Часть первая АТАКА ДИЛЕТАНТА

Вот море молодых колышет супербасы,

Мне триста лет, я выполз из тьмы…

«Машина времени»

Глава 1

В замёрзшем лесу шёл замёрзший человек. Вернее, замёрз он ещё не до конца, ведь тогда он не смог бы идти, однако был весьма и весьма близок к этому, особенно теперь, когда сломалась зажигалка. Наверное, проще было сесть, привалиться к какой-нибудь берёзе или ёлке, чтобы хоть как-то укрыться от несильного, но пронизывающего в сорокаградусный мороз до костей ветра и, закрыв глаза, провалиться в объятия сна, плавно уносящего в вечность. Когда весной сойдёт снег, оголодавшие за зиму хищники быстро найдут труп, а что останется после них, доедят муравьи или какие-нибудь другие насекомые. Всё правильно, в природе ничто не пропадает зря. Наверное, никто и никогда не найдёт его останков… Возможно, именно эта мысль и гнала человека вперёд, хотя конец в любом случае был один. Он уже не чувствовал ног, несмотря на тёплые унты, а пальцы рук, на которые были надеты двойные вязаные рукавицы, одеревенели ещё раньше, но он всё равно упрямо шёл, проваливаясь в рыхлый снег то по колено, то по пояс.

Конечно, он был сам виноват, что попал в такую ситуацию. Сейчас, перед лицом смерти, не было смысла врать себе — желания надо соизмерять с возможностями, но неделю назад об этом как-то не думалось. Тогда у всех была сплошная эйфория — как же, на Новый год домой…

Тот день с самого начала не заладился — туман, опустившийся с вечера, не собирался рассеиваться даже к полудню. Нетипичное явление для конца декабря, надо сказать, но ветер с океана нагнал влажный воздух, и видимость снизилась почти до нуля. Метеослужба в последние годы вообще была бесполезна — несмотря на все свои спутники, компьютеры и прочие дорогостоящие игрушки, её прогнозы сбывались всё реже. Планете явно надоело баловство хилых двуногих, возомнивших себя венцом творения и интенсивно загрязняющих всё вокруг, и она решила преподать им урок. С климатом творилось непонятно что. Глобального потепления, о котором десятилетия верещали учёные, правда, не наблюдалось, но погода менялась по пять раз на дню даже в сравнительно спокойной средней полосе. Что уж говорить о всегда не слишком стабильном Заполярье, где температура плясала не хуже взбесившегося ёжика?

Так что резкое изменение погоды никого не удивило, но взволновало изрядно — на праздники домой хотелось всем, и то, что вахтовый день для их ударно-раздолбайской буровой бригады выпадал на двадцать восьмое декабря, не могло не радовать. А теперь праздники грозили накрыться звонким медным тазом даже для тех, кто жил в славном городе Усинске, куда, собственно, они и должны были лететь. Для тех же, кто жил в других городах и собирался пересесть на поезд или самолёт, проблема вообще вставала в полный рост и злорадно хихикала.

Однако потом всё вроде стало налаживаться — ближе к вечеру, в рано наступивших северных сумерках, туман начал подозрительно быстро рассеиваться, и почти сразу же им сообщили, что борт вылетел. И уже совсем в темноте загудели винты Ми-171. Поганенькая машина, намного менее надёжная, чем старенький Ми-8, как почему-то считали многие, однако сейчас ей были рады. А вот чему рады не были, так это вновь наползавшему туману, густому, как молоко. В такой ситуации вертолёт мог и уйти, всё зависело от воли пилота, но тому, очевидно, не слишком улыбалось назавтра повторять тот же маршрут, и потому он решил садиться. Угу. Решить решил, но огней вертолётной площадки явно не увидел и пошёл на посадку по другую сторону от буровой. Хорошо, растяжки[1] не зацепил.

Потом вертолёт, завывая, как последняя сволочь, на малой высоте облетел буровую и всё-таки сел, обсыпав собравшихся поднятым потоком воздуха из-под винта снегом. Открылся люк, вывалился наружу трап, и, как всегда, первым спустился механик, а потом начали вылезать обычно недовольные жизнью сменщики. «Обычно» потому, что на две недели в тундру, да ещё в праздники, где единственными радостями жизни будут диски с фильмами, телевизор, если не навернётся антенна, да прихваченная контрабандой бутылка, не особенно хотелось никому и никогда. Даже призванная подсластить пилюлю конфетка в виде премий настроения людям не улучшала.

Прилетевшие и улетающие быстро здоровались, иногда обменивались парой-тройкой фраз и разбегались — одни спешили отойти от вертолёта до того, как винты на взлётном режиме вновь поднимут снежную круговерть, другие, наоборот, торопились залезть в вертолёт. Впрочем, до взлёта было ещё довольно далеко — сзади из вертолёта шустрые стропаля, пэгээрщик и двое помбуров выгружали переводники, ящики с сухарями и ещё какую-то железную мелочь. Взамен на базу отправляли разобранный пробоотборник и ящики с керном.[2]

Народ разместился в металлическом брюхе винтокрылой машины довольно быстро. Двадцать три человека — помбуры во главе с бурильщиком, машинисты, слесарь, электрик, повара… Словом, народу набралось изрядно. Последними залезли поммастера, химик и супервайзер.[3] Супервайзер, правда, должен был лететь другим бортом, но его начальство как-то договорилось, и его поменяли вместе с буровиками.

Супервайзер Джим, американец огромного роста и немалых габаритов, был мужик пожилой, если не сказать старый. Когда-то он отвоевал во Вьетнаме, был ранен. После войны оставшийся не у дел бывший морской пехотинец крепко запил, но нашлись друзья, устроившие его на работу на буровую. С тех пор он так и работал, объездил практически весь мир, а последние годы прочно прописался в России, благо легко находил общий язык с людьми. Мужик он был не вредный, и его в общем-то уважали, тем более что стучать, в отличие от многих более молодых соотечественников (и не только соотечественников), он не любил.

Поммастера, двадцативосьмилетний Женя со смешной фамилией Пец, пожалуй, не уступал американцу ни в росте, ни в габаритах, хотя и выглядел заметно более подтянутым. Впрочем, это объяснялось скорее разницей в возрасте и хорошей генетикой, чем его собственными стараниями — спортом он не увлекался уже давно и физической работой себя особенно тоже не перетруждал. Однако эти двое, заняв свои места, сидели спокойно, а шум производил зажатый между ними Вася-химик.

Мало того что у него с собой были тяжёлый, старый, ещё советского образца, рюкзак, здоровенная сумка и ноутбук (ничего удивительного — человек, бывало, по два месяца в тундре сидел, вот и привык всё таскать с запасом), так он с собой зачем-то брал ещё и борсетку, что раньше вызывало смех у остальных. Потом, правда, привыкли и посмеиваться перестали — химик работал с ними уже четвертый год, что для инженера из сервисной организации довольно много. Инженером он был хорошим, людей зря не гонял и при необходимости мог сутками не слезать с буровой, поэтому его уважали, а на мелкие странности давно перестали обращать внимание. Вот его сменщицу, которая сейчас топала к балкам, многие не слишком жаловали — нет, инженером она тоже была неплохим, в этом претензий к ней ни у кого не было, но с людьми она ладить не умела совершенно. К тому же если улетавший сейчас химик умел организовывать работу так, что всё делалось спокойно и не торопясь, не рвя лишний раз жилы, то у Натальи аврал был скорее нормой.

Сейчас химик под негромкие смешки собравшихся скандалил, перекрикивая шум турбин, с первым помбуром Серёгой Сотниковым. Они всегда скандалили по мелочам, притом что в паре работали исключительно хорошо. На сей раз поводом для скандала послужил ещё один элемент поклажи химика — гитара в потёртом чехле, которую он таскал с собой из города, терзая уши собравшихся не слишком мелодичной (слух ведь не купишь) музыкой. Судя по всему, химик ухитрился зацепить Серёгу по голове, и теперь они громко обвиняли друг друга во всех тяжких. Правда, химик явно проигрывал — трудно ругаться матом с тем, кто матом разговаривает. Однако на сей раз это быстро надоело их попутчикам.

— Вась, да уймись ты. — Бурильщик Виктор Шурманов, мужик серьёзный и уважаемый (двадцать лет в бурении и две ходки), протянул руку и дёрнул химика за полу пуховика. — И ты, Сергей, сядь и заткнись. Сотников, б… Я кому сказал!

Увещевание подействовало — Сотников уселся и с видом победителя задрал нос. Парень он был шебутной, но добродушный, так что для него инцидент был исчерпан. Химик от рывка Шурманова плюхнулся на своё место секундой раньше, только и успев буркнуть: «Повесишься на барите».[4] Впрочем, эту угрозу никто всерьёз не воспринял — чего-чего, а подлянок от химика пока что не было.

Наконец все расселись по жёстким сиденьям вдоль бортов, кто-то пристегнулся, кто-то привычно не стал. Конечно, по технике безопасности пристёгиваться положено, но, во-первых, ремни были расположены неудобно, во-вторых, сработала исконно русская (хотя здесь были не только русские, но и татары, украинцы, азербайджанцы, белорусы, дагестанцы… даже чечен один был, не говоря уж о коми и прочих ненцах) надежда на авось, и, в-третьих, некоторые после варандейской трагедии[5] просто боялись пристёгиваться. Впрочем, механик, которому положено проверять соблюдение правил, не обратил на это внимания — давно летал и отлично знал, что буровики всё равно его проигнорируют.

Загудела сильнее турбина, винты завертелись быстрее, и вертолёт, несколько раз качнувшись, оторвался от заснеженных брёвен вертолётки. Со стороны взлетающий в темноте вертолёт — довольно красивое зрелище, но сидевшие внутри могли только наблюдать из иллюминаторов серую мглу тумана, да и свет, который по-прежнему горел в кабине, видимости пассажирам не улучшал. Впрочем, спустя несколько секунд вертолёт из тумана выпрыгнул — оказалось, что туман хоть и густой, но стелется довольно низко, во всяком случае, освещённый по всем правилам кронблок[6] торчал из него и был неплохо виден, а вот то, что ниже, — нет.

Лететь предстояло не слишком долго, минут сорок, и эти сорок минут каждый коротал как мог. Кто-то играл на мобильнике, кто-то разговаривал, хотя это и было затруднительно, кто-то спал. Химик, например, выудил из своего необъятного баула какой-то журнал с анекдотами и погрузился в чтение. Он всегда так — либо увлечённо читал, либо мгновенно засыпал. Второй журнал он сунул Сотникову, тот кивнул и тоже уткнулся в текст или, скорее, стал разглядывать картинки — трясло изрядно, да и свет был тускловат, поэтому лишний раз напрягали глаза или фанатики чтения, или просто не очень заботящиеся о здоровье люди. Одно другого не исключало, кстати.

Однако полёт всё тянулся и тянулся. Сорок минут, час, полтора… Некоторые начали с интересом посматривать в иллюминаторы, хотя в темноте разглядеть что-либо было проблематично. А потом вертолёт начало крутить.

Многотонную машину вертело вокруг своей оси, как юлу, всё быстрее и быстрее — похоже, что-то случилось с хвостовым винтом. Однако прежде чем сидящие в салоне осознали это, вертолёт накренило и с размаху ударило о землю. Люди — и бодрствующие, и так и не проснувшиеся — полетели в одну кучу вместе со своими вещами, грузом, какими-то железками. Лампы в салоне синхронно погасли, и наступила темнота…

Сколько они лежали и кто первым пришёл в себя и попытался выбраться из образовавшейся в результате падения кучи-малы, сказать трудно, однако произошло это уже после того, как заглохли турбины, — на этом, вспоминая те минуты, сошлись все. Сначала народ шевелился вяло — ничего удивительно после такого удара, да и наступившая темнота отнюдь не способствовала активности, однако вскоре салон осветился неверным, колеблющимся светом — кто-то догадался щёлкнуть зажигалкой. Потом появился второй огонёк, третий, зажёгся фонарик — у кого-то в зажигалке нашлась такая неожиданно востребованная безделушка. А потом народ стал, постанывая и матюгаясь, выползать из кучи, а секунду спустя распахнулся чудом не заклинивший люк, и в салон хлынул неожиданно холодный воздух и целая гора снега.

Примерно час спустя выжившие в авиакатастрофе и сохранившие при этом какие-то остатки здоровья подвели первые и весьма неутешительные итоги. Судя по всему, у вертолёта отказал хвостовой винт и потерявшая управление машина рухнула на землю, зарывшись в глубокий снег почти на две трети. Каким-то чудом корпус вертолёта выдержал и турбину, которая в момент падения ещё работала, не сорвало. «А то бывает, — как авторитетно заявил уже побывавший до этого в подобной катастрофе Шурманов, — что турбина от удара сминает корпус и проваливается в салон». Сейчас, правда, то ли сила удара была не столь велика, то ли конструкция оказалась попрочнее. А может, снег смягчил удар, кто знает… Пилоты, конечно, в таких вещах должны были разбираться, но где теперь эти пилоты? Кабина была разбита буквально в лепёшку. Одного из пилотов выбросило при падении и буквально насадило на сук некстати попавшейся на пути сосны, у второго даже головы не нашли — снесло ударом. Бортмеханик, правда, оказался жив, но был без сознания, и, судя по всему, ударило его так, что мог и не выжить. Во всяком случае, то, что сломаны нога и обе руки, видно было сразу, да и рёбра, похоже, были помяты. Именно такой диагноз выдал Гриша-ситовой,[7] сказав, что он такого в Чечне навидался. Грише поверили безоговорочно — несмотря на относительную молодость, он успел не только бросить пединститут и отслужить срочную в морской пехоте, но и послужить по контракту и даже повоевать, был ранен и, вероятно, знал, что говорит.

В той или иной степени при аварии досталось всем. Один пассажир погиб — при падении какой-то металлический обломок угодил ему в висок. Относительно целым остался только Вася-химик, хотя его и тошнило периодически, похоже, из-за сотрясения мозга. Остальные отделались переломами, вывихами, ранами, к счастью, не слишком серьёзными. Всё-таки русские морозы, вынуждающие носить тёплые куртки и полушубки, имеют и свои плюсы. Например, позволяют держать тела в относительной безопасности. Тёплая одежда обладает приличной толщиной и изрядно смягчает удары, да и расхаракиренная куртка — это далеко не то же самое, что распоротый живот.

Осмотреться тщательнее мешали не только и не столько ушибы (огромное количество адреналина в крови неплохо снимает боль), сколько темнота, поэтому решено было ждать утра. Вынеся трупы, кое-как задраив люк и завернувшись во всё, что нашли (у кого-то был с собой свитер, а кто-то и зимнюю робу с собой прихватил), люди кое-как разместились в искорёженном, быстро остывающем салоне. Одним повезло заснуть, другие просто сидели или лежали, закрыв глаза или таращась в темноту, но все дрожали от холода…

Утро радости не добавило — ночью умер механик, а когда вылезли наружу, то оставалось только удивлённо присвистнуть. Хвоста у вертолёта просто не было, чуть позже его обнаружили метрах в двухстах, он торчал, косо воткнувшись в снег. Фюзеляж вертолёта был пробит в нескольких местах, однако баки уцелели. Впрочем, будь иначе, скорее всего, никто не дожил бы до утра. Да что там до утра, сгорели бы вместе с вертушкой сразу после падения. Но самым плохим было то, что вертолёт лежал в лесу, да ещё на горном склоне. Ну не могло здесь быть ни леса, ни гор — по дороге к Усинску большую часть пространства занимает тундра, ближе к городу, правда, лес, но гор там нет точно. Получалось, что вертолёт отклонился от курса и, похоже, ушёл на восток или, скорее, на юго-восток. Ближайшими горами были Урал на востоке и Тиманский кряж на западе, но на Тимане горы невысокие, сильно выветрившиеся, поросшие лесом, а здесь невооруженным глазом было видно, что леса вокруг не так и много. Химик как единственный почти целый кое-как залез на ель и с вершины увидел вполне даже приличные скалы и авторитетно (а то как же, он родился и почти всю жизнь прожил в Ухте, что в самом сердце Тиманского кряжа) заявил, что на Тиман это совсем не похоже, а вот на Урал (бывали, знаем) — очень и очень. А это значило, что вертолёт, во-первых, отклонился от курса очень сильно, а во-вторых, что искать их будут совсем в другом месте. Впрочем, как все слышали, на вертолёте должен быть радиомаяк, поэтому надежда, что их найдут, всё-таки оставалась, хотя, конечно, если и найдут, то не сразу — это понимали все.

Так или иначе, надо было обустраиваться. В первую очередь провели инвентаризацию всего, что было, и сразу же заполучили скандал. Серьёзный скандал, по полной программе. Одна из поварих, когда кто-то полез смотреть её сумку, завопила, что не даст никому копаться в её белье. Не больно-то и хотелось, но кому-то пришла в голову мысль, что для женского белья здоровенная клеёнчатая сумка «мечта оккупанта» не только великовата, но и тяжеловата. Отчаянно вопящую повариху отодвинули в сторону и обнаружили, что в сумке не только и не столько бельё, сколько мясо, колбаса, консервы и ещё много чего. И вот тут поварих на полном серьёзе захотели убить.

— Б…! С…! — вопил, потрясая кулаками, один из стропалей. — Мало того что обсчитывают, недокладывают да за наш счёт жрут, так ещё и крадут у нас же!

Дальше было просто непечатно и многоэтажно. Все были с ним согласны полностью и безоговорочно, некоторые выражали свои эмоции куда более выразительно, но… Русский человек отходчив. Поварих не стали ни убивать, ни даже выгонять из вертолёта (что было бы тем же убийством), надавали, конечно, плюх, этим и обошлось. А потом кое-как начали устраиваться и кое-кто даже пропустил шуточку насчёт того, что не будь у них в команде таких вороватых поваров, то пришлось бы или с голоду дохнуть, или этих же поваров жрать, благо толстые, откормленные. А так — ничего, живём, ребята!

В вертолёте нашлись топор и пара лопат, почти у всех были ножи, были кое-какие тёплые вещи. Люди хоть и кривились от боли, но смогли и утеплиться, и соорудить подобие печки-буржуйки, и заготовить дров. Остатки топлива из баков пригодились на растопку, и вскоре салон уже освещался — пусть и кое-как, отблесками огня из самодельной печки (без нужды батарейки в найденном там же фонаре решили не тратить), — температура медленно, но верно поднималась, и жизнь стала казаться не такой уж и пропащей.

Два дня они ждали, потом погода испортилась, пошёл снег, окончательно засыпавший обломки вертолёта, и людей охватило уныние. Похоже было, что их не найдут — если и искали, то совсем в другом районе, а радиомаяк, очевидно, не работал, иначе спасатели давно бы уже прилетели. Жгли, правда, костёр, пытаясь дымом обозначить своё местонахождение, но без толку. А ещё через сутки стало ясно, что еды, даже в режиме строжайшей экономии, хватит ещё на сутки — и всё, суши вёсла…

Вот тогда Вася-химик и решил попытаться выйти к людям. В конце концов, рассудил он, очень уж далеко от реки Печоры, главной водной артерии этих мест, вертолёт отклониться не мог, и, если идти на запад, рано или поздно в неё упрёшься. А где река, там люди. Авантюрный план, конечно, но лучшего никто предложить всё равно не мог, а с учётом того, что у сломавшего обе ноги Шурманова, похоже, начиналась гангрена, то и времени тоже не оставалось. Правда, идти приходилось одному, остальные всё-таки пострадали изрядно и к такому переходу были не слишком-то пригодны, но где наша не пропадала! Молодой (для мужчины сорок — не возраст), здоровый, в лесу и в тундре не новичок… Экипировался, как смог, взял свою долю продуктов и пошёл.

Очень скоро он понял, что переоценил свои силы и возможности. Конечно, новичком он не был, но он был рыбак, грибы и ягоды любил собирать, но все эти удовольствия приходились на лето и осень, а вот на охоту химик не ходил и в зимний лес выбирался только на лыжах. Но одно дело, когда в куртке, на лёгких беговых лыжах да по лыжне, и совсем другое — когда тепло одет, без лыж, по пояс проваливаясь… Словом, шёл он еле-еле, хорошо, хоть путь его был под уклон.

Ночевал у костра, на куче елового лапника, утром с трудом смог разогнуться, но потом разогрелся и вроде как даже второе дыхание открылось. А к вечеру ударил мороз, да ещё с ветром, ночью было уже не до сна, а на следующий день сломалась зажигалка — дешёвый китайский пластик на морозе треснул, и газ улетучился. Второй зажигалки он не взял, первопроходец липовый, а спичками народ уже и забыл, когда в последний раз пользовался. Так что к исходу четвёртого дня он уже не брёл даже, а почти полз, именно поэтому свет, ударивший ему в глаза, показался химику галлюцинацией, равно как и несуразные фигуры, вышедшие из света ему навстречу…

Глава 2

Василий Ковалёв, инженер-буровик и невольный первопроходец, проснулся от яркого света, резанувшего по глазам. Он помотал головой и зажмурился, не желая вырываться из объятий Морфея, но свет бил даже сквозь плотно сомкнутые веки, и Василий, не открывая глаз, потянулся и проснулся окончательно — до него дошло, что он ПРОСНУЛСЯ! Именно проснулся, а не пришёл в себя. И ещё, судя по ощущениям, он находился в отличной форме.

Осторожно приоткрыв один, а затем и второй глаз, Василий огляделся. Впрочем, ничего интересного осмотр не показал — небольшое квадратное помещение с белыми стенами и низким белым же потолком. Кровать, на которой он сидел, стояла у стены, а почти всё остальное пространство занимала не слишком понятная, но явно медицинская аппаратура — белая, устрашающих форм и вся мигающая какими-то лампочками. Надписи на аппаратуре кругом непонятные, даже буквы (или пиктограммы? Фиг поймёшь) незнакомые. В Китае делали небось. Свет… Вот свет заслуживал отдельного описания. Он был какой-то неестественный, молочно-белый и лился не из каких-то скрытых панелей, а, казалось, отовсюду, не оставляя места для теней. Однако в нынешнюю эру высоких технологий это тоже удивительным не выглядело, и простенький логический анализ говорил о том, что Василий находится в больнице. В отдельной палате. Двери, правда, не видать, но это, скорее, заслуга цвета краски и освещения. И всё-таки что-то было неестественным. Что?

Лишь спустя несколько секунд он понял. Руки. Точнее, пальцы. Нет, они никуда не делись, они просто стали другими. Кисти рук тоже изменились. Исчезли мелкие шрамы, исчез несводимый след от химического ожога, исчезли многочисленные мозоли, а кожа, которая на тыльной стороне ладоней была вечно сухая и постоянно трескалась,[8] да так, что из сеточки мелких трещин сочилась кровь, теперь была гладкая и розовая, как у младенца. А ведь мороз должен был окончательно её испоганить.

Пальцы же — вообще отдельная тема. Мало того что они выглядели ЗДОРОВЫМИ, хотя, казалось бы, после прогулки по лесу должны были просто отвалиться, так они ещё и форму изменили. Нет, как и раньше, они были толстыми, как сардельки, вполне способные согнуть гвоздь. Молодые лаборантки всегда удивлялись, как бывший мастер спорта по самбо этими самыми пальцами виртуозно управляется не только со сравнительно грубыми приборами, но и с колбами-пробирками. Потом привыкали. Однако эти пальцы, бывшие ранее для широкой, как лопата, ладони несколько коротковатыми, теперь смотрелись вполне пропорционально. Невероятно, но факт — казалось, кто-то добавил пальцам по паре сантиметров.

Василий резко сел. Голова на мгновение закружилась, но в общем и целом самочувствие осталось на уровне и неприятных сюрпризов не последовало. Правда, всё тело было облеплено какими-то датчиками на присосках, которые он с каким-то злорадным удовольствием отодрал. Никаких санкций не последовало, только медицинский аппарат озарился серией протестующих вспышек, абсолютно, впрочем, беззвучных. А когда он, неловко повернувшись на в меру жесткой, но на удивление низкой кровати, попытался встать, голова закружилась так, что он чудом не упал. С усилием разогнулся — и обнаружил, что между макушкой и потолком всего ничего. Попробовал сделать шаг и опять едва не упал. Схватился за кровать и неловким движением буквально вырвал из неё кусок гнутой металлической спинки, от неожиданности потерял равновесие и сел на пол. Что-то странное творилось с ним, и с этим надо было срочно разобраться.

Осторожно, буквально двумя пальцами Василий положил железку на кровать. Руки и ноги слушались не то чтобы плохо, скорее непривычно. Изменились пропорции, все до единой. Казалось, тело было… Это было странное ощущение — своё и в то же время чужое. Руки и ноги стали длиннее, исчезли шрамы и, похоже, все до единой родинки. Тело… Насколько можно было рассмотреть без зеркала, на нём не было ни грамма жира, что, впрочем, неудивительно после марш-броска по лесу. А вот откуда взялись мускулы? После того как Ковалёв забросил спорт, красотой фигуры он не блистал, а тут прямо хоть в модельный бизнес иди. Мышцы твёрдые, рельефные, не перекачанные, как у культуристов, а что называется «самое то». Он ощупал лицо — вроде не изменилось, хотя без зеркала, конечно, не поймёшь. Опустил взгляд… Да, всё на месте. А вообще стоит одеться.

Ковалёв поискал глазами одежду и не нашёл ничего, хотя бы отдалённо её напоминающего. Тогда он содрал с кровати простыню и кое-как задрапировался в неё — всё лучше, чем голышом бегать. Вдруг сейчас медсестричка какая войдёт? Они, конечно, девушки, по слухам, циничные и раскрепощённые, да и не девушки уже, опять же по слухам, поголовно, но самому как-то в одежде спокойнее.

Однако время шло, никто не заходил, а Ковалёв не отличался долготерпением, поэтому ему быстро надоело тупо сидеть на кровати и ждать. Энергия била ключом и требовала выхода. С усилием поднявшись, он на непослушных ногах подошёл к стене и начал искать выход, а так как рассмотреть стену не получалось, она как будто расплывалась в глазах, то искать он начал на ощупь, здраво рассудив, что на уровне груди она в любом случае быть должна. Нагнуться при входе ещё можно, но не на карачках же местные врачи сюда заходят? В такое поверить трудно, у докторов, даже отечественных, своё достоинство есть.

На второй стене дверь нашлась. Взглядом за неё можно было ухватиться только очень хорошо присмотревшись, но пальцы — штука чувствительная, их не обманешь. Тонкие, чуть заметные щели, верхняя часть двери заканчивается на уровне его подбородка, и никаких следов замка. И что теперь? Поддаваться дверь решительно не хотела. Правда, возможно, надо было не толкать её, а тянуть или пытаться сдвинуть вбок, но тянуть без ручки как-то не получалось, а когда Ковалёв попытался сдвинуть дверь в сторону, руки просто скользнули по ней. На ощупь материал стен и двери был больше всего похож на тефлон. Помучавшись некоторое время и обследовав для очистки совести остальные стены (безрезультатно, естественно), Ковалёв вновь плюхнулся на кровать. Время ожидания тянулось, как резина, свет медленно, так, что угасание сознанием человека не воспринималось, померк, и Ковалёв не заметил, как вновь погрузился в глубокий, здоровый сон.

Вторично он проснулся от негромкого деликатного покашливания и, хотя был ещё в полудрёме, мгновенно сообразил, что в комнате кроме него кто-то есть. Инстинктивно он затаил дыхание и почти сразу же услышал:

— Ну-ну, молодой человек, открывайте глаза. Я же вижу, что вы проснулись — веки дёргаются, дыхание сбилось. И на будущее: хотите, чтобы не поняли, что вы пришли в себя, — дышите спокойно и ровно.

Пришлось открыть глаза и сесть на кровати. Сидевший на невесть откуда взявшемся (разве что с собой принёс) стуле, обычном таком, как в офисах стоят, только пониже, человек в сером халате беззастенчиво рассматривал Ковалёва, а тот в ответ (к черту приличия — как вы с нами, так и мы вас, морду кирпичом кто угодно сделать может) откровенно пялился на него. Ничего особенного, человек как человек. Невысокий, на полторы головы ниже Ковалёва нынешнего, худощавый, лицо сухое, костистое, из-под круглой шапочки явно медицинского вида торчат довольно длинные, чёрные как смоль волосы. А вот бородка-эспаньолка чёрной была в далёком прошлом, сейчас в ней седины больше, чем естественного цвета. Впрочем, борода — единственное, что указывает на возраст, потому как морщин на лице почти нет, да и серые глаза молодые, смотрят с живым интересом. По правде сказать, черноволосые седеют рано, так что серебряные нити в бороде могут ничего не значить. Могучим телосложением врач тоже не отличался, но жилистый, в схватке с таким может быть много мороки…

Между тем пауза затягивалась. Бородатый начинать разговор не спешил, явно ждал, что Ковалёв заговорит первым, а Ковалёв этого удовольствия ему доставлять не собирался. Более того, его вновь начало клонить в сон, тем более что есть почему-то совсем не хотелось. Видя, что глаза Ковалёва закрываются, его собеседник наконец-то прервал молчание.

— Ну-с, молодой человек, как мы себя чувствуем? — несколько старомодно начал он.

— Мы? Трудно сказать. Как вы себя чувствуете, я просто не знаю, а себя вроде бы пока что неплохо.

Бородатый улыбнулся уголками губ, показывая, что оценил шутку.

— Позвольте представиться. Меня зовут Аллар Шерр. Доктор Шерр, если точнее, но вы можете называть меня просто по фамилии. Или по имени, как вам удобнее, мне, если честно, всё равно. А вот как вас зовут, позвольте полюбопытствовать, незнание имени человека создаёт, признаться, некоторые неудобства.

— Ковалёв Василий Тихонович. Называйте, как вам удобнее. Но разве вы не видели мой паспорт? Он был у меня во внутреннем кармане и выпасть не мог…

— Ну, я ведь не вор и не сыщик, по карманам не шарю, — улыбнулся доктор. — Ваших документов я в глаза не видел, да и, честно говоря, не до того мне было.

— Ясно. Когда я могу встретиться с властями? У меня срочная информация.

— Вероятно, никогда, — ответил Шерр. — Никого, кроме нас, здесь нет.

— Но мне срочно надо… — начал Ковалёв и осёкся, остановленный повелительным жестом доктора.

— Вы, очевидно, не совсем понимаете ситуацию. Как вы считаете, где мы сейчас находимся?

Ковалёв пожал плечами. Для него очевидно было только то, что находится он в больнице, но не знал ни где его подобрали, ни куда привезли, ни сколько он провалялся. Может, столько, что могли увезти хоть в Москву, хоть в Америку?

— Взгляните. — Доктор встал, подошёл к противоположной от двери стене, и, повинуясь легкому касанию его пальцев, она стала прозрачной. — Вам это ничего не напоминает?

За окном был космос.

Глава 3

Спустя полчаса Ковалёв и Шерр сидели в огромной, как небольшая площадь, кают-компании линкора и прихлёбывали самый обычный чай из вполне обычных на вид стеклянных стаканов. Правда, как объяснил доктор, на такой вот стакан мог наехать танк без всякого вреда для его целостности, но это уже было выше понимания Ковалёва. Ещё доктор, почему-то смущаясь, объяснил, что за последние годы пристрастился к земным напиткам, особенно к чаю и молоку. Ковалёв лишь пожал плечами — его данный факт не очень волновал. Он не видел ничего удивительного в том, что у человека могут быть свои привычки, пусть и отличные от принятых на его родине, да и безразлично ему это было. Куда больше его беспокоили совсем другие вопросы, и первым в их списке стоял вопрос о том, что же ему делать дальше.

Доктор не торопился. Чай с плюшками… Было похоже, что он наслаждается ими. Ему явно было хорошо, и, как ни удивительно, его эманации тепла и спокойствия подействовали на Ковалёва успокаивающе. Возможно, доктор этого и добивался, кто знает? Если предположить, что это так, то у него получилось — Ковалёв успокоился, тело его расслабилось, и он почувствовал сладость чая и мягкость плюшек. Через блоки, которыми человеческий мозг отделяет наше сознание от чрезмерных стрессов, до него начало доходить, что он сидит, облачённый в самую обычную больничную пижаму, посреди огромного, стерильно-чистого помещения, что этим колоссальным даже по меркам планеты, не говоря уж о корабле, где каждый кубометр пространства на вес золота, помещением уже давным-давно никто не пользовался и что по пути сюда им не встретилось ни одной живой души. Нет, корабль не был мёртв — воздух был чист и свеж, не стерилен, а именно свеж, пропитан незнакомыми запахами. По коридорам двигались многочисленные роботы самых причудливых форм. Шерр походя пояснил, что одни роботы — ремонтники, другие — уборщики, третьи, четвертые, пятые… Ковалёв не пытался запомнить — зачем? Оставаться здесь он не собирался, а если придётся — будет время научиться.

Ковалёв звенел самой обычной на вид ложечкой в самом обычном на вид стакане. Подстаканник, тоже вполне обычный, был, похоже, из серебра, разве что рисунок незнакомый, во всяком случае, нагревался подстаканник в точности как серебряный, однако никаких неприятных ощущений это не вызывало. Вообще, тело Ковалёва изменилось не только внешне — та железяка, которую он выломал в медицинском блоке, оказалась из какого-то высокопрочного сплава. Доктор ещё удивился, как это она отломилась, неужели кровать попалась бракованная? Ковалёв, как раз в тот момент рассматривавший железку, смущённо пожал плечами и по привычке любого мужчины проверять предметы на прочность чуть нажал. Металл согнулся, как пластилин, и Ковалёв не долго думая одними пальцами, не напрягая остальных мышц, легко завязал толстостенную трубку диаметром сантиметра три в узел. Доктор, увидев это, внешне остался совершенно спокоен, но Ковалёв готов был поклясться, что, не будь его здесь, глаза доктора выпучились бы от удивления и повисли на стебельках, как у рака.

Резко повысившиеся физические возможности оказались не единственным изменением — как выяснилось, он почти не чувствовал неудобств, связанных с изменением температуры, а его кожа, совершенно не потеряв чувствительности, стала намного прочнее. Обострились слух и обоняние, глаза начали различать невиданные раньше оттенки, увеличилась скорость реакции… И это только те изменения, которые доктору удалось определить при экспресс-осмотре. Шерр гонял на своём приборе разные тесты, брал кровь на анализ, бил Ковалёва слабыми электрическими разрядами — бесполезно. Ковалёв все это чувствовал, но это не было болезненным. Неприятным — да, но не более. Доктор мрачнел всё больше, а потом сказал, что на корабле (линкор «Громовая звезда», как объяснил Шерр) нет оборудования, которое позволило бы адекватно изучить новые возможности организма Ковалёва. Точнее, кое-какие возможности увидеть было можно и невооруженным глазом, но как, за счёт чего они достигнуты, было совершенно непонятно. Шерр так и сказал, сердито сверкая глазами, — похоже, он был из тех фанатиков-учёных, которые, столкнувшись с проблемой, упираются рогом и не бросают дело, пока не решат эту проблему или не свалятся в изнеможении. Однако сейчас был не тот случай — оборудование медицинского бокса было обычным медицинским автоматом-диагностом со стандартной программой и стандартным спектром возможностей. Вырастить оторванную в бою руку или ногу — запросто, но провести какие-то более сложные работы — извините, это вам не высокомощный биоскан, входящий в оснащение исследовательских кораблей. Хотя могли бы и воткнуть, вечно на мелочах экономят — так можно было вкратце перевести на нормальный язык длинную тираду Шерра, если выбросить из неё горячие проклятия, образные сравнения и многоэтажные словесные конструкции. Более совершенное оборудование, как объяснил Шерр, находится на флагманском линкоре, мирно (насколько это слово может быть применимо к боевому кораблю вообще и к самому совершенному в галактике боевому кораблю в частности) болтающемуся сейчас вместе со всей эскадрой где-то на орбите Сатурна, однако вряд ли поможет и оно, тут нужны даже не столько приборы, сколько специальное программное обеспечение к ним, а его-то у доктора как раз и не было.

Так что, потыкав Ковалёва для очистки совести ещё какими-то датчиками, Шерр понял, что работы непочатый край и не факт, что с имеющимся оборудованием вообще удастся её завершить. Поэтому он плюнул и решил передохнуть, перекусить чем Бог послал (удивительно, но опытный космонавт атеистом не был, более того, среди космолётчиков вообще, как объяснил Шерр, атеисты составляли меньшинство), и поговорить заодно. Вот и сидели они теперь, булки жевали и за жизнь разговаривать готовились.

Шерр начал первым, очевидно, решил, что клиент созрел. Отставив стакан, он аккуратно промокнул губы опять же самой обычной бумажной салфеткой, скомкал её и бросил в стоящую на столе пепельницу. Или что-то напоминающее пепельницу — Ковалёв не уточнил, предпочитая для себя называть предметы привычными словами. Внимательно посмотрев на Ковалёва, Шерр задумчиво, чуть растягивая слова, произнёс:

— Если позволите, я начну издалека…

— Издалека будет долго, — невежливо перебил его Ковалёв. — Давайте лучше кратко: кто вы, что вы и зачем я вам понадобился?

— Вы? Мне? Да вы, если честно, мне совершенно не нужны. Я наткнулся на вас случайно: полетел на охоту, понимаете, смотрю — плетётся кто-то. Ну, я снизился, выпустил двух роботов-разведчиков, и они вас притащили. Честно говоря, я даже не знаю, зачем я это сделал, наверное, сработал инстинкт врача. Вы уже почти не дышали и были обморожены до такого состояния, что в условиях вашей планеты единственным спасением для вас была бы ампутация всего, что только можно отрезать. Во всяком случае, ни рук, ни ног спасти бы уже не удалось. Я запихал вас в регенерационную камеру, и она повела себя неадекватно. Теоретически регенератор должен был просканировать вас, считать генетический код и на основе его вырастить утраченные конечности, а заодно и всё, что было повреждено в организме. Вы вышли бы абсолютно здоровым человеком, не более, и ушло бы на всё про всё часа два. Однако по непонятной причине вместо стандартной программы запустилась программа генетической оптимизации. Честное слово, я даже не знал, что она была в памяти компьютера, вероятно, сохранилась с тех времён, когда этот корабль использовался каким-то образом в эксперименте по созданию суперсолдат. Точно не знаю, но даже в этом случае программа была заблокирована наглухо, и почему она запустилась, мне ещё предстоит разобраться. Если получится, конечно. Этот долбаный регенератор — детище ещё Первой империи, мы так и не смогли разобраться в принципе его работы и лишь бездумно копируем первичный образец. Короче, ваше тело было практически полностью растворено и клонировано вновь. Процесс занял месяц по вашему времени — из-за этого программа и была давно свёрнута, затраты на создание суперменов не оправдывали результата. На выходе получилось то, что получилось, хотя я, признаться, не ожидал подобного — результат превзошёл любые теоретические выкладки. Теперь не знаю даже, что с вами делать. В космос выбросить на всякий случай, что ли?

Доктор улыбнулся, показывая, что шутит, но секунду спустя улыбка исчезла с его лица. Он даже не успел рассмотреть движение Ковалёва — только смазанная тень и резкий порыв ветра, столь быстрым оно было. Миг — и он висит в воздухе, а Ковалёв спокойно, совершенно не напрягаясь, держит его на весу за горло. Одной рукой.

— Вам не кажется, что кто кого выкинет в космос — вопрос спорный? — Ковалёв чуть ослабил хватку. — Не шутите так больше, пожалуйста.

В сложившейся ситуации подчёркнутая вежливость просьбы прозвучала угрожающе, и когда отпущенный Шерр, массируя помятое горло, вновь сел на стул, то смотрел на Ковалёва если и не со страхом, то с заметным уважением.

— Признаться, не ожидал, — хрипло выдавил он. — Однако это очень хорошо, что у вас такие интересные способности. Пожалуй, мы действительно можем быть полезными друг другу.

— И чем же? — прищурился Ковалёв.

— Чтобы вы могли понять это, мне и надо начать издалека.

— Валяйте, — махнул рукой Ковалёв и по-барски развалился в кресле.

Шерр улыбнулся и начал свой рассказ.

Он рассказывал долго. Рассказывал о великой Первой империи, вышедшей с неизвестной прародины и завоевавшей огромный сектор галактики. Рассказывал о её падении в результате страшной войны с Иными, пришедшими из соседнего сектора, где они ломали и уничтожали непокорных и обращали в бесправных рабов тех, кто решил, сдавшись, купить себе жизнь. Рассказывал о том, как цивилизация оказалась отброшенной на столетия назад, как бились друг с другом жалкие остатки некогда победоносных армий и флотов, как утрачены были древние знания. Рассказывал о том, как потомки выживших в той войне по крупицам знаний, сохранившихся в уцелевших архивах, восстановили историю, и оказалось, что Первая империя в той войне победила, вышибла Иных из своего сектора и выжгла их планеты, но так и не нашла, откуда они пришли. Великая держава рухнула не от самой войны, а от её последствий — истощения всех и в первую очередь людских ресурсов (не секрет, что сильные и храбрые, генетическая сокровищница любого народа, в войнах гибнут первыми, и место их занимают те, кого раньше не пустили бы на порог), дикого голода, потрясшего многие планеты, а главное — человеческого эгоизма, заставившего драться между собой, отбирая друг у друга последний кусок. Ну и плюс то, что каждый мелкий чиновничек возжелал, воспользовавшись ситуацией, прибрать к рукам королевскую власть, тоже сыграло роль. Вспыхнувшая гражданская война пожрала надорвавшуюся империю.

В ответ на это Ковалёв, не понаслышке знакомый с подобной ситуацией (вспомнились лихие 1990-е), обозвал всех чиновников долбодятлами. Шерр согласно кивнул и продолжил свой рассказ.

Прошли века, и империя возродилась. При всей пакостности человеческой натуры и её врождённой глупости, на некоторых планетах сохранили остатки космических технологий. Жалкие лодчонки по сравнению с дредноутами прошлого, корабли последних, чаще всего провинциальных оплотов цивилизации, вновь стали, подминая под себя соседей, создавать и укрупнять государства. Процесс длился сотни лет и закончился, что вполне закономерно, образованием Второй империи. Однако это было уже далеко не то — даже на пике своего развития и могущества Вторая империя во многом уступала Первой. Возможно, со временем она и достигла бы её уровня и даже превзошла его, но… История любит повторяться. Империя вновь рухнула, разметав по космосу осколки, в число которых попала и эскадра адмирала Гасса, бултыхающаяся сейчас в Солнечной системе.

Узнав об этом, Ковалёв весьма удивился. Огромная эскадра — мёртвая по сути, без охраны? Шерр лишь улыбнулся:

— Вы представьте подводную лодку, которая легла на грунт на огромной глубине. Она ничего не излучает, не шумит, полное радиомолчание. Обнаружить её, конечно, возможно… Теоретически. Но для этого надо более-менее точно знать её местонахождение, а ведь куда мы ушли, не знал никто. Космос побольше ваших океанов будет, а куда уходила эскадра, не знал никто. — Шерр повторил эту фразу так, будто старался убедить сам себя. — Более того, судя по иногда долетающим и перехватывающимся станциями слежения эскадры обрывкам переговоров, нас и не искали — там сейчас такая заваруха, что не приведи Господь, вдобавок вновь падение технических возможностей… Словом, найти законсервированную эскадру очень сложно, слава Великим Ёжикам!

— Чего-чего? — опешил Ковалёв.

— Ой, ничего, простите… Я просто от скуки пристрастился ползать в вашем Интернете, вот и набрёл на интересную книжку.[9]

— А, тогда понятно, — кивнул задумчиво Ковалёв. — Там и не такое найти можно.

— Именно, — согласился доктор. — Так получилось, что из всей эскадры уцелел только я, а был я всего лишь вторым помощником Главгада…

— Кого-кого? — вновь не понял Ковалёв.

— Так моего шефа звали. Совершенно незаслуженно, кстати. Просто он всегда был непредвзят и вдобавок резок, поэтому и прилепилось… Впрочем, не суть. Я лежал себе спокойно в регенераторе, сломанную ногу залечивал, вдруг щёлк — и свет погас. А пришёл в себя уже через сто лет… Это, по-вашему, почти двести лет. Оказывается, когда мой организм мгновенно стареть начал, регенератор сработал по аварийной программе и законсервировал его. А когда время прошло и новых команд не поступило, то та же программа меня из консервации вывела. Правда, пришлось мне новое тело клонировать, потому как старое в хроновороте пришло в полную негодность, ну да это уже даже не проблема была, а так — лёгкое неудобство.

— А остальные что же?

— А что остальные? Они-то не в регенераторе лежали. Соответственно, за меня аппаратура взялась сразу же и спасти смогла, а их — нет. А из груды истлевших костей ещё ни один регенератор человека вылепить не смог.

— Понятно. И что было дальше? — заинтересованно спросил Ковалёв.

— А дальше было хреново, — вздохнул Шерр. — Я был в курсе цели похода, шеф рассказал, но вот как мне её достичь — неясно. Раньше-то проблемы не было — здесь нам только десантные партии набрать надо было, со всем остальным сами бы на первое время разобрались, а там, глядишь, всё бы само решилось. К победоносной армии всегда присоединяются добровольцы, это аксиома. А теперь… И главное, знаю, как вас, дикарей семь раз неграмотных, обучить быстро, но не потянуть одному. Так что вот здесь вы мне и можете помочь.

— Давай уж на ты, — махнул рукой Ковалёв. — Раз пошла такая пьянка, объясни мне две вещи: почему я должен тебе помогать и почему ты, друг сердечный, так в свою империю рвёшься? Чем тебе Земля не подходит? Стал бы крутым диктатором, с твоими кораблями это несложно. Я ведь так понимаю: какое-то время твои корабли и на автопилоте воевать могут, особенно если противник, как у нас, не слишком силён. Был бы кто-нибудь в рубке. Так? Или у тебя там остался кто?

— Да нет, никого там не осталось, — махнул рукой Шерр. — У нас хоть и живут долго, но вот так… Триста наших лет — это ведь ваших почти шестьсот. Да и потом у нас долгожители в основном на центральных планетах, а на периферии, в провинции, жизнь, по вашим меркам, лет полтораста составляет от силы. Так что всё, долетался.

— Тогда зачем тебе туда?

— Есть такое понятие — долг.

— Можешь не продолжать, я понимаю, — кивнул Ковалёв. — Тебе сколько лет было?

— Двадцать пять, если по-вашему. Я был лейтенантом медицинской службы.

— А здесь ты сколько?

— Года два всего, как очнулся.

— Понятно всё с тобой. Благородные цели и юношеский идеализм… Наивно, но достойно. А почему такая борода седая?

— Да я её так, для солидности отпустил… А поседела, когда на медведя в лесу нарвался. Я ведь с окраины, там к охоте приучают с детства, вот и решил, что стоит хоть немного отдохнуть. Нарвался на медведя, а карабин заклинило. Хорошо, мишка сытый был, повернулся да ушёл, а вот борода и волосы поседели изрядно. Думал в регенератор залезть-исправить, но так и не собрался.

— Ясно. Но на мой вопрос по поводу моей тебе помощи ты так и не ответил.

— Во-первых, элементарная благодарность…

— А вдруг я подонок?

— Поверь, я знаю, откуда ты шёл, — ты бредил своими друзьями, пока тебя киберы в регенератор не запихали.

— Ладно, давай во-вторых.

— Приключения. Ты ведь, похоже, по натуре немного романтик и чуть-чуть авантюрист, иначе бы не пошёл.

— Допустим.

— И в-третьих, твои товарищи живы.

— Как? — Ковалёв аж привстал и, не рассчитав движение, выломал кусок из столешницы.

— Да очень просто. — Шерр, похоже, наслаждался произведённым эффектом. — Я не поленился, сгонял к вашему вертолёту и накрыл его стазис-полем. Словом, время для них остановилось.

— М-дя… А если я тебя обману?

— Тут всё просто, я ведь врач. Поставлю пси-блокировку на твои мозги. Такую, чтобы ты не мог нарушить конкретного слова, которое ты мне дашь. Больше ничего, поверь. Но твоих товарищей вытащим только после этого. А не договоримся, просто сниму стазис-поле. До планеты я тебя доставлю, но к тому времени…

— Ладно, понял. Шантажируешь, значит? А если я тебе прямо сейчас головёнку-то откручу?

— Не сумеешь. Вернее, голову-то открутить сумеешь, но стазис-поле отключится сразу после того, как я умру, это я предусмотрел. А потом и ты умрёшь — я отдал соответствующие распоряжения центральному компьютеру. Меня-то сразу в реаниматор и откачают, а вот для тебя это будет конец. И потом, я же тебе ничего плохого не предлагаю, подумай, ты от нашей сделки кругом выиграешь.

— Да понял я, понял, — устало вздохнул Ковалёв. — Ладно, давай обсудим детали…

Глава 4

Когда сумерки за иллюминатором сменились вдруг ярким солнечным светом, Сотников решил, что незаметно для себя заснул и проспал даже не до утра, а до полудня, однако почти сразу понял: что-то здесь не так. Эта мысль пришла в его неглупые, но порядком пропитые мозги довольно резво — сказалось, очевидно, полное и долгое отсутствие спиртного в пределах досягаемости. Рядом в таком же недоумении ворочались остальные.

Наконец кто-то, зло (а откуда быть хорошему настроению, если который день жрать нечего?) матюгнувшись, отодвинул люк и удивлённо присвистнул. Все, кто ещё мог ходить, полезли следом и по одному, неуклюже, начали выбираться из вертолёта. Им было чему удивиться — вокруг вертолёта была весна.

Да-да, самая настоящая весна, с пением птиц, набухшими почками на осинах, кое-где проклюнувшейся листвой, осторожно раздвигавшей прошлогоднюю хвою и полусгнившие листья молодой травой… Под деревьями ещё лежал снег — плотный, потемневший, но на поляне его уже не было, и даже земля немного просохла. Ещё снег, совершенно белый, зимний, был под вертолётом и на нём, но там он уже стремительно таял, стекая тонкими струйками воды. И на всё это чудо сверху, с ослепительно-голубого неба смотрел ярко-жёлтый шар солнца.

Народ взирал на случившееся выпученными глазами. Буквально секунду назад был холодный зимний вечер, снег и резкий ветер, в вертолёте стоял дубак, а сейчас им уже было жарко в намотанных на себя слоях одежды, по лицам потёк пот… Кое-кто стал расстёгиваться и даже снимать куртки, другие рассматривали траву, трогали её, срывали, мяли в пальцах и даже пробовали на вкус, всё ещё не веря в реальность происходящего.

— Ну что, мужики, как вы тут без меня? — раздался за их спинами удивительно знакомый голос.

Сотников обернулся. «Наверное, это бред», — решил он. Впрочем, остальные, похоже, думали так же: человека, одетого в необычную на вид, но явно очень удобную одежду, чем-то похожую на армейскую униформу, который стоял позади них, небрежно опираясь на искорёженный обломок вертолётного хвоста, куце торчащего из фюзеляжа, никто из них увидеть живым не ожидал.

— Это что творится? — вместо ответа, спросил кто-то.

— Это? Это весна, ребята, — улыбнулся Ковалёв, окончательно выходя из-за вертолёта. — Вы как, все живы?

— Джораев умер, — эхом откликнулся Пец.

— Хреново. Давно?

— Да почти сразу, как ты ушёл. Заснул и не проснулся.

Ковалёв вздохнул. Джораев, вконец обрусевший чеченец, был неплохим парнем. И работал неплохо, и понты, несмотря на свою национальность, не гнал. Да и в Чечне он никогда не был — его дед так и не вернулся из Сибири на Кавказ, родители бывали там наездами, у родственников, так что связи с родиной предков парень не чувствовал. Ковалёву было искренне жаль парня, однако мёртвым торопиться некуда, надо заботиться о живых.

Повинуясь незаметному мысленному приказу, из-за его спины выдвинулись двое самоходных носилок, плавно перемещающихся на гравитационной подушке. Ничего сложного в управлении ими не было — надетый на голову Ковалёва тонкий, почти невидимый обруч из практически прозрачного материала (Ковалёв спросил Шерра про него, но Шерр выдал только труднопроизносимое название полимера, из которого тот был сделан, — в тонкостях механики он разбирался примерно как свинья в ананасах[10]), прикрытый волосами, на самом деле представлял собой мощный компьютер. Точнее, по меркам империи, компьютер был как раз слабеньким, так, чисто утилитарная модель с набором простейших функций, однако Шерр клятвенно заверил, что его производительность в разы превосходит производительность самого мощного из имеющихся на Земле суперкомпьютеров. Какая-то иная по сравнению с земной система обработки информации и технологии, обгоняющие человеческие на тысячи лет, делала возможности вычислительной техники поистине фантастическими.

Этот компьютер, помимо прочего, являлся универсальной системой управления механизмами корабля. Информация транслировалась прямо в мозг, с мозга же считывались и команды. Ковалёв попытался расспросить Шерра о том, как это делается, однако запутался уже через пять минут щедро пересыпанных мудрёной терминологией объяснений. Результатами этой лекции для Ковалёва стали только кратковременная головная боль и стойкое убеждение, что молодой врач и сам плавает в этом вопросе. Возможно, так оно и было, но выяснять это у Ковалёва не было никакого желания, действует — и ладно.

— Так, мужики, кто может двигаться, идёт туда. — Ковалёв махнул рукой себе за спину. — Кто посильнее, помогите мне с ранеными, грузить их придётся самим. Ну, чего встали? — Он нетерпеливо захлопал в ладоши. — Действуем, действуем.

Однако люди, видимо, ещё не оправились от шока, а потом к нему добавилось новое потрясение.

— Эт-то… что?.. — заикаясь, выдавил один из помбуров со звучным именем Спартак, указывая пальцем за спину Ковалёва. Нельзя сказать, чтобы он трусил, — трусость этому человеку была вообще не свойственна, однако ошарашен он был изрядно. Похоже, потрясений для ребят на сегодня было многовато.

Ковалёв обернулся и сплюнул. Позади него стоял транспортный бот с «Громовой звезды». Самый обычный такой транспортный бот — стреловидный, обтекаемый, отполированный, блестящий на солнце, как живое серебро. Прекрасная в своём совершенстве стометровая машина, будто сошедшая на эту богом забытую поляну с экрана кинотеатра, из старого фильма о звёздных войнах… Ёлки-палки, Ковалёву за прошедшие месяцы такие машины примелькались уже настолько, что он даже не подумал, каким шоком будет для его товарищей увидеть это чудо.

— Это то, что надо, — чуть резче, чем стоило, ответил он. — Мужики, некогда, некогда, давайте внутрь, там сиденья, как в самолёте. Заходите, пристёгиваетесь… И помогите мне кто-нибудь, одному раненых грузить неудобно.

Однако до погрузки на носилки раненых, обессилевших, получивших повреждения ног, надо было ещё вытащить их из вертолёта. Выносить раненых людей через пассажирский люк неудобно и травмоопасно для самих выносимых, тем более что вертолёт лежал косо и вылезать из люка было трудно даже налегке. Створки его были заклинены, казалось, наглухо, однако Ковалёв решил эту проблему походя — одним резким движением выворотил левую створку и отбросил её в сторону. У тех, кто видел это, в очередной раз полезли на лоб глаза, но потрясением больше — потрясением меньше сейчас роли не играло. Василий легко запрыгнул внутрь, огляделся.

Видно в полумраке было паршивенько. Глаза, несмотря на щедрый дар корабельного регенератора, позволившего видеть при необходимости каждое пёрышко летящей в небе птицы, всё-таки адаптировались к резкому изменению освещённости пару секунд. Впрочем, компьютер на лбу тут же, хотя его об этом и не просили, начал передачу в мозг видеоизображения, призванного заменить человеку в такой ситуации зрение. Всё правильно, он был рассчитан на обычного человека, зрение которого адаптируется значительно дольше. Сделав мысленно пометку поменять настройки, Ковалёв выключил надоедливую опцию и, убрав мешающее и раздражающее удвоение, возникшее при наложении того, что он видел собственными глазами, и видеотрансляции, смог наконец осмотреться.

М-дя, ничего хорошего он не увидел. Неходящих было аж семь человек, среди них одна женщина. Это согласовывалось с тем, что он уже знал, включая смерть Джораева. Однако за то время, пока его не было (исключая те месяцы, которые все здесь находились в стазис-поле и не чувствовали течения времени), их состояние ухудшилось. Резкий запах давно не мытых тел и болезни, от которых Ковалёв успел отвыкнуть, бил в ноздри. Похоже, что Шерр тогда со своим стазисом успел вовремя. Лучше бы он, конечно, установил поле сразу после того, как подобрал Ковалёва, а не через неделю с лишним, но, как говорится, на бесклёвье и рак — рыба. Спасибо и на том, что вообще помог, совершенно не обязан был, если вдуматься.

Ковалёв начал укладывать пострадавших на носилки, которые, подчиняясь его командам, по очереди вплывали в вертолёт и услужливо опускались в нужном месте. Одному было неудобно, однако почти сразу ему пришли на помощь. Как ни удивительно, это оказался Джим — американец, несмотря на возраст, полученные травмы и общее истощение, всё ещё был довольно силён, так что получилось всё как нельзя лучше. Самое интересное, что Джиму вынужденное голодание даже пошло на пользу — сбросив лишний вес, он стал заметно подвижнее, да и одышка, мучившая его в последние годы, пропала.

Заметно потяжелевшие носилки двигались не то чтобы медленнее, скорее осторожнее. Ничего, впрочем, удивительного — хотя они и имели солидный запас прочности, но жители Земли были всё-таки намного крупнее и тяжелее, чем соплеменники Шерра, да и гравитация здесь сильнее, чем на большинстве планет империи. Даже несмотря на то, что люди были истощены, это сказывалось — инерцию никто не отменял, а встроенная в управляющие блоки носилок программа требовала доставить пациентов с максимально возможным комфортом. Вот и двигались носилки аккуратно, разворачивались плавненько, чтобы, не дай бог, не колыхнуться лишний раз. В принципе Ковалёв был даже благодарен им за это — прекрасно понимая, что имеет дело с довольно простым механизмом, он почему-то относился к ним как к живым существам. Забавные глюки сознания, которые частенько бывают у людей, любящих возиться с техникой и обладающих мало-мальски развитой фантазией. Впрочем, замедленность носилок проблемой не была — те, кто шёл на своих ногах, всё равно двигались медленнее, да и спешить теперь было в общем-то некуда. Кто умер, тот умер, их не вернёшь, а живых вытащат всех, в возможностях регенератора сомневаться не приходилось.

Пока Ковалёв размещал носилки с их особо ценным грузом в транспортных медицинских боксах, остальные рассаживались в кресла пассажирского салона. Изначально бот был предназначен для быстрой переброски из пункта «А» в пункт «Б» небольших армейских подразделений с их техникой, снаряжением и боезапасом, а также разнообразных грузов. Этакий высокотехнологичный аналог отечественного Ил-76 в космическом исполнении — минимальные средства защиты, минимальный (по имперским меркам) комфорт при высокой грузоподъёмности и дальности, приемлемой скорости и малой требовательности к обслуживанию и оборудованию мест базирования. Короче, рабочая лошадка пехоты и десанта — дёшево и надёжно плюс живучесть и неприхотливость, не свойственные гражданским машинам. Шерр рассказывал как-то, да и Ковалёву в информатории крейсера попадались сведения, что были попытки создания пассажирских и грузовых гражданских моделей на базе этих и аналогичных ботов, однако особым успехом они не пользовались. Толстосумы предпочитали изящные и дорогие яхты, а каботажные компании, занимающиеся перевозками в пределах планетарных систем (для межзвёздных перелётов такие боты были, увы, не приспособлены), предпочитали машины подешевле и поэкономичнее или просто выкупали по бросовым ценам списанную армейскую технику и перестраивали изношенные боты своими силами и под свои потребности.

Однако относительно низкий комфорт для собравшихся не играл роли по двум причинам: во-первых, даже просто факт, что они оказались сейчас вместо медленной смерти во вполне удобоваримой обстановке и, более того, их сейчас вывезут в цивилизованные места (о том, как их будут везти, никто не думал — мало ли у отечественных, особенно военных, КБ новинок, о которых ещё никто не знает, может, и сейчас вертолёт без винта сляпали), приводил их в состояние эйфории. Во-вторых, все были ещё в шоке и от смены времени года, и от явления Ковалёва, которого все списали в погибшие сразу, как он пошёл в свой безумный поход по зимнему лесу. Ну и в-третьих, низким комфорт был только по меркам империи, то есть кресла без массажа, воздух не ароматизирован, еда и напитки по одному нажатию клавиш не доставляются и т. д. и т. п.

А если взглянуть с точки зрения обычного человека, местного, не привыкшего к изыскам, то комфорт был вполне на уровне. Больше всего пассажирский салон бота напоминал внутренности «Боинга-747», хотя и без иллюминаторов, только кресла были вдвое шире, а пространства между ними намного больше. В этом как раз ничего удивительного не было — кресла должны были вмещать тяжеловооружённого солдата в полной экипировке и вдобавок доставить его к месту назначения не выжатым досуха долгим и неудобным перелётом и тряпкой, а свежим, бодрым и готовым в любой момент вступить в бой, причём сделать это быстро. Так что тем, кто рассаживался сейчас в эти самые кресла и пристёгивался, привыкшим к жёстким лавкам вертолётов или узким креслам Ту-134 и «аннушек», которые в основном летали в эти места, было более чем удобно.

Убедившись, что все заняли свои места, Ковалёв прошёл в рубку. Он мог бы вести бот сам или доверить это дело автопилоту, но Шерр решил слетать с ним — на всякий случай и во избежание. Не то чтобы не доверял Ковалёву, особенно после пси-блокировки, но, похоже, предпочитал контролировать процесс. Ковалёв его не винил — неизвестно, как бы он сам поступил, окажись на месте Шерра, а так, похоже, можно было обойтись малой кровью. Обидно, конечно, немного, но ведь не маленькие дети собрались, чтобы вот так обижаться, все всё прекрасно понимают. Гораздо больше Ковалёва беспокоило, как бы Шерра не сломал груз свалившейся на него ответственности, а то лишиться единственного более-менее знающего ситуацию в целом и технику в частности человека в самом начале пути — это, понимаете ли, чревато. И потом Шерр всё-таки врач, а в каком состоянии люди, которых требовалось вывезти, Ковалёв не знал, поэтому, подумав, он с мыслью Шерра о совместном полёте вполне согласился.

— Ну как, все сели? — Шерр повернулся к Василию. Удобное пилотское кресло хорошо фиксировало тело, но при этом позволяло двигаться совершенно свободно.

— Да куда они денутся?

Ковалёв плюхнулся в своё кресло и начал пристраивать на голове гарнитуру с наушниками, совсем как в обычном самолёте. Получалось не очень, хотя всё, что носили или использовали имперские пилоты, было намного удобнее земных аналогов (хотя аналогами земные изделия можно было назвать лишь с огромной натяжкой), но сказывалось отсутствие привычки. Ковалёв не любил таскать на теле ничего лишнего, даже цепочек, печаток и крестиков, одно время очень модных, у него никогда не было. Впрочем, Шерр, владеющий азами психологии (как же, военврач должен быть специалистом широкого профиля), объяснил, что это пошло от детской нелюбви таскать на шее ключ. Ковалёв тогда пожал плечами — его ситуация совершенно не беспокоила.

— Ну, скоро ты там?

— Сейчас. Ты начинай пока.

Шерр кивнул, втянул трап, закрыл внешний люк и загерметизировал от пассажирского отсека пилотскую кабину. Естественно, он лишь щёлкал клавиатурой пульта, а работали многочисленные механизмы бота. Затем в пассажирский салон хлынул усыпляющий газ.

Конечно, поступать так по отношению к людям было не совсем хорошо, но Ковалёв с Шерром, подумав, решили, что лишние переживания людям ни к чему — и так натерпелись. Хотя энергетические компенсаторы и смягчают перегрузки при старте, но полностью их не снимают, нижний предел, на котором они срабатывают, — 3g. Это специфика военной техники. В самом деле, 3g подготовленный и здоровый физически солдат выдерживает легко, так что зачем тратить энергию? Единственными местами, где перегрузки компенсировались полностью, были медицинские боксы и кабина пилотов, но тут уж деваться некуда — больные могут не выдержать, а пилотов в полёте лучше не перегружать, им ещё управлять ботом, и, возможно, долго. Именно поэтому Ковалёв с Шерром погрузили людей в сон — легче перенесут старт.

Убедившись, что все уснули и их состояние не вызывает опасений, Шерр продул салон чистым воздухом и спросил:

— Мне повести или ты сам?

— Лучше сам, люблю я это дело, — улыбнулся Ковалёв.

Ему действительно нравилось управлять ботом, чувствовать мощь и покорность двигателей, видеть бескрайнее пространство космоса… Романтика, блин, нереализованные детские мечты, которым вот так, случайно, суждено было сбыться.

Несколько минут спустя бот, тихо, но внушительно рыкнув двигателями, почти вертикально взлетел и начал стремительно разгоняться. Невидимый для радаров и плохо различимый визуально, он очень быстро вышел за пределы атмосферы и, ловко уклонившись от спутников (хотя кто знает, возможно, они что-то и успели зафиксировать), продолжил разгон. Спустя ещё час бот уже вплывал в гостеприимно открывшиеся перед ним широченные ворота — шлюзовая камера «Громовой звезды» поражала воображение размерами…

Глава 5

Спустя неделю после чудесного спасения пассажиры злополучного рейса, вновь бодрые и здоровые, сидели в кают-компании линкора и слушали рассказ Ковалёва. Василий не пытался ничего скрывать, просто рассказывал, и когда он закончил, над собравшимися повисла тишина.

— М-дя… Значит, ты у нас теперь самый обыкновенный супермен, владеющий самым обыкновенным супероружием, — выдал вердикт Пец.

— Дурак ты, Жека, — беззлобно откликнулся Шурманов. — Супермен. Он же из-за нас, считай, в рабство полез.

Пец сконфуженно замолчал, но тут вновь заговорил Ковалёв:

— Вообще всё не так страшно. Просто придётся отрабатывать долг, всего и делов-то. Если честно, я бы Шерру и без пси-кодирования помог, и не только из чувства благодарности. Вы подумайте, это же моя детская мечта! Космос, приключения… Ну раз даёт судьба шанс, зачем отказываться?

— А ты уверен, — заметил Спартак, — что он кроме блокировки ещё что-нибудь в мозгах не переставил?

— Уверен, — отмахнулся Ковалёв. — Я и до его предложения думал, как бы к этой истории примазаться.

— Да, сбылась мечта идиота, — кивнул Шурманов. — И что дальше? Ты ведь нас не для того, чтобы детскими мечтами похвастаться, собрал. Сильно подозреваю, что отрабатывать придётся нам всем. Так?

— Не совсем. Я, конечно, сволочь, но не настолько, чтобы подписывать вас на неизвестно что. Но и вы меня поймите — дать распространиться слухам о реальном положении вещей я не могу. Мне в принципе плевать, но могут возникнуть сложности, а зачем лишний раз напрягаться? Так что, ребята, у вас небогатый выбор.

— И какой же? — спросил Спартак.

— Два варианта. Есть возможность отправиться с нами. Людей я набираю сам, ваши кандидатуры мы с Шерром уже обсудили. Я, кстати, прибалдел — у них, оказывается, есть интереснейшая методика обучения: информация вбивается в мозг напрямую, стопроцентное усвоение, но потом надо всё закреплять практикой. Метода экспериментальная, они так собирались в своё время десантников готовить, а на мне проверили, получилось очень и очень. Поэтому неделя в гипносне, два года тренировок — и вы готовый космонавт.

— Ты, я так понял, уже обучился. Но времени прошло меньше…

— А ничего удивительного, я ведь супермен, сами сказали. У меня сейчас мгновенно нарабатываются любые рефлексы. Вам будет тяжелее — во время оздоровления ни на кого из вас регенератор не сработал и улучшать вас не стал.

— Кстати, интересно, почему?

— Потом объясню. Так вот, первый вариант — работа с риском. Потом возвращаемся богатыми, как Крезы, если всё пойдёт как планировали, или не возвращаемся вообще.

— Как кто богатыми? — не понял Сотников.

— Как Крезы. Крез — это царь такой древний, очень богатый. Так вот, или мы побеждаем, или просто гибнем. Честно скажу, я даже примерно не представляю себе шансы.

— А второй вариант? — с интересом спросил Шурманов. — В космос без скафандров?

— Семёныч, ну зачем так грубо? Просто подчищаем память до момента, как я забрал вас с вертушки, накладываем ложные воспоминания о скитаниях по тайге и высаживаем в лесу близ Печоры. Будете героями газетных хроник — выжившие после катастрофы. Ну и в целом только плюсы.

— Какие?

— Какие… Серёга, вот скажи: выпить хочешь?

— Нет, — после некоторой заминки чуть удивлённо ответил Сотников.

— А ты, Семёныч, хочешь закурить? Рашид, ты хромаешь? Гена, как твои пальцы, отросли?..

— Понятно-понятно, — примирительно поднял руки Шурманов. — В благородного играешь…

— Да нет, зачем мне играть? Регенератор вас всех полностью вылечил, не рубить же снова пальцы? Словом, вот вам два варианта. Только имейте в виду, дома вас уже похоронили, а второго шанса не будет. Кто захочет лететь со мной, сможет родных предупредить, придумаем что-нибудь, чтобы слухи раньше времени не пошли. Скажем, например, что буровик — это только прикрытие, а на самом деле он — секретный агент, контрразведчик. Или ещё что-нибудь соврём, чем невероятнее, тем лучше и, главное, надёжнее. Человек — существо доверчивое. А потом — жизнь, полная приключений, да ещё и длинная… В общем, если человек не погибнет, то проживёт раз в пять дольше обычного — Шерр гарантирует. Так что пряник предлагается солидный, решайтесь.

— И какой же план?

— Да простой. Мы тут с Шерром посоветовались: ему надо восстановить империю, а для этого нужен император, символ власти. Иначе любую попытку навести порядок можно считать обречённой на провал, война опять будет. Конечно, судя по косвенным данным, там сейчас жуткий упадок, в том числе и технологический, поэтому можно предположить, что наша эскадра в любой стычке устроит побоище, да и народ всегда тянется за победителем, особенно если ему многое пообещать, но… Кто знает, что будет в реальности, поэтому желательно иметь императора. Пусть и марионетку, но обязательно потомка правившей династии. Дед последнего императора был тот ещё ходок, поэтому найти потомка в принципе возможно — бастард, конечно, но всё же лучше, чем ничего. Объявляем его императором, сажаем на трон, сами остаёмся сильными теневыми фигурами, которые, по большому счёту, и обладают реальной властью. Ну а дальше — по ситуации. Людей для комплектования личного состава наберём на Земле. Вот и всё в целом.

— Как-то уж больно гладко у тебя всё получается…

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Естественно, всё так весело не будет, это так, общая канва, ориентироваться придётся на ходу, мы слишком мало знаем. Авантюра, конечно, но мне деваться некуда, а вы решайте сами.

— Знаешь, а я рискну. Старуха моя умерла, дети выросли… А вы как, пойдёте? — обернулся Шурманов к остальным.

Нестройный гул голосов был ему ответом.

— Ну всё, Вась, народ согласный. Командуй.

— Хорошо, — кивнул Ковалёв. — Но теперь всё, вольница кончилась. Скажу прыгать — прыгаете, и вопрос может быть только «Как высоко?».

На сей раз собравшиеся подтверждали своё согласие несколько тише, очевидно, до людей начало доходить, что они подписались фактически на воинскую службу со всеми её не слишком приятными моментами вроде дисциплины. А что поделать? Без неё никуда. Да ещё и в наёмники… И тут Ковалёв кинул в них ещё один камень:

— И пси-блокировку вам тоже сделают. Сразу предупреждаю. Такую же, как и мне.

— Это навсегда? — спросил кто-то.

— Только до восстановления империи. Это было моё условие, поставленное Шерру. Я пытался обойтись без неё вовсе, но Шерр доверять нам до конца не может, и, честно говоря, понимаю его и не виню.

— Да и хрен с ней, — ответил за всех Шурманов. — Неприятно, но потерпим. А вот если мы потом буянить начнём и разнесём всё по кирпичику?

— А это уже будут не наши проблемы. Мы с Шерром чётко договорились, что если империя рухнет снова, то на фиг она нужна? Мы даём империи шанс, остальное — её проблемы. Это справедливо.

Вопрос был, конечно, спорный, но развивать тему никому не хотелось.

— Значит, договорились. Все согласны? Джим, ты с нами?

— Да, с вами, куда же мне теперь деваться? — на чистейшем (спасибо обучающим программам линкора) русском откликнулся супервайзер. Он за то время, которое провёл в регенераторе, не только вылечился от кучи мелких болячек, которые преследуют любого буровика (север и полевые условия — не сахар), но и помолодел немного, впрочем, как и остальные, — организм, хорошо пролеченный и избавленный от шлаков, менялся просто разительно. — Только чтобы против Америки ничего не повернулось.

— Вот и славненько. Значит, нас шестнадцать человек плюс я и Шерр… Итого восемнадцать.

— Как восемнадцать? А мы?

Ковалёв повернулся и посмотрел на женщин, аккуратненько сидящих чуть в стороне, особняком.

— А вы никуда не летите. Вас мы вернём на Землю.

— Это что за дискриминация, а? — заверещала, привычно уперев руки в толстые даже после голодовки и лечения бока, повариха Люда, самая горластая и хамовитая из присутствующих женщин. — Да я жаловаться буду…

И осеклась, поняв, что говорит что-то не то.

Ковалёв с интересом посмотрел на неё, по-птичьи наклонив голову набок. Потом хмыкнул:

— Пожаловаться здесь ты можешь только мне, так уж получилось, что главный сейчас я. Я в этом не виноват, не напрашивался, но раз уж так сложилось, то так и будет, отказываться не собираюсь. А раз мне командовать эскадрой, то мне и набирать команду, и крысы в ней мне не нужны. Может, напомнить тебе, что мы нашли в твоих сумках? Уже за одно это тебя гнать стоит, а уж с учётом того, что готовят здесь роботы, а ваша ценность как боевых единиц стремится к нулю, то вы тем более не нужны. Всё, разговор окончен, дуйте в свои каюты, здесь вам делать нечего.

— Круто ты с ними, — покачал головой Шурманов, когда женщин увели, и непонятно, чего в его голосе было больше, одобрения или совсем даже наоборот. — Хотя, может, так и надо. Но я так понимаю, что с кораблями нам не справиться, нужны будут ещё люди. И где мы их тут возьмём? Что, будем подавать объявления на манер вербовщиков Иностранного легиона или по религиозному принципу набирать, по методе наших кавказских психов? И кого мы наберём?

— Здесь есть идея.

И Ковалёв выдал простую, как три копейки, мысль. Ведь что у нас на Севере? Работы много, людей мало, поэтому работа вахтами — едва ли не самое обычное, что можно увидеть. Фирм, подвизающихся в нефтяном бизнесе, геологии, сервисных службах, море. Есть гиганты типа «Газпрома» или «Роснефти», но есть и куча мелких фирм и фирмочек, кующих совсем не мелкую денежку на свой страх и риск. Кто обратит внимание, если появится где-то в провинции ещё одна? Разве что налоговая, но можно сделать так, что всё будет в ажуре. Деньги будут — золото и камешки всегда в цене, а в космосе, в астероидном поле, можно найти и то и другое. Вопрос в реализации, но и его можно решить. Главное — развернуть деятельность, благо время терпит, и за те два года, которые потребуются собравшимся, чтобы пройти здесь, на кораблях, необходимое обучение, создать работающую и не вызывающую ни у кого подозрений, а желательно и прибыльную структуру. Тогда можно будет спокойно и не торопясь, тщательно всё взвешивая, набрать людей, подходящих по возрасту, физическим кондициям и ещё тысяче и одному параметру, проверить их благонадежность и потихоньку собрать экипажи. Ну а там — вперёд и с песней, а фирма пускай работает, будет ещё одна гарантия светлого будущего, когда придёт время вернуться.

Идея, конечно, была сырая и требовала большой и кропотливой доработки, но в общем и целом была признана работоспособной. Легальное прикрытие остаётся легальным прикрытием, как ни крути, поэтому было решено, что вместе с якобы чудом спасшимися женщинами пойдут ещё трое посвящённых — Пец, Шурманов и сам Ковалёв.

На том собрание закончилось, благо пришло время обеда, а вечером состоялся ещё один разговор, менее важный, но тоже весьма интересный.

Ковалёв и Шерр сидели в адмиральской каюте, которую Ковалёв нагло занял и расположился в ней со всеми возможными удобствами. Поначалу он предполагал, что Шерр сам примет командование, но доктор честно признался — занятие это для него бесперспективное. Дело в том, что в империи давным-давно проводили тестирование на предрасположенность к какой-либо профессии. Военное дело и вообще всё связанное с тактикой и стратегией Шерру не светило совершенно, не то мышление, а вот Ковалёву светило, и ещё как: на тестировании компьютер выдал девяносто семь и три десятых процента от теоретически возможного максимума. Шерр тогда только присвистнул удивлённо, прогнал тестирование вновь, получил те же результаты и надолго задумался, после чего засел в информатории линкора. Ковалёв на это не обратил тогда внимания, но сегодня Шерр изъявил желание продемонстрировать плоды своих изысканий. Ковалёв был не против, да и скучно ему было, признаться, — развлечения, обычные для имперцев, были ему непривычны и казались примитивными, а сидеть тет-а-тет с книгой или телевизором было неинтересно.

Вот и сидели сейчас они, курили, благо рак лёгких теперь Ковалёву не грозил, и пили каждый своё. Шерр налегал на коньяк, к которому изрядно пристрастился на Земле, утверждая, что в империи ничего подобного не производилось. Впрочем, отметил для себя Василий, может, и производилось, просто Шерру было не по карману — не графья-с…

Ковалёв пил легкое вино из запасов линкора, он не любил коньяк. Как-то, в бурной студенческой молодости, избавляясь от депрессии (несчастная любовь и всё такое), он сдуру выхлебал в одно горло бутылку неплохого коньяка, закусив её (вот дурак, портить благородный напиток) маринованным огурчиком. В результате он всю ночь обнимал унитаз, потом целый день болел, и от коньяка его отвратило наглухо. А вино имперского производства, хоть и не блистало изысканным букетом, в котором Ковалёв всё равно не разбирался, было лёгким, приятным на вкус и не вызывало похмелья. Хотя Шерр и сказал Василию, что теперь его желудок может без вреда для здоровья переварить даже денатурат, проверять его слова как-то не тянуло.

Разговор начался не совсем так, как ожидал Ковалёв. Вместо того чтобы поведать раскопанную им сенсацию, Шерр внезапно спросил:

— Василий, почему ты был так уверен, что они согласятся?

— Но ведь я был прав.

— Оно так, ты был прав, а я ошибался. Честно говоря, я рассчитывал максимум на двоих-троих. Но почему?

— А ты подумай, кто идет на такую работу? В принципе домашние мальчики пополняют ряды офисного планктона, а в поле работают в основном люди с немного авантюрным складом ума и склонные к романтике. Помнишь, как ты меня охарактеризовал? Вот то-то. Не все, конечно, причины и пути у каждого свои, но большинство. Особенно те, кто пошёл в поле сразу — романтика, блин… Сам такой был. А вон Шурманов — он ведь вор, не по хулиганке сидел и не по гоп-стопу по молодости. Серьёзный, можно сказать, человек, но начинал, он мне сам рассказывал, из-за блатной романтики. Вот так бывает. А сейчас им романтики будет хоть ложкой ешь. По молодости даже не задумывались бы, наверное, сейчас сложнее, с возрастом становишься более циничным, да и двадцать лет из нас романтику вытравливали, но тут есть ещё и материальный фактор. Всем страшно надоело работать на дядю, да ещё и за сравнительно небольшие бабки, а сейчас у них появился реальный шанс рискнуть и на всю жизнь обеспечить и себя, и свои семьи. Да что там семьи, внукам с правнуками хватит, поэтому я даже и не сомневался, что пойдут почти все. Да ты себя вспомни, с чего на флот пошёл? Сам рассказывал, что дома тупо жрать нечего было и скучно вдобавок, так что ты и сам такой же, в нашу компанию идеально вписываешься. Так что факт один: все, кто сейчас на борту, люди как минимум сильные характером и в большинстве решительные.

— Согласен, — вздохнул Шерр. — Ладно, слушай. Я тут покопался, кое-что сравнил, залез в такие дебри, что и сам не ожидал, благо теперь, как единственный офицер, имею полный доступ. Кстати, я раскопал ещё и как тебе полный доступ обеспечить, завтра сделаю. Но суть не в этом. Помнишь, я рассказывал, что ваша планета была заселена ещё во времена Первой империи?

— Да, говорил ты что-то такое. И что?

— Понимаешь, это не совсем так. Ваша планета была не просто заселена, она была одним из центральных миров. Если верить нашим исследователям, а они ели свой хлеб не зря, да и шеф мой, хоть и не имел полного доступа к информации, тоже что-то такое предполагал, это была планета-полигон. Точнее, часть планеты была чем-то вроде фешенебельного курорта для особо богатых, но заправляли здесь в основном военные. Честно говоря, я довольно тяжело понимаю логику наших предков, хотя, возможно, курорт был чем-то вроде прикрытия полигона. Или наоборот, не знаю. Впрочем, может быть, были и другие соображения. Несомненно одно — какая-то логика была, в Первой империи иногда мыслили извращённо, но мыслили всегда и очень редко ошибались.

— И что ты хочешь этим сказать? Что нас создали искусственно или что мы — потомки выродившихся богатых бездельников?

— Не знаю. Скорее всего, и то и другое. Видишь ли, судя по косвенным данным, здесь шли работы по созданию идеальных солдат. Генетические эксперименты такого уровня, который нам и не снился. Та генетическая оптимизация, которой занимались наши вояки, — жалкая пародия на достижения учёных Первой империи. Щенки, они даже не представляли, что занимались мышиной вознёй. Видел египетские пирамиды? Это одна из баз того времени, вернее, чудом сохранившийся комплекс наземных сооружений Первой империи. Я там прозондировал кое-что. Оказывается, часть аппаратуры цела до сих пор, стоит себе законсервированная. Потом надо будет там полазить, но это уже действительно потом, к тому же я даже приблизительно не представляю, для чего эта аппаратура предназначена.

— Серьёзно, но что дальше-то было?

— А дальше всё просто. Та война началась для Первой империи внезапно, причём центральные планеты разом подверглись массированной атаке. Некоторые сумели отбиться, кто-то — нет. Эта планета официально была абсолютно мирной и, хотя и относилась к центральным, по значению считалась второстепенной. Не знаю почему — возможно, из-за режима секретности, но на орбите планеты не было боевых станций. Результат оказался закономерен: планета подверглась жесточайшей бомбардировке, инфраструктура была полностью разрушена, кого-то потом эвакуировали, кого-то не успели, а последующие война и крах империи привели к забвению планеты. Людей было слишком мало, и в результате уже через несколько поколений люди скатились в каменный век.

— То есть мы — потомки выращенных в пробирках суперменов?

— И да и нет. Всё дело в том, что эксперименты, судя по всему, велись в разных направлениях. Тебя никогда не удивляло, что на планете аж три расы? Ни на одной планете такого больше не встречается. Это ведь неспроста. Понимаешь, трудно предположить, для чего первично предназначались представители негроидной расы, но этот эксперимент, я полагаю, был или не завершён, или оказался неудачным. Словом, негроидная раса не то чтобы неполноценна, но самостоятельно развиваться практически неспособна. Возможно, их и готовили первично как идеальных чернорабочих — сильных, плодовитых и не слишком развитых умственно. Потом, правда, вмешался процесс естественного отбора, но он дал относительно небольшой эффект. То же и с монголоидной расой — что-то там перемудрили, в результате раса оказалась также лишена внутренних стимулов для развития. Если бы в своё время европейцы их не попинали изрядно, то все их государства закончили бы одинаково — на определённом этапе развития они склонны к «закукливанию» и остановке в развитии. То развитие Китая и Японии, которое наблюдается сейчас, всего лишь реакция на внешние раздражители, оставьте их в покое, обложите санитарным кордоном, и очень скоро они остановятся и ещё быстрее откатятся назад.

— Ты хочешь сказать, что полноценными являемся только мы?

— В какой-то степени да. Хотя и это под вопросом — в вас тоже намешано немало кровей. Вот у тебя в предках нет негроидов, но прадед твой был представителем монголоидной расы.

— Я в курсе.

— Другое дело, что у тебя доминирует. Понимаешь, когда планета оказалась отрезанной и люди вынуждены были выживать, как сумеют, доминировали, очевидно, две группы — классические представители имперской расы и те самые идеальные солдаты, остальные только размножались, но роли никакой не играли. Постепенно происходило смешение, кровь, что называется, разбавлялась. Кстати, чтобы ты знал, ваша история в разы короче, чем учат в ваших школах, но это так, для сведения. Так вот, великие воины, все эти древнегреческие гераклы и скандинавские берсерки, рождавшиеся во все времена, — это как раз люди, в которых доминировали гены тех самых идеальных солдат, когда случайная комбинация генов давала возможность проявиться способностям их предков. Однако вырождение продолжалось, набивался генетический мусор, и одновременно с ростом кондиций среднестатистического жителя Земли вероятность появления человека с полноценно выраженными боевыми способностями уменьшалась. В результате сейчас любой землянин может в бараний рог согнуть любого имперца, причём не прерывая, скажем, завтрак или непринуждённую беседу, одной левой, так сказать, но возможность рождения полноценного суперсолдата свелась практически к нулю. Правда, встречаются, пусть крайне редко, люди, чей генетический код может быть подчищен за счёт относительно небольшого вмешательства той самой генетической оптимизации. Очевидно, эта программа и запустилась, потому что ты подходил по параметрам. Однако, не попади сюда, ты никогда не узнал бы о своих потенциальных возможностях, они просто не проявились бы.

— То есть я — идеальный солдат Первой империи?

— Теперь да. Именно поэтому ты имеешь такие физические кондиции и предрасположенность к военному делу, я имею в виду твои мозги.

— Ясно. И что дальше?

— А дальше нам придётся думать, как с максимальной эффективностью использовать то, что мы сейчас имеем…

Глава 6

Спустя три года…


Александр Синицын, третий штурман линкора «Громовая звезда», закончил прокладку курса и с наслаждением откинулся в кресле. Захотелось покурить, но он усилием воли подавил в себе это желание — курить на вахте было запрещено строжайше, тем более что физиологически тяги к курению после регенератора Синицын не испытывал. Оставалась привычка, но для её устранения требовалась психологическая коррекция, а её Синицын делать отказался — хватит с него и пси-блокировки. Хотя Шерр и предлагал, конечно.

Ничего сложного в прокладке курса не было — практически вся работа делалась ходовым компьютером линкора, оператору, в данном случае штурману, требовалось лишь корректировать его действия. Что поделаешь, космос только кажется пустым и бесконечным, на самом деле он меняется с прямо-таки космической быстротой. То метеоритный рой пройдёт, то газовое облако… Из-за того, что в этих местах давным-давно никто не летал и никакого слежения за пространством не проводилось, приходилось уподобляться первопроходцам. С учётом же сумасшедшей скорости эскадры (и это ещё экономичный ход, о-о-ой что будет, когда корабли форсируют движки для атаки) и в общем-то несовершенства, точнее, ограниченности инициативы компьютеров, присутствие человека на вахте становилось обязательным. Синицын как-то спросил Шерра, почему на компьютеры кораблей наложены такие жёсткие ограничения. Шерр тогда вздохнул и сказал, что когда-то, ещё на заре экспансии, Вторая империя пережила период увлечения думающими машинами. Результаты разбирали несколько десятилетий, а восстанавливать некоторые из городов даже не стали — проще было построить новые, чем разгребать развалины.

Так что сидел теперь штурман Синицын в своём кресле уже третий час и периодически уточнял курс — а что делать, надо. Ещё часа полтора — и смена: вахты четырёхчасовые, три штурмана и второй помощник, тоже штурман. Словом, жить можно. Правда, случись бой, все они соберутся здесь, работа, по словам всё того же Шерра, будет адова, но пока что ничего особенного, можно перекинуться парой слов с вахтенным артиллеристом или ещё с кем, попить кофе… В первые дни похода было, конечно, тяжелее — опыта, считай, никакого, учебные манёвры вокруг системы не в счёт. Там и скорости другие, и расстояния, а главное, время совсем не то, пятнадцать-двадцать минут — и всё, уступай пульт сменщику. Не успевали уставать. А когда пошли в глубокий космос, там да, работать пришлось на полном серьёзе, после первой вахты вообще еле-еле до койки добрался, но привык очень быстро, всё же система обучения у имперцев великолепная, знания лежат в голове именно так, как положено. Надо было только научиться грамотно их использовать, приходит это с опытом, а опыт земляне нарабатывали быстро.

С лёгким шипением разошлась входная диафрагма, и в ходовую рубку стремительно вошёл Ковалёв. Точнее, адмирал Ковалёв — звания первые офицеры эскадры присвоили себе самочинно, но тут уж сложно было их упрекать, всё равно из настоящих офицеров империи оставался только Шерр, да и тот был не главой генштаба, а иерархию выстраивать было жизненно необходимо.

Синицын вскочил, как подброшенный невидимой пружиной, — всё-таки рефлексы, вбитые годами службы, давали о себе знать. Ковалёв отмахнулся — сиди, мол, — и направился к своему личному пульту. Конечно, он мог подключиться к корабельному компьютеру откуда угодно, хоть из сортира, но работать предпочитал всё же на мостике. В принципе он здесь почти постоянно находился — пожалуй, адмиралу без опыта вообще приходилось в этом походе тяжелее всего, и он спешил, устраняя пробелы в собственных знаниях и постигая на бегу то, что не успел или по собственному разгильдяйству пропустил на Земле.

Однако сейчас Ковалёв не стал рассиживаться за пультом, быстро прогнал какие-то расчёты, кивнул удовлётворенно и встал. Окинул взглядом рубку, склонившихся над пультами людей (в походе особой работы не было, в рубке, включая его самого, было восемь человек) и хмыкнул. Хотя народ и несколько расслабился после напряжения первых дней полёта, но всё было в меру, никаких запредельных вольностей, так что придраться было не к чему.

Неторопливым шагом (рубка была, как и всё на этом корабле, большая, не то что на эсминцах) Ковалёв подошёл к обзорному окну. Два метра бронестекла исключительной прозрачности отделяли его сейчас от космоса. В бою поверх стекла надвинутся толстенные плиты корабельной брони и информация будет поступать с экранов, но пока что можно было вживую видеть звёзды. Их свет на таких скоростях искажался в точности согласно теории относительности, но, слава богу, это было единственным, в чём Эйнштейн оказался прав. Никаких фокусов со временем, никакого принципиального светового барьера не существовало, корабли пёрли через пространство в сотни раз быстрее, чем было теоретически возможно, и ничего, никто от осознания этого вопиющего факта пока не умер.

Синицына, успевшего до армии и сержантских погон заиметь ещё и диплом физика (ну, почти успевшего — вылетел с пятого курса за драку), этот факт первоначально несказанно удивлял, но ровно до того момента, как он познакомился с позицией на сей счёт имперских учёных. Надо сказать, их мнение резко отличалось от выкладок земных специалистов и было подкреплено солидным аргументом в лице боевых кораблей, на одном из которых Синицын сейчас и находился. Критерий науки — эксперимент, поэтому Синицын предпочёл довериться учёным империи и не прогадал. Во всяком случае, сейчас он нёсся к звёздам, хотя ещё полтора года назад и помыслить не мог ни о чём подобном.

Впрочем, когда он встретился с Ковалёвым в первый раз, он вообще мало о чём способен был думать — лежал с оторванной по колено ногой, смотрел невидящими глазами на окровавленную культю, наспех перевязанную промокшим от крови бинтом, и на сердце была такая смертная тоска, что помереть впору. От желания сунуть в рот ствол автомата и нажать на спуск его удерживало только то, что химия, которой обколол его приданный их взводу врач, не военный даже, а обычный гражданский, из местных, не только снимала боль, но и наполняла мозги жутковатой вялостью, не позволяющей окончательно сойти с ума. И ещё, наверное, держало его осознание того, что боевики, чьи фигурки всё чаще мелькали между камнями, вот-вот доберутся до них и тогда всё равно все кончится, но он, возможно, успеет прихватить кого-то из них с собой в отместку. Во всяком случае, десяток патронов в магазине и граната у него ещё оставались.

Задание, которое выполнял их взвод, с самого начала дурно пахло. Оседлать ущелье и не дать остаткам разбитой банды пройти по нему — задача в принципе нехитрая, только сил для этого у них было явно маловато. Правда, и направление, которое они перекрывали, командованием расценивалось как второстепенное, возможность прорыва боевиков именно здесь считалась скорее теоретической. Ну в самом-то деле что ущелье, наиболее лёгкий путь отхода, будет перекрыто, ясно было и младенцу, а стало быть, боевики или попытаются проскочить там, где их не будут Ждать, или разобьются на маленькие группы, которые будут просачиваться поодиночке. В любом случае, если не дураки, не полезут. Так, очевидно, размышляло высокое начальство, распределяя свои не такие уж и большие силы, и поставило в ущелье, на господствующей высоте, всего взвод, хотя и усиленный парой крупнокалиберных пулемётов. Но боевики оказались то ли слишком напуганными, то ли слишком глупыми, то ли, наоборот, умными и хладнокровными, умеющими просчитывать рассуждения своих армейских оппонентов — похоже, наиболее вероятным было как раз последнее предположение, поскольку в ущелье не только ломанулась почти вся банда, более полутысячи хорошо вооружённых и обученных рыл, в основном наёмников со всего света. Они притащили с собой ещё и пару миномётов, которые, по всем прикидкам, должны были давным-давно бросить, чтобы облегчить себе отход. И, не дожидаясь, пока взвод обнаружит своё присутствие, расположили их в зелёнке и первыми открыли огонь. Может, был среди них грамотный командир из бывших офицеров — по слухам, среди боевиков и выпускники академии генштаба попадались. А может, просто разведка боевиков хорошо сработала — или засекли десантников, или заранее были о них предупреждены, среди штабных попадались гниды, продающие за хорошие деньги информацию боевикам. Контрразведка свирепствовала, конечно, но справиться с этим положением пока что не могла.

Вся Ингушская кампания развивалась откровенно по-дурацки. Вроде и опыт чеченских войн был, а всё равно так ничему толком и не научились. Нет, в отличие от Чечни, сделать смогли многое — не было той массовой бойни, как в девяностых годах прошлого века, однако банды ходили крупные, и задавить их так и не получалось. Снабжение у боевиков было отличное, выучка — тоже на уровне, чувствовалась опытная рука США. Отлавливали, конечно, потихоньку, но гораздо медленнее и с куда большими потерями, чем хотелось бы. Впрочем, что значит «с большими потерями, чем хотелось бы»? Не хотелось бы никаких потерь, только война без жертв, увы, не бывает, как ни старайся, можно их снизить, но и только. А у генералов пока что и этого толком не получалось. Вот и сидели сейчас уцелевшие десантники и, экономя патроны, отстреливались, с тоской глядя на покрытое низкими тучами небо — для вертушек погода нелётная, как ни крути. Помощи оставалось ждать только от своих, которые наверняка уже шли сюда на БТРах, только пока они ещё дойдут… Рацию разбило в самом начале, и, к бабке не ходи, немалая часть драгоценного времени была затрачена на бесчисленные утряски, согласования и принятие решения. Хорошо ещё, что запас мин у боевиков был, видимо, невелик, хотя и того, что свалилось на десантников, было достаточно, чтобы смешать их со щебёнкой. Да ещё повезло, что снайперов хороших у боевиков не было — те два олуха-любителя, что пытались изображать из себя крутых, были сняты в самом начале боя, благо крупнокалиберные пулемёты уцелели. Они, кстати, и позволили отбить первые две атаки, но сейчас у них практически кончились патроны. Боевики, правда, этого пока что не знали и осторожничали, но рано или поздно до них дойдёт, что по ним давно уже работают только калаши, и с этого момента время жизни взвода будет исчисляться минутами.

Можно было, конечно, бросить всё и отступить, вряд ли боевики будут их преследовать, не в том они положении. Но приказ есть приказ, и десантники зубами вцепились в высоту, как уже не раз бывало в русской истории…

Помощь пришла неожиданно. Бесшумной молнией высверкнул в низких тучах стреловидный аппарат, и почти сразу же среди боевиков вспухли облачка белого дыма. А потом аппарат, похожий на красочную иллюстрацию к фантастической книге, мягко опустился прямо в ущелье, и из него начали выпрыгивать крепкие ребята в приметной чёрной форме со старыми добрыми «Калашниковыми» в руках. Человек десять, не более, но двигались они уверенно, так, будто им ничего не грозило.

То, что случилось дальше, повергло десантников в лёгкий шок. Ни один из боевиков даже не пытался не то что стрелять, но даже просто подняться, зато новоприбывшие старались вовсю — шли себе от одного лежащего боевика к другому и скупыми, на два-три патрона, очередями просто пристреливали их. Били в основном в головы, иногда в живот или в грудь, но так, чтобы если даже и не убить сразу, то до госпиталя не довезти наверняка. Такая спокойная деловитость просто потрясала воображение.

Накладка получилась всего одна: один из тех «чёрных», что, деловито постреливая, направлялись к позициям взвода, внезапно получил жёсткий отпор. Какой-то боевик не пожелал спокойно лежать, а вскочил и полоснул из автомата. «Чёрного» отшвырнуло назад, но, прежде чем боевик успел поменять магазин, идущий следом за упавшим его подельник в каком-то нечеловеческой длины прыжке преодолел разделяющее их расстояние. Короткая вспышка — и тело боевика буквально распалось на две части, а в руках у прыгуна оказался самый настоящий лазерный меч, совсем как у джедаев в фильме.

— Твою мать!.. — довольно эмоционально выдал, поднимаясь, упавший, что само по себе было невероятным — автоматную очередь в упор не выдержит никакой бронежилет. — Твою… … … … … мать!

— Спокойно, Семёныч, спокойно. Живой? — спросил его спаситель, убирая ярко светящийся красным клинок и вешая оружие на пояс.

— Да живой, … … … Думал, всё, песец пришёл.

— Когда он придёт, ты не заметишь, поверь. Ну что, надо прибраться, а то очень уж результат в глаза бросается.

— Угу. А чего не стрелял?

— Да переклинило чего-то. Ладно, кто пойдёт за дезинтегратором?

— А зачем? Сунь под эту падаль гранату, когда рванёт, никто уже не будет разбирать, что там за раны и от чего он помер.

— Тоже верно. Твоя идея, вот и займись. Инициатива, сам знаешь, наказуема.

Пока Семёныч, тихо ворча себе по нос, возился с гранатой, второй не торопясь подошёл к напряженно замершим в окопах десантникам и негромко поинтересовался:

— Кто старший?

— А ты кто? — спросил, поднимаясь из-за валуна, командир взвода лейтенант Голованов, совсем молодой офицер, недавно прибывший из училища. Дельный офицер, надо сказать, и в бою не струсил, несмотря на молодость, имел неплохой опыт, отслужив срочную в так до конца и не замирённой Чечне.

— Адмирал Ковалёв. С кем имею честь?

— Лейтенант Голованов, командир…

— Без разницы, — прервал его Ковалёв. — Что у тебя? А то я случайно пролетал, бой засёк, понял, кто с кем воюет, а больше ни хрена не знаю.

— Да вот…

Лейтенант коротко обрисовал ситуацию. Ковалёв задумчиво кивал, хмурился, потом, ничего не скрывая, в двух словах объяснил, кто он, что случилось с боевиками (парализовало их, — было на разведкатере такое оружие, газ паралитический, тот боевик, что ожил, вне его зоны действия оказался) и перспективы дальнейшего сотрудничества.

Перспективы были, кстати, вполне приемлемые. Ковалёв попросту предложил желающим лететь с ним, остальным же пришлось бы пройти процедуру наложения ложной памяти — что поделаешь, секретность. Были бы десантникам после этого почёт и уважение плюс ордена-медали на грудь, ибо все вокруг, в том числе и они сами, были бы свято уверены в том, что именно они, силами одного взвода, проявив чудеса героизма (так, надо признать, и было) и невероятное воинское мастерство (а это уже с натяжкой, конечно), положили здесь всю банду. Надо признать, шикарные условия, тем более времени у Ковалёва было ещё часов пять — раньше до перевала никому было не добраться.

Многие (хотя как считать, их и осталось-то всего ничего) согласились, особенно тяжелораненые. Синицын тоже пошёл. А что? Ковалёв пообещал вырастить новую ногу и слово своё, надо сказать, сдержал. Да и с матерью дал возможность встретиться ещё до похоронки. Всё честно, такие авансы надо отрабатывать, вот и отрабатывал теперь Синицын и жизнь свою, и будущую обеспеченную жизнь, в поте лица прокладывая курс космического линкора.

Кстати, оказалось, что Синицын, как и сам Ковалёв, относится к суперменам, или суперам, как в шутку, с долей иронии,[11] окрестили их остальные члены экипажа. Их и было-то всего человек десять на всю эскадру, они подчинялись Ковалёву напрямую и были собраны здесь, на флагманском линкоре. Ничего, кроме осознания собственной исключительности и лишней головной боли (на тренировках им доставалось больше всех), Синицыну это не принесло, однако способность согнуть руками рельс лишней не бывает, уж это в доказательствах не нуждается…

Синицын перевёл взгляд на сидевшего за соседним пультом лейтенанта-артиллериста. Хороший мужик, кстати, математик, доктор наук, в Питере в Горной академии преподавал. Загибался от рака в последней стадии, хирурги только руками разводили, расписываясь в собственном бессилии. Здесь, в корабельном стационаре, его поставили на ноги менее чем за сутки, но прежде взяли с него согласие служить. Вообще, если подумать, Ковалёв никому не помогал просто так — все, кто шёл сейчас с ним, были ему обязаны или своей жизнью, или своим здоровьем, или жизнью-здоровьем своих родственников. Синицын с некоторым неудовольствием подумал, что Ковалёв очень чётко делит мир на своих и чужих. В смысле, что ради своих нужно в лепёшку расшибиться, но помочь, а чужие пусть хоть загнутся все разом, ничего в груди не дрогнет. Из этого определения, правда, выпадал тот факт, что Ковалёв пришёл на помощь их взводу, совершенно не представляя, будет ли что-то с этого иметь, ну и ещё несколько подобных же эпизодов (кстати, после одного из них в экипаж добавился немец, а после второго — аж трое американцев), но общую картину это никак не меняло, поэтому Синицын списал их на непредсказуемые выверты психики адмирала.

Между тем Ковалёв по-прежнему стоял перед окном. Простой чёрный комбинезон сидел на нём ладно, удобно облегая тело и не мешая двигаться. Вообще к одежде он был безразличен, чистое — и ладно. Только парадную форму не любил, в аксельбантах путался. Он бы и ещё постоял, но тут вошли двое — Голованов (да-да, тот самый лейтенант, впрочем, здесь уже капитан-лейтенант и командир десантной группы) и Шурманов. На него многие смотрели косо — уголовное прошлое как-никак, только и заслуг, что был в первой команде Босса (именно так за глаза называли Ковалёва). Впрочем, ни авторитета среди своих, ни деловой хватки это Шурманову не убавляло, так что на разговоры ему было в принципе плевать. Ковалёв повернулся к нему. Шурманов чётко, как на параде, даже опередив Голованова, откозырял:

— Прибыл разведчик…

Глава 7

Дальний разведчик — штука хорошая. Правда, назвать его боевым кораблём язык не поворачивается, но… И без него ведь никуда.

Разведчик редко ходит самостоятельно. Не потому, что не может — может, да ещё как, — а для того, чтобы банально не тратить моторесурс форсированного двигателя. Ведь что такое разведчик? В принципе это металлическая бочка, более всего напоминающая внешне увеличенные в несколько раз советские корабли типа «Восток». Маленькая кабина на два человека, в которой из удобств только туалет, защищённая достаточно, чтобы выдержать прямое попадание из орудия среднего калибра, и огромная бочка двигателя, способная разогнать кораблик до немыслимых скоростей. И никакого оружия — в империи не без основания полагали, что разведчик, вынужденный открыть огонь, — это мёртвый разведчик. Лучшей защитой были не пушки, а скорость, манёвренность, малые размеры и отличная маскировка, делающая вероятность обнаружения такого корабля ничтожно малой. Были, правда, ещё силовые поля, позволяющие прорываться сквозь зенитный огонь корабельных орудий, но сам факт того, что их пришлось задействовать, говорил, как правило, об ошибке пилота разведчика или того, кто послал его на задание, не проработав толком маршрут. Второе случалось даже чаще — пилоты разведчиков обычно были крутыми профессионалами.

Главным недостатком разведчика, если не считать быстрого износа двигателя, был совершенно дикий расход топлива, поэтому даже в составе эскадры с танкером-заправщиком и прочими удобствами разведчики обычно базировались на авианосцах. Вот и этот разведчик, только что вернувшийся из броска и лежащий сейчас на палубе авианосца (кабину приходилось отсоединять от двигателя, уж больно негабаритная конструкция получалась, но это делалось достаточно быстро), был приписан к его авиагруппе и, соответственно, собственного названия не имел, только сложный цифровой код. Впрочем, отсутствие названия не мешало ему успешно справиться с поставленной задачей.

Пока техники возились с кораблём, а вымотанных до предела пилотов отпаивали кофе, прибывшие на авианосец Шерр и Ковалёв терпеливо ждали. А куда деваться — разведка есть разведка, у неё во все времена были определённые привилегии. Конечно, будь сейчас сражение, спешка, никакого отдыха разведчикам не видать как своих ушей, во всяком случае до доклада. Однако сейчас, когда до места ещё двое суток хода, можно было позволить ребятам поиграть в собственную исключительность. Хотя «терпеливо» — это не совсем точно. Шерр, например, нервно шастал из угла в угол по мостику, и ничего удивительного в этом не было — как-никак разведчик ходил не просто к первой планете на их маршруте, а к его родной планете. Можно понять и простить человеку маленькую слабость. Ковалёв же просто сидел и думал, в первую очередь о том, не ошибся ли, взяв с собой оба авианосца.

Эскадра в свой первый рейд шла в сильно урезанном составе — «Громовая звезда», «Удар», оба авианосца и по паре крейсеров и эсминцев для прикрытия. Остальные корабли оставались в Солнечной системе, что называется, на хозяйстве — броненосец и мониторы потому, что были кораблями довольно тихоходными и сильно тормозили бы эскадру, идущую, по сути, в разведку, лёгкие корабли на подхвате и для патрулирования окрестностей, а для «Империи» ещё не был готов экипаж. На линкоре шли напряжённые тренировки, но на всё требовалось время, поэтому корабль со всей его непередаваемой мощью пока что остался дома в качестве резерва главного командования. Ковалёв, впрочем, не особенно жалел, он привык к «Громовой звезде» и не собирался переносить флаг на другой корабль, пусть даже и более мощный.

Второй причиной, по которой половина кораблей осталась дома, была скорее теоретическая — опасность появления в Солнечной системе конкурентов. На протяжении последних десятилетий они являлись не раз — автоматические станции слежения эскадры старательно фиксировали чужие корабли, приходящие к Земле. К счастью, попыток масштабной экспансии на планету никто пока не предпринимал, но теперь Ковалёв решил поставить на этом безобразии жирный крест. Приказ, который он отдал остающимся, был однозначен: если кто появится, сбивать ко всем чертям. И подстраховаться от проблем стоило, и реальные боевые стрельбы провести, экипажи потренировать.

Третья причина была не столь очевидна для большинства участвующих в походе, но тем не менее она была для Ковалёва в чём-то важнее двух первых. Дело было в страховке, которую он оставил себе и своим людям, улетая.

Небольшая фирмочка, основной задачей которой было, по первоначальному плану, прикрытие набора рекрутов для «работы с риском», как метко высказался кто-то из писателей, неожиданно для всех развилась в неслабого монстрика, способного в случае форс-мажорных обстоятельств обеспечить Ковалёву и его товарищам или (не приведи господь) их наследникам безбедную жизнь. Начальный капитал, созданный на основе имперского золота, был невелик — несколько десятков золотых брусков и кучка необработанных алмазов были предъявлены властям, как фашистский клад времён войны, случайно выкопанный в Калининграде. Простейший и не вызывающий в принципе вопросов способ легализовать ценности, ведь финансовых спекулянтов, способных реализовать любую афёру и надёжно замести следы, у Ковалёва под рукой не было. Никто всерьёз и не заинтересовался, тем более чиновники получили на лапу свой процент. Разве что местные мафиози… Ну, вечная им память.

Однако, как оказалось, денег было не так уж много, просчитались они — что поделать, не экономисты. Открыть фирму смогли, но надо было делать её рентабельной, да и финансовые вливания тоже требовались. И всё это без привлечения инвесторов со стороны — только так можно было сохранить секретность.

Партия сказала: «Надо», народ ответил: «Есть». Придумали зарубежного инвестора с полными карманами денег — для этого не было нужды легализовывать золото. Зачем такие сложности, если есть корабельный компьютер, способный взломать любую земную сеть? Просто тихо и незаметно деньги с одних счетов перекочевали на другие, а потом, по сложной цепочке, ушли в Россию, где растворились окончательно.

А для руководства компанией нашли профессионалов из молодых да ранних, положили им более чем солидные оклады и поставили конкретные задачи плюс предупредили о необходимости держать язык за зубами и не воровать. Первый из топ-менеджеров с последним пунктом был крайне не согласен, зато в собственной гениальности в выстраивании схем по перекачке денег в свой карман был уверен абсолютно. Новому специалисту, который пришёл ему на смену, показали фотографии того, что осталось от его незадачливого предшественника, и предупредили о вписанной в контракт периодической проверке с использованием спецсредств, после чего компания начала работать как часы.

За три прошедших года из маленькой сервисной фирмы вырос гигант, владеющий не только деньгами, но и множеством нефтяных месторождений. Делалось просто: покупались за бесценок площади, разработка которых стала нерентабельной, после чего благодаря использованию имперских технологий добыча нефти возрастала в разы.[12] Попытки отобрать месторождения обратно кончились для конкурентов плохо — одна корпорация средней руки разорилась, и её месторождения были куплены победителем. Остальным, тоже протянувшим было лапки к лакомому куску, по этим самым лапкам чувствительно врезали. А потом предупредили их боссов, предъявив неопровержимый компромат (приёмы разведки Второй империи и её шпионская техника давали возможность нарыть что угодно и на кого угодно), что вставать на пути новичка чревато. Те понятливо заткнулись, хотя один пробный шар всё-таки был — руководство одного из конкурентов оказалось отмороженным на всю голову. Что поделать, бандитское прошлое давало о себе знать.

Ну что же, вольному, как говорится, воля. Буквально на следующий день генеральный директор вконец оборзевших конкурентов, катаясь на яхте, выпал за борт. К вечеру его заместитель, вылетевший на вертолёте к месту трагедии, попал в авиакатастрофу. Вертолёт так и не нашли. Второй зам слетел с дороги на своём шикарном «феррари». Никто так и не понял почему — машина была абсолютно исправна, создавалось впечатление, что водитель за рулём просто потерял сознание. Ещё несколько человек умерло попроще — кто-то повесился, у кого-то остановилось безо всяких причин сердце. Органы копали долго, но концов так и не нашли, конкуренты раздёргали на куски оставшуюся без руководства компанию, и с тех пор табу на попытки конфликтовать с корпорацией «Небесная империя» (да-да, так вот простенько и безыскусно) стало нормой.

Тем временем фирма начала выходить на новый уровень. Прекрасно понимая, что на одной нефти далеко не уедешь, было закуплено несколько заводов, новое оборудование в которых поражало даже европейцев и американцев. Оно было закуплено в их же странах, но даже там редко кто мог это себе позволить. Отлично обученные кадры плюс жёсткая полуказарменная дисциплина вкупе с финансовыми вливаниями позволяли «Небесной империи» с одинаковой лёгкостью выплавлять алюминий и выпускать автомобили собственной конструкции, причём обеспечивать полный цикл производства, и это было далеко не единственным, чем занималась корпорация.

Естественно, столь резкий, можно сказать нереально резкий взлёт не мог не привлечь внимание власть имущих, однако, во-первых, президент России был человеком умным и быстро понял, что во вред его стране ничего не делается, а пользы, наоборот, много, а во-вторых, корпорация сразу и бесповоротно обязалась поддерживать его во всех начинаниях. А это — серьёзные деньги, способные убедить кого угодно. Наезды же чиновников помельче, включая попытки рейдерских захватов, были жестоко пресечены службой безопасности (проще говоря, десантными подразделениями эскадры). Добавилось несколько трупов, но порядка добиться удалось.

Следующий же аспект деятельности оказался спорным, малоприбыльным, но тем не менее поддержанным руководством фирмы в лице Ковалёва и потому получившим развитие. Корпорация вышла на международный рынок не только с нефтепродуктами и металлом и даже не только с продукцией своих заводов — это как раз был процесс долгий и на первых порах много денег не приносящий. Вместо этого корпорация активнейше скупала предприятия в полуразорившихся европейских странах, в первую очередь в Прибалтике, после чего началось странное.

Как-то вдруг руководство этих предприятий, получающее немалые даже по мировым меркам зарплаты, оказалось составлено из людей местных, но этнических русских. А вот латыши, эстонцы и прочие литовцы вдруг обнаружили, что их страна им больше не принадлежит — всё, что можно было сделать прибыльным, было скуплено «Небесной империей» самой или через подставных лиц, и устроиться туда на работу прибалт мог разве что дворником, за гроши.[13] А всё остальное было также скуплено и ликвидировано. Вот тогда они и взвыли, но было поздно — как-то так получилось, что полиция меньше чем за полгода оказалась у корпорации на содержании, а политики, ознакомившись с содержимым предъявленных им пухлых папок, предпочли вежливо улыбаться новым хозяевам и не рисковать карьерой. Однако гул недовольства в этих странах нарастал.

Так что, вылетая в первый разведывательно-боевой поход, Ковалёв покидал кипящий котёл. Пец, оставшийся за старшего при кораблях, которые находились сейчас в Солнечной системе, получил недвусмысленный приказ — в случае осложнений не церемониться и применять силу вплоть до установления полного контроля над планетой. В том, что приказ он выполнит, можно было не сомневаться. Возможно, стоило бы стартовать чуть позже, однако Ковалёв не без основания решил, что такие проблемы, как у него, возникнув почти мгновенно, рассасываться могут годами, поэтому незачем зря дёргаться и тянуть, а надо быстрее натаскивать и обкатывать экипажи. Шерр, подумав, согласился с ним, и эскадра вышла в открытый космос.

Ковалёв, мотнув головой, отогнал неприятные мысли. Что сделано — то сделано, вероятно, не без ошибок, но он хотя бы попытался. Попытался, имея новые возможности, дать шанс людям, с которыми жил в одной стране и которым мог сказать киплинговское «мы с тобой одной крови». Однако сейчас пришла пора отрабатывать авансы и надо было сосредоточиться именно на этом, в конце концов, он дал слово. Правда, был один нюанс, о котором Ковалёв знал прекрасно, а Шерр, похоже, даже не догадывался, но его сейчас можно было отнести к несущественным.

Ковалёв лениво потянулся и буркнул:

— Док, хорош мельтешить. Сядь, а то от тебя уже в глазах рябит.

— Ты не понимаешь, — волновался Шерр. — Я дома не был уже…

— Можешь не считать, — правильно интерпретировал его заминку Ковалёв. — Долго тебя дома не было, понимаю. Но это не повод нервничать, если всё равно ничего своими дёрганиями не изменишь. Ещё пара-тройка минут — и придут, никуда не денутся. Сядь, я говорю. Не мотай зря нервы ни мне, ни себе. Перед людьми, блин, стыдно.

Хотя, кроме них, на мостике никого сейчас не было и видеть, что на нём происходит, невозможно было даже теоретически, Шерр послушался и с маху плюхнулся в кресло. Ковалёв ободряюще улыбнулся:

— Ну вот и ладушки. Успокойся, сейчас ты не лейтенант, а фактически руководитель нашего тухлого дела. Выпей кофе и расслабься.

Шерр обречённо махнул рукой. Ковалёв улыбнулся, подошёл к стоящей в углу кофемашине, самой обычной, земной, хотя и одной из самых продвинутых моделей, налил себе и Шерру кофе, щедрой рукой плеснул в него коньяк из фляжки, которую всегда носил с собой. На мостике, естественно, был сухой закон, но зачем становиться САМЫМИ ГЛАВНЫМИ, если собираетесь в точности исполнять правила, которые сами же и установили?

Шерр отхлебнул кофе и поморщился:

— Вот объясни мне: почему, что бы ни готовил автомат, всё равно получается хуже, чем живой повар?

— Тебе кажется, — отмахнулся Ковалёв. — Лично я разницы не замечаю. Впрочем, некоторые говорят, что каждый хороший повар вкладывает в то, что готовит, частицу собственной души и фантазии. Помню, один мой знакомый так готовил свинью в апельсинах…

— Ну, домой вернёмся — познакомишь…

Ковалёв отметил про себя, что Шерр уже считает домом и собственную планету, и Землю. Но в этот момент их прервали — открылась диафрагма, и на мостик вошли разведчики, уже успевшие помыться, переодеться и, похоже, даже принять, не дожидаясь, когда их отпустят, законные сто грамм. Это уже было явно лишним, но Василий решил сделать вид, что не заметил. Как-никак первый бросок, да ещё и дальний, — Шерр рассказывал, что и матёрые пилоты с огромным налётом после такого выбирались из своих кораблей выжатые как лимон, а эти ничего, бодрые.

Однако доклад резко испортил им настроение — в системе, в которую они стремились, шёл бой.

Глава 8

Ковалёв стоял на мостике «Громовой звезды» и тихо злился. А как ещё называть состояние, когда для разочарования — слишком мягко, а для бешенства — слишком слабо? Ну и плюс перед подчинёнными свои слабости показывать не стоит, вот и приходилось сохранять внешнюю невозмутимость, типа всё так и должно быть, всё идёт как задумано, удерживая внутри распирающие, словно пар в кипящем чайнике, эмоции. А злиться было на что.

Ну в самом-то деле, гнать корабли в режиме боевого хода, напрягая двигатели, чтобы выиграть лишние пару часов, — и ради чего? Ради того, чтобы выяснить, что бой, который наблюдали эти олухи, — нечто вялотекущее, продолжающееся, похоже, уже не первый месяц, а возможно, и не первый год. Конечно, незадачливые разведчики, которые вместо того, чтобы поболтаться хоть чуть-чуть по системе и полноценно разведать обстановку, засекли стрельбу, отбили сканером количество огневых платформ и сразу рванули назад с докладом, сидели сейчас на губе, но легче от этого не становилось. Ковалёв понимал, что это следствие неопытности как разведчиков, так и его самого, но всё равно ничего хорошего в ситуации не было. Ресурс двигателей, как известно, не беспределен и, хотя аж две первоклассные ремонтные базы в Солнечной системе позволяли поддерживать состояние кораблей на приемлемом уровне достаточно долго, да и имперская техника славилась своей надежностью, злоупотреблять такими режимами не стоило. И теперь надо было разбираться с ситуацией.

Ситуация была не то чтобы напрягающей, скорее скучной. В системе была одна населённая планета с тремя спутниками. Два спутника — вполне естественные образования наподобие луны, только каждый раза в три меньше, третий — орбитальная станция, в которой Шерр не без труда опознал перекроенный до неузнаваемости грузовой терминал. Здоровенная бандура считалась устаревшей, и её собирались разобрать на металл и заменить чем-нибудь более эффективным ещё до рождения доктора, однако она всё ещё летала и исчезать, похоже, не собиралась. Более того, она активно использовалась, правда, отнюдь не по прямому назначению.

Очень похоже, что нашлась умная голова, решившая, что терминал — штука хорошая, но орбитальная крепость всё же лучше, ибо в комплекте с двумя лунами, на которых тоже можно установить батареи, можно создать очень приличную планетарную оборону. Судя по всему, идея с самопальной крепостью оказалась вполне жизнеспособной, во всяком случае, именно с этой станции велась наиболее интенсивная стрельба — примерно по два-три выстрела в час. С обеих лун тоже периодически что-то стреляло, кроме того, похоже, на них базировались истребители — взлетали они оттуда постоянно. Впрочем, судя по всему, пальба была наподобие беспокоящей, какая бывает, когда противники давно и надежно окопались, сидят в окопах друг напротив друга и переходить к решительным действиям ни одна сторона не желает. Этак скоро и до братания дойдёт.

Противники обороняющихся расположились тесной группой на безопасном расстоянии. Довольно приличных размеров флот, пятьдесят два корабля, два из которых как минимум не уступали размерами «Громовой звезде», а ещё два — «Империи». Эти, судя по всему, относились к войне примерно так же, как и защитники, — постреливали себе изредка и на штурм не спешили.

— Ну, что скажешь, эксперт? — спросил Ковалёв Шерра.

— А что тут сказать? Корабли явно человеческие — некоторые элементы конструкций очень специфичны, у чужаков я такого не замечал.

— Я это и сам вижу, компьютер на что? А вот что ты думаешь по этому поводу?

— По поводу боя? Думаю, что он может продолжаться сколь угодно долго без всякого изменения ситуации. С одной стороны — ресурсы планеты, с другой — флот. Большие корабли — это, похоже, не столько артиллерийские платформы, сколько корабли обеспечения. Хотел бы я иметь такой кораблик в своём активе, швартуешь этакую дуру к любому астероиду — и он прямо на месте производит всё, что надо, синтезирует на основе материала астероида. Такие корабли в империи были, но использовались довольно мало, потому что баз было больше чем достаточно, новых не строили почти, а здесь, похоже, используют. Так что патовая ситуация: ресурсов у обоих сторон навалом. Прорвать оборону планеты флот, похоже, не в состоянии, но и с планеты никому не уйти — по системе наверняка шныряют перехватчики.

— И всё?

— Да всё вроде.

— Док, ты же космонавт со стажем. Подумай головой, где расположился флот?

— И где?

— Там, где его не достанут. Но расположись на этом месте любой из наших кораблей — и он смог бы вести эффективный обстрел и орбитальных систем, и планеты. Здесь этого нет. Значит, что? А значит это, что дальнобойность орудий и тех и других раза в три ниже, чем у нас. Дальше смотри: энергетическая мощь импульсов ниже, чем у нашего среднего калибра. Глянь на экран — наши сканеры просвечивают их корабли насквозь, а они нас даже не видят. И скорость. Погляди на истребители, они ведь еле плетутся. Выводы?

— Ты хочешь сказать, что падение технологических возможностей сильнее, чем мы рассчитывали?

— На порядок. Похоже, после развала империи планеты поодиночке не смогли удержать уровень развития технологий на сколь-либо приемлемом уровне. Во всяком случае, военных технологий.

— Странно, обычно как раз военные ухитряются сохранить то, что имеют. Впрочем, это не так и плохо. Можем спокойно атаковать.

— Кого?

— Тех, кто осаждает планету, конечно.

— А ты уверен, что это правильно? Я понимаю, конечно, что это — твоя родная планета, но подумай. Возможно, на неё напали извне, это наиболее вероятно, но, вполне возможно, мы имеем дело с банальной гражданской войной. Может, на планете сейчас хунта какая-нибудь правит, переворот совершившая, а те, кто осаждает, самые что ни на есть правительственные войска. А может, это вообще не война, а простые манёвры. Мы ведь далеко, отсюда хрен разберешь. Что перехват? — Ковалёв обернулся к сидящему за пультом кап-три, руководившему системами дистанционной разведки.

— Пусто, — ответил тот. — Разговоры только в радиодиапазоне, о гравитационной связи даже речи нет, на всех частотах тишина. А так с обеих сторон ловим только чисто технические разговоры. Язык во всех разговорах общеимперский, на местный диалект не похоже, но как этот самый диалект за столько лет изменился, предположить трудно. Может, пару дней посидим, соберем материал, тогда составим какую-нибудь картинку. А пока данных мало.

— Пара дней — это долго. Надо брать языка. Ну-ка, приведите мне наших разведчиков недоделанных, дадим им шанс реабилитироваться…

План был прост и рискован — классическая охота «на живца». Всё тот же дальний разведчик, лихо подрулив к эскадре противника, сбросил маскировочное поле, дал себя обнаружить и не торопясь удалился. Результат был закономерен — за неизвестным кораблём тут же погнались, причём не истребитель, как ожидалось, а что-то посолиднее. Эсминец или крейсер, а может, ещё что — сказать точно, не зная классификацию кораблей противника, было весьма затруднительно, однако это был не самый маленький корабль вероятного противника, хотя, конечно, и не самый большой. Впрочем, тем лучше, — на большом корабле и офицеров больше, и чины у них не в пример более высокие, чем у пилота истребителя. Там ведь кто? Лейтенант в лучшем случае, ну капитан, вряд ли что-то более серьёзное, а здесь наверняка хоть один старший офицер найдётся.

Между тем преследователь медленно, намного медленнее, чем имперские корабли, разгоняясь, устремился за неспешно уходящим разведчиком. Экипаж разведывательного корабля, точно выполняя инструкции Ковалёва, держал скорость так, чтобы не дать противнику приблизиться на опасную дистанцию, но в то же время и не спровоцировать у него своей динамикой желания плюнуть на всё и прекратить преследование. То есть скорость была на уровне чуть ниже местного истребителя, а чтобы не дать неповоротливому, хотя и довольно скоростному по сравнению с тем же истребителем преследователю приблизиться, разведчик периодически демонстрировал сверхманевренность и, меняя курс, вновь отрывался. Желающие восстановить репутацию разведчики, аккуратно и не торопясь, с абсолютным хладнокровием маневрируя, постепенно выманивали вошедшего в раж преследователя из системы, стремясь выйти из предполагаемой зоны действия детекторов осаждающей планету эскадры (да и самой планеты) и вывести его под прицел имперской эскадры. Надо сказать, они справились.

Похоже, командир столь неосторожно влетевшего в ловушку корабля не видел своих имперских визави до самого последнего момента. Поэтому, когда корабли Ковалёва сняли маскирующие поля, вид четырёх бронированных громадин, идущих параллельными курсами, чётко уравняв скорость со своей жертвой, стал для него шоком.

— Просигнальте ему: пусть сбросит ход, откроет люки и приготовится к приёму абордажной группы, — скомандовал Ковалёв.

За его спиной офицер связи на лающем общеимперском передал его команду…

Как ни странно, приказ как будто привёл командира атакованного корабля в чувство. Вместо того чтобы послушно выполнить приказ под прицелом орудий численно превосходящего противника, он поступил с достойной уважения храбростью. Корабль попытался выйти на связь со своими, а когда выяснил, что имперцы глушат его радиостанцию, немедленно окутался дымкой силового поля и открыл огонь, одновременно пытаясь сманеврировать и выйти из тисков. Но залп пропал впустую — силовые поля имперских кораблей, линкора, линейного крейсера и двух лёгких крейсеров были его орудиям явно не по зубам. К тому же он сразу же совершил ошибку, открыв огонь по всем противникам одновременно и тем самым распылив свою огневую мощь. Имперские корабли с ювелирной точностью повторили его маневр и пошли на сближение. На атакованном корабле не могли не видеть, как ворочаются их огневые башни, но, к чести его командира, он вновь не дрогнул.

— Однако у парня железные нервы, — сердито пробормотал Шурманов, на правах старшего помощника находившийся рядом с Ковалёвым на мостике.

На огромном экране было хорошо видно, как чужой корабль, оставив попытки разобраться со всеми сразу, решил сконцентрировать огонь на одном противнике и теперь с упорством, достойным лучшего применения, долбил из всех орудий по «Урагану». Защита крейсера эти комариные укусы держала с лёгкостью, но командир чужого корабля, очевидно, закусил удила и решил если не прорваться, то хотя бы попытаться прихватить с собой на тот свет одного из противников.

— Угу. И как говорят американцы, стальные яйца, — откликнулся Ковалёв. — Ничего, грамотно поставленный удар и Шаляпина заставит петь фальцетом.

Он был абсолютно прав. Уже через минуту их жертва перестала трепыхаться и, отчаянно паля изо всех пробоин, прекратила огонь. Неуправляемый синтезирует.[14] В принципе заслуга принадлежала артиллеристам линкора, которые аккуратными точечными ударами из орудий среднего калибра пробили слабенькое силовое поле корабля и точно поразили его двигатели, ходовую рубку и антенный блок. Сразу после этого, пользуясь тем, что защиты у противника больше не было, мелкокалиберные орудия буквально отперфорировали его орудийную палубу, превратив стройный и не лишённый изящества корпус корабля в гигантский дуршлаг. Теперь у его команды не оставалось выбора — на искалеченном корабле, без двигателей и связи люди были обречены.

Ковалёв внимательно посмотрел на раскрытые, ярко освещённые люки и приказал:

— Готовьте десантный бот и спецгруппу. Сам пойду.

Спецгруппа — это серьёзно. Это двенадцать человек, включая самого Ковалёва. Супермены. Идеальные солдаты, при попадании которых в регенератор автоматически включалась программа оптимизации. Секретное и ещё ни разу не опробованное оружие Земли.

— Риск…

— Док, не лезь. В первый раз я должен пойти сам. Так надо, понял?

— Хорошо. Но я пойду с тобой.

— Нет. Если со мной что-то случится, ты должен остаться в живых и закончить начатое. Обидно будет, если всё зря.

Ковалёв улыбнулся и хлопнул Шерра по плечу. Тот аж присел — адмирал иногда не совсем соизмерял силу.

— Не дрейфь. Двум смертям не бывать, а одной всё равно не миновать. С богом…


Он проснулся по сигналу боевой тревоги. Прыжком соскочил с койки, оделся быстрее, чем когда-то в армии. Впрочем, форма имперского десантника удобнее, чем армейская, пусть даже и сшитая по стандартам НАТО. А потом лучемёт на пояс, силовую рапиру рядышком и — бегом по коридору, грохоча сапогами и стараясь не врезаться на повороте в стену.

Интересная штука — эта силовая рапира. В первый раз увидел — думал, крыша поехала от избытка впечатлений. Натуральный меч джедая из фильма о звёздных войнах. Оказалось всё проще — светился сгорающий в направленном силовом поле воздух. Да и возможности оружия не совсем такие, как у легендарных лазерных мечей, — попроще, послабее, но всё равно впечатляло. Стандартное оружие офицера десанта.

Оружейная комната десанта. Бронированный боевой скафандр, полтонны брони и оружия. Лазер на правом плече, установка для запуска трёх малокалиберных ракет — на левом. На запястьях встроенные лучемёты. Горб с генератором силового поля — на спине. Можно бегать, прыгать и даже летать. Сбруя с оружием. Словом, ходячий арсенал. Пожалуй, человек в таком скафандре даже в одиночку может в открытом бою уничтожить всю армию его родной страны.

Даже хорошо, что русские так доверчивы. Всю историю их использовали, и вот теперь, когда им выпал такой шанс, нашёлся ОН, патриот своей страны и всей Европы, офицер и разведчик, перед которым Джеймс Бонд — младенец и который вошёл в доверие, проник не просто на корабль, но попал в элиту. Он сумел обмануть не только их, он сумел обмануть их проклятую гипнотизирующую машину. Вот ещё одно доказательство превосходства истинного европейца перед этими дикарями — на них-то всё действует, и все они теперь рабы этого доктора. Добровольные рабы — тот приказ, который вложен в их головы, совпадает с их истинными устремлениями, с их желанием создавать империи и жить в них. Наверное, не будь гипноза, они пошли бы и добровольно. Рабы, вечные рабы, судьба которых быть рабами. Иное дело ОН, и разве тот факт, что у него обнаружились сверхспособности, не доказательство избранности его расы, великой европейской нации вообще и его народа в частности?..

Но всё потом, потом. Сейчас пока ещё не время действовать, сейчас надо доказывать свою лояльность. Мало ли, что они не знают, кто он, считают его своим, — они не дураки. Наверняка есть своя контрразведка и свои палачи, которые должны избавляться от скрытых врагов. Никто о них не слышал, но ведь не может быть того, чтобы они не предусмотрели возможность предательства. Шерр — идеалист, фанатик и теоретик, но русские… Подозрительность у них в крови, она не мешает им быть наивными, но стукачи наверняка есть… Странное сочетание…

Однако его мысли были прерваны. Линкор несколько раз чуть заметно колыхнулся — отдача от орудийных залпов чувствовалась, несмотря на чудовищную массу. Минуту спустя на экране тактического компьютера вспыхнул приказ, а ещё через пять минут он уже сидел в кресле десантного бота среди таких же, как он, солдат, напоминающих металлические статуи. Последним вошёл Ковалёв, сел в пилотское кресло и преувеличенно спокойным голосом сказал:

— Ну что, мужики, поехали.

Глава 9

«Похоже, злость станет для меня нормой», — думал Ковалёв, усердно улыбаясь. С каждой секундой это давалось ему всё труднее, и, наверное, скоро гримасу на его лице перестанут принимать за улыбку и начнут видеть как оскал, но пока что он держался. Политика, мать её за ногу, для серьёзного разговора ещё не время. Приходится старательно улыбаться этим придуркам, одетым в какое-то подобие тог а-ля античность и изображающих из себя то ли римских сенаторов на отдыхе, то ли греческих педиков. А может, и то и другое вместе. Ковалёву было уже плевать — шок первых минут разговора прошёл, и на него накатила холодная ярость, не затмевающая сознание, а, напротив, заставляющая быстро и чётко принимать решения. И решение должно было быть максимально жёстким, даже жестоким, иные к данной ситуации и к данным людям не подходили в принципе. Да и вообще, подобные решения свойственны любому солдату любой империи, ибо ЕЖИ ЕДЯТ МЯСО!!!

А ведь как всё хорошо начиналось. Имперская эскадра вломилась в систему и сотворила там примерно то, что делает слон в посудной лавке. Впрочем, для этого не требовалось ни ума, ни фантазии — противник был как раз того уровня, чтобы без лишнего риска обкатать экипажи в условиях, приближённых к боевым, а заодно потренироваться в стрельбе по тарелочкам. Собственно, стрельба по тарелочкам была в данном случае не совсем метафорой — часть кораблей противника имела характерную дисковидную форму. Шерр рассказал, а компьютер линкора подтвердил, что лет за триста до развала империи одно время была мода на строительство таких кораблей. Страшно было даже представить, из какой седой древности или, скорее, с какого набитого устаревшей и списанной техникой корабельного кладбища выплыли эти мелкие монстры. Мелкие потому, что самый большой из дисков был по размерами меньше эсминца и вряд ли мог оказаться серьёзным противником. Так в принципе и вышло. И сражение напоминало даже не избиение младенцев, а падение гири на стеклянный аквариум. В смысле «бам-м — и вдребезги». И рыбки на полу…

Когда абордажная группа притащила на флагманский линкор командира подбитого корабля, аж целого крейсера по классификации его бывших хозяев, все были самую малость, совсем чуть-чуть, удивлены. От экипажа столь свирепо сражавшегося корабля ожидали если и не попытки взорвать корабль вместе с абордажной группой, то хотя бы засады с целью взять заложников. Взрыв корабля, впрочем, был невозможен физически — сразу после того, как имперские корабли приблизились, а защитное поле «Адмирала Крузенауцера», как назывался корабль противника, исчезло, «Удар» немедленно накрыл его полем подавления. Теперь никакая ядерная или термоядерная реакция на корабле была невозможна в принципе, а обычной взрывчаткой такую громадину подорвать было, мягко говоря, затруднительно. Правда, оставались ещё аварийные энергонакопители, но ёмкость их даже на имперских кораблях была недостаточна для того, чтобы их взрыв представлял серьёзную опасность. Ковалёв не без основания рассудил, что на том убожестве корабельной архитектуры, которое они берут на абордаж, ситуация с запасами энергии ещё хуже и ожидать следует скорее перестрелки и рукопашной, чем единомоментного уничтожения всех и вся.

Абордажники, грохоча тяжёлыми доспехами, прошли тогда по всему крейсеру, не встретив ни малейшего сопротивления. Члены команды при их приближении просто разбегались. Позже, уже допрашивая командира, чудом уцелевшего при уничтожении ходовой рубки (он предпочел командовать боем из хорошо, по местным меркам, бронированной боевой рубки, — на мостике и в ходовой рубке находились только несколько человек, погибших при попадании снаряда), свежеиспечённые имперцы выяснили интересный факт. Оказывается, в той системе, из которой прибыла эскадра, за сравнительно небольшой промежуток времени произошло не только падение технологического уровня цивилизации. Превратилась в легенду и сама империя, а имперские солдаты стали героями сказок и баллад. Страшных сказок, которые не рекомендуется рассказывать на ночь. Первоначальным источником этого, конечно, была пропаганда, проводимая сепаратистами во время развала империи и направленная на укрепление новой власти, но, как это часто бывает, впоследствии сказки пошли в свободное плавание и, наоборот, не позволили об империи забыть. И был ещё один интересный побочный эффект.

Если человеку с детства что-то внушать, то, даже когда он поймёт, что это сказка, что-то в его голове всё равно останется. И каждый, кто входил в экипаж «Адмирала Крузенауцера», в детстве слушал сказки про непобедимых и жестоких имперцев, этаких кощеев бессмертных конвейерной сборки. А лет за десять до появления на звёздных трассах Ковалёва со товарищи легенда внезапно получила подтверждение — из глубин космоса явился какой-то имперский корабль. Судя по описанию, это был эсминец, довольно старой модели и сильно потрёпанный. Его уничтожили, благо смогли застать врасплох, но прежде он успел разнести в щепки авианосец, превратить в нечто не подлежащее восстановлению линкор и почти отбился от насевших на него крейсеров. Если бы не три линкора личной гвардии Диктатора, подоспевшие к месту боя, он смог бы уйти, но против объединённого залпа трёх тяжёлых кораблей его защита не плясала, и эсминец разнесло в пыль. Однако его опознали как имперский корабль, — когда он пытался установить связь, то использовал старые имперские коды и частоты. Конечно, информацию попытались засекретить, благо принимать сообщения по грависвязи могла единственная станция, находящаяся под личным патронатом Диктатора, однако шила в мешке не утаишь. Пошли слухи, и семена паники упали на хорошо унавоженную почву. С тех пор имперцев, оказавшихся вполне реальными, стали по-настоящему бояться.

Результат не замедлил сказаться. Когда совсем рядом с крейсером обнаружилась целая эскадра тяжёлых кораблей с имперскими опознавательными знаками, его экипаж, удерживаемый от паники железной волей и абсолютной тупостью своего командира, оказывал отчаянное сопротивление, на полном серьёзе считая, что их поубивают в любом случае. Этому способствовал и сложившийся в народе имидж имперцев, и небезосновательное предположение, что явились товарищи тех, кто вёл тот уничтоженный эсминец. Когда крейсер потерял ход и на его палубу ступили тяжёлые сапоги имперского десанта, сработал инстинкт самосохранения и экипаж разбежался, стремясь забиться во все углы, прикинуться ветошью и не отсвечивать. О неуязвимости имперского десантного доспеха тоже сохранились только слухи, но они были пугающими, равно как и слухи об оружии империи, подкреплённые к тому же орудийным залпом линкора, только что выведшем крейсер из строя. Ковалёв совершенно зря опасался и совершенно зря вёл в атаку элиту своего экипажа. Он-то рассчитывал на схватку с неясным исходом, а перед ним просто никого не оказалось. Десантники совершенно спокойно дошли до боевой рубки и, воспользовавшись боевым лазером, вскрыли его дверь. Командир, правда, попытался оказать сопротивление, но его слабенький лучемёт не мог причинить никакого вреда имперским доспехам. С максимально возможной деликатностью (а как иначе? Сами крутые, да ещё и сервоприводы скафандров… Если силу не рассчитать, то «мяу» сказать не успеешь, как оторвёшь пленному руку, а то и ещё чего-нибудь) у него отобрали ствол и ловко оглушили, хлопнув тяжёлой металлической перчаткой по затылку. Станнером по неопытности воспользоваться не догадались, но и так результат был удовлетворительный. В конце концов командир остался не только жив, но и почти здоров, отделавшись лишь лёгким сотрясением мозга. Его последующие головные боли никого в общем-то не интересовали. Пленного уволокли в бот и увезли на «Громовую звезду», а на трофейный крейсер выслали призовую команду.

На борту линкора командира допросили уже с пристрастием. Правда, вначале пробовали договориться по-хорошему, но тот, заламывая бровь, цедил сквозь зубы с непередаваемым презрением ругательства, и ничего большего от него добиться было невозможно. А может, спрашивали не так. У Ковалёва терпение кончилось через две с половиной минуты, к тому же он обиделся на неумелые ругательства и в особенности на их полную неизобретательность, после чего и пошёл собственно допрос. Начали по старинке, с ударов по почкам, но, когда это не помогло, пришлось вызвать штатного корабельного палача. Ковалёв, кстати, был в своё время удивлён тем фактом, что эта должность вообще есть, однако, как оказалось, имперцы были тоже не дураки, и специалист по допросам действительно был необходим, тем более что он по совместительству был ассистентом Шерра. На эту должность ещё на Земле подобрали молодого парнишку-медика, который работал зубным врачом и очень хотел иметь свой кабинет. В результате занял денег, благополучно разорился и, наверное, был бы жестоко убит (деньги были немалые, а те, у кого он их занял, людьми без особых моральных тормозов), но повезло — попал на глаза сначала Ковалёву, а затем и Шерру, который разглядел в парне маленькую, но многообещающую садистскую жилку. Так и появился в экипаже линкора молодой, со вкусом одетый человек в белом халате, настоящий профессионал, мастер своего дела, умеющий, если надо, причинять людям боль.

Ковалёв был уверен, что палач вколет допрашиваемому какую-нибудь сыворотку правды или запихнёт его под мнемоскоп, но тот поступил проще, заявив, что классические методы самые действенные. И оказался прав — пленный заговорил уже после второй иголки под ноготь, чем расстроил специалиста, который рассчитывал как следует попрактиковаться. А то теория — это, конечно, хорошо, но на муляже, пусть даже и имитирующем поведение пациента, не очень-то потренируешься. Впрочем, ему пообещали, что скоро работы, возможно, будет много.

Когда пленный заговорил, то из хлынувшего потока информации (пришлось даже дать ему пару раз по морде, чтобы отвечал только на поставленный вопрос, говорил чётко и ясно, так сказать, конструктивно, а не всё подряд) достаточно быстро удалось вычленить главное и составить чёткую и немудрёную картину происходящего.

Систему вполне серьёзно взяли в осаду. Эскадра, пришедшая из соседней системы, уже имела опыт в подобных делах. Лет за двадцать до происходящего в одной из сохранивших некоторый технологический потенциал колоний к власти в результате переворота пришёл молодой и амбициозный полковник, объявивший себя генералиссимусом и Диктатором. Да-да, именно так, с большой буквы.

Будучи, очевидно, талантливым организатором и неплохим полководцем, новоявленный Диктатор сумел навести порядок на собственной планете, выстроить жёсткую вертикаль власти и создать мощный по нынешним временам военный флот. Правда, с последним ему повезло — в системе на поверхности одной из небольших, лишённых атмосферы планет раньше располагалось корабельное кладбище, а при нём предприятие по утилизации списанных боевых кораблей. Работы на этом заводе шли ни шатко ни валко, кладбище было большое, поэтому к моменту развала империи на нём находилось около тысячи кораблей в разной степени сохранности. Потом предприятие остановилось на века, и лишь новый Диктатор обратил на него внимание.

В принципе действие это было вынужденное — уже несколько десятилетий тянулась война с соседями. Война, правда, была какой-то вялотекущей и ограничивалась в основном грозными выкриками политиков и редкими перехватами грузовых кораблей, вздумавших выйти в межзвёздный рейс без охраны. Однако экономику такая война всё-таки подрывала изрядно, и Диктатор решил положить ей конец. Из металлолома, в изобилии валявшегося на корабельном кладбище, удалось собрать почти две сотни кораблей. Хотя возможности древних конструкций в разы уступали имперским, но вполне соответствовали и даже в чём-то превосходили средний уровень, установившийся к тому времени на пространстве, ранее именуемом территорией империи.

Отстроив флот, Диктатор не долго думая выиграл войну. Вернее, как только его корабли появились в системе, где располагалась вражеская планета, как воевать стало не с кем — перед ним просто подняли руки. Вполне обоснованное решение. С двумя десятками кораблей против двух сотен особо не повоюешь.

Диктатор поступил мудро: захваченную систему включил в состав собственного государства, но притеснений побеждённым никаких не делал, зато объявил о том, что намерен создать сильное государство, с которым придётся считаться (ха, попробуйте не считаться с таким-то флотом!..) и которое не потерпит притеснения своих интересов. А дальше всё пошло по проторённому пути — мощная идеологическая накачка (народы, населяющие первые две планеты, были объявлены Высшими, а все остальные — недочеловеками, такой вот вариант нацизма), объединение ресурсов двух планет, форсированное строительство новых кораблей и, как следствие, серия коротких кровопролитных войн. Правда, благодаря мощному флоту и грамотному командованию кровопролитными войны были для его врагов, поэтому на родине, куда стекался мощный поток трофеев, Диктатор оставался национальным героем и непререкаемым авторитетом.

К моменту встречи с эскадрой Ковалёва Диктатор успел захватить восемь звёздных систем. Родная система Шерра была девятой. Эскадра Диктатора, идущая в авангарде, попыталась захватить планету с ходу, но получила жёсткий и неожиданно сильный отпор — тот, кто создавал систему планетарной обороны, был мастером своего дела, да и её небольшой флот сражался совсем неплохо. Однако такой облом не охладил пыла нападающих, они просто перешли к плану «Б» и блокировали планету, чтобы предотвратить возможную помощь извне. Теперь дело оставалось за малым — дождаться прибытия подкреплений и взять планету банальным штурмом. Вот блокадой они и занимались уже больше полугода — флот Диктатора завяз в войне с небольшим планетарным союзом, который оказался для него крепким орешком.

Определившись с диспозицией, Ковалёв был вынужден поддаться на вопли Шерра, которому, что вполне логично, родную планету было как-то даже и жаль, и заняться серьёзным разговором с незадачливыми завоевателями, выбравшими для своего похода не совсем то время и совсем не то место. Дальше он действовал безо всяких предварительных подготовок, на одной интуиции. Отдав приказ авианосцам и стартовавшим с них истребителям держаться подальше и не вмешиваться, он сделал ставку на артиллерийские корабли и провёл бой, за который вполне мог потом требовать орден, если бы было кому его вручать. Преимуществами его кораблей были скорость и манёвренность, огневая мощь, системы защиты и маскировки. У противника был только численный перевес, что в схватке с имперским флотом значило немногое.

План Ковалёва был прост и реализован на все сто процентов. Его корабли атаковали с дистанции, недосягаемой для орудий противника, причём проводили бой под прикрытием не только силовых полей, но и с включённой маскировкой. Для не умеющего видеть сквозь неё противника это выглядело так, будто в них выстрелили из ниоткуда. Распределив цели между кораблями своей эскадры, Ковалёв приказал корабли противника не уничтожать, а бить по двигателям, чтобы обездвижить их и лишить энергии. Это полностью удалось, благо даже эсминец имперской постройки был намного сильнее местного линкора. Правда, к чести атакованных, они не растерялись, а почти сразу открыли ответный огонь, ориентируясь по вспышкам, однако большая часть их выстрелов не могла достать имперские корабли. При этом корабли Ковалёва непрерывно маневрировали, и лишь «Удар» получил случайное попадание ракетой — всё-таки корабль с длиной корпуса почти четыре километра мал лишь в сравнении с бесконечностью космоса, по человеческим же меркам он был весьма и весьма соблазнительной мишенью. Защитное поле, естественно, выдержало, но командир линейного крейсера, в бытность свою обычным лейтенантом ВВС, вчистую списанным по болезни, очень обиделся. В результате, прежде чем Ковалёв грозным окриком осадил не в меру ретивого подчинённого, два корабля противника превратились в облачка ионизированного газа, слабо светящегося в темноте космоса.

Бой продолжался не более трёх минут. В результате флот противника превратился в кучу обездвиженных консервных банок — ни один из атакованных кораблей не успел дать ход, что само по себе было для них неважной характеристикой. Любой имперский корабль в аварийном режиме, даже на холодных двигателях, мог дать ход немедленно. Эти — не могли.

Сразу после окончания боя к вражеским кораблям были направлены десантные боты. Результат был практически аналогичным захвату «Адмирала Крузенауцера», только в большем масштабе. Вид имперских кораблей полностью парализовал у некогда бравых вояк всякую волю к сопротивлению. Победа была блестящей, разгром противника — полным. Правда, по системе болтались ещё и истребители, и охотиться за ними можно было довольно долго, но Ковалёв не собирался заниматься этим неблагодарным делом. Зачем? Никуда они не денутся. По имеющейся у него информации, для межзвёздных перелётов эти машины не годились совершенно, собственные системы обеспечения могли обеспечить более-менее сносное существование пилота не более пяти дней или вдвое дольше в режиме жёсткой экономии. А дальше или сдадутся сами, или могут героически помирать, Ковалёву было как-то без разницы.

Эти истребители ещё раз доказывали преимущество имперской техники. Любой истребитель имперской постройки имел вполне приличную дальность, позволяющую машине, оставшейся без корабля-носителя, своим ходом добраться до ближайшей базы. Возможности системы жизнеобеспечения были далеко не бесконечны, зато в истребителе предусматривалась аварийная анабиозная система. Дорого, конечно, но жизнь подготовленного пилота в разы дороже. У нынешних противников, похоже, была другая философия конструирования, а зря…

Словом, в результате этого боя у Ковалёва оказалось сорок восемь трофейных кораблей различных типов. Оставив на них призовые команды, он двинул свою эскадру к планете. И вот тут они попали…

Глава 10

Действительно, они попали, что угодно могли ожидать, но такого… Нет, в жизни, конечно, всякое бывает, но, если идёт война, действовать начинают совсем другие нормы и правила. Однако же нет пределу человеческого маразма.

Вначале, правда, встретили их нормально. Если точнее, то настороженно-доброжелательно, иначе не назовёшь. Вполне логично, в общем, — явились неизвестно кто, утверждают, что представители империи, но откуда такое чудо? С другой стороны, веские доказательства — вон они, доказательства, висят поодаль и орудиями благожелательно так шевелят. Да и помогли…

Военные вообще народ вменяемый, особенно во время войны. Ни для кого из экипажа орбитальной крепости и гарнизонов на спутниках, от маршала до кока, не было секретом, что они доживают последние дни. Ещё яснее видели это экипажи немногих уцелевших кораблей, которые, испещрённые пробоинами, сумели доползти до баз, и истребителей. С них, пожалуй, ситуация была видна лучше всего — молодые бесшабашные лейтенанты летали каждый день, намного чаще, чем экипажи тяжёлых кораблей, и потому постоянно видели, как противник, не торопясь, ремонтирует свои корабли, как перехватывает транспорты, пытающиеся пройти к планете или уйти с неё, между тем как планетарная оборона, чудом пережив первый удар, никак не может оправиться. И в самом деле, ремонт крепости вёлся черепашьими темпами, восстановление сооружений на спутниках, сильно пострадавших при попытке штурма, не велось вообще. Корабли, правда, ремонтировали, но сколько их, тех кораблей? А то, что противник не торопился, наводило на нехорошие мысли — тактика Диктатора была уже достаточно изучена на всех планетах, которые опасались его нападения. Таковых, кстати, было в избытке. И все понимали: подойдут подкрепления, и на том история самостоятельной жизни планеты закончится.

И вот представьте чувства людей, которые сидят себе, готовятся к обороне, к безнадёжному бою, боятся заранее (это, кстати, вполне нормально — не боятся только дураки). И вдруг — раз! Появляется какой-то хрен с горы и разносит готовящийся к штурму флот, причём слепой увидит и глухой услышит, с какими блеском и треском он это делает. И вроде бы всё замечательно, но!

Разгромив ненавистного врага, этот самый хрен, который спаситель, уходить не собирается. Больше того, он и вражеские корабли не уничтожает, а захватывает, после чего располагается на расстоянии, которое делает его неуязвимым для орудий планетарной обороны и при этом позволяет контролировать все подходы к планете, и демонстрирует ещё одну (после возможности становиться невидимым для средств обнаружения, скорости, сверхманевренности и мощи орудий) интересную способность. А именно — походя сшибает какой-то из оставшихся в системе истребителей противника. Причём делает это на дистанции, которая втрое превышает дальнобойность самых мощных орудий планетарной обороны. А после этого демонстративного жеста (типа все вы у меня под прицелом) от одного из кораблей (не самого большого) отделяется бот и двигается в сторону орбитальной крепости. И принять его как-то стрёмно, и послать куда подальше страшно — вдруг обидятся. И что тогда? Обиженный друг (а это ведь ещё даже и не друг, вообще не пойми кто) может оказаться опаснее врага. И ссориться с теми, кто имел за спиной эскадру такой мощи, было как-то не с руки. Вдруг пальнёт из чего-то крупнокалиберного? Неизвестно ведь, какие цели они преследуют и какие средства готовы применить для их достижения. А в то, что они пришли помочь просто так, за красивые глаза, ни один солдат и тем более офицер не верил. Альтруисты в космосе почему-то не приживаются. И вот незадача, начальству доложили, но почему-то никто приказы отдавать не спешит, сваливая ответственность на командующего орбитальной группой.

Примерно так Ковалёв представлял себе мысли встречающих, и, надо сказать, не ошибся. В шлюзе орбитальной крепости его и Шерра (ну как его удержишь, хочется человеку на родную планету посмотреть) встречал почётный караул, больше похожий на конвой. Два десятка десантников в штурмовой броне — жалком подобии имперских боевых лат, при оружии и в задраенных гермошлемах.

Однако был во всём этом и положительный момент. Ни в действиях десантников, ни в выражении лица генерала, коменданта крепости, который лично вышел встречать «дорогих» (и таких опасных) гостей, не было ни тени страха. Похоже, здесь антиимперских настроений не было, Ковалёв, пока они шли вслед за генералом в его кабинет, даже незаметно толкнул Шерра локтем в бок и шёпотом указал ему на это. Шерр согласно кивнул, но ничего не сказал — они как раз пришли, и надо было сохранить лицо перед серьёзным разговором.

В небольшом генеральском кабинете, расположенном на месте бывшей операторской, они пробыли недолго. Отказавшись от гапы, тонизирующего напитка, напоминающего чай, Ковалёв представился сам, представил Шерра и сразу предупредил, что времени у него мало, а терпения у артиллеристов на его флагмане ещё меньше. Поэтому у них есть час, за время которого он хотел бы обсудить наиболее животрепещущие вопросы с Самым Главным, после чего желал бы вернуться на линкор. А вот если он не успеет, то этот самый линкор проделает в этом старом терминале (генерал удивлённо поднял брови) большую и аккуратную сквозную дыру точно по центру, а потом ещё много-много дырочек диаметром поменьше, но тоже сквозных, по всей площади этой летающей древности. Что такое час, генерал, естественно, не знал и потому проникся важностью момента. Маршал, командующий орбитальной обороной планеты, прибыл ровно через семнадцать минут двадцать четыре секунды. Никто, кстати, через час стрелять не собирался, только в случае осложнений, для чего Ковалёв непрерывно поддерживал связь с эскадрой. Зато время, которое требовалось для того, чтобы добиться встречи с высоким начальством, стремительно сокращалось.

Дальше был серьёзный разговор, в котором вещающей стороной был Шерр, а Ковалёв стоял рядом и изображал группу силовой поддержки. Это, наверное, очень интересно смотрелось со стороны — невысокий, худощавый Шерр в парадном мундире и рядом с ним Ковалёв, закованный в бронированный боевой скафандр имперского производства и напоминающий в нём то ли ожившую железную гору, то ли какого-то мифического титана.

И вот тут Шерр совершил ошибку. Ковалёв, отдавая ему инициативу, не догадался спросить, какую линию намерен гнуть доктор, а тот от великого ума взял да и выложил не только то, что эскадра у них, по сути, бродячая, но и что сам он родом как раз с этой планеты. Хорошо, хоть про Землю догадался промолчать. Ковалёв тихо взвыл про себя, но дело было сделано — теперь их воспринимали уже совсем иначе и отнюдь не так, как надо.

Поэтому, пока они летели на планету, Ковалёв Шерра костерил на все корки. Доктор покаянно молчал.

А на планете Ковалёв вообще варежку открыл. Впрочем, у Шерра тоже челюсть отвисла — не ожидал он, что цветущий некогда мир без всякой войны (нынешняя разборка не в счёт, она недавно началась, да и ни одной бомбардировки планеты ещё не было) можно превратить в такое убожество.

Вначале, правда, им подали лимузин с затемнёнными окнами, больше всего похожий на старый «мерседес», даже двигатель был бензиновый. Но тут Ковалёв проявил твердость и потребовал для поездки автомобиль с нормальным обзором, пригрозив, что вообще без транспорта обойдётся, а сейчас спустит с орбиты свой линкор и пролетит до места на нём. Похоже, этим он малость поднял свой имидж — во всяком случае, требуемую машину им выдали без дальнейших вопросов. Когда они въехали в город, стало понятно, почему им предлагали лимузин…

Город производил удручающее впечатление. Окраины его представляли какую-то жуткую помесь руин и свалки. В грязи рылись чумазые дети. Ничего похожего на инфраструктуру не наблюдалось. Один раз Шерр схватил Ковалёва за плечо и сжал так, что Василий чуть не взвыл — они проезжали мимо дома, в котором доктор когда-то жил. Это здание, некогда не фешенебельное, но вполне приличное, сейчас было полуразрушено и торчало среди других руин, как гнилой зуб во рту бомжа. Пустые оконные проёмы слепо таращились на проезжающих.

— Это что такое? — тихо и зло спросил Ковалёв у сопровождавшего их коменданта крепости.

Тот невольно съежился и ответил:

— Эти районы пострадали во время последнего конфликта кланов…

— Здесь был проигравший клан?

— Нет. Кланы не выясняют отношений на своей территории, для этого и других мест хватает. — Генерал скрипнул зубами. — У меня во время такого конфликта погибла жена.

— И вы это терпите?

— А куда деваться? Правительство — это совет кланов, а мы давали присягу. И потом, — генерал оглянулся и понизил голос, хотя Ковалёв при нём проверил машину на предмет прослушки и с мясом выдрал все микрофоны, — все войска буквально пропитаны агентами СБ. Безопасники, конечно, тоже всякие бывают, некоторые вполне вменяемы и воюют не хуже нас, но другие…

Генерал помотал головой и вздохнул. Ковалёв кивнул сочувствующе — видать, всё сильно достало мужика, раз он с пришлыми имперцами такие вещи обсуждает.

Они въехали в центр города, и адмирал с доктором вновь окосели от удивления — центр был цел. И не просто цел, а убран, можно сказать отдраен, ярко освещён (очень кстати — уже начало темнеть), десятки небоскрёбов заливала яркая неоновая подсветка, мимо проносились блестящие автомобили футуристического дизайна. Ковалёв, придя в себя, почесал в затылке и в упор взглянул на генерала:

— Я не совсем понял юмор. У вас война или почему? Вы что, вместо того чтобы, пока есть время, корабли ремонтировать, культуру в массы продвигаете? Какого хрена?

— А они ничего слушать не хотят. Такое чувство, что наше правительство уже окончательно оторвалось от реальности.

— А вы на что? На вашем месте я бы их убил.

— Вы не на нашем месте. Знаете, сколько так думавших просто исчезло? Да и маршал — их человек…

Ковалёв внимательно посмотрел на генерала. Не зря, ох не зря этот немолодой и, по всему видать, смелый (а как иначе? Чай, не в штабах сидел, а на орбите обороной занимался) вояка затеял такой опасный разговор с чужаками.

Автомобиль затормозил — похоже, они прибыли.

А дальше всё пошло по тому сценарию, которого опасался Ковалёв. Правительство планеты — стадо разжиревших свиней, одетых во что-то напоминающее древнеримские тоги, — похоже, давным-давно утратило чувство реальности. Во всяком случае, они, вместо того чтобы встать навытяжку перед имперскими офицерами (прибывшими, кстати, в полной парадной форме, скафандр и оружие Василию пришлось оставить в боте), развалились на своих ложах удобной формы, сходной с разделочными столами, и вели неспешную беседу. Очевидно, они ожидали, что по стойке «смирно» стоять должны исключительно перед ними. И более того, с таким видом, будто никого, кроме них, в помещении нет, обсуждали возможности дальнейшего использования флота. ЕГО, КОВАЛЁВА, ФЛОТА. На том простом основании, что Шерр родился здесь и, значит, является гражданином этой планеты. И вот теперь скажите: разве получить вместо мира, который станет базой для восстановления империи, стадо этих скотов, доведших родную планету до ручки, — не попадалово?

Ковалёв молчал. Ковалёв терпел. Целых две минуты…

Потом он мягким, текучим движением шагнул вперёд и, прежде чем кто-то успел удивиться, схватил ближайшего из этих, с позволения сказать, сенаторов за горло и чуть-чуть сдавил. Раздался мягкий хруст, и тело, чуть трепыхнувшись в руках адмирала, мягко осело на пол. По залу раскатилась едкая вонь от опорожнившегося кишечника.

Все замерли в шоке. В зале находились два десятка сенаторов, они же главы крупнейших полупромышленных-полумафиозных кланов планеты, четверо (угу, зажрались вы, господа, отвыкли от дипломатии по-имперски) гвардейцев в качестве то ли охраны, то ли прислуги (без оружия — это вообще дурость) и Ковалёв с Шерром и генералом в качестве сопровождающего. Адекватно отреагировал только генерал — отскочил подальше. Да, зажрались, привыкли к безнаказанности, крысы тыловые.

— Смир-рна! Молчать! Не рассуждать! В глаза смотреть, одноклеточные! Либерасты, вашу мать!..

Правду говорят, что армия сделает человека из кого угодно. Повинуясь командирскому рыку, сенаторы повскакивали с мест и вытянулись во фрунт. Правда, тут же сообразили, что хозяева-то вообще-то они, и один из них, маленький и плешивый, открыл было рот и вякнул… Что он вякнул, Ковалёва интересовало мало, поэтому он с чистой совестью пропустил слова сенатора мимо ушей и врезал ему кулаком по макушке. То ли позвоночник сломал, то ли череп проломил, но лёг мужичок на пол и больше не двигался.

— Так. Слушайте сюда, ублюдки! Я — адмирал военно-космического флота империи Ковалёв. Ваша планета объявляется на военном положении. Как старший по званию, объявляю начало мобилизации и роспуск гражданских институтов. Сдадите дела военным специалистам с эскадры. За то, что натворили, пойдёте под трибунал. Генерал… Как вас там? А, по хрену. Назначаетесь военным комендантом планеты. Маршала вашего арестуете, потом посмотрим, что с ним делать. Агентов СБ арестовать и — на ваше усмотрение. Надеюсь, контрразведка их всех знает в лицо? — И уже в микрофон дальней связи командир «Удара»: — Альбанов! Альбанов, твою мать, ты что, не слышишь? Возьми под прицел терминал. Если дёрнутся, разнеси его на фиг. Семёныч! Как договаривались, контролируешь спутники. Остальным действовать по плану «Б».

План «Б» был рассчитан на силовое решение, которое, по мнению Ковалёва, было наиболее простым и эффективным для любой ситуации. Только сенаторы, похоже, были против.

— По какому праву…

Ковалёв с нехорошей улыбочкой подошёл к посмевшему открыть рот. Тот мгновенно заткнулся и вытаращился на адмирала, как кролик на удава. Очень похоже, что всю эту весёлую компанию давно никто не осмеливался бить и они просто не знали, как вести себя в подобной ситуации. Вытащив из-за голенища сапога стек, Ковалёв ткнул им сенатора в живот:

— Брюхо подобрать! — и стеком по зубам, с тем расчётом, чтобы губы в кровь расквасить. — Голову выше! Во, молодец, орёл! Пойдёшь в штрафную роту знаменосцем. Там тебя научат родину любить.

— Руки!

Ковалёв обернулся. Один из охранников целился в него из пистолета. Маленького такого, аккуратного пистолета, который можно носить незаметно. Остальные тоже зашевелились, полезли за стволами. Похоже, не так уж они и беззащитны. Молодцы, но они явно никогда не имели дела с идеальными солдатами.

Ковалёв чуть заметно шевельнул пальцами. Изящный аксельбант, который был в них зажат, в полёте развернулся в тончайшую мономолекулярную нить, мгновенно обернувшуюся в конце своего полёта вокруг шеи державшего пистолет охранника. Рывок — и отрезанная, словно бритвой, голова падает на пол, из рассечённых артерий в потолок бьёт фонтан крови. Пока все пялятся на это зрелище, Ковалёв вскидывает руку. Из рукава кителя, притянутый силовой петлёй, в неё выпрыгивает маленький пистолет. Керамический корпус, керамические пули, хитрый порох… Всё это не улавливается никакими детекторами. Хлоп, хлоп, хлоп… Почти бесшумные выстрелы, оседающие на пол охранники. Ковалёв с перекошенным от гнева лицом:

— Стоять смирно, каз-злы!!!

Примерно через два часа, когда имперские десантники, невежливо подталкивая сенаторов прикладами, гнали их в тюремные камеры, генерал спросил Ковалёва:

— А вы не боитесь назначать меня комендантом? Вдруг захочу сыграть в свою игру?

— Я? Вас? Да нет в общем-то. Во-первых, спрашивая это, вы сами демонстрируете лояльность. Во-вторых, вы умный человек — создали у меня определённое отношение к вашим боссам довольно изящно. Хотя и рисковали, конечно. Однако же победителей не судят. В-третьих, вы и ваши помощники получат свою порцию сыворотки лояльности. В-четвёртых, вы сидите на моих штыках. Исчезнут штыки — начнётся хаос, во всяком случае, пока вы не взяли власть крепко. В-пятых, вы отлично понимаете, что быть имперским наместником с неограниченными полномочиями выгоднее, чем главой правительства нищей планеты. Ну и в-шестых, вы ведь прекрасно понимаете, если что не так, то сюда заявится первый попавшийся корабль моей эскадры и выжжет всю планету. Я — не Шерр, меня ностальгия не замучает. Мы поняли друг друга? Да? Ну и замечательно. Идите, скоро здесь будет флот Диктатора, и вам надо приготовить лагеря для военнопленных…

Глава 11

— Красиво идут! — восхищённо заметил Шурманов, невоспитанно ткнув пальцем в экран. — Прям как на параде.

— Считай, это парад и есть, — откликнулся Шерр. — Для космического флота что походный строй, что парадный — разницы практически нет. Вот боевой порядок — это уже совсем другое…

— Угу. — Ковалёв обвёл маркером один из вражеских кораблей. — А вот это что за хрень?

Изображение увеличилось, все склонились над экраном…

Эскадра Ковалёва, заметно увеличившись в численности, висела в космосе на пути флота Диктатора. Спешить было некуда — всё равно боевые корабли имперской постройки были в разы быстроходнее чуть ли не на коленке сляпанных посудин, которые неспешно шлёпали в их сторону.

В самом деле, идти против эскадры имперских кораблей, причём кораблей, построенных на пике могущества империи, на таком барахле было несерьёзно. Кто-то из ребят даже предположил, что это изощрённая попытка оскорбления. Ему ответили, что не изощрённая, а извращённая и что они тут не самураи, чтобы от обиды «харакирю себе резать», а стало быть, обидчики достойны сурового наказания. Посмеялись, короче.

Единственным, что вызывало нешуточное опасение, была численность кораблей противника. Почти три сотни — это уже немало. Пришлось Ковалёву снимать с Солнечной системы практически все корабли. Правда, снимал он их больше для того, чтобы не дать кораблям вражеской эскадры успеть разбежаться — лови их потом. Чем короче будет бой, тем лучше, во всяком случае, с этим были согласны все.

Сейчас Землю в гордом одиночестве прикрывал «Вулкан». Правда, туда перетащили с десяток наименее повреждённых трофейных гробов, в том числе оба корабля обеспечения и оба линкора. В доках в спешном порядке пытались их залатать, но получалось не очень. Знания знаниями, но отсутствие опыта сказывалось, рефлексы и интуицию в мозги не закачаешь, их надо получать естественным путём, через пальцы. К тому же малый калибр линкоров и крейсеров оставлял в корпусах пробоины таких размеров, что сквозь них вполне мог проехать автомобиль. Средний и главный, как показала практика, не оставляли материала для восстановления, разнося любой нынешний корабль в мелкую пыль. В результате двигатели (а на них и было акцентировано внимание артиллеристов) представляли собой жалкое зрелище, проще было склепать новые, чем восстанавливать старые. Вот на базах и клепали движки по имперским технологиям, но опять же медленно, их ведь ещё требовалось адаптировать к архаичным конструкциям. Словом, большую часть прибывших в Солнечную систему трофеев предстояло пока использовать просто как боевые станции, не способные перемещаться вовсе или способные, но черепашьими темпами. К тому же уже назревала проблема с экипажами. Вербовали, конечно, на Земле новичков, но, похоже, лавочку пора было прикрывать — слишком многие начинали интересоваться деятельностью фирмы…

Впрочем, Ковалёв не унывал. За два месяца, прошедшие с момента захвата власти на Лейде (так, если немного упростить транскрипцию, называлась родина Шерра), на планете удалось навести относительный порядок. Точнее, порядок наводил новоявленный имперский наместник, а эскадра просто висела сверху и производила впечатление. Насколько удачно у неё это получалось, указывал тот простой факт, что попыток сопротивления армии не оказывал никто. Ну и с последствиями почти сорокалетней тупорылости постепенно справлялись, благо военные смогли грамотно организовать управление и мобилизовать имеющиеся ресурсы. До нормальной жизни было ещё как до Луны задним ходом, но положительные подвижки имелись. Измученный, но очень устойчивый организм человеческой цивилизации медленно приходил в себя.[15] А ведь планета имела кое-какой научно-технический потенциал, который сейчас спешно реализовывался.

Впервые после долгого перерыва заработали ремонтные заводы, приводя в относительный порядок трофейные корабли. Одновременно начали формироваться для них команды. Правда, отремонтированные корабли должны были вступить в строй не раньше чем через год, однако для создаваемых с нуля колониальных (а что вы хотели, сразу коронным миром стать?) сил империи это само по себе было достижение. Ну а пока надо было отбить кое-кому загребущие ручонки, для чего и стягивалась имперская эскадра…

Впрочем, всерьёз противника сейчас воспринимали только новички с «Империи» и прибывших с линкором кораблей охранения. Они в настоящем космическом бою ещё не были, а симуляторы остаются симуляторами, как бы совершенны они ни были. Вот и оставался у народа лёгкий мандраж, хотя для поднятия боевого духа Ковалёв и приказал прокрутить всем запись первого сражения, а заодно объявил, что разрешает использование главного калибра. Последнее было с энтузиазмом воспринято всеми — мужчины есть мужчины, им всегда нравится оружие, а уж когда есть возможность пострелять из чего-то большого и мощного… У-у-у…

Между тем флот Диктатора медленно, но верно приближался. Очевидно, те, кто им командовал, не очень представляли себе, с кем им придётся иметь дело. Во всяком случае, двух эсминцев, прикрытых маскировочным полем, с неё явно не замечали, хотя расстояние, на котором эти эсминцы шли от флота обнаглевшего вконец Диктатора, по космическим меркам было ничтожным. В принципе сражение можно было считать уже выигранным — те же эсминцы могли сейчас запросто, как в тире, снять вражеские флагманские корабли, благо вооружение позволяло, и нанести флоту такие потери, что уцелевшим оставалось бы только разбежаться.

Однако именно такого финала Ковалёв хотел избежать. Рвани корабли Диктатора в разные стороны одновременно, и всех их не переловить, кто-то обязательно уцелеет и потом ещё долго будет пакостить. А может, и не будет, но рисковать не хотелось. Куда интереснее было прихлопнуть противников всех и разом. Поэтому имперские корабли, прикрытые маскировочным полем, заняли позиции, приготовились к атаке на ничего не подозревающего и идущего походным строем противника и спокойно распределяли цели.

— Итак, господа, они будут здесь через два часа. Время принимать решение, но, как хотите, эти посудины мне не нравятся.

Ковалёв обвёл маркером интересующие его корабли. Числом три единицы, они не выделялись размерами, но форма корпуса у них была совершенно незнакомой. Похоже, другой дизайнер их лепил. И чувство симметрии у него было… но какое-то странное. Корабли выделялись меж остальных своей удивительной завершённостью и в то же время своей нестандартностью. Это всё, что можно было о них пока что сказать.

Шерр, чуть прищурившись, вгляделся в изображение и, ловко чиркнув пальцем по сенсорному экрану, увеличил изображение.

— Гляньте-ка сюда. Видите, здесь опознавательные знаки, но разобрать я их не могу. Похоже, что мы сейчас видим предел разрешения нашей аппаратуры.

— Ближе эсминцам подходить опасно…

— Война вообще опасная штука. Адмирал, — в голосе Шерра зазвенел металл, — отдайте приказ на эсминцы, пусть подойдут поближе.

Шерр вспоминал о своих правах руководителя всей этой авантюры не то чтобы часто, но всегда в тему. Пять минут спустя один из эсминцев, сблизившись с флотом Диктатора на опасно малую дистанцию, передал изображение непонятного корабля крупным планом и сразу же отскочил. Поле полем, но вблизи его элементарно могли обнаружить по инверсионному следу, оставляемому в космосе гравитационным двигателем, — он комкал пространство, как бумагу, и это вполне могли засечь даже слабенькие детекторы противника.

Однако пронесло — очевидно, в походе не предусматривался основательный режим безопасности, как в зоне боевых действий. Да и вряд ли Диктатор всерьёз чего-то опасался. Ну, прервалась связь с передовой эскадрой, не вышла она вовремя на связь — ну и что? Все, что угодно, может быть, от потери корабля-ретранслятора до перегоревшего транзистора на его передающей антенне. А то и просто гравитационный шторм прошёл, связь после этого всегда неустойчивая. В то, что кто-то может ему реально угрожать, Диктатор, похоже, совершенно не верил. А зря, батенька, зря, не так уж много лет вы не знали поражений, но уже забыли, что всё на свете имеет свойство кончаться.

Шерр увеличил изображение до упора. Странно. Убегающий квадрат, псевдоматематическая фигура. И что?

Похоже, такой вопрос возник разом у всех. Шерр потёр лоб, пробежал пальцами по возникшей перед ним виртуальной клавиатуре…

— Что-то мне это напоминает, — не слишком уверенно сказал он. — Что-то не слишком приятное. Но в основных базах данных корабля его нет, там только то, что требуется для сиюминутных нужд. Потом покопаюсь в архивах…

— Копайся-копайся, — откликнулся Ковалёв, задумчиво рассматривая вражеский строй. — Эй, на «Стремительном»!

Командир эсминца, только что сделавшего съёмку, откликнулся моментально. Совсем молодой парень… Из бывших лётчиков. Во время учебного полёта потерпел аварию, лишился зрения. Жена ушла сразу — зачем ей муж-калека? Тихо спивался. Сейчас он был здоров как бык и очень хорошо знал, кому этим обязан.

Ковалёв в двух словах объяснил ему задачу и прервал связь. Можно было не сомневаться, что как минимум один из непонятных кораблей к концу боя будет взят в качестве трофея. Остальные командиры, активно согласовывающие сейчас между собой цели, сделали себе пометку, в какую из них не стоило стрелять.

— А не поторопились ли мы?

Все удивлённо обернулись на реплику. Шурманов поёжился под недоуменными взглядами, но долго смущаться он не привык.

— Я говорю, не торопимся ли мы? Мы неплохо представляем, на что способно большинство из этих кораблей, но вот это трио меня очень смущает. Вдруг они окажутся эсминцу не по зубам? Давайте лучше расстреляем их. Тогда и риску меньше, и будет что исследовать…

— Ага, щас! — Руководитель научной группы, на Земле неудачливый аспирант, а здесь пыжащийся от осознания собственной важности гений-одиночка (он себя позиционировал именно так, остальные посмеивались про себя, но вслух парня не гнобили — дело своё он, надо признать, делал хорошо), воинственно упёр руки в бока. — После ваших методов остаётся только набор гаек. И что я по ним исследую? Удельный вес металлолома?

— Да хотя бы! Мы и так рискуем людьми, нашими людьми, заметь…

— Так давайте проведём переговоры. Они же разумные люди, должны понимать…

— Проф, ты вроде умный-умный, но иногда такой дурак, — осадил его Ковалёв. — Мы чем, по-твоему, занимаемся? Мы к переговорам как раз и готовимся. А самый весомый аргумент в переговорах — это девять на шестнадцать или, на худой конец, восемь на пятнадцать.[16] Поэтому, если захватывать эту жестянку будет слишком опасно, ты займешься сбором гаек. Но думаю, обойдёмся без этого — наши эсминцы они не засекли, а значит, техника у них примерно того же уровня, что и на остальных коробках.

Учёный хотел было возмущённо возразить, но, увидев улыбающиеся рожи офицеров, передумал, надулся и отошёл. Он был, конечно, дельным человеком, но иногда интеллигентские замашки здорово портили ему имидж. Хорошо, хоть делу не мешали.

Между тем, взглянув на обиженного интеллигента, Ковалёв вспомнил ещё об одном деле. Поэтому он раздал последние инструкции, разогнал народ по местам и, тронув Шерра за рукав, сделал ему знак следовать за собой и одновременно вызвал электрокар. Минут через пять они уже сидели в одном из трюмных помещений «Громовой звезды». Очень малопосещаемом и в то же время очень важном. Важном настолько, что о его истинном предназначении догадывались единицы.

Человек, который сидел перед ними, выглядел подавленным, чему очень способствовали здоровенные фингалы под глазами. Когда его брали, он попытался оказать сопротивление. Безуспешно, конечно, правда, против обычных десантников, даже в полной боевой броне, он имел бы неплохие шансы, но брать его пришли четверо суперов, так что ни отбиться, ни сбежать он не сумел.

— Ну что, чухонец, как тебе быть в шкуре раскрытого агента? — вместо приветствия, спросил его Ковалёв.

Скованный усиленными титановыми наручниками шпион презрительно отвернулся. Ковалёва, впрочем, его презрение мало волновало.

— Обрати внимание, док, вот за что я всегда уважал профессию шпиона, так это за то, что дураков и трусов туда не берут. И наш визави, обрати внимание, исключением не является.

Разбитые в кровь губы шпиона исказились в усмешке.

— Как вы меня вычислили?

— Да очень просто. Мы тебя вели практически с самого начала.

Назвать выражение лица прибалта удивлённым — значило ничего не сказать. Ковалёв улыбнулся:

— Мальчик, ты сделал большую глупость, ты, голубь мой сизокрылый, скрыл то, что на тебя не подействовала пси-блокировка. Никто из суперов не скрыл, а ты вот… К чему бы это, а?

— Не понял…

— Док, ты ведь тоже не в курсе — на нас твои блокировки не действуют совершенно. На обычных людей — пожалуйста, а вот на идеальных солдат — извини. Мы ведь потому и идеальные, что превосходим нормальных по всем параметрам, в том числе и по пси-невосприимчивости. Вот так-то.

Ободряюще улыбнувшись Шерру, Ковалёв встал, подошёл к арестованному и аккуратно отомкнул наручники. Тот удивлённо посмотрел на адмирала и принялся сосредоточенно разминать запястья. Потом поднял голову и с интересом спросил:

— А не боишься?

— И чего мне бояться? Ты всегда был слабейшим из нас. Да-да, не делай круглые глаза. Ты ведь не знал, конечно, но все тесты однозначно показывали — ты уступаешь остальным по всем кондициям. Не знаю почему, вот чес-слово. Может, потому, что остальные всё-таки славяне, а у тебя славянской крови уже кот наплакал. Хотя это расизм, конечно, но другого объяснения пока что не вижу. Впрочем, не принципиально. Принципиально то, что тебя вдобавок ещё и по спецпрограмме готовили. В смысле, в отличие от остальных, реально имперской системе рукопашного боя тебя никто не учил, так, на общеобразовательном уровне. Попытаешься совершить глупость — шансов у тебя никаких, так что прими поражение достойно, ты ведь профессионал. И потом, как ни крути, всё же ты один из нас.

Ковалёв плеснул себе коньяку — не много, на два пальца, налил ещё две порции — Шеру и шпиону. Все трое выпили — Ковалёв с удовольствием, Шерр задумчиво, прибалт всё с той же кривой усмешкой. Правда, она тут же сменилась болезненной гримасой — спиртное обожгло разбитые губы как огнём. Ковалёв подождал, пока он перестанет морщиться, и, задумчиво потерев переносицу, спросил:

— И что мне теперь с тобой делать? Вначале, честно говоря, думал, что ты осознаешь, кто есть кто, и перестанешь творить глупости, но не срослось. Всё информацию собираешь, на планете пытался сеть разведывательную организовать… Мы ведь за каждым твоим шагом следили. Так что оставлять тебя на свободе — не лучший вариант, особенно перед войной. Ты, конечно, вреда причинить не сможешь, даже если сумел бы до своих боссов добраться, это всё равно скоро не будет иметь никакого значения, но к чему нам лишний геморрой? С другой стороны, и пускать тебя в распыл как-то жалко. Всё ж таки супер, хоть и дрянненький…

— Грязные русские свиньи, — выдал шпион и добавил что-то по-литовски.

Ковалёв не понял, да и плевать ему было, хотя на свиней он обиделся.

— Ты язычок-то попридержи, а не то отрежу на фиг. Знаешь, Пушкин, говорят, дописался, Гагарин долетался, а ты у меня доп…ся. Ладно, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Здесь неподалеку есть планетка. Необитаемая. Получишь аптечку первой помощи, пистолет — и адью, солнце моё. Там тебя никто и никогда не найдёт. Лет через десять прилечу — гляну, что получилось. Считай это тюремным заключением. За шпионаж…

Когда шпиона увели, вновь заковав в наручники и поддерживая под локти, два супера, Шерр, задумчиво молчавший всё время разговора, спросил:

— Если на вас не действует пси-блокировка, почему ты здесь?

— А ты никогда не думал, что мне это может быть интересно? И ещё, док, ты глубоко не прав, если отказываешь людям в элементарном чувстве благодарности. А теперь пошли, нас ждёт война!

Глава 12

— Думаю, ты слишком мягко с ним обошёлся.

— Да нет, нормально. Десять лет в одиночестве… Даже если выживет, крыша наверняка поедет.

— И зачем тогда за ним прилетать?

— А кто сказал, что мы за ним прилетим?

— Ты сам…

— Я сказал, что прилечу. Но кто сказал, что за ним? Посмотрю просто, насколько устойчива психика суперов. А так эта планета — его последнее пристанище.

Ковалёв и Шерр стояли на мостике линкора, не таком огромном, как футбольное поле, но всё равно очень впечатляющих размеров, и с интересом наблюдали за флотом Диктатора, приближающимся к имперской эскадре. Кофе в кружках дымилось, разговор тёк неспешно, но это была всего лишь видимость спокойствия — перед боем все волновались. Были уверены, что победят, но всё равно волновались. Позади них, похожие в своих скафандрах на диковинных боевых роботов, сидели за пультами офицеры — те, кто будет проводником их приказов и кто реально будет вести бой. И, даже волнуясь, Ковалёв всё равно был горд за этих людей, сумевших прорвать рамки обыденности и шагнуть вслед за ним на широкую и такую заманчивую дорогу космической цивилизации.

— Противник сбрасывает ход, начинает перестроение, — чётко, по-уставному доложил вахтенный штурман.

— Им до нас ещё полчаса ходу. Неужели почуяли?

— Спокойно, док, всё в норме, — с лёгким напряжением в голосе отозвался Ковалёв. — Они подходят к системе, здесь велика опасность встречи с метеорами, а резких разгонов-торможений их корыта не выдержат. Предпочитают, очевидно, потерять во времени, но выиграть в безопасности. Ну и перестроение делают заранее — так проще, не мешает никто.

Дальнейшее развитие ситуации показало, что он был прав, — перестроение флот Диктатора проводил спокойно, да и тормозил не слишком интенсивно. Пожалуй, что при такой интенсивности он выйдет на досветовую у границ системы, а к планете, которую Диктатор собирался штурмовать, подойдут на планетарной скорости. Идеально для боя в системе — похоже, Диктатор, или кто там вёл его флот, хорошо знал своё дело.

Но до системы их допускать не собирались — у них на пути стояла имперская эскадра, и орудия главного калибра линкоров уже могли доставать до кораблей Диктатора. Стрелять, правда, никто пока не собирался — и точность на такой дистанции невелика, и расстояние сильно ослабляет энергетический удар. Да и рисунок боя планировался совсем другой, поэтому Ковалёв пока что ждал.

Однако, когда флот Диктатора вошёл в зону досягаемости среднего калибра (кораблям Диктатора даже для того, чтобы наиболее дальнобойные орудия его кораблей просто доставали до цели, было ещё пилить и пилить), станция дальней связи флагмана передала заранее заготовленное и записанное сообщение, которое, похоже, было для Диктатора полным шоком.

Ковалёв помнил, как они его записывали. Лейтенант-аналитик из группы разведки, обладающий на редкость гнусавым голосом, с врождённо протокольной интонацией и внешностью типичнейшей канцелярской крысы надиктовывал его в микрофон, и рожа его была невероятно довольная. В прошлой жизни он был офицером ГРУ, разжалованным и уволенным со службы за зверскую (по мнению журналюг и правозащитников) расправу над мирным населением. На самом деле он командовал группой, преследовавшей боевиков, незадолго до того запытавших до смерти нескольких пленных десантников. Когда боевики зашли в село, которое, как точно было известно, было родным для главаря, его брата и подельника и ещё трех членов банды, подполковник Веселов, командовавший операцией, вызвал помощь, обложил село со всех сторон и потребовал у боевиков сдаться. После первого же выстрела со стороны села оно было стёрто с лица земли залпом «Градов». После обстрела выжило пятеро местных и один боевик. Гражданских (да какие они гражданские — днём улыбается, а ночью в спину стреляет) отпустили на все четыре стороны, а боевика Веселов посадил задницей на гранату. Тот сидел часа два, потом ягодичные мышцы устали, и граната, соответственно, рванула. За это самоуправство он и ещё трое офицеров были уволены и после громкого процесса, несмотря на протесты армейских офицеров (впоследствии протесты вылились во вполне конкретные действия, закончившиеся долгой и мучительной смертью трёх писак и одного правозащитника, а также сломанными рёбрами судьи), посажены. Впрочем, просидели они дня два, а потом исчезли, как испарились. И очень немногие знали, что они по-прежнему служат по специальности, только на новом месте, в немногочисленном пока подразделении разведки имперской эскадры.

А в сообщении, которое ушло сейчас Диктатору и которое, без сомнения, было получено на всех кораблях его флота, говорилось, что эти самые корабли вошли на территорию империи, вследствие чего являются нарушителями границы. Всем кораблям предписывалось немедленно лечь в дрейф, принять досмотровые группы и приготовиться к отконвоированию на имперскую базу для дальнейшего разбирательства. Ну и, естественно, предупреждалось, что в случае неповиновения будет открыт огонь. Ковалёв всё ещё рассчитывал, что удастся обойтись без стрельбы, одним авторитетом империи. Но… Не удалось.

Было интересно наблюдать, как корабли вражеского флота начали поспешное и не слишком слаженное перестроение в боевой порядок. Теперь становилась видна основная проблема этого флота — во-первых, он был большим и, как и всякий большой флот, трудноуправляемым, а во-вторых, очень похоже, не все экипажи были хорошо подготовлены и тем более слётаны. Корявое перестроение, даже с учётом спешки, говорит о подготовке флота только плохое.

Тем не менее действия флота противника были вполне ожидаемы. Что же, предсказуемость тоже бывает наказуема, особенно во время войны. В момент перестроения любое соединение наиболее уязвимо, и в этот момент, по всем законам тактики, следовало нанести удар. Конечно, тот, кто командовал сейчас флотом Диктатора, не без основания полагал, что время у него ещё есть, — кораблей Ковалёва он пока не видел. Больше того, он мог предположить, что послание вообще блеф отчаявшихся защитников планеты. Однако он не учёл простой вещи — наличия у имперцев маскирующего поля и потому, когда атакующие эсминцы оказались вдруг совсем рядом, не успел уже предпринять ничего. Впрочем, он умер на боевом посту — смерть, достойная офицера. Она была бы ещё достойнее, сумей он хоть что-то сделать, но, когда имперский эсминец, огромный, как гора, материализовался из ничего совсем рядом с флагманом и всадил ему в борт две торпеды, он даже ничего не успел понять, он просто перестал быть.

В следующие три секунды были уничтожены ещё четыре корабля, которые, по мнению аналитиков от разведки, могли взять на себя роль флагмана в случае его уничтожения, после чего оба эсминца, окутавшись маскировочным и защитным полями, полным ходом рванули с места боя — свою роль они уже сыграли, и терять корабли и экипажи (а при плотности огня, которую мог развить флот даже с учётом его маломощных орудий, не спасли бы никакие системы защиты) никто не собирался. По ним, естественно, открыли огонь из всего, что могло стрелять, три секунды — это очень много, но прелесть ситуации заключалась в том, что в момент перестроения, когда походный ордер уже разрушен, а боевого порядка ещё не построено, стрелять особенно и некому. Слишком велика опасность попасть в своего, поэтому реально из всего флота огонь вели не более десятка кораблей. Накрыть невидимые для систем обнаружения, идущие с огромной скоростью и при этом невероятно маневрирующие эсминцы в такой ситуации становится невыполнимой задачей.

Однако уничтожение флагманов дало не только отвлекающий и деморализующий, но и стратегический эффект. Командиры кораблей, лишившись централизованного командования, повели себя так, как и положено вести никогда не воевавшим в форс-мажорных обстоятельствах, да ещё и с хотя бы равным противником, офицерам. То есть каждый начал делать то, что считал правильным в подобной ситуации в меру собственного опыта и способностей. Одни продолжили манёвр перестроения, другие попытались построить оборонительный порядок, третьи просто сбросили ход или начали бестолково рыскать на курсе. Вместо флота моментально образовалось сборище кораблей разных классов, вдобавок больше озабоченных тем, как бы не протаранить друг друга, и не противодействием неизвестному противнику. Ценность флота как боевого соединения была потеряна, воевать моментально стало некому.

Конечно, такой процесс не может продолжаться бесконечно — рано или поздно порядок будет восстановлен, только времени на это флоту Диктатора давать не собирались. Два имперских линкора, линейный крейсер и мониторы просто разрядили в образовавшуюся беспомощную толпу свои орудия, и на том первая фаза боя, можно сказать, была завершена, как минимум пятая часть вражеских кораблей исчезла в облаках взрывов или продолжила свой путь в виде мёртвой груды обломков. Потом последовал ещё один залп по смешавшемуся, сбивающемуся в кучу противнику, а потом линкоры перешли на беглый огонь.

Менее чем за минуту потерявший почти половину кораблей флот Диктатора оказался в невыгоднейшем положении избиваемого — подойти под огнём на расстояние, с которого имелся хоть малейший шанс достать имперские корабли, было не то что затруднительно, а просто невозможно. Однако, похоже, в командиры кораблей редко берут дураков. Все они как-то синхронно сообразили, что пытаться держать строй, как того предписывают тактические наставление и сам Великий и Непогрешимый Устав в такой ситуации, — извращённая форма самоубийства.

Короче, рванули они в разные стороны, резонно рассудив, что в отдельно взятый и притом активно маневрирующий корабль попасть сложнее. Вполне логично, и… предсказуемость наказуема.

Крейсера и эсминцы, до того скрытые маскировочными полями и спокойно идущие параллельно флоту Диктатора, приняли их с распростёртыми объятиями и начали расстреливать в упор, благо сектора обстрела давно были распределены. То тут, то там среди вражеских кораблей серебристыми стрелами мелькали имперские штурмовики, перехватывающие немногих, сумевших прорваться сквозь огонь артиллерийских кораблей. Стремительный росчерк — и эскадрилья из десятка машин проносится мимо вражеского корабля и идёт искать следующую жертву, оставив позади лишь объятые пламенем лоскутья. Выпустившие их авианосцы держались поодаль — они тоже несли мощную артиллерию, но она была в такой ситуации не слишком нужна.

Словом, получилась классическая бойня, в которой немногочисленные, но великолепно вооружённые, отлично защищённые и скоростные корабли одной из сторон частью уничтожили, а частью обездвижили корабли противника, не обладавшие этими качествами. Вполне предсказуемый результат, за одним исключением — те неопознанные корабли всё-таки преподнесли неприятные сюрпризы. И сюрприз этот стоил жизни трём офицерам…

Два из трёх неопознанных кораблей благополучно расстреляли. Первый получил снаряд главного калибра с линкора и раскрылся, как цветок, — мезонный пучок прошил слабенькое силовое поле точно по оси корабля и пробил его с носа до кормы. Огромное количество энергии, выделившееся при попадании, разорвало корабль в клочья, что, кстати, само по себе вызвало удивление — других такой удар разносил в пыль. Пожалуй, прочностные характеристики непонятного корабля были сравнимы с характеристиками имперских кораблей, а значит, соответствовали технологическому уровню совсем иного порядка, чем остальные корабли Диктатора.

Второй корабль получил два десятка попаданий среднего калибра с одного из имперских крейсеров. Позже, просматривая кадры, все удивлялись — было видно, что силовое поле сдохло сразу и корпус корабля пробивался орудиями крейсера, иногда даже насквозь, но корабль продолжал манёвр и скорость сбрасывать, похоже, не собирался. Однако, очевидно, одним из попаданий повредило систему управления — вместо того чтобы завершить манёвр (на такой случай крейсер уже разворачивал главный калибр, задействованный до того по другим целям), корабль продолжил разворачиваться и с маху врезался в борт другому кораблю Диктатора, пытающемуся сбежать от имперского эсминца. Рвануло так… Словом, хорошо рвануло, скорости у кораблей были приличные, так что разнесло обоих в месиво.

А вот третий, тот, которого решили брать, что называется, живьём, показывал вначале чудеса прыти, улепётывая из зоны боя. Скорость его заметно превосходила остальные корабли избиваемого флота и почти не уступала скорости преследующего его эсминца. Он, пожалуй, сумел бы уйти, если бы его обстреливали, что называется, на общих основаниях. Но за ним охотились персонально, и, как и для каждой персональной дичи, ему был выделен персональный охотник.

Гонка продолжалась минут пять, не меньше. Очень долго, остальных догоняли за секунды. Однако командир «Стремительного» не только хотел выполнить приказ, он, подобно многим молодым офицерам, сам вошёл в раж и, выжав из двигателей своего корабля всё возможное и невозможное, настиг-таки чужой корабль, пользуясь преимуществом маскировочного поля, зашёл с борта и дал предупредительный залп поперёк курса.

Кто бы ни был на мостике чужого корабля, ему нельзя было отказать ни в уме, ни в решительности. Моментально оценив свои шансы уйти, он развернул корабль в сторону, откуда был открыт огонь, и дал залп. И вот тут-то экипаж эсминца ощутил на собственной шкуре второй (после скорости) сюрприз, который преподнёс им неизвестный противник.

Выходцы с Земли уже успели привыкнуть к неуязвимости, которую даёт им техника имперского производства, к несокрушимости силовых полей и мощи огня… Опасная, как оказалось, привычка. Залп противника был всего процентов на пятнадцать-двадцать менее мощным, чем залп самого эсминца. В упор, почти не растеряв энергию, он пробил силовое поле «Стремительного» и поразил борт эсминца.

Взрывом у корабля вывернуло полборта, снесло внешние антенны и вдребезги разнесло штурманский пост. Три человека, находившиеся там, погибли мгновенно. По идее за первым залпом должен был последовать второй, но артиллеристы эсминца не подкачали и успели ответить. Хотя и сильно ослабленный из-за повреждений, залп эсминца достиг цели — поле противника было, мягко говоря, несерьёзным. Повреждённый корабль форсировал двигатели и понёсся прочь мимо потерявшего ход эсминца, однако уйти ему не удалось — к месту боя полным ходом шёл имперский линкор.

Ковалёв с белым от ярости лицом смотрел на медленно приближающийся вражеский корабль. Двигатели того работали на форсаже, что было легко различимо по спектру выхлопа, в котором ясно видны были следы сгорающего металла дюз. Однако линкор, плод многолетней селекции идей и технологий древней империи, был быстроходнее и неотвратимо настигал свою жертву. Экипажу чужого корабля было сейчас сложно позавидовать. Погибшие на «Стремительном» были первыми потерями землян в этой войне, и, хотя войн без потерь не бывает, первые потери всегда самые тяжёлые. В результате Ковалёв был намерен преподать всем такой урок, чтобы стало ясно: причинивший вред землянину подписывает смертный приговор и себе, и всем родным до седьмого колена.

Легко нагнав вражеский корабль, орудия «Громовой звезды» аккуратно подавили его батареи, затем отстрелили дюзы, заставив корабль потерять ход, и точными выстрелами вышибли сразу несколько люков. Поле подавления линкора накрыло чужой корабль, и теперь дело было за абордажниками. Ковалёв, уже одетый в боевой скафандр, взял шлем, напялил его на голову и, заняв своё место в боте, скомандовал:

— Ну что, мужики, поехали. Патронов не жалеть…

Глава 13

Абордаж производился классически, в точности по уставу. Устав, кстати, иногда оказывается очень неплохой штукой, особенно с учётом того, что включает в себя опыт многих поколений и написан, что бы там ни говорили, кровью. Тем более устав имперского спецназа…

Боты один за другим швартовались к бортам чужого корабля, как раз напротив выбитых попаданиями люков. Стандартная тактика — внешнюю броню даже самого вшивенького корабля на раз не прогрызёшь, она рассчитана на куда более серьёзные воздействия, чем ручное оружие, вышибные заряды или даже мелкокалиберные пушки ботов. А если проникнуть внутрь, там ситуация меняется. Слабенькие по сравнению с внешней броней переборки, как правило, вскрываются моментально. Поэтому во все времена тактика десанта, идущего на абордаж вражеского корабля, сводилась к проникновению на борт или через пробоины, или через открытые люки. Бывало, кстати, и такое — если штатные имперские военные хакеры могли перехватить контроль за какими-либо управляющими контурами вражеского корабля. Сейчас, впрочем, был не тот случай.

Почти синхронно из стыковочных узлов ботов выдвинулись гофрированные шланги-кессоны. Раз — и они намертво прикрепились к бортам корабля, окружив пробоины плотным кольцом. Два — по периметру выступила пена, мгновенно заполнив все пустоты. Три — пена затвердела, кессон стал герметичен. Четыре — поток воздуха заполнил кессон, уравняв давления.

Тяжело бухая металлическими сапогами боевых скафандров, десантная группа (все суперы, которые были на флагмане, и, соответственно, вообще все) занялась привычным, многократно отработанным делом. Судя по ощущениям, генераторы гравитации корабля ещё работали, что заметно упрощало дело, и, хотя она, судя по ощущениям, была чуть меньше земной, двигаться это не мешало.

Пройдя по развороченному взрывом тамбуру, Герасимчук, штатный сапёр группы, ловко наложил на уцелевший внутренний люк вышибной заряд и ещё одно ноу-хау имперского десанта, в то время как остальные устанавливали напротив гранатомёт. Пых! Выбитый направленным взрывом кусок металла улетел внутрь корабля, и в люке образовалась маленькая, сантиметров двадцати в диаметре, дырочка.

Всё правильно. Можно, конечно, вышибить к чертям весь люк — и что? Наверняка за ним есть некое помещение, в котором уже сидит комитет по встрече, сжимая в руках стволы всех калибров, и напряжённо ждёт, когда же абордажники полезут в эту узкую дыру. Люк ведь невелик. Даже если вывернуть кусок переборки, чтобы сделать отверстие пошире, всё равно в нём будет не развернуться, и десантник, который полезет первым, будет представлять отличную зеленовато-стальную мишень на белом (или какой он там у них) фоне. Стрелять по нему будут из всего, что возможно, и совсем не факт, что не слишком мощное силовое поле скафандра и его броня выдержат град попаданий.[17] Неизвестно ещё, что там у обороняющихся за оружие. Подбитый эсминец — хороший пример того, как опасно зарываться и считать себя всемогущим лишь на основании того, что пользуешься имперским оружием, а, как известно, от мании величия до мании преследования — один шаг! Можно было, конечно, погнать вперёд боевого кибера, но зачем терять хорошую машину? Значительно проще и эффективнее было воспользоваться главным оружием солдата — головой, что древние имперцы, разрабатывающие тактику абордажных действий, и сделали.

Поэтому тактика абордажа была чуточку другой. Негромкий «бабах», сопровождающий пробой двери, сменился коротким «пуфф» — это гранатомёт аккуратно забросил в отверстие плазменную гранату. Затем с сочным чмоканьем сработало ноу-хау — маленький кибер, закрепившийся на вакуумных присосках на двери аккурат около отверстия, ловко прикрыл её броневой заслонкой и намертво прижал. Две секунды спустя с той стороны, куда улетела граната, рвануло, да так, что вздрогнул, казалось, весь корабль. Впрочем, так только показалось.

Плазменная граната — очень простое устройство: порция высокотемпературной плазмы, сжатая внутри мощного электромагнитного поля, а генератор его — в самой оболочке. После выстрела через три секунды (ну или как настроишь) генератор отключается, поле исчезает, и плазма вырывается на свободу. Так и произошло сейчас — граната рванула, и за переборкой было больше пяти тысяч градусов. Впрочем, всего секунду, потом температура стремительно пошла на спад.

Теперь можно было заходить. Конечно, там у кого-то тоже мог быть боевой скафандр, но даже если и так, все сенсоры его сейчас были нейтрализованы. Впрочем, стоило поторопиться. Аккуратно сняли кибера-затычку, не пропадать же добру. Заложили вышибной заряд по периметру, отошли подальше. Бухнул взрыв, выбивая на сей раз весь люк, и Ковалёв первым шагнул в пролом.

И с трёх других ботов одновременно с ним (а может, чуть раньше или чуть позже, не всё ли равно) точно так же шагнули командиры других абордажных групп.

Помещение было обожжено адским огнём, вся органика, похоже, выгорела, но особенных повреждений типа расплавленных переборок не было — слишком коротким было воздействие температуры. Но тем не менее сопротивления не оказывалось, а значит, дело своё граната сделала, дорогу группе расчистила.

Помещение было не слишком длинным, но узким, как кишка. Скорее это был участок коридора с таким же люком в конце, как тот, что они только что вышибли. В принципе можно было бы вышибать и его, но всегда существовала вероятность, что у противника имеется грамотный офицер, который успел отвести своих людей с первой линии или просто их туда не ставил. В этом случае, вероятнее всего, засада будет за этим люком. Вернее, могла бы быть — свои штурмовые действия имперцы повторили в точности, разнеся и второе помещение.

Дальше пошла самая обычная зачистка. Впереди мерно бухали стальными лапами два боевых кибера, ощетинившиеся во все стороны самым разнообразным оружием. Впрочем, большая часть этого арсенала здесь была неприменима — плазменные гранаты были слишком мощным оружием, способным в замкнутом пространстве причинить вред самим абордажникам, поэтому киберам отводилась в основном почётная, но малопривлекательная роль самоходного щита. Если где-то будет засада, то первый удар придётся не по людям. В конце концов, киберов при нужде сколько надо, столько и наштампуют, а вот человека, если его разнесёт в клочки, никакой регенератор не спасёт.

Следом за боевыми механизмами, не торопясь, двигались десантники. Боевые скафандры обеспечивали неплохую защиту, так что люди могли чувствовать себя в относительной безопасности. В самом центре строя шёл ещё один кибер, но на сей раз не он защищал, а его охраняли и защищали. Кибер не нёс оружия, зато на нём был особо важный груз — аппаратура связи. Неизвестно, с чем придётся иметь дело на штурмуемом корабле и какими средствами располагает противник, чтобы эту самую связь глушить. Аппаратура скафандров особой мощностью не обладала, зато оборудование, которым был под завязку нагружен кибер-связист, позволяло пробиться сквозь любые помехи.

Замыкали строй ещё два боевых кибера — на сей раз их задачей была защита от атаки с тылу. Противник недра своего корабля знал, естественно, лучше незваных гостей и, пользуясь этим, мог обойти их, так что предосторожность была не лишней.

Четыре группы. Одна должна была захватить машинное отделение и, соответственно, реакторы, вторая — орудийную палубу, если, конечно, принципы конструкции этого корабля будут аналогичны имперским. Третья группа, самая многочисленная, должна была заниматься собственно зачисткой, уничтожая всех, кто попадётся на пути, и четвёртая, группа Ковалёва, брала на себя самое сложное — захват рубки и взятие языков.

В целом на первый взгляд конструкция корабля от имперских аналогов отличалась не слишком. Разве что коридоры были уже, потолки ниже да цвет стен грязно-бурым. Люки или не были закрыты, или открывались легко и, в отличие от имперских кораблей, на которых использовались удобные и надёжные диафрагмы, представляли собой просто отходящие вверх броневые плиты. Это был всё же примитивный корабль. Исходя из схожести конструкций и начали искать рубку. Однако центральная часть корабля оказалась совсем другой — набор хаотично, во всяком случае на взгляд Ковалёва, скомпонованных залов с узкими переходами. В одном из таких залов их и атаковали.

Как только группа втянулась в зал, из-за наскоро сооружённой из каких-то непонятных шкафов, ящиков и приборов невыясненного назначения баррикады по ним открыли огонь. Стреляли из чего-то вроде ручных лучемётов, которыми были вооружены десантники. Не слишком страшно, тем более что энергия выстрелов была ниже, чем у имперских образцов, но всё равно приятного было мало. Вдобавок ещё ответный огонь и десантников, и киберов оказался не слишком эффективен — похоже, тот, кто организовывал оборону, дело своё знал и хорошо представлял, с чем ему придётся столкнуться. Во всяком случае, баррикаду прикрывало мощное защитное поле, эффективно рассеивающее энергетические удары. Лучемёты против такой защиты в общем-то бессильны — пока генераторы запитаны от корабельной сети, их ручным оружием не пробить, зато огонь обороняющихся постепенно истощает защиту абордажников. Такой приём был прост, логичен и весьма распространён. Именно поэтому и вошли в моду силовые рапиры — поле, блокирующее лучевые удары, слишком часто вынуждало атакующих искать рукопашной схватки, под обстрелом проводя самоубийственные атаки. Однако на сей раз всё пошло по-другому.

Оружейники империи были, несомненно, мастерами своего дела, однако один момент они то ли упустили, то ли считали бессмысленным развивать тупиковую, как им казалось, ветвь стрелкового оружия. На вооружении имперских десантников стояли мощные, лёгкие, удобные и надёжные лучемёты. В других родах войск наблюдалось то же самое — энергетическое оружие разных мощностей, типов и предназначений. И практически полное отсутствие кинетического оружия.

В своё время, когда земляне обучались использованию имперского оружия, они были поражены, насколько отсталыми, даже по сравнению с земными образцами, выглядят их винтовки и пистолеты. Было впечатление, что их развитие остановилось на уровне первой половины двадцатого века. Ничего удивительного в этом, правда, не было — когда-то давно, ещё в эпоху Первой империи, развитие оружейного дела пошло в ней совсем другим, отличным от Земли, путём. Развивались в первую очередь энергетические отрасли и, соответственно, сопутствующие им науки, поэтому очень быстро были изобретены компактные и мощные лучевые системы. Надобность в развитии огнестрельного оружия тогда отпала, и вот результат: насколько совершенным было оружие энергетическое, настолько примитивным осталось оружие кинетическое. Неудивительно, что оно практически не использовалось.

Однако сейчас настал момент исправить эту ошибку. Энергетические поля — это, конечно, здорово, но предназначены они исключительно для рассеивания энергетических пучков и против кинетического оружия практически бессильны. Конечно, это не относилось к защите кораблей, там всё было намного более серьёзным, но притом и более энергоёмким. Ковалёв даже пытался приспособить для скафандров что-нибудь более универсальное, но схем или готовых образцов компактных генераторов в наличии не оказалось, а разрабатывать самим было просто некому — конструкторов среди земных наёмников не оказалось. Проблема-то была в том, что поле, способное отражать пули, не давало возможности двигаться и его хозяину, а сгенерировать независимый силовой кокон оказалось слишком сложно. Дистанционно прикрывающее поле, наводимое, скажем, с бота на небольшой дистанции, сделать кое-как сумели, а вот индивидуальное — нет. Так что пришлось довольствоваться имеющимся и уповать на то, что скафандры сами по себе неплохая защита от пуль. Но то, что силовой экран у противника — аналог имперскому, было ясно сразу. Именно поэтому вооружение протолкавшегося вперёд Герасимчука оказалось для обороняющихся смертным приговором.

Однако что невозможно на Земле, возможно в космосе. И если миниган не в руках обычного человека, а у супера, закованного в весящий более четырёхсот килограммов боевой скафандр с сервоприводами, позволяющими развивать поистине невероятные усилия, то он становится действительно страшным в своей эффективности оружием. Именно такой вариант был реализован в образце, которым был вооружён Герасимчук. Подключённый к энергосистеме скафандра и коробу с патронами, который гигант десантник тащил на спине, пулемёт крепился на жёстком кронштейне. Куда бы ни поворачивался Герасимчук, туда же и смотрели жуткие дырочки стволов его оружия. Вот он посмотрел в сторону баррикады. «Ж-ж-ж-ж», — взревел, раскручивая стволы, электромотор.

В общем, баррикаду просто срезало, как ножом. Против потока свинца в твёрдой «рубашке» защита, как и предполагалось, оказавшаяся довольно слабеньким аналогом имперской, не сработала. После этого оставалось только подойти, чтобы добить выживших, впрочем, после минигана таких обычно не остаётся.

Десантники с удивлением рассматривали получившийся результат. Нет, как раз сам результат удивления не вызывал — свинцовая смерть в клочья разнесла и саму баррикаду, и тех, кто за ней прятался. Однако внешний вид останков наводил на размышления. Не верьте тем, кто говорит, что вид кишок на стенах всегда одинаков, — как-то странно это звучит, если кровь зеленовато-голубая, с изумрудным оттенком, а куски мяса белые, как у варёной курицы. Словом, необычная скотобойня получилась.

Да и сами трупы, сколь-либо поддающиеся опознанию, оказались отнюдь не человеческими. Больше всего убитые тварюшки напоминали миниатюрных тираннозавров с весьма развитыми трёхпалыми передними конечностями. Тела прикрывала прочная даже на вид чешуя, крупная и зелёная на спине и светло-серая, заметно более мелкая на брюхе. По спине шёл рудиментарный гребень, зубы выдавали плотоядных существ, короткий толстый хвост смотрелся довольно нелепо. Словом, совершенно непонятная пакость. Хорошо, хоть не сблеванул никто, слишком уж нереальным всё это выглядело. А вот не выдержи у кого желудок, что тогда? Долго и мучительно очищать потом скафандр изнутри? Забрала у гермошлемов-то опущены.

На телах динозавров-недоростков были обрывки (а что вы хотели, чтобы они после пулемётов целыми остались?) мундиров ядовито-зелёного цвета, какие-то ремни, портупеи… Скафандров не было, зато оружия было в избытке — и ручного, вроде имперских лучемётов, и стояла между обломками баррикады какая-то пушка. Впрочем, даже при внимательном рассмотрении было непонятно, как она работает: пулемёт снёс жалкое подобие щита и разворотил всю казённую часть.

Вот на рассматривании они и попались. Не так уж и эффективен оказался миниган, как его расписывают, — один из обороняющихся выжил. И не просто выжил, но и, к чести своей, не стал ждать, пока его отроют и скрутят, а атаковал. Причём атаковал настолько стремительно, что это едва не стоило стоявшему ближе всех Синицыну жизни.

Он был вооружён чем-то вроде силовой рапиры, только покороче и, как потом оказалось, с меньшей напряжённостью поля. Именно это, а также молниеносная реакция спасли штурману жизнь. Силовой пучок такого вида оружия за счёт бешеной концентрации в малом объёме легко проходит сквозь силовое поле и прорубает практически любую броню. Но как говорится, недалеко и неглубоко — в плотных материалах он быстро вязнет и для увеличения поражающей способности приходится поднимать напряжённость поля клинка. Здесь пошли по тому же пути, но сказалось технологическое отставание — оружие было явно хуже, чем имперское.

В общем, прыгнул динозаврик, как пружиной подброшенный. Очевидно, мощные задние ноги обеспечивали ему прыгучесть не хуже, чем у кенгуру, во всяком случае, взлетел он почти под потолок, а в этом зале потолки были, как ни странно, довольно высокими — почти три с половиной метра, в то время как рост чуда-юда не превышал полутора метров. А ведь он был по сравнению с остальными едва ли не гигантом — сантиметров на десять-пятнадцать выше навскидку. И зачем, спрашивается, такие потолки?

Впрочем, он отличался от остальных не только ростом, но и цветом мундира — чёрным, с золотыми нашивками. Однако это рассмотрели уже потом, в тот момент, когда этот лихой боец прыгал, было как-то не до бесполезной в ту секунду информации. Динозаврик рубанул со всей силы, вкладывая в удар всю энергию прыжка. Оружие он держал в обеих лапах и владеть им явно умел, вот только с имперскими скафандрами явно до того не сталкивался. Ударь он, пусть и не так сильно, в стык доспехов — и у него был шанс унести кого-нибудь с собой в могилу, но эти самые места стыков надо знать, внешне они не выделяются. А так его удар, нацеленный на шлем, пришёлся в подставленную руку штурмана — чисто рефлекторный жест, спасший Синицыну жизнь. Имперская силовая рапира, скорее всего, просто снесла бы руку и достигла цели, но слабость оружия прыгуна сыграла с ним злую шутку: прорубив броню и глубоко располосовав предплечье, даже кость разрубив, клинок дальше не пошёл. А на второй удар времени у динозаврика не оставалось в принципе, он даже на пол приземлиться не успел — ещё в полёте его настиг могучий пинок стоящего рядом десантника. Даже не пинок, а хорошо поставленный удар ногой, пришедшийся в то место, где у человека должны быть рёбра. У этого существа было то же самое. В смысле рёбра на месте были. Их просто раздробило, и, наверное, динозаврик сдох, не долетев до стены, в которую его буквально вбило силой удара. Однако чешуя оказалась на высоте — таким ударом супер даже без скафандра способен пробить человека насквозь, а уж в броне с искусственными усилителями мышц… Динозаврика не пробило, только превратило все внутренности в фарш.

Синицыну оказали помощь, впрочем, это сделали не люди, а встроенный медблок скафандра, моментально впрыснувший обезболивающее, остановивший кровь и зафиксировавший повреждённую руку. Дальше шли с куда большей осторожностью, но сопротивления не встретили и, проплутав минут пятнадцать, нашли всё же боевую рубку корабля. В рубке оказалось ещё трое динозавриков, один в зелёной и двое в чёрной форме, незамедлительно открывших огонь, однако киберы выстрелили в них клейкими сетками, моментально спеленав по рукам и ногам и обездвижив. На том штурм и закончился, все остальные группы дело своё уже сделали, и с захватом рубки чужой корабль был наконец взят.

Глава 14

— Сказать я могу вот что… — Шерр устало потёр виски. Он уже третьи сутки держался на стимуляторах, и, хотя имперская фармацевтика была на высоте, здоровья ему это не прибавляло. — Эти зверюги ничем не идентифицируются. Нет по ним данных в информаториях кораблей, нет, и всё. Конечно, информатории с центральной императорской библиотекой не сравнишь, но информация по всем расам, с которыми империя когда-либо сталкивалась, в них имеется. Это же что-то совершенно новое и непонятное.

— А что ты там говорил про опознавательные знаки? — Ковалёв, в отличие от Шерра хорошо выспавшийся, позавтракавший и после удачного сражения гордый от осознания хорошо проделанной работы, был полон энтузиазма. — Вроде встречал где-то или видел…

— О, с этим проще, — оживился Шерр. — Эти знаки в информатории как раз есть. Только толку нам с того…

— А что так?

— Взгляни. — Шерр включил голографический проектор, и над столом появилось изображение до того реалистичное, что Ковалёв поспешно снял с него кружку с кофе: казалось, неприятная во всех отношениях тварь, напоминающая лысого головастого карлика с коротеньким слоновьим хоботом и глазами раскосыми, как фары «мазды», зашевелится. — Это ти'тали, во всяком случае, самоназвание их расы в нашей транскрипции звучит именно так.

— И что, эта дрянь имеет к нам какое-то отношение?

— Ты ксенофоб, — обвиняющим тоном заявил Шерр. — У тебя все твари, дряни и…

— А я и не говорил, что я хороший.

— К другим расам надо относиться с уважением…

— Я их уважаю и потому целюсь старательно. Так при чём здесь эта дрянь?

Шерр понял, что языкастого адмирала ему не переспорить, обиженно махнул рукой и защёлкал клавиатурой голопроектора. Рядом с неприятной фигурой ти'тали возникло изображение давешнего динозаврика. Ковалёв посмотрел с интересом:

— В натуральную величину оба?

— Ага. Ну как, похожи?

Динозаврик был раза в полтора меньше ти'тали и не имел с ним даже отдалённого сходства, о чём Ковалёв тут же и заявил Шеру. Доктор довольно кивнул:

— И я никакого сходства не вижу. Ти'тали были классическими млекопитающими с красной кровью и метаболизмом, очень сходным с человеческим. Те, которых вы наловили при абордаже, ближе к ящерам. Да что ближе — ящеры и есть. Правда, теплокровные. Кровь, сам видел, совсем другого цвета, основной элемент — медь, а не железо, как у нас. Плюс, судя по зубам, они явные хищники, а ти'тали — чистейшей воды травоядные. Взгляни на зубы, — доктор увеличил изображение, — даже клыков нет.

— Да, зубы скорее лошадиные, — кивнул Ковалёв. — И что с того? Зачем ты мне про это рассказываешь?

Над столом появилось ещё одно изображение — опознавательный знак, нарисованный на борту трофейного корабля. Рядом вспыхнул другой, точно такой же. Знаки аккуратно наложились и совпали один в один.

— Ну, что скажешь?

— А что я должен сказать? Ты мне изображение показал. Одно в двух экземплярах. Я так тоже могу.

— Первое изображение, — нравоучительным тоном выдал Шерр, — с трофейного корабля, второе — из нашего информатория. И это изображение не что иное, как опознавательный знак кораблей ти'тали.

— И что?

— А то, что ти'тали были уничтожены ещё во времена Первой империи. Последнюю базу разбомбили ещё до начала Великой экспансии.

— И за что же их так? Твари, конечно, противные, но предков трудно обвинить в жестокости ради жестокости.

— Они представляли реальную угрозу человечеству как виду. Старая раса, намного старше людей, достаточно стабильная и не слишком стремящаяся к развитию. Их техника была тогда на одном уровне с техникой Первой империи. На том уровне, кстати, который сейчас продемонстрировали наши зубастые приятели. Их никто не трогал — космос велик, а ярко выраженных экспансионистских наклонностей люди тогда не проявляли. Тем не менее ти'тали напали первыми, нанесли несколько жесточайших ударов, выжигая ядерным оружием крупные планеты и уничтожая население на мелких. Всё население — не только мужчин, но и женщин, детей, стариков… Геноцид в самом жестком варианте. После этого с ти'тали никто не стал разговаривать даже тогда, когда их флот был уничтожен, а сами они сбились в кучу на нескольких центральных планетах — их просто вырезали, хотя реальной опасности они уже не представляли. С тех пор Первую империю никто не рисковал трогать, и, как полагали наши учёные, именно эти события подтолкнули людей к идеям Великой экспансии и создания сверхдержавы.

— Может, совпадение?

— А что ты скажешь по поводу того, что спектр выхлопа их двигателей в точности совпадает со спектром выхлопа нашего трофея? Больше, правда, сказать ничего не могу, информации у меня мало, она ведь ненужная в принципе считалась… Но поверь моей интуиции, если бы удалось сравнить дизайн этого корабля с кораблями ти'тали, ты бы удивился.

— Они не могли где-то сохраниться?

— Вряд ли. Хотя всё может быть. Но тогда они бы выплыли раньше — шила в мешке не утаишь. Да и делиться технологиями непонятно с кем совсем не в духе ти'тали. Они, насколько я знаю, предпочитали воевать с соседями — до того, как столкнуться с людьми, они, как оказалось, успешно уничтожили целых четыре расы. Я, если честно, удивлён, что потомки травоядных оказались столь агрессивны.

— А я абсолютно не удивляюсь. Это как раз в духе таких существ, совпадает с их логикой. Ты подумай сам: хищники очень редко грызутся просто так. Они делят территорию, могут драться за самку или из-за жратвы, но просто так… Видимо, хищники слишком хорошо знают, что такое боль и как тяжело в этой жизни выжить подранку, поэтому и не тратят силы зря. А вот травоядные, дорвавшись до несвойственных им от природы возможностей, отрываются по полной. То, что они творили, — это не жестокость, это просто уничтожение потенциальной опасности, очень логичное и бесстрастное. Не рассчитали силы, с кем не бывает… Но такое поведение и у нас встречается, внутри одного вида, так сказать. Посмотри. Я вашу историю трогать не буду, плохо её знаю, но у нас сплошь и рядом дерьмократы втаптывали оппонентов в грязь и плясали на могилах. И не оппонентов даже, а просто инакомыслящих.

— Ну-ну-ну, разошёлся. — Шерр рассмеялся. — Может, ты и прав, не знаю. В принципе меня мало волнуют причины той войны, куда важнее результат, а также то, что всплыла техника ти'тали. Причём это не расконсервированная или восстановленная старинная шаланда, а вполне боеспособный новодел. Что делать будем?

— А что тут делать? Допросим пленных, да и этих ящериц тоже. Компьютеры их взломаем…

— Ну да, взломал тут один такой. Пока вы блуждали по отсекам, те, которые были в рубке, успели не только затереть всю информацию, но и просто физически уничтожить информационные блоки. Что-то мы, конечно, восстановим, но это не здесь и не сейчас, да и вряд ли многое сможем — сработано крайне грамотно. Хорошо, хоть ящеры наш язык знают.

— А люди? В смысле человеческие пленные?

— Если кто и знал что, то разве только Диктатор и несколько его ближайших помощников. Но ни с кого из них уже ничего не спросишь — все флагманские корабли были приоритетными целями, живых там не осталось.

— Да, перестарались чуток…

— Разведчики, пока ты спал да предавался самолюбованию, — не удержался от шпильки Шерр, — провели первичный допрос. К сожалению, в наши руки попали только мелкие сошки, по должности не выше командира крейсера. Ситуацией они владеют тоже на уровне исполнителей. Наш спец по допросам очень старался, но трудно выбить из людей информацию, которую они просто не знают.

— А ящеры?

— А что ящеры? О них мы знаем немного. Те, что в зелёной форме, — нижние чины, в чёрной — офицеры. В плен нам попали только… Как бы сказать… В общем, их звания соответствуют нашим лейтенантам. Они специалисты по компьютерам, вот и занимались уничтожением информации. Командир возглавил оборону и сам был на последнем рубеже. Это он, кстати, Синицыну руку разрубил. Увы, его уже не допросишь.

— Что ещё?

— Ничего. Молчат, сволочи.

— Ясненько… А что наш палач?

— Он сейчас может немногое — таких пациентов ему допрашивать ещё не приходилось. Наши медикаменты при их метаболизме не годятся, а их болевые точки ему пока неизвестны. Впрочем, вам попался один из нижних чинов, с точки зрения получения информации он нам бесполезен, так что пусть послужит науке. Палач его сейчас разбирает на запчасти, думаю, к вечеру закончит. Тогда можно и остальных допрашивать.

— Да… Не позавидуешь ящерице… Ладно, послужит науке. Ну и хорошо, значит, не будем бежать впереди паровоза. Время у нас есть, поэтому дадим специалистам работать спокойно.

Шерр кивнул, с идиомой про паровоз он был знаком и мнение Ковалёва разделял. Однако Ковалёв со своим холерическим темпераментом просто так сидеть не мог.

— В любом случае надо начинать подготовку к войне.

— Не рановато ли?

— Как бы поздно не было, док. Ну подумай: флот Диктатора мы уничтожили, значит, что?

— Что?

— А то, что имеется не самая малая территория, оставшаяся без охраны. Сейчас об этом никто не знает, а что будет, когда информация разойдётся? А она ведь разойдётся, на то она и информация, чтобы утекать. Как думаешь, что будет?

— Ну…

— Да безо всякого «ну». Во-первых, они к обороне готовиться начнут со страшной силой. Представь: куча планет — и все сопротивляются. Мы их оборону, конечно, прогрызём, против наших кораблей их орбитальные крепости не пляшут, но ты подумай: промахивается орудие монитора, заряд уходит в атмосферу планеты. Двести мегатонн! Это как минимум экологическая катастрофа. От промаха с линкора, конечно, такого не будет, но всё равно приятного мало. Тебе что надо — империя, провинции которой приносят стабильный доход в казну, или обезлюдевшие планеты с вымирающим населением. Зачем тебе этот геморрой?

— А во-вторых?

— Что во-вторых?

— Ты сказал, во-первых. По логике, должно быть как минимум во-вторых.

— А, ты в этом смысле… Во-вторых, оставшиеся без серьёзной защиты территории — лакомый кусок. Откусить планетку-другую захотят все. А захватив планету, они будут её защищать. Воевать с кучей противников мы не можем. Пока не можем. В космосе мы, конечно, сильнее всех их, вместе взятых, но у нас мало людей. Поэтому у нас один шанс — опередить всех. Одно дело — отхватить кусок территории у проигравшей войну страны-агрессора, другое — напасть на того, кто этого агрессора завалил. Так что хотим удержать эти планеты — занимать их надо немедленно. Достаточно двух причин или ещё привести?

— Достаточно.

— А раз достаточно, то отдам-ка я приказ нашему местному генералу армию готовить. Хватит пузо отращивать, высокое положение надо отрабатывать. Кораблей на ходу у него хватит, пускай поднимает всё, что может летать.

— А сами?

— Что сами? Я что, за всех воевать буду? Нас горстка. В космосе — пожалуйста, но планетарные десанты пускай проводят другие. И гибнут пусть тоже другие. Но вообще пора возвращаться на Землю. Хорош баловаться с фирмой, пора начинать играть в открытую — набирать людей и реально готовить армию вторжения.

— Не слишком ли?

— Не слишком. Подумай сам — не так много за тобой пойдёт людей, сепаратизм здесь цветёт и пахнет. Тебе нужна мощная армия. Сейчас у тебя есть люди, на чьих штыках мы можем посадить на трон нового императора, но он там не удержится. Флот — это не всё, и гвардия — тоже не всё. Нужны не только штыки, нужны люди на местах, которым ты сможешь доверять… Короче, армия нужна и чиновники грамотные.

— Ладно, на твоей совести. Помнится, не так давно ты говорил совсем другое.

— Растём.

— А теперь о плохом. Я провёл генетическое тестирование Диктатора.

— Нашли тело?

— Да, в плохом состоянии, но это не принципиально. Сам знаешь, хватит капли крови.

— И что, нашёл что-то интересное?

— Да. Диктатор действительно имел права на престол. Я поднял генетический банк данных, получается, что он потомок дяди последнего императора. Незаконный, конечно, ну да какая разница?

— Логично. Получается, мы облажались? Нам ведь, по логике, надо было бы его поддерживать, холить и лелеять. А мы, напротив, грохнули человека, имеющего права на престол и успешно восстанавливающего империю. Можно сказать, законного императора в распыл пустили.

— Получается, так, — вздохнул Шерр. — Только вот знаешь, я бы не хотел жить в империи, построенной таким человеком. Я чуточку представляю, чем может обернуться фашизм.

— Я с тобой согласен. Поищем другого кандидата, подостойнее… Ну, что стоишь? Вперёд!

Загрузка...