая, свора мужчин и ей есть с чем сравнивать.

— Кто же был лучший? — спрашиваю я.

— Неужели ты сомневаешься? Конечно, ты!!

— Скольким, интересно, вы это говорили?

— Алешенька, а можно я еще съем мороженого, я так его люблю?!

Я иду и, голый, сервирую ей мороженое.

Она спит на диване, я сплю с наследниками в спальне на большой кровати. Чтобы дети ни о чем не догадались. Тем более родившая их. Потом окажется, что «я занимался развратом на глазах у детей».

Утром я накрываю им роскошный завтрак, я рад ее приезду. А дети блаженствуют, что не нужно есть кашу. Они едят бутерброды с черной икрой, которую привезла Арина. Почему-то все в Империи считают, что в Америку нужно привозить именно черную икру.

Целый день мы гуляем по аллеям парка над рекой на Вест-Сайд, я снимаю всех восьмимиллиметровой видеокамерой. Пока дети не валятся от усталости на скамейки.

Арина никогда не устает, она была когда-то бегуньей. (А теперь — ебунья, шучу я про себя.)

— Алеша, я должна в этот приезд обязательно купить комбинезон. Это сейчас так модно! И вообще, нужно сходить в женские магазины, мне нечего носить.

Я смеюсь.

— Почему ты смеешься?

— Я еще не встречал женщину, которой было бы что надеть.

— Я правда, Алешенька, раздета.

— Так это твоя коронка. И лучший удар.

Она псевдосмущенно улыбается:

— Я тебе нравлюсь, когда я обнаженная?

— Ты хочешь это при детях обсуждать?

Детишки бьются на скамейке за какую-то травинку, которая им обоим не нужна.

Вечером мы отвозим их домой в Нью-Джерси (она не верит, что это мой дом, бывший) и, вернувшись, всю ночь занимаемся любовью.

Просыпаемся в одиннадцать утра, и она говорит: — Алеша, я должна сегодня купить комбинезон!

Еще с прошлого приезда она прожужжала мне все уши, что ей хочется обтягивающий комбинезон.

Мы едем с ней в разные магазины. Она хочет непременно черный и без рукавов. Два дня уходит на то, чтобы найти нужный цвет и фасон. Я плачу за покупку, она счастлива и хлопает в ладоши. Комбинезон так рельефно облегает ее, подчеркивая все части тела, как будто это ее вторая кожа…

— Как ты будешь выходить в этом на улицу?

— Только с тобой, любовь моя. Только с тобой!

У нее потрясающая талия и очень стройная фигура.

— Представляю фурор, который вы произведете на улицах Москвы.

— Я хочу выглядеть красивой только для тебя, мой принц!

Свежо предание.

— Я думаю, вы долго решали проблему, как сделать так, чтобы на улице, как и на сцене и на экране, все видели вас — голой, но только одетой. И решили!..

Она сексуально улыбается. К вечеру актриса надевает комбинезон, и мы выходим в город. На авансцену!

Я в кошмарном сне не представлял, что такое может твориться, — Нью-Йорк ничем не удивишь! Но она удивила: люди переходили с другой стороны Бродвея, чтобы посмотреть на ее фигуру в обтягивающем комбинезоне. Каждый мужик буквально вперивался взглядом в ее вычерченный лобок. Какая тут Москва, вся улица была наэлектризована — в Нью-Йорке!

— Алешенька, почему они все так смотрят?

— Угадай!

— Я не знаю… я смущаюсь.

— Идет русская кино…звезда (я чуть не сказал другое слово), прилетевшая из-за океана. Такого они еще никогда не видели. В американской провинции!

Все мужчины оглядываются, нам пересекают дорогу, за нами идут, но не обгоняя. По-моему, актриса совершенно довольна, но не выдает себя.

Поздний ужин с шампанским, за длинным столом. Я достаю две коробочки и протягиваю их Арине.

— Какие часы вам больше нравятся?

Она открывает. Обе пары «Картье», одни квадратной формы, другие круглой. Она меряет их на разные руки и не знает, глаза разбегаются. Она перевозбуждена, взгляд переходит с одной руки на другую, пока после мучительных раздумий она не останавливается на круглых. Потом с сожалением снимает их с руки.

— А это кому?

— Вам в подарок, по случаю приезда и весны.

Ой, Алешенька, я не верю, это ж так дорого! — она душит меня в объятиях своими нежными руками.

— А чтобы не мучались, вторая пара тоже вам: одни будут выходные, другие рабочие.

Она бросается мне на шею и зацеловывает лицо.

Спасибо, мой любимый! Они мне так безумно нравятся! А они настоящие?

— Разве сие так важно?

— Ну скажи!

— Настоящие стоили бы тысяч восемнадцать долларов. Это очень хорошие копии, которые контрабандой делают в…

— Алешенька, а можно я в двух похожу?

— Ты владелица.

— Ты мой бог, Алешенька, спасибо!

Мы пьем шампанское… за ее комбинезон, и она, расстегнув мою молнию, целует его шампанскими губами.

— Вы хотите мне сделать фелляцию?

— Что это значит?

— Минет.

— Ой, какое прекрасное слово, я теперь буду называть его фелацио. Мой несравненный фелацио!

Она пробует нареченное имя на губах, а потом пробует носителя имени, делая фелляцию моему фелацио.

Два дня продолжалась идиллия (после подарков), а потом началась такая Ариночка, о существовании которой я даже не знал.

— Я устала сидеть дома и ждать, пока ты вернешься с работы.

— Ходи, гуляй, смотри Нью-Йорк.

— Я все видела, у меня нет денег на выходы.

— Я дам тебе денег.

— У тебя их тоже нет. Если тебе верить, то все высосали суды и адвокаты.

Я пристально смотрю на нее.

— Но я тебе не верю, ни одному твоему слову!

— Тогда пошла к черту. — Я хлопаю дверью и сажусь в спальне за подобие письменного стола. Только б не сорваться, только б не сорваться!

Дверь тут же распахивается, она стоит, уперев руки в бока.

— Мне нечего носить, я сколько раз говорила! Тебе начихать…

— Я не твой муж, говори ему.

— Ты мой любовник, я сплю только с тобой, а тебе все до лампочки, тебя ничего не волнует.

— У тебя есть красивые вещи, я покупал их в прошлый раз, где они?

Два платья, клешеная юбка, костюм с шортами. Что-то еще.

— Я не могу ходить в одном и том же годы, они уже не модны.

— Два месяца спустя? Или продали все?

— Кое-что. А на что прикажешь мне жить? Как платить за телефонные разговоры? Тебя же это не волнует, тебя ничего не волнует. Я должна выкручиваться сама.

— Если вся мораль сводится к деньгам, скажи — сколько, я займу и дам вам.

— Ничего мне от тебя не надо, раз ты не помнишь своих обещаний!

— Каких обещаний? Что ты мелешь, я всегда выполняю каждое свое слово.

— Врешь ты все. И вообще…

— Не говори это гадкое, уличное словцо. Не выводи меня, потом оба пожалеем…

— Конечно, ты все врешь и всегда. Скажи, сколько у тебя здесь было женщин в мое отсутствие?

Она легко переходила с одной скандальной темы на другую. Как пианист по клавиатуре.

— Тонна.

— Или ни одной, и ты ждал меня?

— Я не гуляю, как ты (я говорил правду), и я ждал тебя. — После нее меня никто так не возбуждал.

— Опять все врешь.

Я вскочил и захлопнул дверь прямо перед ее носом. Она едва успела отскочить.

— Не смей швырять в меня дверью, я люблю тебя!

Если это любовь, то что же тогда… Я ушел в ванную и встал под холодный душ.

К полуночи:

— Алешенька, прости меня. — Я лежу к ней спиной. — Я была не права. Просто мне нечего носить, и я чувствую, что я тебе не нужна.

— Ты глупа…

— Ты не обращаешь на меня никакого внимания.

— Ты слепа…

— Тебе все равно, есть я рядом или нет.

— И безмозгла…

Ее рука уже водит, шарит по моим бедрам.

— Где мой фелацио, он единственный, кому я нужна, кто меня понимает.

Она перегибается через мое бедро и берет мою головку в рот. Он тут же встает — проклятый предатель, хотя я дал себе слово к ней не прикасаться. Она уже зацеловывает мой пах.

— Алешенька, не отталкивай меня, ты же хочешь этого. Как и я хочу тебя безумно. Ты же знаешь, что я не могу жить без тебя.

Оргазмы с ней — всегда сладкие.

Оказывается, это было только начало. В двенадцать тридцать ночи она начала:

— Ты никогда не выполняешь свои обещания. Только болтаешь.

— Оставь меня хоть ночью в покое.

— Конечно, правду слышать о себе не хочется.

— Твоя правда — это крики клиторной неврастенички.

— Ты думаешь, я не скажу, да? — Арина прищурила глаза и стояла с обнаженными бедрами, в моей майке.

— Говори тому, кого это волнует.

— Тебя! Должно волновать! Но ты делаешь умный вид, что ничего не понимаешь.

— Я, правда, не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты обещал мне заплатить за телефонные разговоры с тобой.

— Я тебе такого никогда не обещал. У меня просто нет сейчас …

— Нет, двадцать четвертого января обещал. Ты сказал: я заплачу.

— За один тот звонок, который ты сделала по издательским делам и я долго говорил.

— Ты обещал оплатить все телефонные разговоры!

— Ты придумываешь, я никогда такого не говорил.

— Господи, какой же ты мелочный! Женщина, которая любит тебя, просит, молит помочь ей оплатить телефонные счета, а ты даже не хочешь выполнить то, что обещал.

До меня наконец-таки дошло.

— Так вот почему ты трезвонила дни и ночи, без счета, демонстрируя свои чувства и якобы любовь. Потому что кто-то оплатит. Добрый дядюшка.

— А «дядюшка» оказался мелким вруном, для которого деньги важнее любви.

— Не будем забывать, что я плачу за твои билеты, визы, подарки для твоих московских «кобелей» (якобы из театра!), которые почему-то хотят сувениры из секс-шопа.

Мне было неловко, что я говорю это, мне было стыдно. Но она могла и покойника довести.

— Да врешь ты все, кому нужны твои подарки!

— Не говори это слово, ограниченная мещанка! Не доводи до греха!

— На, твои подарки! — Она снимает часы и бросает в меня.

Я ловлю их на лету и с удовлетворением отмечаю, что не потерял еще волейбольную реакцию. Я неимоверно сдерживаюсь и цежу:

— Пошла… отсюда, довела уже до…

Наливаю себе в стакан водки, беру соленый огурец и сажусь на кухне. Молча пью и думаю, почему раскалываются виски. Столько оскорблений от женщины я не выслушивал за всю свою жизнь. Впрочем, она не женщина, она — создание.

По наивности я жду, что она сейчас появится и извинится. Но она не появляется.

Беру свою подушку, простыню и плед, чтобы спать в гостиной на диване. Стелю, тушу свет и слышу:

— Какой наглец, он даже со мной не разговаривает, а я у него в гостях.

Пауза.

— Да я сейчас пойду, блин, на улицу и отдамся на все четыре стороны. Да так, как тебе и не снилось! Надоел, отвези меня к мужу, не желаю у тебя оставаться.

Ее муж работал в это время в Буффало. А она, по идее, была на съемках в Прибалтике. Хорошая Балтика! Веет легкий прибалтийский ветерок.

— Заточил меня тут без денег, без машины, и я должна его фокусы терпеть!

Я молчу.

— Какая скотина! Сказать, чтобы я «пошла на…», мне, которая его любит.

Я знаю, что следующая фраза взведет курок в пистолете. Потом будет выстрел…

— Нет, ну какой мерзавец, подонок, лжец…

Я влетаю в спальню и вскакиваю на кровать. Она запинается от неожиданности. Ее глаза смотрят с ненавистью мне в глаза. Я размахиваюсь, пытаясь сдержаться, и бью ее наотмашь. Справо-налево, справо-налево. Ладонью — пощечины. Голова дергается слева-направо, слева-направо. Чтобы ее не прибить, я смягчаю удары. Но у меня тяжелая рука. Из носа у нее течет кровь. Я останавливаюсь и ухожу, понимая, что это конец. Таких слов я не прощал даже своим врагам. Да они бы и не осмелились мне такое сказать.

Слышу, как в темноте она бежит на кухню, что-то хватает в морозильнике, стучит об раковину и бежит с полотенцем назад.

Через минуту я слышу:

— Подонок, подлец, какая скотина, посмотри, что ты мне сделал с лицом!

— Будет хуже.

— Покажи, какой ты героический трус! Как ты можешь бить беззащитную женщину!

— Ты не женщина, ты истеричка.

— Отвези меня к мужу, — орет она, — ненавижу тебя!

— Садись и езжай.

— В два часа ночи, одна, без денег… Какая скотина!

— Если ты еще раз оскорбишь меня, я расплющу твое лицо, чтобы губы не произносили гадкие слова.

— Сволочь, посмотри, что ты сделал с моим лицом!

Я захожу в спальню, она включает ночную лампочку и прикладывает лед в полотенце к скулам.

— Последний раз прошу, перестань меня оскорблять.

— Отвези меня к мужу и убирайся к черту! — истерично орет она так, что стекла дребежат в окнах.

Я выхожу, хлопая дверью, чтобы не сорваться. И еще полчаса слушаю, как она в истерике орет и рыдает за стеной.

«Я проклинаю ее, себя, что поднял руку на нее, расписавшись в собственном бессилии. Кляну себя за то, что связался с истеричкой — я их органически ненавидел. И что в открытые окна слышно, как она орет…

В семь утра я просыпаюсь с тяжелой головой, понимая, что должен сегодня же поменять ей билет и отправить в Москву. Я не желал ее знать, я ненавидел ее.

Единственный путь в туалет — через спальню. Она лежит, не спит и смотрит в потолок. Ее лицо в желтоватых кровоподтеках. У нее тонкая, нежная кожа.

И в этот момент, абсурд, у меня возникает желание. Я ее ненавижу и хочу.

(Она удобнее раздвигает ноги.)

Первый раз ее тело не отвечает мне никакими движениями. Однако она еще удобнее расставляет ноги. Я не могу смотреть на ее лицо и переворачиваю ее на живот. Я вхожу в нее сзади, когда она упирается коленями и локтями в простыню.

Во время еды мы не смотрим друг на друга. Вечером я прошу у нее прощения за недопустимое поведение.

— Это то, до чего дошла наша любовь, Алеша?

— Я не должен был поднимать на тебя руку, я казню себя за это.

Через два дня я получаю факс из «Факела», что роман выходит тиражом 50 000. Против предполагаемых двадцати пяти. Я в восторге.

Актриса решила улететь раньше. Вечером накануне я расплачивался с ней: за билет, за канадскую визу, за что-то еще. Я протягиваю ей новые двести пятьдесят долларов.

— А это за что?

— За телефонные разговоры. Которые я обещал оплатить.

Она подумала, быстро взяла доллары и спрятала в сумочку.

Ночью, в последнюю ночь, она была такая сладкая. И очень нежная. Совсем покорная. Не верилось, что когда-то бушевали страсти (страсти-мордасти…).

Я отвожу ее в аэропорт на такси. В стеклянной галерее встречаю пару своих друзей. Прощаюсь с ней. Они завозят меня к себе. Чем-то угощают, в основном водкой. От тоски и одиночества я напиваюсь так, что просыпаю в поезде свою пересадку, и в три часа ночи оказываюсь опять в Гарлеме.

Говорят, что пьяным и дуракам везет. Я только не понимал, кому во мне везло больше — пьяному или дурному.

22–23 мая, два дня подряд, актриса не звонила. Может, я не прав и часто на нее рычу? Но она сводит меня с ума. Кто разберется в этих сумасшедших отношениях?

Я звоню Арине с большой грудью и говорю:

— Как наши дела с финансированием кино?

— Алеша, в последнюю минуту мужу предложили бизнес: привозить джипы в Прибалтику. И все деньги сейчас мы вкладываем в покупку первой партии.

Дальше мне было неинтересно. Дальше я мог ее не слушать, но из вежливости выслушал. Два месяца она водила меня за нос. Чего только я для нее не делал и каких гарантий не представлял! Каких бумаг не сочинял с адвокатом!

Я знал, что Мейерхольд и я не скоро переживем этот удар. Но в кармане у меня оставалась еще пара карт — возможно, туз, возможно, козырь.

Вечером неожиданно раздался звонок. Минуту длилось молчание.

— Как ты себя чувствуешь?

— А я должен себя как-то по-особенному чувствовать?

— Я уехала, ты остался…

— Нормально. Как обычно.

— Значит, ты по мне не скучаешь? Я знала, что я тебе не нужна.

— Тогда зачем вы звоните, тратите деньги?

— Я не могу без тебя. Я люблю тебя. Я хочу от тебя маленького.

— Я думал, мы все закончили, вы уехали раньше.

— И не надейся! — рассмеялась она. — Я просто испугалась, что меня выгонят из театра. Я так часто уезжаю…

— И как театр? — спросил я.

— Я хожу на репетиции в твоих часах. Всем они безумно нравятся. Все думают, что я подцепила американского миллионера.

— Который проходит пока начальную стадию — бедности.

Она рассмеялась:

— Как ты хорошо говоришь, как никто другой! Как мой фелацио?

— Что-что?

— Он скучает по мне? Передай ему, что я его очень и очень хочу. Я по нему очень скучаю.

Я не могу поверить, но этот безмозглый отросток начинает возбуждаться. Но он действительно безмозглый.

Что ж у нее такое между ног? Я забываю все грубости, гадости, оскорбления, обидные слова. И снова хочу ее. Я не хочу желать ее. Неужели она будет возбуждать меня всегда? Не дай Бог, когда она сообразит и начнет этим пользоваться… Если уже не начала.

— Алешенька, я в ванне! Пожелай мне приятного… плавания.

— Остываешь?

— Я не могу физически без тебя. Я вспоминаю, как ты кончаешь, и кончаю сама.

— Арина, что ты говоришь по телефону! Ведь все записывается.

— Ты так бесподобно кончаешь! Я надеюсь, что они это записали. Я хочу, чтобы весь мир знал, как ты кончаешь! Я обожаю, когда ты во мне, на мне, твои ласки, твои телодвижения.

Я безумно возбужден, я не верю, что ее слова — по телефону — имеют такой эффект на это слабое, мягкое, твердое, безвольное создание. Но он стоит в стойке сеттера, почуявшего дичь.

Я прощаюсь с ней скорей, не зная, как успокоить свое возбуждение. Спустя полчаса иду в ванну и успокаиваюсь.

Уже два месяца, как я безрезультатно ищу квартиру в Нью-Джерси. Цены безумные, квартиры маленькие и узкие, не то что я, даже моя библиотека не поместилась бы в целой квартире. За жилье на Бродвее шли постоянно суды, с января. Один за другим. Владелец дома со своей корпорацией пытался выселить меня уже года два. Под «пикантным» предлогом, что я не был ответственным квартиросъемщиком. Какое слоновое слово! Меня защищал один из лучших адвокатов Нью-Йорка и его окрестностей по жилищным тяжбам, который заслуживает отдельного романа. И который выигрывал мне в суде слушание за слушанием. Получая с меня лишь минимальную плату — только задаток — и никогда не требуя остального, зная, что я прохожу через кровавый развод. В Америке это большая драма. Он знал, что я нищ. Я обещал вывести его героем и добрым ангелом в своем втором американском романе «Нью-Йорк, Нью-Йорк». По его совету (и из-за стонов моей чековой книжки) я не платил за квартиру уже полтора года. Эти деньги помогали мне летать и содержать тех, кто сидел на моей шее.

Расчет моего прекрасного адвоката состоял в том, что судья никогда не заставит «бедного» жильца, узурпируемого «богатым» домовладельцем, оплатить все полностью, а лишь за шесть-семь месяцев.

— Алекс, — говорит Скотт Эдельстайн, — а чего ты ждешь от выигрыша в твоей тяжбе с домовладельцем? Ты хочешь оставить эту квартиру за собой навсегда?

— Нет, она мне мала. Я ищу жилье в Нью-Джерси.

— Это правильно. Потому что, если вдруг хоть одно слушание мы проиграем, судья может дать команду освободить квартиру в семьдесят два часа.

— И куда же я денусь с тремя тысячами книг?

— Переедешь в Центральный парк, где живут бездомные. О тебе будут писать все газеты, показывать по телевидению. Заголовки в прессе будут гласить: «Русский писатель живет со своими книгами в Центральном парке».

— Вы это все серьезно?

— Абсолютно! По американским законам, судья может сделать что угодно.

— Начхать мне на американские законы. Вы лучший адвокат в Нью-Йорке и окрестностях, мы не должны проиграть.

— Но рано или поздно все приходит к логическому концу.

— Спасибо за обещание розового будущего!

— Пожалуйста! Я вот о чем подумал, что бы ты предпочел: заплатить двадцать тысяч долга и оставить за собой эту квартиру или выехать поскорей, если тебе скостят этот долг?

— Выехать. Но куда?!

— Тогда ищи. Когда найдешь, дай мне знать. Я попробую, чтобы мои младшие адвокаты сторговались с адвокатами твоего хозяина… Как его фамилия?

— Московиц.

— Он что, из России?

— Нет, он польский еврей, приехал сюда после войны. У него восемьдесят зданий.

— Тебе надо просто с ним увидеться и объяснить, что ты из Москвы, известный писатель (кому я известен?), что тебе негде жить и что в таких условиях ты не можешь писать! И чтобы он дал тебе квартиру побольше и посветлее в одном из своих восьмидесяти домов.

Я смеюсь и прощаюсь. У него хорошее чувство юмора: он миллионер.

В этот уик-энд мне наконец совершенно неожиданно повезло: в многоэтажном доме, зовущемся небоскребом, освободилась одна квартира с видом через Гудзон на Нью-Йорк. Дом стоял на берегу, квартира была большая и светлая, я мог писать и фотографировать.

Менеджер по сдаче и найму Эдди что-то долго считал, калькулировал и сказал, что такая прекрасная квартира будет стоить всего тысячу долларов в месяц.

«Где деньги, Зин?!» Предыдущая стоила пятьсот, и то я за нее не платил и до следующего слушания в августе жил в ней беспокойно и бесплатно. Выгодней не бывает.

— Причем въезжать надо через неделю! — успокоил он.

Как?! Я попробовал с ним торговаться, но все было без толку, последний срок был 15 июня.

— Задаток — плата за полтора месяца. Плюс…

— Даже в Нью-Йорке берут за один месяц!

— В Нью-Джерси свои законы. Причем задаток надо дать сегодня, иначе я буду показывать квартиру другим. Хотя ты мне нравишься.

Я всем нравлюсь, когда нужно давать деньги.

— Но ее хоть покрасят?

— Она в прекрасном состоянии. Так да или нет, потому что в три часа у меня следующая встреча? Приедут смотреть «твою» квартиру.

Больше всего меня очаровывал свет. Его было много. В большом раздумье я выписал ему чек. Со счета, на котором не было и половины денег, проставленных на чеке.

Мудрый сказал, что ему «и гроша не накопили строчки». Я могу перефразировать: меня строчки разорили до гроша. У всех уже свои бизнесы, дома, лодки… Пропади все пропадом, я не для этого приехал.

Вечером зазвонил телефон, а на ответчике мигало, что звонили уже четыре раза.

— Алешенька, где ты был, на свидании? С кем?

Кто о чем…

— Да.

— Ты меня больше не любишь?

— Я никогда тебя не любил.

— А мою…

— Пиздусю (это было мое шутливое название для ее «тоннеля») — безумно хочу.

— Я рада, что хоть ее, я ей завидую.

— Я тоже.

— А с кем ты был на свидании? Она секси, как у вас говорят?

— Это он, Эдди. Помнишь, в первый твой приезд мы смотрели в большом доме квартиры?

— Да, он еще понимал по-русски и приехал когда-то из Риги. И что?

Они все откуда-то приехали. На мою голову: Московиц, Эдди, «пиявка» и другие.

— Я снял квартиру, ура! Наконец-таки меня никто не будет выселять.

— Не может быть! В этом доме, где бассейн? И есть ресторан с магазинчиком?

Кто о чем…

— Кажется, есть.

— Когда ты переезжаешь?

— Через две недели.

— Хочешь, чтобы я тебе помогла, я хорошо пакую? Алешенька, ты один все равно не справишься.

— Это очень мило и человечно с твоей стороны. А как же театр?

— Сезон кончается двенадцатого, я могу прилететь тринадцатого. Если ты, конечно, захочешь.

— Надолго?

— Я буду свободна целый месяц, потом у меня съемки в Минске.

Я надолго задумался. Месяц… А вдруг опять начнется?

— Алешенька, — уже как будто все решено, продолжала она, — только билеты опять поднялись в цене и стоят дороже даже, чем у вас.

— Хорошо, я куплю его здесь, а ты получишь билет там.

— Спасибо, мой любимый. Ой, я не верю, что через две недели мы увидимся. Я буду готовить для тебя, Алешенька, я буду хорошей.

И я ей верил, идиот. После всего — я ей верил.

Ариночка прилетела со своей фотокамерой и двумя звездами имперского кино — Леоновым и Табаковым, с которыми она меня познакомила. И весело щебетала потом в машине, рассказывая, как они летели и фотографировались.

Готовить дома было уже не на чем, и мы пошли в китайский ресторанчик с вкусной едой праздновать ее приезд.

Ночь была в ласках, неге и нежностях. Она не скандалила. Мне как-то даже не верилось.

До переезда оставалось три дня, и она сразу впряглась в работу. Она великолепно и невероятно искусно паковала в картонные ящики все, что должно было быть упакованным. Я занимался только книгами, альбомами, рукописями, журналами и фотографиями. Мы ложились спать в пять утра.

Переезд для меня всегда связан с ужасом, кошмарами, потерями и бесчестным надувательствами со стороны перевозчиков. Когда все твои пожитки, мебель, тарелки лежат в грузовике — они говорят, что не будут разгружать, пока ты не заплатишь в полтора раза больше. Почему?!? — вопишь ты. Так как вся процедура заняла в два раза больше времени, чем они рассчитывали. Кто?! Они рассчитывали. Кто вас просил так рассчитывать!

Переезд в дом с израильтянами из компании «Шолом» чуть не кончился стрельбой из пистолета. Самые наглые твари — израильские перевозчики. (Теперь я начинаю понимать, почему их так любят соседи-арабы!..) И ничего ты не можешь сделать, если хочешь получить свой скарб обратно.

На этот раз мне помогали мои друзья, русский и американец, и мне казалось, что они трехжильные. Таскать мои книги в ящиках могут только волы. Даже профессиональные грузчики больше всего ненавидят перевозить книги.

По какому-то тридцать пятому знакомству мне прислали русского водителя, обманув с размером грузовика, и сейчас он стоял на кухне и пялился во все глаза на Ариночку. И не двигался! А платил я ему по часам. Плюс за то, плюс за это, плюс за третье. Плюс, плюс, плюс!

— Геннадий, что-нибудь не так? — намекаю я вежливо.

Нет, — опоминается он и отрывает взгляд от Арининого лица, — все нормально.

Через минуту он опять пялится на нее. Она пакует быстро и споро последние кухонные мелочи.

Я выношу ящики к лифту и слышу через дверь:

— Простите, вы, случайно, не Арина Шалая?

— Да, я Арина Шалая.

Это невероятно. Вы моя самая любимая актриса. Я по пять раз смотрел все ваши фильмы.

— Спасибо, — реагирует актриса спокойно. — А вы давно здесь?

Два года. Но я и не мечтал, что когда-нибудь смогу встретить вас в Америке. Уже ради этого стоило эмигрировать!..

Я вздохнул с громадным облегчением. С этого момента он был самый послушный, шелковый грузчик, помощник, водитель, распорядитель, который работал с удвоенной энергией, а не тянул резину, как все они обычно. Дальше события развивались, как в сказке. Я понимал, что теперь все зависит от Ариночкиной улыбки, на нее он стеснялся даже поднять глаза. Я знал, что перед такой фигурой не устоит ни один мужчина, не то что грузчик. Главное, чтобы он не падал…

Это был мой самый беспроблемный, сказочный переезд, который обошелся в два раза дешевле, чем «был рассчитан», и занял на два часа меньше! Извозчик ни за что не хотел брать «на чай», говоря, что делал это все ради любимой актрисы, а не ради денег. Неужели такие грузчики-джентльмены еще существуют? Но с удовольствием согласился взять открытку с ее портретом и автографом. А также, после Арининой «рекламы», попросил подарить ему мой изданный в Нью-Йорке «Факультет».

Когда я сказал, сколько стоил мне переезд, мой друг американец — Ник долго смеялся и сказал, что я должен заплатить Арине столько же. Она заслужила своей славой, простирающейся от России до Америки.

В эту же минуту я дал команду все бросить, Ариночка надела свой знаменитый комбинезончик, и мы пошли праздновать в ближайший ресторан наш необыкновенный переезд.

Ночью она была нежна и покорна. И следующие два дня все расставляла, убирала, мыла, чистила. Она не верила, какая большая квартира и что я буду жить в ней один. Она хотела жить со мной.

— Алешенька, а ты можешь в городе проявить мне пленку, я хочу посмотреть, как получилось. Это мои первые снимки.

На следующий день Арину увезли на съемки на русское телевидение и только к вечеру привезли. Она была счастлива, ее там все знали. И о ней снимали фильм целый день.

Через два дня я забрал снимки и, как всегда, прямо в лаборатории стал проверять их качество. На первых двух снимках был какой-то молодой мальчик, сидящий у окна в самолете.

— Кто это? — спросил я «фотографа».

— А, мой поклонник, летел в самолете.

— Ты его знаешь?

— Нет. Он попросил меня сфотографировать его на память.

— Ты всегда фотографируешь своих поклонников? Обычно делают наоборот!

— Алешенька, это моя первая пленка.

— Что и удивительно. И как ты ему передашь?

— Что мы тратим время на глупости! Я тебя очень люблю. Лучше дай я поцелую моего фелацио. Он такой прекрасный и, наверно, соскучился.

В субботу я повез ее на обед к моим старшим друзьям. Хозяин дома Лев Сумароков был гением, философом, писателем и уникумом. Второго такого я не встречал по обе стороны океана. Ариночка была польщена его вниманием, и ей безумно понравилась его фраза, которую он сказал на балконе: «Когда мужчина ухаживает за женщиной, он как бы предлагает ей свою политическую программу».

— Какой он умный, — восхищалась она, когда мы возвращались домой после обеда. — Я хочу дружить с ними. А Муза просто очарование!

С тех пор у нее появилась привычка: она говорила с Музой каждый день по междугородному телефону. Привычка не малостоящая.

Я думал, что «идиллия» так и будет продолжаться. Я по-прежнему был романтиком… Днем Арина ходила в бассейн. Она великолепно, профессионально плавала кролем и на спине в кремовом обтягивающем купальнике. С несколькими пятнами на груди. Которые, она говорила, не отстирываются, и утверждала, что ничего страшного в этом нет. Вечером я ее водил по магазинам и покупал подарки «за переезд». А также подарил нарядные туфли ее маме и любимой племяннице, которые жили в провинции.

Однако все «идиллии» кончаются рано или поздно. Как жаль… Я не оригинален в этой сентенции.

— Арин, а почему ты не носишь сумки, которые я тебе подарил?

— Не хочу.

— Они же тебе очень понравились?

— Да. Пока твоя мама мне не рассказала, что вы купили их на ярмарке за два доллара.

— Таких цен в Нью-Йорке нет. К тому же, когда я расплачивался, мамы не было рядом.

— Она видела ценник. А сколько они стоили, скажи, сколько?

— Какая же ты плебейка, неужели тебе не стыдно спрашивать, сколько стоили подарки?

— Не нужно мне больше твоих дешевых подарков! Раз я не заслуживаю ничего дороже.

(Хотя сумка стоила в десять раз дороже…)

— Ты была в восторге и говорила…

— Мало ли что я говорила и мне нравилось, — она дешевая.

— А какая разница?

— Дорогой подарок — это степень определения чувств и любви.

Какая чушь! И я это должен слушать?

— Значит, если Ромео не делал Джульетте подарков, он ее не любил?

— Ты такой жадный! Ты такой скупой! Но я тебя люблю, что же делать…

— Рина, ты на мои деньги летаешь и снимаешь мальчиков в самолетах.

— Подумаешь, купил билет — большое дело!

— А ты купи сама.

— А у меня денег нет! — Она ехидно улыбается. — Если б я была мужчина и зарабатывала столько, сколько ты, я бы целиком содержала женщину, которую люблю.

— Я вижу, как это делает твой муж…

— Да Костя самый добрый парень, которого я встречала. Ты по сравнению с ним…

— Арина, остановись.

— Чтобы покупать любимой девушке сумку за два доллара!

— Ты не моя любимая девушка. Любимая — это нечто иное.

— Ах вот как! На фиг я тогда здесь сижу, помогаю тебе переезжать, пакую твои тарелочки, мою жалюзи на твоих окнах и режу себе пальцы?!

— Я не могу любить две категории людей — мещанок и плебеек.

— Заткнись, надоели твои рассуждения!

— Поговори еще, поговори.

— Я поражаюсь, как ты вообще можешь кончать? Ты все время думаешь. Все и всегда анализируешь. Расслабься, не будь таким жадным, не думай о деньгах.

— Думаешь о них ты. Нет, я должен быть таким же безмозглым, как Ариночка. И жить на поводу у сексуальных инстинктов.

— Не смей меня называть «безмозглой», я тебе не твои шлюхи. Я начитанная.

— У меня только одна шлюха — это ты.

Она ухмыляется сексуально. Видимо, такая похвала ей по душе.

— Не нравится, найди себе другую, кто тебе будет за бесплатно давать.

— И это говорит известная актриса театра и кино.

— Да, я актриса. А ты мне завидуешь.

— Чему? Что ты в третьесортном театре играешь второстепенные роли полуголой на сцене? А в зале сидят двадцать пять человек.

— Отстань, к черту, надоел уже. Какая я дура, что вообще сюда приехала, потратила целый месяц своего летнего отпуска. Ведь звали ж в Париж…

— Еще не поздно, можешь завтра улететь.

— Не твое собачье дело, радость моя!

— Ты, видимо, давно по губам не получала?

— Продемонстрируй, как ты слабую девушку можешь ударить.

— По-моему, ты не девушка, а мужлан. И рот у тебя — помойка. Сколько гадостей из него выливается.

— А ты жмот, самый скупой мужчина, которого я встречала.

— Но все-таки для тебя еще мужчина?

— Вот только что. Да и то это все он, мой фелацио, которого я люблю, а ты здесь вовсе ни при чем.

— Святой дух.

— И не мудрено, что у тебя нету постоянной девушки, кто с тобой захочет быть, с таким скупердяем.

— Иди тогда отсюда, чтоб я тебя не видел и не слышал. Пока ты меня не довела.

— Хам, кому ты нужен! Видеть тебя не могу!

Последняя фраза, как и предыдущие, больно ударила в душу и засела в сердце.

Я опять сплю на диване. Ноги упираются в боковую спинку. Этих оскорблений я ей никогда не прощу. Что со мной происходит, я ведь тряпкой стал. Что я ей позволяю?..

На следующий день она не выходит из большой спальни. Там своя ванная и свой туалет. А спустя ночь она вышла к столу с голой грудью и в трусиках бикини, которые я ей купил. Она теперь с ног до головы (или с ног до п…) была полностью одета в то, что мы купили.

Уперла руки в выступающие бедра и дико заорала:

— Я умру от голода в твоем доме!!!

— Как жаль, что этого не произойдет. Холодильник полон еды, в Америке есть такой обычай: любой открывает и берет.

— Я из России, а не из Америки. Я твоя гостья! Ты обязан меня кормить!.. Если я умру с голода, это будет твоя вина.

— Такие, как ты, не умирают. Ты не гостья, а исчадье.

— Подлец, какой же ты мерзавец! Мамочка, — заголосила она, — зачем же я такого полюбила!

— Послушай, актриса, ты не на сцене, прекрати сейчас же эту мерзкую истерику.

Она начала полоумно кричать, топать ногами, биться в истерике. Сиськи ее крутились, она упала на пол. Завертелась в припадке и забила своими атлетическими ножками по ковру.

Я метнулся на кухню, схватил острый нож — хотел прирезать ее. Вовремя опомнился и выметнулся из квартиры. К вечеру я нагружался водкой в баре, совершенно не зная, что делать.

Она пила кровь из меня еще две недели, потом, в десятый день июля, улетела. Я считал, что этот безумный, сумасшедший роман закончен навсегда. Слава, слава Богу!

Через два дня мне пришел факс из издательства «Факел», что роман «После Натальи» выходит первого августа.

Не прошло и двух дней, как Риночка, которую я стал называть «Ирвочкой», трезвонила мне как ни в чем не бывало, говорила, что любит меня и фелацио, и умоляла не обижаться.

Я вконец запутался и ничего не мог понять. Неужели у кого-нибудь на земле были такие патологические, ненормальные отношения? Она ведь казалась такой милой. Но я же нашел себе не женщину, а актрису.

Она продолжала звонить, я вешал трубку, не желая ничего прощать.

Но если долго пытаться — даже вода размывает каменные стены.

Через десять дней он встал по ней скучать. А владелец стал слушать голос по телефону, все ее просьбы, мольбы и прошения — о прощении. Я чувствовал, что сдаюсь.

И самое страшное: я знал, что хочу ее…

В Москву я летел на крыльях… «Delta». Наконец-таки открыли беспосадочную линию. Кому сказать, спустя годы, после того как исчез «Pan Am»! Летел новый «Боинг‑757», ветер дул нам в хвост, а не в голову, и мы долетели за восемь с половиной часов. Невероятно, почти что чкаловский рекорд!

Мой родственник, которому я должен был за все, встречал меня в аэропорту, чтобы отвезти на «Аэропорт». Я привез ему галстуки, виски, кашне, детям — конфеты и печенье. Я опять жил в квартире поэта, чувствуя, что это моя последняя остановка — в пустыне.

Расцеловавшись с Лизой, его женой, мы пошли в гараж, заводить и забирать машину. В ней все время что-то не стартовало, не открывалось, не запиралось, не включалось, не работало, и каждый раз местные механики радовались моему приезду: машина чинилась во время моих приездов.

Через час я вернулся домой, чтобы принять душ и вручить Лизе ее сладкие сувениры. И большую головку голландского сыра, это были ее слабости: сыр и сласти.

Не успела она закрыть за собой дверь, как раздался звонок.

— А я знала, что ты прилетишь сегодня!

— Откуда?

— Ты мне приснился.

— Какие странные сны вам снятся.

— Наоборот, прекрасные! Когда мы увидимся?

— Я не уверен, что хочу вас видеть.

— Не выдумывай, ты хочешь — я сейчас к тебе приеду? Я уже собрана.

— Не хочу, — сказал я и повесил трубку.

Через полчаса в дверь раздался звонок. Она прыгнула мне на шею.

— Любимый, я так ждала тебя! Как хорошо, что ты раздетый!..

— Я принимал душ…

— Какая разница, пойдем в постельку. Я думала, не доживу до того момента, как ты обнимешь меня и мы ляжем…

Я отстраняюсь от нее:

— А что-нибудь, кроме «ляжем», тебя интересует?

— С тобой — нет. Ты бесподобен в постели. И то, что ты в ней делаешь, лучше всех твоих романов!

— Какая глубокая литературоведческая оценка моих произведений.

Она в своем знаменитом комбинезоне. Красиво накрашенная, вымытая, свежая, воздушная. Уникальная талия, лобок дразняще выступает и обрисовывается. Голые руки поднимаются, обнажая нежные подмышки. Я наклоняюсь и целую ее подмышку. Она начинает трепетать, ее мгновенно повлажневшие пальчики водят по моей коже.

— Пойдем, Алешенька, ляжем. Я сейчас не выдержку стоя и растерзаю тебя.

Я переворачиваю ее на живот. Смотрю на ее выточенную спину, талию и не могу поверить, что Бог мог создать такое совершенство. Она уже стонет — от моего колена, вдвинутого между ее половинок, и поворачивает ко мне лицо, не понимая, почему я не вхожу.

— Сейчас, Алешенька, сейчас, молю!..

Едва я вхожу, как она кончает, едва я начинаю двигаться, как она кончает опять, через минуту сливаясь со мной в третьем моментальном оргазме.

— Алешенька, ты мое чудо! — Она целует губами висок и шепчет в ухо: — У меня никогда такого в жизни не было: три раза подряд.

Счастливая, сексуальная, удовлетворенная улыбка разливается на ее лице.

— …а ты можешь сделать так, чтобы я пять раз кончила?!

— Это зависит от твоего организма.

— И от моего любимого фелацио! Которому, по-моему, очень нравится, когда он внутри меня. Дай я его поцелую…

Она наклоняется и целует.

— Алешенька. — Она ложится мне на руку шеей и шепчет в ухо: — Я много думала и мало спала…

— И что же ты надумала, когда с кем-то… то есть мало спала.

— Я хочу от тебя малыша.

— То есть?

— Мальчика. Живого малыша.

— Ты это серьезно?

— Ты мой бог, я тебя безумно люблю и хочу иметь тебя всегда, в виде маленького принца.

— Ты вообще представляешь, что такое вырастить ребенка?

— Да! Я буду его безумно любить.

— И как тебе это видится: ты здесь, я там?

— Не волнуйся, мне от тебя ничего не нужно. Я сама все сделаю и его выращу.

— Ты хотя бы представляешь, сколько стоит ребенок и как дорого…

Деньги — это шестое чувство, без которого вы не можете пользоваться остальными пятью.

— Не волнуйся, я у тебя денег не попрошу.

— Хорош отец, который не будет содержать своего ребенка.

— Ты мне его только сделай, а выращу я его одна.

— На зарплату актрисы? А как ты в театре будешь играть — беременная? Или с набухшей грудью? Станешь играть голую героиню-любовницу, у которой из сисек молоко брызжет?!

— Я все сделаю, я справлюсь, только подари мне ангела. Я так мечтаю иметь сынулю от тебя.

Я вздрогнул.

— И где вы будете жить — с мужем-алкоголиком, импотентом, который поднимает на тебя руку?

— Откуда ты знаешь? — она искренне удивлена.

— Догадался.

— Ах да, ты же писатель. Наблюдательный.

— И потом, я никогда не соглашусь, чтобы моего ребенка рожали в этом рабском государстве.

— Хорошо, я рожу в Америке.

— Ты знаешь, сколько стоят роды в Америке, хотя бы примерно?

— Не знаю.

— Доктор, госпиталь, анестезиолог, препараты — как минимум десять тысяч долларов. Это если ты рожаешь естественно. И не считая стоимости пребывания малыша в новорожденной комнате. А если у него осложнения и он должен провести больше дней на родильном этаже, то это разорение.

— Как же у вас рожают? Ужас!

— Нормально, медицинская страховка все оплачивает.

— А я могу получить такую?

— Нет, у тебя муж — советский поданный.

— Российский теперь.

— Что в лоб, что по лбу.

— Алешенька, придумай что-нибудь, ты такой умный.

— Я придумал: я позвоню своему издателю и узнаю, вышла ли моя книга.

Она, сложив губки, встает и, маршируя упругими ножками, уходит в душ. Я поражаюсь крепости ее ног и бедер. Видимо, легко бы родила… И тут же выбрасываю эту шальную мысль из головы.

— Добрый день, Алексей.

— Здравствуйте, Нина Александровна.

— Давно прилетели?

— Три часа назад.

— Прямо с корабля на бал!

— А будет бал?

— Я знаю, вам не терпится узнать. Книга ваша только что вышла и уже в продаже.

— Как непривычно и прекрасно звучит!

— У нас запланированы для вас три интервью на радио, одно на телевидении, а также подписывание книг в нескольких крупных магазинах.

— Спасибо большое. Когда мы увидимся?

— Когда вы хотите, вы теперь важная персона.

— Завтра…

— Жду вас в двенадцать дня.

Арина остается ночевать у меня, придумывая очередную басню для мужа, и до утра не дает мне спать. Но три — ее лучший рекорд…

Ровно в двенадцать я вхожу в кабинет своей издательницы Литвиновой и целую ей руку. Потом выгружаю все подарки на стол.

— Не стоило, не стоило, — улыбается она, — но раз уж привезли…

Она точная копия Нонны Мордюковой в молодости: крупная, симпатичная, с литыми формами, и характером, написанным на лице. Она прячет подарки в письменный стол. И берет что-то с его поверхности.

— Вот ваш первый ребенок у нас, посмотрите!

(Я вздрагиваю при слове «ребенок»). Это моя книга. На голубой обложке написано: Алексей Сирин, а красным выведено «После Натальи». Все! Прорвался! Пробился! Проскочил! Я — опубликованный в Империи автор. Этого уже никто не изменит. (Только бы издательницу не посадили…) Что бы ни произошло, что бы ни случилось, это уже навсегда: в их стране вышла моя книга. В августе 1993 года. Неужели наверху и срок и день были написаны? И определены?

Прежде всего я нюхаю книгу, я обожаю запах свежий типографской краски. Потом смотрю на переплет, где стоит имя автора и название романа. Переплет, где сходятся все переплетения моей книги. И моей когда-то юной жизни. Потом вижу свой портрет на последней обложке: не так угробили, как могли бы. Смотрю на последнюю страницу с выходными данными и замираю: тираж 50 000. Ура! Таких тиражей больше нет в Империи. Читаю имена Сабош и других редакторов и корректоров: неужели все эти люди работали над одной книгой?

Потом опять смотрю на обложку и нежно целую своего «ребенка». Издательница мило улыбается.

— Как вам ваше детище?

— Еще не понял. Должен разглядеть.

— Разглядывайте, разглядывайте. У нас есть час, потом у вас будут брать интервью для «Книжного обозревателя». А в два мы пойдем перекусим в наше кафе внизу и выпьем по стопке…

— Нужно было бы дать крупнее заглавие романа, более кровавой красной краской. Не загружать так картинку панорамой Москвы…

— Алексей, книга уже вышла! Даже вы, с вашей американской настойчивостью и скрупулезностью, ничего не можете изменить!

Мы вместе неожиданно смеемся. И только тут до меня доходит, что книга уже на прилавках и ее продают людям. Но я не сдаюсь:

— А если дойдем до второго тиража?

— Тогда и говорить будем.

— Можно будет улучшить обложку?!

— Алексей, вы неисправимы, давайте пока эту продадим.

В час дня у меня впервые берут интервью — для книжной газеты-еженедельника.

Мы обедаем с Ниной Александровной за длинным столом вдвоем. Мимо проходят и вежливо кланяются сотрудники, желая «приятного аппетита». Мне положительно нравится это издательство. Я не хочу уходить из него.

Мы сидим с ней около часа и обсуждаем стратегию продажи книги и ее рекламу. Оказывается, написать книгу не самое главное… Самое главное — продать! Книга стоит чуть дороже батона хлеба. Не хлебом единым…

Она говорит, что хочет организовать пресс-конференцию для газетчиков и журналистов. Я боюсь, что буду смущаться и стесняться, так как никогда не беседовал с прессой. Она говорит, что будет рядом, и не верит, что я могу смущаться.

Мы выходим из кафе, и вдруг я вижу шлейф живой очереди человек в двадцать. А на подоконнике — стопку своих книг.

— Что это? — спрашиваю я издательницу.

— Сейчас узнаете, — загадочно улыбается она.

— Ждали, пока вы пообедаете, — говорит женщина, самая бойкая из очереди, — не хотели вам мешать. Это сотрудницы нашего издательства, которые хотят получить автограф писателя.

— Не надо смущаться! — говорит Нина Александровна и исчезает.

Я достаю ручку и начинаю подписывать свои книги. Впервые. Какое это сладкое чувство!

— Ждали целый час, боялись, уйдете, — улыбается симпатичная редакторша.

Мне жутко неловко, что они ждали меня.

— Почему же вы не подошли или не сказали?

— Нельзя мешать, когда человек обедает. У нас это важный процесс.

Я спрашиваю их имена, делаю надписи и извиняюсь, что им пришлось ждать. Слух разносится молниеносно, и с других этажей сбегаются еще сотрудницы.

Только час спустя я вхожу в кабинет издательницы. Она улыбается:

— У нас такого никогда не было, чтобы стояла очередь! Хотя немало знаменитых авторов опубликовали. Я надеюсь, что вы не откажетесь подарить мне свой автограф.

— Вам — в первую очередь!

Она протягивает экземпляр. Я пишу:

— А можно мне взять несколько книжек? — робко спрашиваю я.

— Авторских экземпляров? Сколько стоит в контракте?

— Пятнадцать, но я думал…

Она снимает трубку и говорит:

— Лиля, принеси, пожалуйста, пятнадцать авторских экземпляров нашему автору Алексею Сирину.

— Нина Александровна, но мне не хватит пятнадцати, — умоляю я.

— Остальные, как договаривались, по себестоимости плюс транспорт.

— Твердыня справедливости.

— Не могу раздавать государственное добро за бесплатно. Вот скоро станем акционерным обществом…

— И тогда?

— Книги станут стоить дороже! Все будет стоить дороже.

Мы дружно смеемся. Какая разница между ней и издателем Доркипанидзе — миллионы световых лет.

Я хватаю пачку книг и несусь к маме. С ней я провожу время до ужина и еду в квартиру поэта. Там все убрано, стол накрыт. И:

— А что ты мне привез, Алешенька? Я ведь знаю, что ты мне что-то привез из Америки.

— Я не собирался с вами встречаться.

— Это неправда, ты так же хочешь меня, как я хочу тебя. А я хочу тебя всегда!

— Французские духи.

— Ура-а! Какие?

— «Ма griffe».

— Я про такие никогда не слышала.

Они очень нравились другой — актрисе. Я дарю ей трусики, браслет, французские шелковые платки, и прочие женские штучки. Она открывает и нюхает духи.

— А я тебе тоже кое-что купила.

Она дарит мне большую гжельскую чашку с медведем на ручке и блюдце к ней.

Мы целуемся и садимся за стол.

— Я сходила на базар, — она очень красивая сейчас, — купила разных овощей и сделала из них сотэ.

— С ума сойти, что ты вытворяешь! Что с тобой случилось?

— Ты моя любовь. Я поняла, что не могу жить без Алешеньки.

Я открываю ледяное итальянское шампанское и ставлю на стол.

— А теперь самый большой сюрприз.

Я не говорил ей, куда ездил. Приношу пакет и достаю из него несколько голубых книжек.

Она смотрит на обложку и кричит: Поздравляю, Алешенька!

Мы бросаем в воздух книжки и веселимся, как дети.

— Подпиши мне сразу же. А также маме и сестре, если можно. Я хочу, чтобы все знали, что мой любимый — писатель!

Все можно, — улыбаюсь я и пишу.

— Ты мой Фитцджеральд, — шепчет она. — Я хочу тебя.

Но я не даю ей соблазнить Фитцджеральда, пока мы не выпиваем бутылку шампанского.

Она прелестно терпит.

А про нас ты тоже напишешь, Алешенька? Я хочу, чтобы все знали о нашей любви.

— О твоей любви.

— О моей любви. Хотя я уверена, что ты любишь меня. Я хочу, чтобы все знали, как мы это чудесно делали!..

Откуда у тебя такая уверенность?

— Ты так со мной возишься, нянчишься, и я обожаю тебя за это.

— Ты не очень интересный персонаж.

— Да? Идем разденемся и посмотрим, насколько я тебя не интересую… — Она сексуально улыбается.

— Там ты победительница.

— Нет, там я хочу, чтобы всегда побеждал ты. А я была бы поверженной… Побежденной.

— Какой русский язык!..

— Учусь у тебя. Мне нравится, как ты строишь предложения…

— А что еще?

— Как ты сжимаешь меня.

— Еще?

— Как ты стискиваешь меня.

— Еще?

— Как ты разрываешь меня, входя, пронзая до горла!

Мы начинаем обниматься и целоваться. Она садится своей выточенной попой мне на колени.

— Алешенька, я счастлива, что ты писатель! Что ты такой красивый! Я хочу ребеночка от тебя.

И в этот раз я окончательно понимаю, что она серьезно.

Наши соития всегда наводят меня на мысль…

Я даю интервью на радио, для трех разных станций, на телевидении. Актриса все дни со мной, ведет себя почти идеально. Сегодня в пять у меня презентация книг в самом большом магазине Империи «Книжник».

Люди подходят, отходят, задают мне вопросы, что только не спрашивают! Стесняясь, называют свои имена или просят подписать кому-то. По радио диктор объявляет, что на втором этаже проходит встреча с американским писателем Сириным, который подарит свои автографы покупателям. Господи, мои первые имперские читатели!

К шести на второй этаж взлетает Арина. Ее все узнают.

— Алешенька, хочешь я пообъявляю, а то она как-то неаппетитно это делает?

— А ты умеешь?

— Я актриса!

— Еще какая!

Заведующая отделом художественной литературы проводит ее в дикторскую, и она начинает объявлять. Видимо, даже голос ее таит в себе что-то сексуальное. Народ стал собираться, группироваться и повалил. Превалировали мужчины, хотя роман в издательстве считали «женским». Я впервые увидел шлейку очереди. Из-за меня очередь?

Арина объявляла красиво и призывно каждые пять минут. Началось столпотворение. Я подписывал и подписывал, как молотобоец, не останавливаясь. Стали подвозить новые пачки книг. А очередь все росла. А актриса все объявляла.

В семь тридцать я сдался. Мне сразу же предложили повторить на следующей неделе. Я согласился.

— Только обязательно с вашей дамой, — попросила заведующая. — Она прекрасно объявляет.

Ариночка сияла, ей нравилось, что ее все узнают и шепчутся за ее уникальной спиной.

— Меня даже в книжных магазинах знают! — похвасталась она. Я целую ей руку и благодарю.

В восемь мы летим смотреть спектакль какого-то ее знакомого — «Игра».

Она долго меня уговаривала, я долго сопротивлялся, так как не люблю эксперимент (новаторство) и не верю, что два актера могут создать целое действо. Около входа Арина представляет нас:

— Это режиссер постановки Каин Жимуркин. А это писатель из Америки…

— Очень приятно, — говорит он. — Я весьма рад, Ариночка, что вы смогли приехать. Для вас — лучшие места. Сейчас начнем, вас ждали.

Маленький зал (филиал какого-то театра) скорее напоминает ринг, в котором два актера вокруг каталки в морге создают такой кромешный ад, без декораций, без световых эффектов, без музыки, — что я просто потрясен маленьким шедевром. И классической режиссурой.

— Арина, я хотел бы пообщаться с режиссером, как его зовут…

— Это без толку: Жимуркин ставит только классику. А этот спектакль поставил, чтобы съездить с ним в Париж.

Я смотрю на нее внимательно.

— Хорошо, я сейчас спрошу, есть ли у него время.

Я остаюсь в зале один, где-то раздаются звуки. Мне нравится даже запах программки. Я люблю все, что связано с театром, и ничего не могу с собой поделать. Это началось не сейчас, а давно, когда мне было двенадцать лет. Несмотря на то, что театр в Империи здорово «опустился». Уже никогда не будет старого «Современника» на площади, БДТ, старой «Таганки», Ефремова, Товстоногова, Эфроса. Впрочем, в бродвейские театры ходить просто невозможно. Леденцы и фигня для туристов. За двадцать лет на Бродвее я посмотрел один сильный спектакль, комедию о гомосексуальной супружеской паре.

Появляется режиссер в дымчатых очках, ему лет под тридцать, он очень мил.

— Ариночка сказала, что вы хотели что-то обсудить, Алексей?

Она оставляет нас вдвоем и уходит говорить с одним из двух игравших актеров, ее знакомым.

— У вас необычные имя и фамилия, что-то не местное? — говорю я.

— Да нет вроде все местные. Я так никогда и не удосужился в словарь посмотреть.

— Вы поставили великолепный спектакль. Спасибо за представление.

— Пожалуйста. Я рад, что вам понравилась моя работа.

— Плохо начинать с местоимения «я», но тем не менее: я написал несколько романов, опубликованных в Нью-Йорке, и хотел бы два из них поставить на сцене.

— О чем романы? — он внимательно разглядывает меня.

— Первый — о психиатрической больнице, куда молодой герой попадает по ошибке и где начинается его психическая одиссея.

— Это интересно.

— Мадам мне сказала, что вы ставите только классику.

— В основном да. Но нет правил без исключений. И если великолепная пьеса, то есть роман, — я всегда могу найти время. Дайте мне почитать вашу вещь о психушке.

— У меня он как раз с собой.

— Замечательно. Сразу первый вопрос: а кто будет писать пьесу?

— Я, конечно.

— Это хорошо, так как вы сами писатель.

Он на редкость интеллигентен и чрезмерно любезен. Удивительно, что в Империи, после всего, остались еще такие вежливые люди. (Хотя сколько раз я давал себе слово не поддаваться первым впечатлениям.)

Я делаю дарственную надпись на своей нью-йоркской книжке.

— Вы быстро читаете?

— Сейчас занят постановкой новой пьесы по Уильямсу, скоро премьера. Если не трудно, позвоните мне через месяц. Чтобы я в спокойной обстановке мог все прочитать.

Мы обмениваемся визитными карточками, и в этот момент появляется Ариночка, она знакомит меня с игравшими актерами. Я всей троице высказываю свое восхищение и комплименты.

Мы едем в машине по кольцу. Любовь — кольцо, а у кольца…

— Спасибо за знакомство.

— Не за что. Я очень рада, что тебе понравился спектакль, у тебя такой придирчивый вкус.

— Искусство может быть только одно — совершенное. Другого не бывает. А как тебе их игра, как профессионалу?

И до конца поездки она делится своими впечатлениями от спектакля.

Дома Ариночка нежно садится на меня своей голой попкой, и начинается наше совместное плавание по морю удовольствия и купание в волнах удовлетворения.

В этот приезд все складывалось необычно хорошо. Я парил от радости, я летал от счастья, я не мог поверить: вышла моя первая книга, здесь, официально, в лучшем государственном издательстве. Кто бы мог подумать, что нас, бывших врагов, будут печатать в рабовладельческом Союзе пятидесятитысячными тиражами!

В этот приезд получалось все: с кем мне нужно было, я встречался. С кем не нужно — давали отрицательный ответ. Я и этому был рад, лишь бы ответ. Только не волокита. И обещание полугодиями: я прочту, мы обсудим.

С Литвиновой я начал разговор о публикации следующего романа «Факультет», объясняя ей американскую систему «автор — издатель», где издательства имеют своих авторов.

— Приносите, я прочитаю. Но в этом году…

— Я уже принес. — Я достаю и подписываю ей белый кирпичик в триста с лишним страниц. — Естественно, никто не говорит об этом годе. Книга в год — это нормально.

Она улыбается:

— Мы еще ни одного автора не издавали две книги. Даже Фолкнера.

— Поэтому я и предлагаю вам американскую систему, удобную для всех. Право «первой ночи» и первого прочтения.

— Но мы пока в России.

— Надо заимствовать лучшее.

Она очаровательно улыбается и только обещает прочитать. Мы договариваемся об ужине на послезавтра — отмечать выход книги. Я пригласил ее с дочерью Александрой. Которая, правда, не любит встречаться с писателями, как мне таинственно сообщили, но для меня сделано исключение. Хотя она и будет первой читать «Факультет», так как учится в университете.

На следующий день Риночка потащила меня на базар покупать вишню, черешню, абрикосы, яблоки и дыни. А к вечеру она приготовила очень вкусный суп, который мы, обсуждая и восхищаясь, ели. Я улетал послезавтра, и она уже умоляюще выспрашивала, когда сможет приехать в Нью-Йорк.

— Вам там скучно и неинтересно.

— Мне там интересен только один человек — это ты. И только один предмет — фелацио. Впрочем, он не предмет, он живой и одушевленный.

Ее съемки в Минске перенеслись на двадцатое сентября. Она была счастлива, что наконец-таки будет сниматься опять. И объясняла мне, как невозможно, невероятно сейчас получить роль в кино, если не ложишься с режиссерами. Она, конечно, такого «никогда не делала».

В последний день у меня была встреча с одним театральным режиссером, прямо напротив редакции «Совершенно откровенно». Я не поверил, но на углу, распахнув объятия, стоял и улыбался Алексей Наумович, заместитель главного.

Он буквально силой затащил меня в редакцию, успокоив, что главного редактора Ядовика нет в городе. И стал упрашивать дать хоть что-нибудь, хоть какое-нибудь из моих интервью на любых условиях. Когда я ему сказал, что у меня есть большое интервью с режиссером Панаевым, он просто обомлел.

— Алешенька, проси что хочешь. Только дай почитать.

— Не могу, у меня договор с Панаевым, что только с его согласия — в России, это делалось для публикации в Америке.

— Тем более! Я тебе клянусь и обещаю, что ни одна живая душа не увидит и завтра я все тебе верну. Одним глазком!

— Завтра я улетаю. — Неловко было, что пожилой человек так лебезил и упрашивал меня, масло таяло в его глазах. — Ладно, так и быть. Но в понедельник заедет девушка и заберет его. А вы мне позвоните в Нью-Йорк, чтобы я решил, говорить с Панаевым или нет.

— Все что хочешь и как пожелаешь! Алешенька, чаю, коньяка, твоих любимых сушек?!

— У меня через десять минут встреча.

— Где?

— В театре.

— Напротив нас?

— Да.

— Надеюсь, позовешь на премьеру.

— До этого еще далеко.

— Как скажешь! Но не забывай, что мы вторые в истории России, кто опубликовал тебя. Два раза. И очень гордимся этим.

Я встал, пожал ему руку и, перебежав по диагонали улицу, вошел в театр. Меня уже ждала ассистент главного режиссера. Довольно молодая и симпатичная девушка. Но… я улетал завтра и знал, что в этот вечер буду под Ариночкиным магнитным полем.

В аэропорт Арина отвозила меня на машине поэта, которую потом должна была поставить в гараж. Пожалуй, август был лучшим месяцем и отрезком в наших отношениях. Почти что идиллия. И я думал, что следующий ее приезд в Америку будет необыкновенным. Кто это сказал: человеку свойственно ошибаться?

Прилипчивый, как банный лист, таможенник дал ей пройти со мной к регистрационной стойке. Когда Ариночка включала свой шарм и обаяние, даже таможенники были не в силах устоять. После регистрации она провожала меня до «границы». Была нежна и покорна, в платье, потрясающе облегающем ее фигуру, которое мы купили во французском магазине «Галери Лафайет», недавно открывшемся в центре города. Ласково уткнувшись мне в ключицу, она всхлипывала.

— Ариночка, не забудь забрать интервью Панаева.

— Да, обязательно. Я тебя не увижу теперь целый месяц.

— Могли бы вообще никогда не встретиться.

— Не говори таких ужасных вещей. Алеша, а как я куплю авиабилет? Он теперь стоит очень дорого.

Я достаю деньги и отсчитываю ей украдкой.

— Не бойся, мой милый, теперь это никого не волнует.

— Раньше такое называлось валютными операциями и за это могли посадить на пятнадцать лет.

— Сейчас все расплачиваются долларами.

— С визами все в порядке? — спрашиваю я.

— Да. И даже канадская на год. Алешенька, я хочу тебя, я люблю тебя.

Я обнимаю ее тонкую талию и гибкую спину. Мы нежно целуемся.

— Я тебе позвоню сегодня вечером.

— А я сомневался…

Она улыбается сквозь две слезы.

— Ты всегда шутишь…

— А жизнь — грустная штука.

— Не улетай, вернемся… Я тебя убаюкаю и ублажу…

Я слышу название своего рейса. Если б они только знали, как я люблю летать! Распустили бы всю авиацию. Представляете, мир без авиации, небо без самолетов. Ура! Какие буйные фантазии…

Она трется щекой о мою небритую щеку, и я выскальзываю из ее объятий. Она хочет перейти со мной границу, но ее не пускают.

В валютном магазине, где я закупаю водку, виски, шоколад, чтобы привезти хоть что-то тем, кому я должен привезти, я натыкаюсь на одного нью-йоркского знакомого, крупного дельца, который прилетает сюда для общения только с министрами и президентами больших компаний. Я уже знаю, что сейчас на борту с ним наклюкаюсь, чтобы забыть этот бред, называемый перелетом из Империи в Америку.

«Delta» летит, приземляется и не разбивается. Будет возможность написать еще пару книг… для избалованных читателей.

Ариночка звонит спустя полчаса, как я переступаю порог своего дома.

В понедельник я прохожу через кучу писем, бумаг, посланий, депеш, через весь этот бред, называемый работой.

В среду, когда я возвращаюсь домой, на моем автоответчике записано не одно, а целых два послания от Ардалиона Панаева, который срочно просит ему перезвонить.

Я сразу же набираю номер его дачи под Москвой, там уже ночь. Он мог звонить только по одному поводу — кино…

— Можно к телефону Ардалиона Панаева?

— Здравствуй, Алеша, это я.

Я не узнаю его изменившийся голос.

— Получил ваше послание, чем могу быть…

Он не дает договорить:

— Мне звонил некто Ядовик из «Совершенно откровенно» и сказал, что на столе у него лежит мое интервью, сделанное вами. Как оно у него очутилось?

— Меня упросил его седой заместитель дать только прочитать, а потом…

— Вы знаете, что сказал этот Ядовик? «Ардалион Нектарьевич, вы действительно собираетесь это интервью публиковать?!»

— А что не так с интервью?

— Оно сделано с легкой американской небрежностью. Но дело не в этом, мы с вами договаривались, что оно записывается для американского журнала «Интервью» и ни в коем случае не для имперской прессы, с которой у меня свои счеты.

— Я не собирался без вашего согласия ничего публиковать. Я думал…

— Вы думали? Вы знаете, что такое русские редакции, где все воруется и публикуется без разрешения автора?!

— Они не посмеют этого сделать, я их засужу.

Он взвинтил голос:

— Вы хотите, чтобы я стал вашим колоссальнейшим врагом?! Я им стану…

— Нет, этого я не хочу. Я хочу, чтобы мы сняли фильм вместе.

— Вот мое последнее слово: немедленно пошлите своих близких в редакцию забрать интервью, и чтобы завтра же оно лежало на столе у моего директора. И упаси вас Господи, если кто-то его где-то опубликует. Пока это не будет сделано, нам больше не о чем разговаривать!

Он бросил трубку, не попрощавшись.

Я не мог понять, отчего такая бурная реакция. Я знал, что пресса много писала о нем и часть статей лягала его, что свой лучший фильм «Раба» он снял, позаимствовав сценарий у другого режиссера, которому не дали доснять черно-белый вариант, как слишком авангардный и символистский. Но чтобы звонить с угрозой и разрывать все отношения — должна быть или газетная паранойя, или что-то еще более серьезное. Но что? Я не представлял.

Я немедленно звоню Арине, ее нет в час ночи. Странно. Она перезванивает позже и говорит, что не успела заехать в понедельник. Но завтра в девять утра клянется быть там и все сделать. Я прошу ее дословно передать, что я думаю о честности и порядочности Алексея Наумовича: «…..»

— Так и сказать? — не верит она.

— Так и скажи, — говорю я.

Хотя горбатого могила исправит. Разговор с Панаевым оставляет у меня очень неприятный осадок, и я не могу понять, почему…

С давних времен в Нью-Йорке я приятельствовал с двумя гинекологами, д-ром Паскалем и д-ром Бьюнгом, которые лечили моих девушек, принимали роды, включая роды моих детей, выписывали таблетки и многое другое. А также были моими клиентами в компании, где я работаю. Долго думаю, кого из них выбрать и останавливаюсь на д-ре Бьюнге. Он великолепно доставил моих малышей в этот мир. Без сучка и задоринки. Сучки там очень не к месту. Только задоринки.

Я приглашаю его в модный итальянский ресторан на Бродвее, который открылся год назад. Мы встречаемся около четырех, в шесть у него обход в госпитале.

— Будем пить водку по-русски! — сразу же объявляет он.

— Еще как! — соглашаюсь я и заказываю нам двойные порции английской водки «Тангерей».

Почему все считают, что русские умеют и пьют водку профессионально? Но они действительно ее пить умеют.

— Как мои подопечные? — спрашивает доктор гинеколог-акушер.

Я показываю ему фотографию детишек, которую всегда ношу с собой.

— Очень хорошие малыши. А как их мама?

— Пьет мою кровь в судах.

— Кто б мог подумать! — с удивлением говорит он. — она была такой милой и красивой.

Мы улыбаемся, чокаемся и выпиваем. Он пьет до дна. Идет неинтересный для вас и интересный для нас гастрономический разговор по поводу итальянского меню. Мы останавливаемся на разных деликатесных пастах с необыкновенными соусами.

Через стеклянные двери я вижу: дождь, будто обезумевши, льет как из ведра. Настоящая гроза. Но хуже, чем у Островского.

— В такую погоду только пить водку у зажженного камина, — улыбается д-р Бьюнг, и я заказываю двойные порции по второму кругу.

— С кем ты встречаешься? — спрашивает доктор, не подозревая. (Что одна из тех, с кем встречаюсь, — чешка, его пациентка… Но это бывает, только когда я разрываю отношения с актрисой).

— Практически ни с кем.

— А не практически? — шутит он и отпивает водку.

— Док, я хотел поговорить с вами об одном существенном деле. Помимо того, что мне всегда приятно вас видеть и беседовать на медицинские темы.

— Взаимно. — Он склоняет седеющую голову. — Ты говорил, что твой отец был знаменитый медик там!

— Был. Но, к сожалению, не любил ходить к докторам…

— Отчего он умер?

— Рак желчного пузыря.

— Какая досада! Это самый легкооперируемый рак.

Я опрокидываю свою водку залпом, чтобы не думать о папе, делаю знак официанту повторить и говорю:

— Это касается моей знакомой, которая хочет родить малыша в Америке.

— А потом остаться здесь?

— Она вернется в Россию и будет его воспитывать там. Но в любой момент ребенок будет иметь право вернуться…

— Как американский гражданин. Все ясно, в чем же проблема?

— У нее нет медицинской страховки и соответственно денег.

— В Нью-Йорке это очень дорогое удовольствие…

— Я это хорошо знаю. Но слышал, что есть система, если роженицы туристы или в гостях, их доставляет «неотложная помощь» в приемный покой…

И он начинает мне рассказывать о процедуре. Мы увлеченно обсуждаем детали, перебрасываясь вариантами. Вся эта якобы отвлеченная дискуссия очень похожа на выработку детального плана. Нам приносят новую водку и закуски. Забавно, в Америке никому бы в голову не пришло заказать бутылку водки на стол. (Такого и в прейскуранте нет.) В России, напротив, никому бы и в голову не пришло заказывать водку стопками или бокалами.

— Все сводится к тому, что когда твою знакомую привезут в госпиталь, где я работаю, ее обязательно спросят, какого доктора она бы хотела. Таков закон. Тогда она или кто-то, кто ее привезет, скажет: доктора Бьюнга. Ее спросят, есть ли у нее медицинская страховка; она иностранка, ее нет. Тогда все это будет оформляться через «вэлфёр», который потом оплатит расходы госпиталю, а также доктору и анестезиологу. Хотя докторам в этом случае платят половину обычной ставки. Но ради тебя я согласен это сделать. Когда станешь известным писателем — рассчитаешься.

— Благодарю вас, — произношу я.

Нам приносят дымящуюся пасту, которую посыпают свежим сыром.

— А кто она по профессии?

— Актриса.

— Где играет?

— В театре и в кино.

— Значит, я буду принимать роды у русской актрисы, никогда бы не подумал. За это надо выпить русской водки. А не английской.

Я заказываю опять. Мы напиваемся так, что отказываемся от десерта. Святая святых американцев!

— Ты решился на это, все обдумав? — спрашивает доктор и, несмотря на количество выпитого, внимательно смотрит мне в глаза.

— Я здесь ни при чем, — говорю я не совсем лживую фразу. И прошу счет.

На улице льет, как будто это последний день мира.

— Прыгай в машину, я тебя подвезу.

Это небывалая любезность со стороны американского доктора. Ее надо заслужить. Обычно все носятся с ними, как с писаными торбами. Оставшуюся часть поездки мы говорим о литературе. Ему очень льстит, что я писатель. Я обещаю, что выведу его одним из положительных персонажей в своем будущем романе.

— Кем? — спрашивает он.

— Добрым ангелом, — отвечаю я.

Мы прощаемся, я вхожу в свое парадное и не могу поверить в то, о чем я сейчас договаривался.

Едва переступаю порог, как раздается звонок.

— А где ты был? Я тебе уже пятый раз звоню.

— Я встречался с доктором, известным гинекологом, и обсуждал с ним план: как рожать в Америке бесплатно. Вернее, за счет…

— Алешенька, ты мое золото! Я безумно счастлива!! Ты такой предусмотрительный, ты такой умный. Все предвидишь! Я отвезла интервью Панаеву.

Простившись с ней и не дослушав ее визги, я иду и наливаю себе стакан водки из морозильника. Выпиваю и задаю себе вопрос: ты соображаешь, идиот, что ты собираешься делать? И с кем?!

Арина прилетала в шесть часов вечера, но их самолеты всегда опаздывали, и по пути в аэропорт я заехал в Бруклин к известному поэту Константину Баллу. Костя только чудом удержался на этой стороне мудачества, остальные перешли Рубикон. Это был необыкновенный персонаж в поисках своего автора. Поэт, энциклопедист, литературный коллекционер, издатель, великолепный эссеист — он ходил с голой жопой по Брайтон-Бич в каком-то порванном кимоно, на котором было по-русски написано нецензурное слово из трех букв. Наклоняясь к прилавку, он сверкал обнаженными яйцами, чем приводил в трепет, ужас и отчаяние всю эмигрантскую публику. Так как на Брайтоне, где он прогуливался с тремя борзыми, эмигранты были единственными зрителями и теряющей сознание публикой. Сначала они показывали на него пальцами, не веря, потом прижимали ладони ко рту, потом возводили глаза к небу, потом опускали их и украдкой рассматривали его амуницию снизу.

— Алешка, привет, заходи!

Костя, как всегда, лежит на оттоманке, курит из мундштука, борода до груди, кимоно не достает до лобка, и «светятся» детородные органы. Костя, ко всему прочему, гурман и с аппетитом рассказывает мне, что он сегодня «покусэнькал». Потом неминуемо мы скатываемся на литературу. И тут он гвоздит Бродских, Лимоновых, Максимовых, Аксеновых, но хвалит Милославского и Рейна.

Костя говорит обычно в двух лицах: сам задает вопрос и сам отвечает. Мне лишь каждые десять минут удается вставить реплику, чтобы повернуть разговор на ту или иную интересную тему. Косте нужен только слушатель и зритель.

Я прошу прощения и разрешения позвонить в аэропорт. Самолет опаздывает на час. Потом — еще на полчаса, плюс сорок минут, чтобы ей выйти.

Костя задерживает меня очередным литературным брильянтом, отшлифованным в его косматой голове.

Когда я влетаю в здание аэровокзала, Ариночка говорит мне недовольно:

— Я тебя уже жду сорок пять минут, вечно ты опаздываешь.

Рядом с ней — молодой парень с лицом, побитым крупнобляшечной оспой.

— Познакомься, это Николай Ракитин, я думала, ты не приедешь, и он предлагал меня подвезти.

Я смотрю внимательно на его профиль, он не поворачивает лицо ко мне. Про себя отмечаю, что более страшного «бульдога» я в своей жизни не встречал. Хотя я догадывался, что Ариночка, летая, пополняла эскадрилью молодых людей… Но такими…

Я хватаю ее сумку и несусь к выходу: я бросил машину посреди дороги. В дверях оборачиваюсь. Она стоит как ни в чем не бывало и договаривается о чем-то с «бульдогом». Он дает ей свою визитную карточку, и она тихо говорит ему что-то. Я возвращаюсь и прошу:

— Арина, пойдем, пожалуйста.

Она нехотя идет за мной, специально не спеша. Где та девочка, которая была в августе?

Она садится в машину, оглядываясь:

— Я не могла бросить человека, который прождал со мной час — тебя!

— Ты страшней не могла найти?

— О чем ты говоришь?

— Так… Ты забыла меня поцеловать и обнять — на радостях.

— Я очень волновалась.

— По поводу чего?

— Что ты меня бросил. Почему ты опоздал?

Я заехал к Косте-поэту, подарить ему вышедшую книгу. Оттуда три раза звонил в ваш штопаный «Аэрофлот», они три раза уверяли меня в опозданиях самолета. Я не виноват, что у вас такая чудаковатая на букву «м» информация.

— Я тебе не верю!

— Что-о?

— Потому что ты все врешь.

Меня как будто ударили по лицу.

— Я бы попросил тебя прикусить язык, если ты не хочешь сегодня же улететь обратно.

— Подумаешь, испугал. Улечу с удовольствием. Большое дело сделал — пригласил в свой скучный Нью-Йорк.

— Завтра улетишь в веселую Москву.

— Я не могу завтра улететь, — взвизгнула она, — я сказала всем, что лечу к своему любимому Алешеньке. Который даже не потрудился меня встретить в аэропорту.

Меня уже тошнило от этой сцены. Я достал сигареты из перчаточного отделения и закурил.

— Я не знала, что ты куришь.

Я молчал.

— Чья это машина?

— Взял у знакомых.

— Она будет у тебя все время?

— Завтра нужно вернуть.

— Ничего не можешь для меня сделать! Знаешь, как я не люблю ходить пешком.

Еле сдержививаясь, я поставил кассету с Мишиными песнями, лишь бы не слышать ее голоса. Визит начался.

— Ой, это же моя любимая! — воскликнула она.

Я уже жалел, что попался, как дурак, снова. Только сейчас я осознал, что «гряли» три недели «идиллии» с Ариночкой.

Господи, за что я кем-то проклят? Может, я в чем-то виноват? Мы все в чем-то виноваты… Тогда скажи, в чем?..

Едва войдя в дом, она отказалась от ужина и ушла в ванную. Через полчаса она появилась в прозрачной кофточке, как ни в чем не бывало.

— Как тебе моя кофточка?

Я молчал, размышляя.

— Ты все думаешь. Я все время удивляюсь, как ты можешь кончать!

— Как все.

— Мог бы, по крайней мере, извиниться.

— Извини.

— За что?

— За все, что хочешь.

Она опустилась на колени передо мной.

— Где мой фелацио? Я так соскучилась.

Самка вспомнила. Я отшвырнул ее руку.

— Алешенька, я была не права. И ты был не прав. Давай помиримся.

Она прильнула к моей груди, потом поцеловала щеку.

— Ты даже не побрился.

— Я бреюсь через день, ты это прекрасно знаешь.

— У тебя чувствительная кожа. И душа… Ты меня правда завтра отправишь?

— Абсолютно. Я не терплю скандалисток.

— Прости меня. Я была так перевозбуждена.

— Молодой человек не удовлетворил твоего пыла?

— О чем ты говоришь! Он просто вежливый мальчик.

— У тебя с этим делом вроде несложно.

— Я люблю и хочу только тебя!

Непролазный идиот, но я ей верил.

— Поэтому ты прилетаешь каждый раз с какими-то мальчиками?

— Они узнают меня. Я известная киноактриса.

Я смотрю на ее лицо. Где же та «идиллия в августе»? Глупый мечтатель! Ее пальчики расстегивают мои брюки. Я сдаюсь.

Приняв душ после, я выхожу, сажусь на кровать и спрашиваю:

— С кем ты была, Арина?

— С чего ты взял?

— У тебя не сужено там все и не стянуто, как у женщины, которая полтора месяца ни с кем не была.

Что так можно определить, она не знала. Ее поражает это. Но она актриса:

— A-а, выдумываешь ты все! Как всегда.

Она поворачивается ко мне потрясшей меня когда-то спиной и спокойно засыпает.

На следующий день она ведет себя идеально. И жалуется, какие были ужасные десять дней в Минске на съемках. Она жила в гостинице, где не было горячей воды, а была только холодная. Не было душа, а только нечистая ванна. Как ей приходилось мучиться после съемок, чтобы помыться. И как ее обманули, не заплатив денег.

К вечеру мы начинаем заниматься сексом. Вся идея в том, что палочка должна перпендикулярно (или вертикально) войти в дырочку. Я перпендикулярно вхожу в ее дырочку. И с каждым качком начинаю чувствовать сырой, селедочный, разящий запах. У нее был один из самых благоухающих, чистых бутонов. Запах с каждым толчком все сильней и терпче. Я в задумчивости кончаю. И выходя, ввожу ей указательный палец внутрь. Вынимаю, разит невероятно.

— Что ты принюхиваешься?

Я колеблюсь, я не могу в это поверить:

— У тебя, видимо, какой-то сильный воспалительный процесс.

— Ты уверен? Может, потому, что я не сходила в душ перед этим.

— Думаю, не поэтому.

Она уходит мыться, я отгоняю нехорошие мысли как можно дальше. Только не это, только не опять!

На следующий день запах становится еще сильней и резче, как будто она прогнила.

Я выхожу из душа потерянный. Мне страшно. Если это то, что мне кажется, ее нужно придушить.

— Я договорюсь завтра с гинекологом, чтобы он взял у тебя все мазки и проверил.

— Хорошо, Алешечка, как ты хочешь.

— Может, это молочница, — успокаиваю я сам себя.

— Ванна была нечистая и вода какая-то непрозрачная… — рассуждает она.

Мы едем к доктору Паскалю, я не решаюсь везти ее к Бьюнгу.

Паскаль встречает меня с радужной улыбкой. Несмотря на колоссальную очередь, ее сразу проводят в смотровой кабинет.

Через пятнадцать минут, которые я сидел и убеждал себя, что это может быть лишь воспаление придатков от холодной воды, и ничего другого быть не может, д-р Паскаль выходит и приглашает меня в свой кабинет.

— Алексей, ты мой друг, поэтому я буду говорить с тобой напрямую. Ты спал с этой девушкой?

— Да.

— Когда?

— Прошлой ночью и сегодня…

— У меня для тебя очень скверная новость. У нее трихомоноз.

— Этого не может быть!.. — вскрикнул я. Скорее по инерции. Я сел, где стоял.

— Можешь посмотреть сам под микроскопом. Причем свежак. Она недавно заразилась.

Я понимал все, не желая понимать.

— Доктор, а может быть это от грязной воды, плохих гостиничных условий, нечистой ванны…

— Мужьям мы это говорим, но ты не муж, поэтому я не буду говорить тебе глупости. Девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента, что трихомоноз передается только половым путем, через половой акт.

— А одна сотая процента?

— Ученые оставили на всякий случай, но этот случай еще ищут.

При всем трагизме ситуации я невольно улыбнулся.

— Скажи, почему ты привел ее на осмотр?

— У нее появился сильный селедочный запах из влагалища.

Какое ужасное слово. И что нам, идиотам, в нем нравится.

— Правильно, это один из первых симптомов: рыбный запах с душком.

Я медленно начинаю осознавать, что произошло. И что это навсегда, навечно, и никуда не денется. До конца моего сознания. Не исчезнет, как дурной сон. Принцип парности в природе. Две актрисы. Два заболевания.

— Я сейчас приглашу ее сюда. Только…

— Не волнуйтесь, доктор. После драки поздно…

Она входит абсолютно спокойная, я внимательно смотрю на нее.

— Алешенька, что он говорит?

— Он говорит, что у тебя венерическое заболевание трихомоноз.

— А что это такое?

— Арина… не сейчас.

— А это может быть от холодной воды, грязной ванны?

— Это может быть от грязного партнера и нечистого хуя… — я еле сдерживаюсь. — Какое увеселительное лечение вы нам пропишете, доктор? — спрашиваю я по-английски.

— Ты сам знаешь, предложи.

Я грустно улыбаюсь:

— Флагил, десять дней, двести пятьдесят миллиграммов, три раза в день.

— Причем оба одновременно. И полное воздержание от половых актов.

— А я хотел сразу же, как только приедем!

Он улыбается и протягивает мне руку. Я протягиваю ему чек. За все удовольствия надо платить. Но почему?!

Мы едем в пустынном автобусе вдоль Центрального парка, по Пятой авеню. Некогда мои любимые места. На душе… У меня нет медицинской страховки, лекарства стоят безумных денег. За все надо платить… Я уверен, что причина — грязная вода. За все… Она не могла мне изменить. Наверно, я тупой идиот. А не просто идиот!

Как будто читая мои мысли, она говорит:

— Алешечка, я тебе клянусь всем святым, я ни с кем не была. Мне никто не нужен. Я не представляю, откуда это могло взяться.

«Зачем она это сделала, — думаю я, — чтобы получить роль? Значит, со своими «Ваньками» она ложилась без презервативов и не требовала от них..» Ведь в августе была идиллия.

Какая странная любовь… Опять я должен пить эти долбаные антибиотики.

Она стоит в спальне, прижавшись к массивной книжной полке. Стоит прямо, с неповинной головой.

— С кем ты была, Арина? Тебе все равно придется признаться.

— Ни с кем, я тебе клянусь, любовь моя.

— С кем ты была? Скажи правду, и я тебя прощу. Только скажи правду. Ненавижу, когда лгут!

— Ни с кем, клянусь чем хочешь.

Я быстро достаю браунинг с полки, который лежит замаскированный под лыжной шапочкой. Она смотрит широко раскрытыми глазами: я приставляю дуло ей к виску.

— Поклянись мне…

— Чем, Алешенька, чем?

— Здоровьем своей матери.

— Я клянусь тебе здоровьем своей матери, своей сестры, своей племянницей, которую очень люблю, что я ни с кем не была. Я клянусь!

— Поклянись своими будущими детьми! — Я внимательно и пристально смотрю ей в глаза.

— Я клянусь своими будущими детьми, — ровно и четко произносит она, — что ни с кем, ни с кем не была.

Я опускаю нехотя пистолет. И отхожу в раздумьях.

— Алеша, ты бы правда меня застрелил?

— В нем нет «магазина».

Она делает шаг ко мне и обнимает за шею:

— Мой милый, верь мне. Я люблю тебя.

Три раза в день; с каждым приемом еды, мы принимаем таблетки флагила. (Вместе …, вместе лечимся.)

Прошло десять дней… Прошли три недели. Она вела себя, как будто ничего не произошло. Зная липучесть трихомоноза, после первого курса лечения я решил отвезти ее к д-ру Бьюнгу. До отлета оставалось два дня.

Она сразу ему понравилась. Потом он осмотрел ее и остался со мной во врачебном кабинете, на книжной полке в котором стояли и мои книги. Один на один.

— Венерических заболеваний у нее никаких нет.

Я с облегчением вздохнул.

— Хотя про гонорею я буду знать, только когда получу анализ мочи. Но у нее бактериальный вагиноз.

— Что это такое? — Даже я, интересующийся сексологией и гинекологией, ничего об этом не знал.

— Это бактериальное воспаление влагалища, которое бывает от частой смены… сексуальных партнеров.

Как будто кувалдой меня ударили по голове и оглушили. Он продолжал:

— Мужчинам оно не передается, бактерия присутствует только во влагалище у женщины.

Сколько интересного там присутствует.

— Чем это лечится?

— Я дам ей вагинальный крем, и через семь дней она будет как новенькая.

Я благодарю его, прощаюсь, выхожу из кабинета и везу ее в аптеку.

— Алеша, у меня что-то опять не так?

— Пустяки, надо повдавливать крем внутрь.

— И все, ничего серьезного?

— Абсолютно.

Крем для влагалища стоит пятьдесят пять долларов. Поэтому у нас фармацевтические компании такие богатые.

Я безумно рад, что активно помогаю фармацевтическим компаниям Америки. Своей посильной лептой.

Я привожу ее в аэропорт Кеннеди и, не выходя из машины, прощаюсь. Она внимательно рассматривает от пяток до подбородка какую-то стройную русскую блядь в модном тонком кожаном костюме. И говорит, что всегда хотела такой.

Вечером я сижу за обеденным столом, который служит мне одновременно и письменным.

«Октябрь был ужасный месяц, он хотел застрелиться. Чтобы больше не думать». Хороший зачин.

Я записываю в дневнике, как всегда после самых важных событий: «Октябрь — дикая, страшная, убийственная депрессия».

«28 октября — подал на банкротство».

«Ноябрь — сучка звонит, доводит, посылаю, швыряю трубку. Она звонит опять, каждый звонок — сцены. Ни грамма раскаяния. Откуда у актрисы чувство раскаяния?»

«Ноябрь — адвокаты сообщают мне, что я «вышел из игры» с долгом в один миллион двести пятьдесят тысяч — банкам». «Где деньги, Зин?!»

«Пиявка» подала в суд очередной иск, предстоит новое разбирательство. Как хорошо на свете жить!..»

Я перестаю спать по ночам и сплю только с шести утра до двенадцати. Я сутками не выхожу из дома. В меня вкрадываются разные страхи. Я все время думаю. У меня раскалывается голова от этого. Мысль, что нужно надеть на себя костюм, галстук, рубашку, кажется мне невыносимой. Не-пре-о-до-ли-мой. Я боюсь выходить на «белый свет». Я боюсь говорить с людьми, не хочу их видеть. Я ненавижу свою работу, я в западне, в клетке, везде тупик. Я не знаю, куда бежать (а куда-то надо), и не нахожу ничего лучше, как бежать в Москву.

Мама рада и говорит, что попросит кого-нибудь меня встретить.

Никого нет, и меня встречает в аэропорту… Арина. Как само собой разумеющееся. Мы холодно целуемся. Я прилетел на финской линии, самой худшей после «KLM»: они теряют мой багаж в Хельсинки, и целый час я не могу найти даже представителя этой снежной авиакомпании.

Актриса спокойно, терпеливо ждет, в черном приталенном пальто, с маленькой норкой, вшитой в воротник. Норка не успела извернуться, как она. Ее поймали.

Я недоволен встречей, снегом, слякотью, серостью толпы — всем. Зачем я здесь, зачем я сюда прилетел? Мне хочется тут же улететь обратно. Едва подъехав к гаражу за машиной поэта, она устраивает сцену, кричит, разворачивается и бросает меня одного: без денег, без бензина, без ничего. Я даже не знаю, где обменять доллары. На мне джинсы и джинсовая куртка, в руках небольшая дизайнерская сумка (которую я привез в подарок), нет даже запасной рубашки. Я проклинаю ебаную финскую авиакомпанию, которая и не знает, когда найдут мой багаж.

От бессилия сажусь на диван, включаю бездумно телевизор и неожиданно вспоминаю, что именно по этому телевизору увидел ее в первый раз…

(Осмысленный, рассчитанный поворот головы у станции метро «Маяковская». Тогда он еще не понимал, что попался. Что его зацепили.)

Я звоню Аввакуму. Они только что вернулись из длительного вояжа и собираются в еще более длительный вояж. Я прошу его одолжить мне рубашку и шампунь.

— Приезжай, дружок, о чем речь! Совсем разбогател?!

Я приезжаю в их отремонтированную, большую, со вкусом обставленную квартиру: уют, достаток, покой, тишина. У меня никогда не будет такого.

Меня бьет озноб, дает знать смена часовых поясов. Я целуюсь со своим близким другом Аввакумом и его женой Юлией. Я чувствую себя совершенно одиноким, разбитым, покинутым и оставленным. И от их уюта это чувство еще острей. Почему ему в колоде жизни досталась Юля, а мне — эта скандальная…

— Нечего летать финской авиакомпанией, надо летать «Аэрофлотом», — смеется Аввакум.

— Тогда просто придет разрезанный багаж, — вставляет Юля.

Она заводит меня в голубую ванную, дает большое махровое полотенце, французское мыло и американский шампунь. В этом доме есть все. То, чего у меня нет. Аввакум с барского плеча дарит мне европейскую рубашку в сине-голубую полоску. Мне нравится цвет.

— Что будем пить, дружок? Кроме крови!

— Я прошу прощения, все ваши подарки — в штопаной Финляндии.

Они смеются.

— Юля, ты помнишь?.. — спрашивает заговорщицки Аввакум.

— Да, — улыбается она, — без лука, чеснока, свинины и лимона.

Они мне «дают пять», получается «десять», и смеются.

Едва я выхожу из ванной, как звонит мама, которая ищет меня, и первое, что она спрашивает:

— А где Арина? Вы же должны были приехать на обед ко мне.

Я обещаю маме заехать завтра, когда приду в себя.

Стол уже накрыт всевозможными закусками, открывается водка и мускатное шампанское.

— Дочери, как всегда, нет?

— Анна гуляет, у нее каникулы, — улыбается Юля.