The Long Knives

Он продолжает путь и подходит к отделению. Двери заперты. Он нажимает на кнопку звонка, и голос из динамика спрашивает, кто он. Он объясняет, и в ответ его просят нажать зеленую кнопку. После этого двери открываются. Леннокс думает о Кондитере и о том, как больницы и тюрьмы, кажется, становятся все больше похожими друг на друга. Невероятно толстая медсестра, выпятив подбородок, сидит за столом, освещенным настольной лампой. Она будто не видит его.

– Я к Лорен Фэйрчайлд, – говорит он.

– Палата Б10, – отвечает она, ткнув карандашом влево от него.

Он идет по пустому коридору, заглядывая через окошки в палаты, где лежат больные, изможденные и избитые люди. Видит бумажку, прикрепленную на двери в Б10:

ЛОРЕН ФЭЙРЧАЙЛД

Он открывает дверь.

16

Рэй Леннокс повидал немало жертв нападений. Людей, до неузнаваемости обезображенных жестокими преступниками. Через некоторое время избитые люди становятся просто отталкивающими, неприятными на вид, как полная окурков пепельница для некурящего. Но при виде Лорен что-то вызывает у него настоящий ужас. Она выглядит так, словно после нападения превратилась обратно в Джима Маквитти, потому что ее так сильно избили, что теперь пол действительно не имеет значения.

Вся эта работа теперь насмарку.

Джим... Лорен... просто хотела жить по-своему...

Спазм в мочевом пузыре заставляет его направиться в туалет в палате. Сквозь шум своей струи он слышит, как к его другу входит кто-то из персонала. Он моет и сушит руки. Открыв дверь, он видит, что занавески вокруг кровати задернуты. Что-то заставляет его заглянуть внутрь: он видит того, кто ему кажется крупной медсестрой с мускулистыми руками, с разноцветными браслетами на запястьях, которая держит подушку над его израненным другом.

Она давит подушкой на изуродованное лицо Лорен.

Оба с секунду изучают друг друга. Несколько длинных прядей волос выбились из-под медицинской маски и шапочки, которые надел злоумышленник. Его глаза зло сверкают, когда он смотрит на Леннокса, который сбрасывает оцепенение и бросается вперед. Незнакомец хватает металлическую стойку и швыряет в него. Пакет лопается, и Леннокс чувствует, как тепловатая жидкость покрывает его плечо и половину лица: запах мгновенно подсказывает ему, что это моча...

Воспользовавшись его замешательством, преступник сотрясает ему челюсть мощным хуком справа. По силе удара он понимает, что в руке злоумышленника кастет. Ленноксу удается удержаться на ногах, схватившись за ширму вокруг кровати, которая срывается с рамы. Когда они оба поворачиваются к выходу, он подставляет противнику ногу. Тот ненадолго теряет равновесие, но с впечатляющей для своих габаритов ловкостью все же проскакивает в дверь. Все, что Леннокс успевает разглядеть, – это крупное тело, мощные икры и халат медсестры.

Гейл...

Пытаясь преследовать преступника, он поскальзывается на разлитой моче, падает на задницу, кроватные занавески обрушиваются сверху. Удар копчиком о кафельный пол очень болезненный, и он не сразу может встать. Ревя от разочарования и жестокого унижения, он заставляет себя подняться на ноги и, пошатываясь, идет к двери. В коридоре он зовет персонал, чтобы кто-то позаботился о Лорен, а преступник в это время уже скрывается за углом. В его состоянии преследование заканчивается неудачей: когда он добирается до пожарного выхода, где была открыта дверь, он лишь успевает услышать удаляющийся звук шагов. Затем слышен стук еще одной двери, и все затихает.

Он пытается позвонить, но нет сигнала. Все еще страдая от боли в ушибленном копчике, он спускается по лестнице и направляется через пожарный выход. На полу он обнаруживает молодую пару: парень судорожно натягивает брюки, девушка поправляет юбку.

– Мы тут просто... – лепечет она, указывая куда-то по улице. – Он туда побежал!

– Ага, сумасшедший какой-то, кстати, – замечает парень.

Когда Леннокс сворачивает за угол, он слышит рев двигателя – ему навстречу мчится "Тойота". Над маской та же пара безумных глаз. Он бросается на тротуар, и машина проносится мимо.

Второй раз! Ебать-копать!

Леннокс достает телефон, пытаясь сфотографировать номера, но машина уже скрылась из виду. Сразу вспоминая случай возле "Савоя", он ищет поблизости видеокамеры, но не видит ни одной. Должны же они где-то быть. Он стоит на теперь уже тихой, холодной автостоянке, слыша свое учащенное сердцебиение, чувствуя запах мочи и ощущая пульсирующую боль в челюсти. Вокруг никого, та парочка уходит, и он слышит, как девушка замечает: "Тот чувак воняет".

Он звонит Чику Галлахеру в отделе тяжких преступлений полиции Глазго. Потом направляется обратно в палату, по возможности приводит себя в порядок и узнает, что состояние Лорен стабильно. К счастью, похоже, что дальнейших ухудшений в ее состоянии нет, но оно, по словам врача, остается тяжелым. Галлахер прибывает быстро.

– Я пошлю сюда какого-нибудь дебила в форме, чтобы присмотрел, – подтверждает он.

Слишком потрясенный, чтобы заметить, что отдел тяжких преступлений в Глазго перенял от своих коллег из Эдинбурга словечко для обозначения полицейских в форме, Леннокс благодарит Галлахера и персонал больницы, а затем уходит.

Эти браслеты... это точно Гейл: мощное телосложение мужика и женские побрякушки. Какое бы местоимение вы ни выбрали, тут явная неприязнь к Лорен. Но почему ты? Думает ли Гейл, что ты подобрался к ним ближе, чем на самом деле?

Видно, ему плохую оценку за эссе поставили...

Пока он едет по трассе М8, его беспокойство нарастает. Тревожные мысли проносятся в его голове; самая настойчивая из них – о Труди, и он отправляет ей сообщение:

Позвони, прошу! Где ты?

Потом он просматривает список контактов. Под "Г" – Кит Гудвин, добрый и жизнерадостный пожарный, который все еще номинально является его наставником в группе анонимных наркоманов. Поколебавшись лишь мгновение и ощущая сильную досаду, он переходит к "Х" и своему психотерапевту Салли Харт.

Голос Салли всегда обнадеживает: нейтральный, успокаивающий тон, с акцентом эдинбургской аристократии и отстраненным профессионализмом.

– Рэй... когда я видела тебя в последний раз, ты только что вернулся из Майами.

– Мне нужно с кем-то поговорить.

– Конечно, но только сделать это по-быстрому не получится. Я не скорая психологическая помощь, – в голосе Салли звучат властные нотки. – Если я буду тебе помогать, мы должны снова начать регулярно встречаться. Ты готов на это пойти?

– Да, – говорит Леннокс, увидев открытый участок дороги и решив сменить полосу движения. Тут его подрезает "БМВ".

Что за охуевший придурок.

Ему вдруг хочется установить на крыше сирену на крыше и остановить того водителя. Вместо этого он делает глубокий вдох.

– Тогда у меня есть время на завтра, – слышит он ответ Салли.

Потом он проверяет на телефоне запись с камер видеонаблюдения, присланную Чиком Галлахером: удаляющаяся спина того мужика с браслетами. Это точно Гейл. Его будет нетрудно найти. Он звонит Скотту Маккоркелу, рыжеволосому ИТ-спецу отдела тяжких преступлений.

– Я хочу, чтобы ты выяснил все, что сможешь, о студенте отделения гендерных исследований Университета Стерлинга по имени Гейл. Хорошо известная личность, рост метр девяносто, крепкий, в платье и туфлях на высоком каблуке, с изготовленными на заказ браслетами, ремнями и сумкой.

– Ладно... Баба или мужик? – ехидно уточняет Маккоркел.

– Если ты сможешь найти удовлетворительный ответ на этот вопрос, Скотт, быть тебе мировым лидером, а не полицейским.

Вернувшись в Эдинбург, Леннокс направляется домой и приводит себя в порядок. Сейчас даже местная тошниловка Джейка Спайерса соблазняет его. Он борется с желанием выпить. Труди так и не ответила на его сообщения. Заезжает к ней: снова пусто, поэтому он направляется к ее матери. Там тоже никого. Он заглядывает в щель для почты. Зловещее чувство крайнего отчаяния овладевает им, когда он возвращается домой.

Мистер "БМВ" перевез ее к себе... вероятно, ее мать там же в комнате для гостей... бля... что за херня такая...

Пожалуйста! Позвони мне! Я с ума схожу от беспокойства!

Понимая, что выглядит жалко, он все же нажимает кнопку "Отправить". Дома он смотрит на время. Стягивает с себя одежду, надевает белую рубашку, черный галстук и темно-синий пиджак. Ему ведь надо кое-куда поехать. Он садится обратно в машину и едет на север, в Пертшир.

Похороны проходят на небольшом кладбище, расположенном в пределах семейного поместья. Скорбящих защищают от порывистого ветра огромные каменные стены и множество елей, сосен и серебристых берез, возвышающихся, как великаны на тощих ногах, наполовину погрузившихся в мягкую почву. Похороны, организованные в большой спешке, похоже, задуманы так, чтобы отвлечь внимание журналистов от чего-то еще. Вскрытие было сделано быстро, и, очевидно, было использовано немало влияния, чтобы выдать свидетельство о смерти уже на следующий день. Священник с плоским лицом и в очках, как у Джона Леннона, очевидно, является другом семьи. Тем не менее, это тебе не крематорий в Уорристоне. Дорогие темные костюмы, черные галстуки, платья и шляпы свидетельствует о достатке выстроившихся в очередь скорбящих. Если с формальным стилем одежды Леннокс на этот раз угадал, ему по-прежнему легко удается оставаться изгоем. В его сторону направлены взгляды, полные откровенного недоверия и неприкрытой враждебности.

Леннокс видит нескольких политиков, телеведущего и человека, которого СМИ обычно называют комиком, но которому никогда не удавалось вызвать у него даже смешок. Да, все же важно тут присутствовать. Статистически есть большая вероятность того, что убийца тоже будет находиться здесь. Им часто бывает трудно держаться подальше от жертвы, даже после ее смерти.

В гробу лежит Ричи Галливер.

Леннокс думает об этом человеке, который так старался, чтобы стать этим совершенно жалким, никчемным куском дерьма. Наблюдая за скорбящими у гроба и за тем, как "Джон Леннон" произносит благочестивые слова, он задается вопросом, сочтет ли Галливер каким-то извращенным образом свою кончину вполне достойной.

Гиллман, как всегда, выбирает подходящий момент, чтобы прислать сообщение:

Спроси там, приладила ли ему ритуальная контора искусственный член и яйца.

Как только служба заканчивается, скорбящие начинают подниматься к семейному особняку. Леннокс наблюдает за ними, но его взгляд неизменно возвращается к Мойре Галливер, которая задерживается поблизости. Она разговаривает с человеком, в котором он узнает Джеймса Торпа, скандального застройщика, совсем недавно выпущенного из уютной колонии-поселения после крупного мошенничества с ипотекой.

Леннокс пытается понять, как адвокат по уголовным делам может быть близким другом недавно освобожденного преступника. Но он достаточно знает о богатых людях, чтобы понимать, что они редко склонны считать свое собственное поведение действительно или даже потенциально преступным. Всю свою жизнь они отделены от остального общества: частная школа и университет, дом, поездки во время каникул. Они привыкли думать, что находятся в неких закрытых, секретных учреждениях, где то, что они делают, является их частным делом, а к обществу в целом как бы и не относится.

Внезапно он видит свою сестру Джеки, которая направляется к нему. От нее исходит устрашающая ярость, которую он помнит со времен юности.

– У тебя хватило наглости придти сюда, черт тебя возьми, – И она виновато смотрит на Мойру. – Почему не отвечаешь на звонки? Труди никакая, она...

– Я знаю про ее отца.

– Ты с ней говорил?

– Пытаюсь, – Леннокс трясет телефоном.– Она не берет трубку. У меня телефон был сломан. Она, видимо, подумала, что я ей изменяю или мне наплевать на ее старика. Короче, это всего лишь недоразумение. Телефон теперь в порядке.

После этих слов раздается звонок – это Холлис. Кажется, что он вибрирует с большей настойчивостью, когда на экране загорается его имя. Леннокс кивает Джеки и отходит к крепкому дубу, растущему рядом с каменной стеной, окружающей кладбище. Он видит, как его сестра следует за Мойрой и несколькими другими гостями по ухоженной лужайке к огромному стеклянному зимнему саду, который выделяется на фоне здания из серого камня с башенками и шпилями.

Прежде чем он успевает сказать, что он на похоронах Галливера, в трубке слышится голос Холлиса, который явно в панике:

– Они вышли на меня, Рэй. У этих богатых ублюдков есть отморозки, наемные подонки, которые за несколько тысяч прикончат любого. Я думаю, это они нас пытались задавить на Стрэнде. Они уже тут, в больнице. Мы не на тех замахнулись, сынок. Самим не справиться!

Сразу же заподозрив кокаиновый психоз, Леннокс спрашивает Холлиса, что происходит.

Из длинного, бессвязного рассказа Леннокс понимает, что Холлис считает, что в больнице за ним следят. Он думает о нападении на Лорен. Потом пытается отбросить эту мысль.

Когда скорбящие уезжают, он замечает Мойру, от которой уже одни глаза остались. Она смотрит на него издалека, а потом поднимается по ступенькам в дом. Он отворачивается к кладбищенской стене.

– Марк, послушай меня.

– Ты не понимаешь, Рэй, эти ублюдки...

– Заткнись, мать твою, хоть на секунду, – рявкает Леннокс, и праздношатающаяся парочка, любующаяся какими-то растениями, оборачивается. Он натянуто улыбается, извиняясь, и машет телефоном.

– Ладно! Хорошо, бля, слушаю!

– Теперь просто дыши, – командует Леннокс, отходя от могилы; его ноги утопают в дерне, когда он проходит мимо других семейных надгробий к зимнему саду. – Вдыхай через нос и выдыхай через рот.

– Хорошо...

На другом конце наступает долгое молчание, за исключением чего-то похожего на шум периодически проносящегося мимо транспорта. Он понимает, что это звук, которые при каждом вдохе издают истерзанные кокаином носовые пазухи Холлиса.

– А теперь слушай меня...

– Да слушаю я, – говорит Холлис резким, но уже более спокойным тоном.

– Мне самому это говорили миллион раз, так что я ничем не лучше тебя. Просто сейчас тот самый момент: завязывай с гребаным коксом. Хотя бы пока ты в больнице, мать твою.

– Да, ты прав, – соглашается Холлис. – Жопа от него еще больше болит. Прямо огнем горит, когда я нюхаю.

Холлис говорит вполне серьезно, и Леннокс с трудом сдерживает смех. Но пронзительные глаза Мойры Галливер снова обжигают его; она бродит по дворику перед зимним садом с Джеки и еще одной женщиной. Ленноксу удается вернуть в голос строгий тон. – Они дают тебе что-нибудь снотворное?

– Да, какие-то таблетки. Но я беспокоюсь, что какой-нибудь ублюдок попытается проникнуть в палату, когда я буду в отключке.

Так ведь бывает...

– Марк, никто на такое не осмелится, они же не дураки. Просто постарайся успокоиться, – просит Леннокс, оглядываясь на Мойру Галливер, которая уже заходит внутрь.

– Да, знаю... запаниковал немного, – признает Холлис, уже более спокойно осознавая происходящее. – Но послушай, я тут попросил Мутного Кекса пробить эту телку Урсулу Леттингер, которую упомянул твой землячок Уильямсон. Он думал, что она что-то мутит. Потом его вдруг вызывает наш шеф и говорит, что ее трогать нельзя. Тот урод Дэвид даже не собирался мне сказать об этом. Как можно расследовать нападение и убийство, если людей, имеющих к этому отношение, даже нельзя допрашивать?

– Трудно, согласен. Но кокс и бухло тут тебе не помогут.

– Да, согласен, приятель, я тут немного психанул...

– Нет проблем, друг. Отдыхай и поправляйся. Иногда у нас просто паранойя... Перезвоню тебе позже.

Сам уже на взводе, он снова звонит Труди. Опять попадает на автоответчик. Он поднимает глаза на огромный зимний сад, в котором установлены столы с едой и напитками. Отчаяние обрушивается на него. Он никогда еще не чувствовал себя настолько чужим. Он решает не оставаться на поминки. Вряд ли там ему будут рады, даже (или особенно) Джеки.

Вместо этого он обходит дом и возвращается на парковку, где его "Альфа Ромео", без сомнения, является самой потрепанной машиной. Он едет обратно в Эдинбург. Припарковав машину, он бродит по улицам, пытаясь собрать воедино все, что происходило с по этому делу. Но Труди не выходит из головы.

Да, ее отец болен, но тебя два раза чуть не сбила машина! Где она, черт подери? Она с этим пидором на "БМВ"...

Становится темно и холодно, и он оказывается в предательской близости от забегаловки, известной как "Ремонтная мастерская". Он заходит внутрь, наслаждаясь манящим теплом. В пабе уже сидят знакомые ему лица. Ветераны отдела тяжких преступлений похожи не на копов, а на какую-то группу поддержки бесполезных неудачников. Здесь Гиллман мрачно наблюдает, как Эрскин выступает перед Элли Нотманом, Брайаном Харкнессом и более молодыми офицерами, такими как Скотт Маккоркел, "компьютерный гений". Ему хочется избавить этого достойного молодого человека, а заодно и самого себя, от этой компании. Однако это не так просто.

– Ну, ладно, – заливается Эрскин. – выхожу я на сцену, а публика сразу начинает смеяться. Я и не подозревал, что Рикки Фултон за моей спиной корчил рожи.

Гиллман поворачивается к Харкнессу и рявкает так, что слышно и Ленноксу:

– Эта надутая крыса когда-нибудь заткнется, нахрен?

Ленноксу звонят, но это не Труди, а Аманда Драммонд.

– Как прошли похороны?

– Ужасно. Не стоило вообще туда идти. Сейчас я в гребаной "Ремонтной мастерской", – И он смотрит на Эрскина, стараясь не обращать внимания на Гиллмана, взгляд которого может убить. – Как бы я хотел бы оказаться где-нибудь еще.

– Если для тебя "Марчелло" подойдет под определение "где-то еще", присоединяйся ко мне.

– Ты не одна?

– Нет. Подруга не смогла прийти, у нее свидание. А я не хотела оставаться дома.

– Тогда ты только что спасла меня от той хрени, которую я и так слышу каждый день на работе. Уже выхожу.

И он направляется в туалет, прежде чем улизнуть через боковую дверь.

Винный бар "Марчелло" расположен всего в пятнадцати минутах ходьбы от "Ремонтной мастерской", сразу за лабиринтом многоквартирных домов в Саутсайде, возле Национального музея, но с точки зрения культурной разницы он мог бы быть и на другой планете. Мягкие диванчики, приглушенное освещение и картины на стенах делают его более привлекательным для представителей определенных слоев. Однако в нем чувствуется также и атмосфера какой-то безысходности, очевидная Ленноксу, когда он входит и оглядывается по сторонам. Кажется, здесь полно пар, которые отчаянно избегают тех людей, с которыми состоят в браке. Драммонд устроилась за угловым столиком, частично скрытым огромным растением юкки в горшке. Как всегда, скрытно ведет наблюдение, думает Леннокс. Он заказывает в баре бутылку мальбека и два бокала, а также просит двойной эспрессо.

Пошел на хуй этот Кит Гудвин. И Труди Лоу тоже.

Леннокс садится и наливает себе бокал.

– Что ты пьешь? – спрашивает он, глядя на ее почти пустой бокал.

– Риоху, – отвечает она, допивая вино.

– Мальбек подойдет?

– Давай. Как там в "Ремонтной мастерской"?

– Этим парням уже никакой ремонт не поможет, – говорит он, а затем, заметив, что она выглядит более расслабленной и оживленной, чем в последнее время, продолжает: – Мне нужна информация, Аманда.

– Нам всем она нужна, Рэй, – улыбается она.

– Я пытаюсь узнать как можно больше обо всей этой транс-фигне.

– А это срочно?

– Время есть, если ты сама свободна.

Подходит официант с его двойным эспрессо. Драммонд что-то обдумывает, а потом спрашивает:

– Ты не замечал, что Боб в последнее время какой-то странный?

Леннокс понимает, о чем она, но виду не подает.

– Например? Только не говори, что он хочет стать... полицейским.

Драммонд не разделяет его веселости.

– Ну, во-первых, его все время нет на месте.

– Думаю, он активно готовится к пенсии.

– Это очень непрофессионально, – говорит она с неподдельной досадой в голосе. – Я бы никогда так о нем не подумала.

Он хочет вернуть разговор к трансгендерам, но Драммонд напоминает ему, что собеседования на должность начальника отдела состоятся в понедельник. Видно, что ей хочется это обсудить. Леннокс неохотно соглашается. Они оба считают, что, кто бы ни получил повышение, это не повлияет на уважение, которое они испытывают друг к другу.

– Я у тебя столькому научилась, Рэй.

– Взаимно, Аманда. Я тоже от тебя узнал много нового.

Драммонд бросает на Леннокса оценивающий взгляд, пытаясь определить, издевается он или говорит серьезно. Очевидно, не в силах понять, как обстоит дело, она продолжает:

– Я не очень-то горю желанием проходить это собеседование.

– Не думаю, что к нему стоит относиться очень уж серьезно, – Леннокс потягивается и зевает, затем снова наполняет их бокалы. – Они, скорее всего, уже все решили. Не знаю, нужна ли мне вообще эта работа, – признается он и смотрит на кофе.

Драммонд делает круглые глаза.

– Но ведь это такая важная должность! Столько всего можно сделать! Нам нужно привлечь больше ресурсов на борьбу с тяжкими преступлениями! И раскрываемость у нас должна быть выше!

– Согласен, – Леннокс оглядывает картины на стенах. Похоже, это все местные художники, и не самые лучшие. – Но я сомневаюсь, что смогу эффективно продвигать все это, – резко отвечает он ей. – Возможно, Боб тоже начинал, как идеалист, а потом система его раздавила: вся эта истерия в таблоидах, политики-оппортунисты, карьеристы, прикрывающие свою задницу.

В воздухе повисает тишина – видимо, Драммонд, глубоко задумалась над его словами.

– Кстати, спасибо, что познакомила меня с Салли, – переводит Леннокс разговор на другую тему. Пришло время закинуться двойным эспрессо. Нужно взбодриться, и предпочтительно не кокаином, хотя за кофе он потом заплатит приступом изжоги. – Она мне действительно помогла в самый нужный момент, – Он трогает свой нос, как всегда делает, когда нервничает.

Зачем ты раскрываешь перед Драммонд свои уязвимые места? Она соперник, но нужна ли тебе работа, за которую вы конкурируете? Может, она скорее твой спаситель?

Получение Драммонд этой должности нанесло бы удар по множеству самолюбий, и хотя его собственное, скорее всего, тоже было бы ущемлено, возможно, стоило стерпеть этот сопутствующий ущерб, чтобы каждый день, приходя на работу, видеть лицо Дуги Гиллмана.

– Салли великолепный психолог, – подтверждает Драммонд. – Настоящий профессионал.

– Ты хорошо ее знаешь?

– Не так хорошо, как ты думаешь.

Леннокс улыбается и поднимает руки, но его тон остается язвительным.

– Да ладно, Аманда, давай рассказывай. В конце концов, я стал ее клиентом по твоей рекомендации.

– Дело в конфиденциальности.

Леннокс молчит, пожимает плечами и делает глоток кофе. Он уже холодный, но все еще щиплет язык.

Драммонд смотрит на него так, словно обдумывает, не уйти ли ей от ответа, но потом внезапно решается на откровенность.

– Я тоже была ее клиенткой, – признается она. – но тебе это известно.

– Ну, ты рассказывала мне о своей одержимости бывшим, но это твое дело, и я больше не буду совать нос в чужие дела...

– Конечно, будешь, Рэй, – громко смеется она. Это снимает напряжение между ними. – Мы ведь кто такие и кем работаем?

– Нет, просто...

– Что?

– Сложно представить тебя в этой роли. Ты всегда такая... уверенная в себе.

Она не позволяет себе даже иронично улыбнуться. Леннокс подозревает, что с момента ее последнего продвижения по службе что-то в Аманде Драммонд очень сильно изменилось. Может, она повзрослела. Или стала жестче.

– Я сходила только на пять-шесть сеансов. Этого было достаточно, – говорит она, теперь снова такая же застенчивая, как та его бывшая напарница, которую он помнит, и признается: – Ты знаешь, я немного зациклилась на Карле, моем бывшем. Салли мне очень помогла.

– Это тот парень из Данди?

– Да ... Я всем говорила, что он плохо пережил наше расставание, и это так и было... – она смотрит на него.

Леннокс ждет, что она скажет дальше.

–... но на самом деле я переживала этот разрыв еще сильнее. Мы расстались еще в Данди, перед тем, как я переехала сюда. Он не хотел меня видеть. Чтобы поскорее забыть его, я перевелась сюда. Но все никак не могла успокоиться. Как я сказала, я вела себя неразумно.

Это самая уничтожающая характеристика из лексикона Драммонд. Ну, возможно, хуже может быть только "непрофессионально". В тусклом свете бара Леннокс пытается оценить, насколько она действительно самокритична.

– Общение с Салли было очень полезным и многое мне прояснило, – утверждает она. – Оно позволило мне расставить все по местам.

– И где эти места?

– В прошлом.

Леннокс сразу же думает о Труди, о том, как они, кажется, оставляют друг друга именно там. Он наблюдает, как Драммонд выпрямляется в своем кресле, становясь еще более напряженной. Она окидывает его оценивающим взглядом. Повисает неловкое молчание.

– О чем ты думаешь? – спрашивает она.

– О том, что ты меня теперь все чаще спрашиваешь, о чем я думаю.

Это снова напоминает ему о Труди, да и вообще о каждой женщине, с которой он когда-либо встречался.

– Ладно тебе, Рэй, – Драммонд хихикает.

– Сказать честно?

– Конечно, – Ее глаза блестят.

Учитывая вероятную неверность Труди, Леннокс не видит причин не вспомнить когда-то уже испытанное взаимное притяжение между ними. Тем более что с момента ее последнего повышения они находятся в одном звании.

– Я думаю, что мне следовало как следует поцеловать тебя в тот раз в пабе во время отвальной Джинджера, когда у меня была такая возможность, – говорит он, вспоминая ту ночь. Они тогда вместе ушли из бара. Тогда они не переспали, хотя, как это часто бывает, многие предполагают, что это было именно так.

– Ну, – оглядывается Драммонд. – у тебя еще есть такой шанс.

Когда Леннокс собирается заговорить, Драммонд прижимается губами к его губам. Он чувствует ее язык у себя во рту, и они долго целуются взасос, ощущая не только физическую, но и психологическую близость. Он чувствует, как его член напрягается, и представляет, как в это время увлажняется ее влагалище.

Когда они отрываются друг от друга, она гладит его по лицу. Она пристально смотрит ему в глаза.

– Ты кажешься таким сильным и в то же время таким хрупким.

Это Леннокс тоже слышал практически от каждой женщины на протяжении всей своей взрослой жизни. Хотя мужчинам это удается редко, все они чувствуют в нем того испуганного маленького мальчика в туннеле, пока он пытается выглядеть крутым, невозмутимым полицейским. На этот случай у него есть дежурная фраза.

– Ты только что описала каждого человека в мире.

Она, кажется, не слышит его, только смотрит прямо ему в глаза.

– Мы едем ко мне или к тебе?

В голове Леннокса всплывают картины его разгромленной квартиры: раковина, полная грязной посуды, куча коробок из-под еды навынос, и, самое главное, кровать, которая, хотя и кажется ему самому нормальной, постороннему показалась бы сырым и затхлым болотом. Поэтому они едут к ней, и только там до него доходит, что на самом деле в его квартире сейчас все прибрано в рамках подготовки к возвращению Труди, и для его опасений не было оснований.

Леннокс удивлен тем, насколько функциональна квартира Драммонд: никаких декоративных панелей, растений, ковров и мягкой мебели, которые женщины используют с таким вкусом и мастерством, чтобы сделать дом по-настоящему уютным. Это безупречно чистая версия его квартиры, лишенная какого-либо стиля или чувства эстетики. Читая его мысли, она говорит:

– Я еще тут ничего не делала. Квартира съемная, и я планировала уже съехать, но пара хороших вариантов отвалилась.

– Понятно.

– Пойдем в постель, – говорит она.

Леннокс только и может, что коротко кивнуть. Он понимает, что инициатива полностью на стороне Драммонд. Хотя, возможно, в его случае с женщинами всегда так. Вроде он и не обделен женским вниманием, но сам всегда более увлечен преследованием сексуальных маньяков, чем сексуальных партнеров. Эта мысль ужасна, и она затмевает любые воспоминания о Труди, которая уже кажется фигурой из далекого прошлого.

В отличие от минимализма остальной части квартиры, кровать Драммонд представляет собой роскошное ложе королевских размеров с великолепным твердым матрасом. Когда Леннокс раздевается и залезает в постель, он потрясен ее невероятным комфортом. Он чувствует себя, как в пятизвездочном отеле.

– Крутая кровать.

– Вот на этом я никогда не экономлю, – говорит она, залезая с ним под одеяло. Она очень худая, с маленькими грудями, которые кажется, состоят из одних сосков. Плавная уверенность ее движений возбуждает его. Это даже как-то не вяжется с тем, что она часто довольно плохо одевается. – Тут проводишь треть своей жизни. Прикинь, что можно устроить тридцать три процента своей жизни всего за несколько тысяч? Это просто гроши! Если бы с остальными шестьюдесятью семью было так же просто!

– Никогда не думал об этом с такой точки зрения, – отвечает он.

Драммонд придвигается ближе к нему под одеялом, и они снова целуются, прежде чем крепко обняться, к чему их толкает не только эротическое влечение, но и холод. Когда они согреваются, Леннокс целует ее все крепче. Драммонд отвечает, возможно, также понимая, что это может помочь сделать их первый раз чем-то запоминающимся. Он начинает легонько прикасаться к ней, позволяя ее телу делать всю работу. Интенсивность ощущений нарастает медленно, но неумолимо. Сначала он думает, что они оба могли бы кончить таким образом, но внезапно Драммонд это кажется слишком интимным, и она просит

– Трахни же меня...

Он входит в нее, наблюдая, как ее кожа быстро краснеет под его движениями. Она не издает ни звука, но, кажется, кончает, потому что ее дыхание меняется, а глаза затуманиваются. Затем напряжение покидает его собственное тело, когда он достигает кульминации, и его внезапно захлестывает безумная ярость, взявшаяся ниоткуда, чего он никогда не испытывал ни с Труди, ни с какой другой женщиной.

Когда они лежат в объятиях друг друга, он чувствует, как в ее теле нарастает напряженность. Наконец, она отодвигается от него. Он надеется, что его необъяснимый гнев показался ей всего лишь страстью. Ночная тьма окутывает комнату, и он чувствует, как она засыпает. Он лежит без сна, не понимая, уйти ему или остаться. Наблюдает за ее тонкой фигурой, которая, кажется, находится где-то далеко от него в этой необъятной кровати. Ее тело кажется невесомым на твердом матрасе. Кажется, она уже спит, и хотя она отвернулась от него, он чувствует, что ее лицо напряжено. Поддавшись усталости, он позволяет себе провалиться в бездну сна.

Это тело в кровати рядом с тобой... кто это... имеет ли это хоть какое-то значение? Ты привязываешься к одному человеку, к одному городу, как корабль к причалу в порту. Но это может быть любой причал, любой порт. И ты видишь, как все они проносятся мимо, лица женщин, с которыми ты занимался любовью, и мужчин, которых ты навсегда отправил за решетку... и ты понимаешь, что все это не имеет к ним никакого отношения, все дело в тебе самом...

...слабый свет ... ты видишь ее лицо... оно вдруг оказывается большим, мужественным, небритым... оно поворачивается к тебе и произносит с акцентом жителя Уэст-Мидленда: "Клевый велик!"

Паника. Сердце бешено колотится в груди, когда он, ошарашенно моргая глазами, просыпается в незнакомой комнате и кровати. За несколько секунд реальность окружающего мира возвращается к нему. Драммонд. Вот она лежит рядом с ним, отвернувшись. Его охватывает страх. Она лежит в том же положении, будто совсем не двигалась во сне.

Он слышит прерывистые звуковые сигналы, которые издает его телефон на полу. Сквозь ставни сочится тусклый свет. Он спускает ноги с кровати. Имя "Труди" на экране сейчас кажется жутко нереальным, будто звонок с того света. Шальная мысль: а может, у нее тоже телефон сломался...

Он встает и идет через темную комнату к двери.

– Труди... – хрипит он, глядя на худую фигурку в постели, смутное шевеление под одеялом теперь кажется настоящим землетрясением.

– Я только что приехала из Королевского госпиталя, – говорит она. – Мой отец умер.

17

Когда же началось все это безумие? Для нее – во Французских Альпах, а для меня – еще раньше. Мое последнее счастливое воспоминание о родном Тегеране приходится на время Мухаррама, праздника в честь Имама Хусейна, внука Пророка. Он был убит Язидом, тогдашним правителем страны. Мухаррам, приходящийся на первый месяц исламского лунного календаря, является очень умиротворяющим праздником. Мы, иранские шииты, относимся к нему более созерцательно, чем большинство жителей арабского и мусульманского мира. Одетые в черную одежду скорбящие идут пешком, часто многие километры, в мечети, расположенные в других городах. Они молятся, зажигая свечи в память о Хусейне и прося Бога исполнить их желания.

В наши дни Тегеран слишком часто окутан смогом. Опасное загрязнение окружающей среды охватило многие районы города, где зловоние химикатов и разложения отходов уничтожает ароматы шафрана, шалфея и цветущих деревьев. Каждый год, когда воздух становится холоднее, в эти безветренные дни пары, выделяемые автомобилями и заводами, зависают между вершинами живописного горного хребта Альборз, который охватывает город подобно полумесяцу. Эта густая завеса смога превращает заходящее солнце в желтоватую монету. Теперь в некоторые дни с того выгоревшего места, где находился наш старый дом, вдалеке можно увидеть только размытые очертания высотных зданий и телебашню Милад.

Когда я был двенадцатилетним подростком, это было не так. Ребенком я всегда любил Мухаррам за его ощущение единения богатых и бедных, старых и молодых. Семьи, жившие в достатке, как мы, готовили еду в больших кастрюлях и раздавали ее беднякам по соседству. Когда я последний раз присутствовал на Мухарраме, меня звали Араш Ланкарани. Моя четырнадцатилетняя сестра Ройя и я были частью группы подростков на нашей улице, которые были заняты обычным для этого времени года делом, предлагая проходящим мимо скорбящим и пожилым женщинам шоле зард, сладкий рисовый пудинг с шафраном, традиционный персидский десерт, на котором корицей написаны имена нашего Пророка и имамов.

Наш дом был не самым большим, но, безусловно, одним из самых красивых в нашем районе, который в это время года был полон уличных торговцев. Перед ним росло огромное, раскидистое железное дерево, которое, казалось, танцевало на тихом ветру. В воздухе царила атмосфера волшебства и одухотворенности. Мы во многом были избавлены от дыхания смерти, которое коснулось многих прилегающих улиц. Наш райончик казался островком радости в том, что часто казалось морем страданий. Я всегда был крупным для своего возраста, а в двенадцать лет у меня уже пробивалась щетина. Несмотря на то, что война закончилась и меня больше не могли посадить в один из автобусов, чтобы отвезти на поля сражений в качестве человеческой жертвы, мой рост беспокоил моих родителей – Фарибу, преподавательницу английского языка в университете, и Маздака, журналиста, работавшего в арабском информационном агентстве. Они все еще боялись, что меня призовут в корпус стражей исламской революции, и настаивали, чтобы я всегда носил с собой копию свидетельства о рождении.

Мои родители были либеральными интеллигентами, и в репортажах отца содержалась критика режима религиозных фундаменталистов. Однажды полиция и стражи исламской революции в зеленых бейсболках пришли к нам домой и забрали несколько иранских и зарубежных книг и видеофильмов. Они открыли богато украшенный темно-красный лакированный бар отца, но не обнаружили ни виски, ни джина, которые он незаконно привозил из своих путешествий. Алкоголь был предусмотрительно спрятан в подполе. Видимо, его предупредили о возможном визите. Все, что хранилось в шкафчике, – это его набор из пяти арабских ножей с костяными рукоятками в красивой коробке, купленный на базаре в Хартуме. Они выглядели, как классические средневековые ближневосточные ятаганы: кинжалы с изогнутым лезвием, расширяющимся к кончику, длиной от десяти до тридцати сантиметров.

Я помню, как громко говорили эти незваные гости, и мать по просьбе отца вывела нас с Ройей в сад за домом. Мы были напуганы, но вскоре охранники и полиция ушли, а отец, с улыбкой на все еще напряженном лице, позвал нас обратно в дом.

К счастью, такое происходило нечасто. Мать содержала наш красивый, благоухающий дом в идеальной чистоте, постоянно полируя восхитительные деревянные панели в прихожей и гостиной, и, конечно же, бар, составлявший гордость и радость отца. Но самыми главными объектами ее усилий по наведению блеска и красоты были большой стол из красного дерева, за которым мы ели, семейный гарнитур из четырех стульев и полки в гостиной, где хранились настоящие сокровища нашей семьи. Это были врата в другие миры, которые мы называли попросту "книгами". Я, как и Ройя, много читал с самого раннего детства. Нас с сестрой всегда поощряли обсуждать вопросы, выходящие за рамки того, что, по моему мнению, было нормальным для наших лет. Я больше всего на свете любил сидеть в той прекрасной комнате и читать. В то время я только начал читать "Кузину Бетту" Бальзака, поскольку мои родители поощряли меня изучать английский. Отец предпочитал книги на этом языке.

– Эти клоуны, – сказал он, указывая на улицу, очевидно, имея в виду стражей исламской революции в зеленых рубашках. – едва понимают фарси, не говоря уже об английском.

В тот Мухаррам, когда солнце зашло, мы послушно убрали наши лотки, готовясь последовать за скорбящими, которые направлялись в мечети, где мы послушаем ноху, траурные песнопения, и попробуем традиционную еду назри. Эту часть дня я любил больше всего. Нет ничего более восхитительного, чем когда в мечети выключают свет и люди начинают молиться и произносить дуа. Я делал то, что и всегда в этот день последние несколько лет, – спокойно сидел, думая о своей жизни и о том, чего я мог бы достичь. Может быть, я напишу великие книги – такие, как в библиотеке отца. В то время я был потрясен историей кузины Бетты, мстительной старой девы, которая разрушает все вокруг себя, и подлой Валери. В тот день, сидя в мечети с сестрой, я и подумать не мог, что больше никогда не познаю такого мира и покоя.

Разумеется, я глубоко заблуждался.

По дороге домой мы услышали отдаленный, но зловещий шум толпы. Мы увидели поднимавшийся к небу дым. В тот момент казалось одновременно неизбежным и немыслимым то, что это коснется именно нас. Но так оно и было. Мы пробрались сквозь толпу со все возрастающим ужасом и обнаружили, что наш дом сгорел дотла, а родители мертвы. Я почувствовал себя физически больным, как будто меня, как болезнь, поразил ужас соседей, кричащих на улице вокруг нас. В ушах стояли насмешливые вопли стражей. Все это происходило в том самом месте, которое всего несколько часов назад было полно радости. Я посмотрел на усыпанное звездами небо. Когда-то оно приводило меня в восторг. Теперь я видел в его сверкании только предательство. Сестра крепко схватила меня за руку и закричала:

– НЕТ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ... – так громко и пронзительно, что все вокруг ненадолго замолчали. Затем она отпустила мою руку и рухнула на тротуар.

День четвертый

ПЯТНИЦА

18

Он не может ее взять за руку. Эта тропинка такая узкая, что за ней можно идти только друг за другом.

Да она бы и сама, наверное, не позволила.

Погода быстро меняется, пока они идут по длинной извилистой тропе, поднимающейся вверх по крутому склону. Тропинка резко поднимается и сворачивает, поэтому можно до последнего момента не заметить приближающейся угрозы. Возможно, поэтому Рэй Леннокс и Труди Лоу не видят опасности, уже поджидающей их. Загораживая свет, надвигаются угрожающего вида черные тучи и обрушиваются на них потоками дождя. Прогноз погоды ничего такого не обещал, и у них нет непромокаемой одежды. Оба насквозь промокают к тому времени, как добираются до деревни. Труди, похоже, все равно – она в каком-то оцепенении бредет вверх по грязной тропинке, мокрые волосы прилипли к голове.

Прогулка была настолько напряженной, что натиск стихии кажется Ленноксу неизбежным ее продолжением. Слова "Дин" и "Аманда" в течение нескольких часов грозили сорваться у него с языка. Невозможно узнать знать об одном из них, не сказав о другой.

Драм–Аманда... какого хрена...

Леннокс пытается убедить себя, что его нерешительность, по крайней мере отчасти, оправдывается тем состоянием, в котором находится Труди. Если она и заговаривает, это все бессвязные речи о ее отце, сопровождаемые горькими слезами.

Впереди виднеется коттедж Джеки и Ангуса, длинный белый домик с отремонтированной шиферной крышей. Здесь они оказались по странной прихоти двух страдающих, растерянных людей. Это он в отчаянии предложил провести время где-нибудь, где они могли бы поговорить о смерти ее отца и, возможно, вернуть отношения в прежнее русло. Прервать, наконец, это долгое молчание, которое, подобно этим нависающим над головой тучам, заполняет пустоту, оставшуюся после того, как любовь ушла. Однако все пошло не совсем так. Во время этой бесцельной прогулки Леннокс внезапно осознал, что они проходят мимо поместья семьи Ричи Галливера, и взволнованно рассказал ей об этом. По его просьбе они остановились и подошли ближе, чтобы осмотреться, пока не услышали лай собак, вынудивший их отступить. Труди даже не казалась встревоженной, и он принял ее спокойствие за молчаливое согласие.

С тех пор она почти все время молчала, и он все острее чувствовал, как сильно облажался, а напряжение между ними продолжало нарастать.

Ты подводишь ее сейчас, когда ты ей особенно нужен.

Ты не можешь исправить того, что случилось.

Ты и себя самого не можешь изменить.

Промокшие, они возвращаются в коттедж, собираясь обсушиться и согреться у огня. Но когда Леннокс выходит через заднюю дверь во двор, где красуется большая деревянная конура с надписью над входом "КОНДОР", он обнаруживает, что дрова, хранящиеся в пластиковом контейнере с сорванной крышкой, тоже намокли. Растопка, конечно же, сгорает, так и не сумев зажечь их. Сквозь уныние Труди, наконец, прорывается раздражение. Обхватив себя руками и шмыгая носом, она оглядывает холодный коттедж.

– Давай вернемся, Рэй. Ничего не получится.

Леннокс не знает, имеет ли она в виду огонь или их отношения, и не может заставить себя уточнить. Он внезапно начинает как-то плохо соображать.

– Но мы же были... э, ты уверена?

– Да, – отвечает она с убийственным спокойствием. Ее глаза превратились в две узкие щелочки. Внезапно она хлопает себя по груди. – Я хочу уйти отсюда. Сейчас.

– Хорошо, вернемся в город и перекусим, – уступает Леннокс, видя, что она уже начала собираться и бросает свои вещи в сумку.

Ее отец, Дональд Лоу, всегда был сильным, подтянутым мужчиной. Он души не чаял в своем единственном ребенке. Ленноксу кажется, что Труди, должно быть, думает о том, что он никогда не увидит, как она выйдет замуж. Никогда не узнает, сколько детей у нее будет.

Понятно, что ее сердце разбито. А ты... ты все никак не решался. Всегда находились какие-то причины. А теперь уже слишком поздно.

Он наблюдает, как она швыряет в сумку одежду, которую недавно так аккуратно складывала. Он всегда чувствовал ее любовь к себе, ее "солнечному лучику"¹⁰, как она его называла. Да, ненадолго отвлекаясь от изнуряющих расследований, он может быть нежным и любящим мужчиной, но она уже давно поняла, что такие передышки мимолетны. С усилием застегнув молнию на сумке, Труди направляется на кухню. Она смотрит на Леннокса, который теперь сидит в кресле и смотрит в окно. Труди достает мандарин из пакета с продуктами, которые они купили ранее в деревенском магазине. Он кислый, и она морщится и выплевывает его в мусорное ведро. В этот момент их взгляды ненадолго встречаются, а потом оба снова быстро отводят глаза.

Когда любовь угасает, ее сменяет чувство долга и ноющая досада. В последнее время ее самой сильной эмоцией, казалось, была приторная жалость, которая раздражала его. Но теперь появилось презрение. Так как Леннокс постоянно выставлял себя эмоционально ущербным человеком, который зря тратит ее время и никогда не сможет справиться со своими психологическими проблемами, Труди поняла, что растрачивает свою жизнь впустую, ожидая, пока он изменится.

Они едут назад в Эдинбург в полном молчании. Труди, вьющиеся волосы которой уже высохли, большую часть пути смотрит в окно. Пока они едут на юг, полуденное солнце начинает пригревать. По обе стороны дороги тянутся голые и темные поля. Кое-где еще виднеется изморозь. Одинокие, тусклые облака тянутся к горизонту по низкому сереющему небу. Они видят слабые городские огни, которые все еще далеко, и обоим хочется поскорее вернуться домой. Выбраться из этой машины. Осознавая, насколько все запутано, Леннокс понимает, что она разделяет его чувства.

Разве она выглядит так, будто трахается с кем-то другим? Можно ли хоть что-то сказать, когда она в таком горе? Конечно же, нет. Какого хрена ты... кто, мать его, этот парень, который утешает ее, когда это должен был делать ты?

Какой-то говнюк пиздит что-то там про газоснабжение, а тебя чуть не сбивает гребаный маньяк, пока ты пытаешься найти того, кто отрезал яйца этому ублюдочному расисту...

Дин Слэттери, чистокровный папистский ублюдок в двух или трех поколениях из какой-то сраной дыры, крутится тут в нелепом костюме от "Армани", ездит на "БМВ", хренов член правления газоснабжающей компании, думает, что он тут звезда...

...стоп... хватит... прекратить этот бред, тебе он не к лицу. Оставь расизм и подобные шуточки почти уже вымершим неудачникам типа Гиллмана, которые думают, что мы смеемся вместе с ними, когда на самом деле мы смеемся над ними.

Сидя с кривой улыбкой, Леннокс все думает:

На самом деле ты довольно унылый, тупой придурок, не так ли? Чуть отвлекся, расследуя убийство, а папский ублюдок тут как тут, мою женщину охмуряет... отрезать этому гребаному газовщику его грязный член, они же там все крупный рогатый скот ебут... ха-ха-ха... ну и бред... я, мать твою, совсем уже съехал... МНЕ НУЖНО, СУКА, СРОЧНО ВЫПИТЬ И НЮХНУТЬ, БЛЯ, КОКАИНУ.

Когда они въезжают в город мимо одного из унылых торговых центров на окраине, он спрашивает:

– Куда ты хочешь поехать?

Труди только плечами пожимает.

Она раздавлена горем. С отцом они были очень близки. Папистская сволочь на "БМВ" воспользовался ее слабостью. Она поймет это, когда придет в себя. А ты потом навестишь это гребаного католического ублюдка. Этот самодовольный гребаный бомжара из Лохенда, за "хибсов" он болеет, сука... засунули одного паршивого урода в костюм и назвали исполнительным директором... исполнительный, мать твою, директор по испусканию газов...

Открыв приложение на телефоне, он выбирает ресторан на Виктория-стрит, который нравится им обоим, и заказывает столик. Когда они прибывают в двухэтажное заведение, подобострастный официант провожает их к столику у окна на первом этаже. Их резкий, жесткий тон и отрывистые жесты буквально стирают улыбку с его лица.

Приносят еду. Все вкусно, но они едят без удовольствия. Оба хотят уйти как можно скорее, и очевидно, что официант сожалеет о том, что усадил их на видном месте, где их вид явно не привлекает новых клиентов. Молчание между ними превращается в черную дыру. Леннокс спрашивает ее об отце.

Сейчас для нее важно о нем говорить.

– Я никак не могу с этим смириться, Рэй, – говорит она, впервые по-настоящему обращаясь к нему. – Он был самым добрым человеком, которого я знала, и он так сильно любил маму и меня. Мне так больно. Кажется, мне никогда не оправиться.

Леннокса снова охватывает желание напиться. Он вспоминает о своих непростых отношениях с собственной матерью. Как они окончательно испортились после смерти отца и ее романа с его лучшим другом Джоком Эллардайсом.

Хреновы родственники. Лучшие из них так рано умирают. А худшие все живут и живут.

Труди. Она трахается с кем-то другим. А произошло это потому, что тебя никогда нет рядом.

Леннокс может лишь сжать ее руку. Но смотреть на нее и думать о том, что она была с этим Дином на "БМВ", – слишком невыносимо. Поэтому он смотрит в окно на мокрые каменные плиты. Затем, краем глаза, замечает в этом неожиданном месте знакомую фигуру. Приглядевшись повнимательнее, на другой стороне улицы он видит Дуги Гиллмана, идущего к своей машине.

Этот чувак точно тут за кем-то следит!

–... папа любил маму всем сердцем. Однажды он сказал мне: "Когда я впервые увидел твою маму с друзьями в бальном зале, я понял, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного"... они были так преданы друг другу... Я так волнуюсь за маму, слава Богу, она остановилась у тети Кэти... Мне нужно туда поехать...

Но кого же он тут высматривает?

Тут из бара напротив выходит Аманда Драммонд в длинном пальто и шерстяной шляпе. Она переходит улицу с темноволосой женщиной низкого роста, которую Леннокс сначала принимает за Джилл Гловер, но, возможно, это и не она. Гиллман ждет, пока они пройдут, а затем следует за ними. Леннокс глазам своим не верит.

Гиллман, бля, что, следит за Драммонд? Быть не может! А кто та, вторая?

–... но зачем я тебе об этом говорю? Тебе же совсем неинтересно.

Он смутно понимает, что Труди все еще что-то говорит.

– Что?..

– Ты ведь даже не слушаешь меня! – И она вырывает у него руку.

– Извини... я кое-что увидел.

– Что именно, Рэй? Что ты такого увидел? Что бы это ни было, это точно была не я.

– Это... – Он смотрит на нее. – Нет, ничего.

– Нам пора, – говорит она, махнув рукой официанту, чтобы тот принес счет. – Точнее, – Она снимает обручальное кольцо и кладет его на стол, – это мне пора. А ты расплачивайся. До свиданья, Рэй, – И она встает и уходит.

– А что ты такого увидела? Случайно не "БМВ"?

Труди на секунду замирает, но потом идет дальше. Не оборачиваясь, она выходит в дверь.

Другие посетители, в основном офисные работники, и обслуживающий персонал теперь не сводят глаз с Леннокса, убежденные, что от него добра не жди.

– Труди... – Леннокс вскакивает, подавая знак официанту, который и так торопится со счетом. Он снова смотрит в окно. Гиллман и Драммонд не видно. – Бля... – Он поворачивается, чтобы выйти и догнать Труди, но жужжание телефона подсказывает ему, что он оставил его на столе.

СУКА...

Он возвращается и хватает мобильный вместе с обручальным кольцом. На экране мигает надпись: "звонит ХОЛЛИС".

Что-то заставляет Рэя Леннокса ответить. Может, это из-за того, что официант еще только распечатал счет и кладет его на серебряный поднос с терминалом для оплаты, или, возможно, тут дело в прирожденной глупости мужчин, в их крайне эгоистичной вере в то, что они, подобно богам, могут во всем разобраться, что у них есть безграничные возможности исправить любую, даже самую безнадежную ситуацию.

– Марк... – рассеянно отвечает Леннокс, наблюдая, как Труди удаляется по улице.

А он не может ее догнать.

В трубке раздается громкий голос Холлиса.

– Я выписался, но никогда еще мне не было так больно, Рэй. У меня в заднице, бля, будто граната взорвалась. Они сказали мне, что им пришлось сделать: они удалили эти гребаные варикозные вены и пересадили кожу с бедра прямо в очко...

– Ебать... – Официант направляется к нему.

– Я на обезболивающих. Это был пиздец какой-то, и я свалил оттуда нахуй!

– С тобой есть кто-нибудь? – спрашивает Леннокс, пока официант протягивает ему счет и терминал для оплаты картой.

– Да я сам справлюсь, приятель, – заявляет Холлис. – У меня есть сестра, которая любит поухаживать, но я ее к себе не подпущу, потому что она мне все мозги выебет. А бывшая... да что о ней говорить. Что касается братьев, то ты сам их видел. Они полезные ребята, если я столкнусь с фанатами "Вест Хэма" в туннеле Ротерхит или захочу послушать бесконечные шутки о моей болезни, но настоящей эмоциональной или практической поддержки от них не дождешься.

– А коллеги? – спрашивает Леннокс, вставляя карту в аппарат, и придерживает его, чтобы ввести пин-код, зажимая при этом телефон шеей и плечом.

– Их я меньше всего сейчас хочу видеть, друг, – голос Холлиса звучит приглушенно.

– Сколько тебе придется быть дома? – Он нажимает первую цифру, 1, чувствуя на себе взгляды других посетителей, которые ждут, пока он уйдет. Он натянуто улыбается официанту, лицо которого стало непроницаемым.

– Говорят, пройдет недели две, прежде чем я начну чувствовать себя более нормально.

– Ладно, приятель, – Телефон, кажется, вот-вот упадет, когда он набирает цифру 8. – Я продолжу следить за этими ублюдками и дам тебе знать, если что удастся нарыть, – Он набирает 7. – Пока новостей нет, – И он набирает 4¹¹.

Когда Леннокс снова подносит телефон к уху, на терминале появляется надпись "ПОДКЛЮЧЕНИЕ К СЕРВЕРУ", и он слышит, как Холлис говорит:

– Мне, конечно, было не до того, но я сделал несколько звонков. И знаешь, что, Рэй?

– А? – спрашивает Леннокс, почти удивленный, когда на экране терминала появляется сообщение "УСПЕШНО".

Голос Холлиса похож на рычание какого-то раненого зверя.

– Берегись этих пидоров из отдела внутренних расследований. Ублюдки здесь уже тоже что-то разнюхивали. Этим долбоебам платят как раз те, за кем мы охотимся. Я, бля, в этом просто уверен.

– Понял, друг... давай, до связи, Марк.

Рэй Леннокс выхватывает карту из автомата и, отключив телефон, выбегает из ресторана. Официант и другие посетители с облегчением наблюдают, как эта ходячая проблема исчезает за стеклянными дверями.

19

В погоне за Труди Леннокс выбегает из ресторана. На тихой улице, освещенной слабым светом уходящего дня, только какая-то пара, идущая под руку. Затем появляется шумная, агрессивная группа парней, с вызовом занимающая весь тротуар. Они настороженно хмурятся, проходя мимо Леннокса, неуверенные, хищник перед ними или жертва. Занятый другой целью, он оглядывает улицу и не обращает на них внимания. Труди нигде не видно.

Он набирает ее номер, но звонок снова попадает на автоответчик.

Вверх к мосту Георга IV или вниз к Грассмаркету?

Грассмаркет.

Он спускается вниз и поворачивает в старую мощеную улицу. Там у пабов стоят студенты и туристы, курят, пьют и болтают, словно чего-то ожидая.

Но Труди нигде нет.

Поймав такси, он направляется в ее квартиру в Марчмонте. Он понимает, что сделал ошибку: очевидно, что она поднялась по мосту Георга IV и направилась через парк Медоуз. Но интуиция его не подвела: когда он приезжает к ней домой, ее и там нет. Он снова звонит, но с тем же результатом.

Она у этого Дина на "БМВ"... хотя нет, у матери...

Но она ведь сказала, что ее мать остановилась у ее тети. А где, бля, ее тетка-то живет?

Он пишет сообщение:

Милая, прости меня. Я совсем замотался с этим делом.

На удивление, почти сразу приходит ответ:

Иди на хер. Ты только смотришь мимо меня и звонишь той бабе в Лондоне.

Прочитав его, он испытывает странное облегчение. По крайней мере, хоть какой-то контакт. Может, все еще удастся исправить.

Это никакая не баба, а Марк Холлис. Он мой коллега из полиции Лондона. Где ты?

Да мне похуй. Не звони мне. Никогда. Ты меня задолбал. Я не хочу за тебя выходить. Я не хочу тебя видеть. Не твое дело, где я и с кем. Иди на хер.

Что за хуйня такая...

Его охватывает ярость.

Она сама это начала!

Он зло печатает:

ВЫХОДИ ТОГДА ЗАМУЖ ЗА СВОЕГО ЕБАРЯ НА "БМВ"

Он направляется обратно домой, весь взвинченный, его колотит от напряжения. В шкафу на кухне его дрожащие пальцы нащупывают бутылку водки, затем набирают номер, который он уже много раз удалял. Стереть его из списка контактов, конечно, легко, вот только в памяти он засел крепко.

Его дилер кокаина, Алекс, приезжает минут через двадцать. Проверив, что на лестнице нет никого из соседей, Рэй Леннокс впускает его. Сразу становится понятно, что Алекс зря времени не терял. Он явно больше сам не принимает свой товар. Вместо традиционной неряшливой толстовки с капюшоном на нем элегантный клетчатый костюм-тройка с рубашкой на пуговицах. Волосы у него теперь подстрижены короче и зачесаны назад, щетина на подбородке ухожена. Но Леннокса мало заботит это удивительное превращение. Его интересуют только пять грамм кокаина, которые привез Алекс.

– Ну как, все нормально? – спрашивает Алекс, настороженно глядя на клиента.

– Да.

– Ты, по-моему, и так уже на взводе... уверен, что тебе нужен товар?

– У меня уже есть психотерапевт, – говорит Леннокс, вспоминая встречу с Салли, которую он мысленно уже отменил из-за того, что уехал с Труди. – Забавно, но она никогда мне не пытается загнать кокс.

Алекс достает пять маленьких пластиковых пакетиков и кладет их на кофейный столик.

– Намек понял, Рэй, но если когда-нибудь захочешь поговорить, то знаешь, как меня найти.

– Бля, ты что, уже другую работу нашел? Ты здесь для того, чтобы потакать порокам, а не излечивать от них!

– Я сейчас мало кого обслуживаю, только самых надежных клиентов. – Алекс мрачно кивает, а затем добавляет: – Ты в их числе. Я в прошлом году поступил в Университет Эдинбурга, где теперь изучаю историю Средних веков.

– Рад за тебя, друг, – отвечает Леннокс. – Действительно рад... но, если ты не против...

– Не уверен, что вообще стоило это делать, – И Алекс смотрит на пакетики на столе. – Я серьезно, чувак, мы все должны помогать друг другу. Но учеба такая дорогая, и если ты не получишь дурь от меня – а это, между прочим, товар высшего качества – найдутся другие...

– Это точно, – рявкает Леннокс, а Алекс поднимает руки и выскальзывает за дверь, пока хозяин созерцает свои покупки на стеклянном кофейном столике.

Он нарезает одну дорожку. Скоро у него встреча с Салли Харт, но разве что одну... он жаждет кайфа, нуждается в той иллюзии силы, которую принесет наркотик. Он сворачивает в трубоку хрустящую двадцатку. Потом откладывает ее в сторону. Он понимает, что пропустил бы встречу с Салли, если бы Труди не ушла.

Труди... какого хера...

Он вспоминает своего наставника из группы анонимных наркоманов, пожарного Кита Гудвина. На самом деле ментор из него был хреновый. Это большое, круглое улыбающееся лицо, отпускающее банальности вроде "Работайте по программе, проходите все этапы..." До встречи еще больше часа. Он звонит Драммонд, но та не отвечает. Он думает о Гиллмане: почему же он следит за ней? Что, бля, вообще происходит?

Он звонит Гловер под предлогом уточнения какой-то детали по делу, но на самом деле для того, чтобы узнать, с Драммонд ли она.

– Джилл, ты в офисе?

– Рэй... Я думала, ты взял отгул. Да, еще работаем по связям Галливера с Национальной службой здравоохранения. Он очень хорошо заметал все следы.

– Ладно, дай мне знать, если что-то появится.

– Конечно. Как там милый Пертшир?

– Сыро, как всегда, – отвечает он, отключается и смешивает себе порцию водки со льдом.

Это была не она... но это не значит, что Гиллман не следит за Драммонд... Аманда... мать твою...

Труди...

На глаза наворачиваются слезы. Он чувствует, как они просачиваются сквозь сжатые веки.

Ты, ушла, сучка... я бы все уладил... твой отец ... Аманда... ебать-копать ...

Он смотрит на свернутую трубочкой купюру, затем хватает ее, сует в ноздрю и занюхивает дорожку. Ему кажется, что слезы вдруг втягиваются обратно. Он открывает на ноутбуке реестр преступников на сексуальной почве, просматривает фотографии "зверей", надеясь на то, что один из тех трех, напавших на него в туннеле много лет назад, внезапно выпрыгнет из этой череды лиц, мелькающих в его мечущемся сознании. Его душит ярость. Переходит на какой-то порносайт и ищет кого-то, похожего на Драммонд, затем на Мойру Галливер, они обе такие худые; он бы хотел посмотреть, как Мойра, еще более худая, чем Драммонд, за исключением груди, выглядела бы обнаженной... но его внимание отвлекает девушка, которая напоминает ему кого-то, хотя он не может точно вспомнить, кого. Он вдруг в ужасе останавливается, понимая, что эта девушка – его племянник Фрейзер.

Ебаный в рот...

Он переключается на порносайт с трансгендерами... одна особа там немного похожа на Труди... затем на Драммонд... мальчик-девочка с суровым лицом, которого жестоко трахают в задницу огромным дилдо, которое одето на женщину, похожую на Салли Харт, его психотерапевта... Только когда из него вырывается оглушительный оргазм, сопровождаемый потоком спермы, он осознает, что мастурбировал, а онемевший член опадает в его руке.

Он ищет в телефоне контакт Салли и смотрит на ее фотографию. Натянутая, хотя все равно лучезарная улыбка. Пора уходить. Он на секунду останавливается и увеличивает изображение.

Женщины так неосознанно наполняют твою жизнь прекрасным.

Интересно, знают ли они сами об этом.

Они ведь так много знают.

20

Я пытался попасть в пылающее здание, чтобы спасти маму и папу, но меня удержала семья Сартур, жившая напротив. Они передали Ройю и меня нашей тете Лиане, которая тоже приехала. Как и у стражей, ее лицо почти ничего не выражало.

Две женщины из семьи Сартур, подруги моей матери, помогли Ройе подняться. Она все еще плакала, но уже тише, с прерывистыми, сдавленными рыданиями. Тетя, закрыв глаза, бормотала молитвы.

Соседи собрались вокруг, многие плакали. Группа стражей исламской революции отстраненно наблюдала. Никто из них не попытался помочь, и пожарные прибыли только тогда, когда бушующее пламя стало угрожать перекинуться на близлежащие дома. Потом ветер поменялся, и толпа разбежалась в стороны, спасаясь от едкого дыма, который щипал глаза и обжигал легкие. Я не двигался, воспринимая это как очередное наказание, назначенное мне небом.

Я думал о своих любимых родителях и всех тех чудесных книгах. От едкого дыма из глаз текли слезы. Снова задул порывистый ветер, и Ройя подошла ко мне и взяла за руку. Хотя мне было почти тринадцать, и я был намного выше ее, я не смог удержаться от слез и рыданий, которые сотрясали меня. Мы пошли к тете, в ее маленькую квартирку в унылом жилом комплексе в 11-м районе.

В основном, мы и наши соседи, посещавшие нас, говорили о том, кто сжег дотла наш дом и убил наших родителей. Большинство считало, что это было делом рук фракции фанатиков в рядом стражей исламской революции. Воодушевленный избранием президента Хатами, который был полон решимости создать гражданское общество, основанное на верховенстве закона, мой отец писал слишком смелые статьи для иностранных газет.

Тетя Лиана была на восемнадцать месяцев старше моей матери, своей младшей сестры, но в жизни ей повезло гораздо меньше. Она не обладала пышными формами своей сестры, потеряла своего возлюбленного на войне и так и не вышла замуж. Вся ее жизнь была построена вокруг работы в британском посольстве, где она была переводчицей. Как и мама, она в университете изучала английский язык.

После того, как она его называла, "ужасного случая", тетя Лиана не выпускала нас из виду. Она боялась, что люди, которые разрушили наш дом и убили родителей, могут прийти и за нами. Это было маловероятно, но ведь страх редко бывает рациональным и потому служит эффективным механизмом контроля. Во все времена тираны и выполняющие их приказы прислужники очень хорошо это понимали

Сначала стражи ненадолго приходили к тете, расспрашивая лишь о малозначительных деталях произошедшего. Потом к нам пришел офицер полиции. Сначала он допросил ее, затем Ройю и меня, спрашивая, видели ли мы каких-либо странных людей, приходивших в дом. Ни я, ни сестра ничего такого вспомнить не могли. Затем он спросил, уходил ли кто-нибудь из родителей из дома в необычное время.

Я видел, как встревоженно выпучила глаза тетя, когда Ройя вызывающе ответила ему:

– Мой отец был журналистом и летал по всему миру.

– А зачем он это делал?

– Для своей работы, зачем же еще?

Полицейский посмотрел на нее, а затем на меня взглядом, полным нескрываемого презрения. Уже тогда я понимал, что его расспросы были направлены не на то, чтобы найти убийц родителей, а на то, чтобы каким-то извращенным образом оправдать этот ужасный, трусливый и бесчеловечный поступок. Я всех их ненавидел и поклялся мстить. Я мечтал о том, как однажды устрою этим злодеям такой же хаос, какой они обрушили на нас. Мы с Ройей уничтожим их всех.

Полицейский ушел, и мы больше никогда его не видели

Мы похоронили родителей на местном кладбище. Мусульмане считают, что погребение нужно провести как можно скорее после смерти. Однако тела родителей так сильно обгорели, что потребовалось несколько дней, чтобы извлечь их из-под обломков. Они были в подвале, когда дом обрушился на них. Почему? Очевидно, их заперли там или сначала убили, а потом использовали горючие вещества, чтобы сделать пожар как можно более сильным. Нам не разрешили омыть их тела и завернуть в саваны, чтобы доставить в мечеть.

Похороны прошли, как во сне, и я мало что помню. Тела были повернуты в сторону Мекки, и имам прочитал заупокойную молитву. Я стоял впереди с другими мужчинами, соседями и коллегами отца по работе, а Ройя, одетая в вуаль, которая не могла скрыть ее красные, заплаканные глаза, была позади меня в группе женщин. Тетя Лиана ее утешала. Несмотря на оцепенение, внутри меня пылал гнев. Слова Корана, когда-то так вдохновлявшие меня, теперь казались банальными и бесполезными.

Мы вернулись в маленькую квартиру тети Лианы и сидели там день за днем, бесконечно играя в карты. Тетя готовила, но не так хорошо, как мама. В нашем новом жилище было очень мало света, окна были маленькие, а рядом возвышалось более высокое здание, которое загораживало солнце. Но хуже всего было то, что в доме не было книг. Никакого утешения. Не было даже Корана, и никаких книг для изучения языков. Тетя объяснила, что все хранила на рабочем месте в офисе. Мы с Ройей сходили с ума от отупляющей скуки в этом замкнутом пространстве. Однажды, когда тетя Лиана ушла по делам, мы с Ройей вышли из дома с рюкзаками и прошли несколько километров до нашего старого дома. Несмотря на то, что мы похоронили их обугленные останки, я все представлял, как мать и отец будут ждать нас там, целые и невредимые. Я думал о том, могла ли хоть одна книга избежать гибели в разрушительном пожаре – возможно, "Кузина Бетта" Бальзака, которую трагические события не дали мне дочитать.

Когда мы добрались до места, я впал в отчаяние. Я слабо улыбнулся Ройе и почувствовал, что она тоже в смятении. Там, где раньше стоял наш дом, теперь были только обгоревшие развалины. Даже прекрасное железное дерево превратилось в уродливый черный обрубок. Казалось, что ничего не уцелело, но я все рылся в развалинах с отчаянием голодного падальщика. Вскоре я увидел кусок обожженного дерева, на котором все еще была видна темно-бордовая лакированная поверхность. Это были остатки прекрасного бара отца. Этот символ западной культуры был так же ненавистен режиму, как и все книги и фильмы, которые он собирал. Когда я отодвинул его в сторону, солнечный свет вдруг заиграл на каких-то потускневших поверхностях. Это был тот самый набор арабских ножей. Коробка сгорела дотла, но лезвия и костяные рукоятки, хотя и потерявшие цвет, остались нетронутыми, и их можно было почистить. Я аккуратно убрал их в рюкзак. Уже тогда я знал, что когда-нибудь эти клинки помогут мне совершить возмездие.

Через несколько дней тетя Лиана объяснила, что ей нужно возвращаться на работу, и отвезла нас в британское посольство на Бобби Сэндс-стрит. Первоначально улица носила имя Уинстона Черчилля, но в 1981 году иранское правительство переименовало ее в честь участника "ирландской голодовки" – человека, принявшего мученическую смерть в борьбе против британского правительства. Такие решения лишний раз подтверждали напряженность между двумя странами, и посольство часто бывало закрыто. Теперь тетя была частью того небольшого штата сотрудников, которым иногда приходилось пробиваться сквозь разъяренные толпы протестующих, чтобы попасть на свое рабочее место.

В Тегеране было мало зданий, более красивых и спокойных, чем британское посольство. Чем-то похожее на храм сооружение с куполом, шпилем и арками, окруженное большими раскидистыми деревьями, ухоженными живыми изгородями и газонами и с огромным декоративным прудом перед входом. Но с улицы, если не считать статуй львов и единорогов, оно выглядело, как какое-то мрачное военное здание. Синие металлические ворота, вделанные в кирпичные стены с шипами и колючей проволокой, не производили приятного впечатления на прохожих, особенно если учесть, что по обеим сторонам постоянно дежурили вооруженные люди в форме – внутри охрана посольства, а снаружи стражи исламской революции.

Как я ненавидел каждое утро проходить через ворота мимо этих мрачных часовых. Тетя предупредила нас, что ни при каких обстоятельствах нельзя смотреть им в глаза, а если к нам кто-то обратится, то говорить будет она. Этот очень нервирующий опыт был особенно мучителен вечером, когда мы уходили из посольства, чтобы вернуться в ее квартиру, которую я никогда не мог считать своим домом. Чаще всего мой взгляд был прикован к тротуару, но иногда любопытство брало верх над страхом, и я поднимал глаза, чтобы встретить их враждебные взгляды.

У одного из стражей был холодный, но в то же время обжигающий взгляд фанатика. Он будто смотрел прямо сквозь меня: мрачная, темная душа, созданная для ненависти. Я потом не раз видел такие взгляды во время своих поездок в качестве журналиста. Это всегда были глаза тиранов. Я называл его "кузиной Беттой", в честь интриганки из романа Бальзака, а его всегдашнего приятеля – "Валери".

У тети я с особой тщательностью чистил и полировал отцовские ножи, вымачивая их в уксусе, чтобы удалить пятна от огня. Это была единственная память от родителей. Я часто задаюсь вопросом, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы вместо ножей я смог взять с собой в 11-й район свои любимые книги. Я полировал их до блеска и постоянно затачивал, очень гордясь тем, что смог так хорошо их восстановить.

Ножи придавали мне чувство уверенности. Вскоре я стал брать самый короткий из них с собой в ежедневное посещение посольства, пряча во внутреннем кармане пальто. Он придавал мне смелости, которая служила своего рода психологической защитой от ненавистного взгляда "кузины Бетты".

Если входить в посольство и выходить из него каждый день было тяжелым испытанием, то пребывание в нем все компенсировало. Я обожал находиться в этом здании. Помимо прекрасных садов и прилегающей территории, за которыми ухаживали, даже когда посольство было закрыто, здесь была библиотека. Она напоминала мне о доме и о том, что я потерял. Но там "Кузины Бетты" там не было – остался только охранник, которому я дал это прозвище.

Избрание Хатами президентом ускорило восстановление дипломатических отношений после убийств в ресторане "Миконос" в Берлине¹². Следуя решению немецкого суда о том, что наши разведывательные службы несли ответственность за убийство четырех иранских курдов, Великобритания и другие страны ЕС отозвали своих глав миссий. Хотя статус посольства не был восстановлен в полном объеме, некоторые сотрудники вернулись. Среди них была и тетя Лиана, впервые за четыре года сидевшая в своем кабинете и работавшая с бумагами.

Мы с Ройей прекрасно проводили время в этом великолепном здании. Мне только что исполнилось тринадцать, а я целые дни проводил в особняке в колониальном стиле. Иногда я почти забывал о том, что произошло, но потом ужас и тот жгучий, едкий запах дыма снова вставали в памяти, и я задыхался от горя. Я пытался скрыть свое горе от Ройи и быть сильным ради нее, так как чувствовал, что и она пытается делать то же самое для меня.

Ключевым сотрудником посольства был Абдул Самат, высокий, угловатый мужчина с затравленным взглядом. Тетя говорила, что он является помощником посла. Абдул никогда не обращался к нам напрямую и редко смотрел нам в глаза. Но мы видели, как он шепотом давал указания тете Лиане, которая затем передавал их мне и Ройе.

И вот однажды прибыл сам посол, мужчина с прямой спиной и копной темных волос. С ним были стройная жена-блондинка и сын. Парень казался ненамного старше меня, с такими же светлыми волосами, как у матери. Они выглядели так необычно, как какие-то боги с огненно-белыми волосами. Поначалу их семья никак с нами не общалась, даже мальчик с пронзительными голубыми глазами, похожими на сапфиры, и таким же властным видом, как у отца. Абдул, через тетю, приказал нам держаться подальше от их комнат. Это было нетрудно сделать, так как места там было больше, чем достаточно, и если я не гулял в саду, то проводил время в библиотеке. Книг было не так много, многие полки пустовали. Но там было полное собрание сочинений Шекспира, которое мне очень нравилось.

Мы как раз направлялись по коридору в библиотеку, когда мальчик внезапно представился нам, пожав мне руку.

– Привет, я Кристофер, – объявил он.

Ему было уже шестнадцать – больше, чем я сначала подумал. Он был дружелюбен, предложил вкусные английские шоколадные батончики и пригласил прогуляться с ним по саду. Пока мы гуляли, я заметил, что его глаза то и дело останавливались на Ройе, оглядывая ее с ног до головы, пока он болтал с нами на английском и фарси. Она, казалось, ничего не замечала. Кристофер рассказывал анекдоты и истории о сотрудниках посольства, особенно об Абдуле. Я смеялся, но сестра только вежливо улыбалась, что, как я почувствовал, выводило его из себя. В отличие от меня, которым двигали навязчивые фантазии о мести, Ройю охватила глубокая печаль, и ее гнев обратился на саму себя.

Поскольку тетя рано начинала работу, мы часто завтракали в посольстве в большом обеденном зале, отделанном дубовыми панелями. Я с нетерпением ждал этого завтрака, особенно теперь, когда вместе с большим количеством персонала вернулся настоящий повар, поскольку посольство готовилось к восстановлению полноценных дипломатических отношений. Мне нравилась английская кухня. Хотя нам было запрещено есть так чудесно пахнущий бекон, омлеты были замечательные, а густая и сливочная овсяная каша была так непохожа на ту, к которой я привык у тети Лианы.

Однажды утром Ройи не было на завтраке. В этом ничего необычного не было, так как у нее часто не было аппетита и вместо еды она прогуливалась по саду. Проглотив яичницу с тостами, я пошел искать сестру. Идя по территории, я вдруг услышал приглушенные крики, доносившиеся из-за кустов рододендрона.

Я увидел его, сына посла: он навалился на Ройю, зажимая ей рот рукой, блузка на ней была разорвана, безжалостно обнажив ее маленькие груди. У меня не было сексуального опыта, и я мало что знал о насилии, но тут я точно понял, что происходит. Я подбежал и стащил его с нее. Ширинка у него была расстегнута, член торчал наружу. Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением, застегнулся, а потом ударил меня по лицу. Я ответил, и мы начали драться. Он был старше, но я был необычно большим и сильным для своего возраста, и, движимый праведным гневом, быстро его одолел. В ярости я колотил его по лицу кулаками, пинал и выкрикивал безумные проклятия, и вскоре он стал отступать. Ройя, крича сквозь слезы, встала и вонзила ногти в его щеку.

Разъяренный, он ударил ее по лицу, и она упала на землю, а он снова бросился на меня. Я вытащил свой сверкающий нож и махнул им по воздуху перед ним, чтобы отпугнуть. Он не успокаивался, и тогда я два раза полоснул его по животу. Второй удар заставил его застыть на месте. Я видел, как между его пальцами выступила кровь. Он посмотрел на меня с кислым лицом, как будто я жульничал в какой-то игре.

– Ты не представляешь, в какие неприятности вляпался, тупой урод, – крикнул он, а затем отвернулся и, пошатываясь, направился к зданию посольства. Оказавшись на некотором расстоянии от нас, он начал кричать о помощи. Я продолжал повторять плачущей Ройе, что мы не сделали ничего плохого. Но мы не могли сдвинуться с места – не могли вернуться в посольство, вообще ничего не могли сделать, кроме как ждать под большими ивами, пока они нас найдут.

– Он пытался поцеловать меня, – сказала Ройя, ее губы дрожали и кривились. – Я сказала ему, что мне это не нравится, а он схватил меня за волосы, повалил на землю и начал срывать одежду. Пытался в меня вставить эту свою штуку...

Ее голос был таким отстраненным, какого я никогда раньше не слышал.

Вскоре за нами пришли. Двое сотрудников службы безопасности посольства приказали мне сдать нож, что я и сделал, а потом грубо схватили нас обоих за волосы. Эта жестокость, особенно по отношению к моей впавшей в какое-то оцепенение сестре, была для меня шоком. Я отчаянно пытался объяснить, что произошло, но с трудом подбирал слова. Они молча и решительно проводили нас в главный зал.

Там нас ждал посол вместе с тетей Лианой, которая умоляла его о пощаде. Я увидел его сына, сидящего в углу с красным от злости лицом и плачущего, пока врач обрабатывал ему раны. А было-то всего две небольших царапины, и крови совсем немного. Я вспомнил крики Ройи и возмутился собственной трусости: надо было ударить, как следует, чтобы действительно ранить, а не просто отмахиваться. И все же я упивался унижением, написанным на его лице. Все же ему было шестнадцать, а какой-то тринадцатилетний пацан его одолел.

Моя тетя продолжала говорить послу и его помощнику Абдулу, что мы пережили большую трагедию, осиротев во время пожара. Посол поднял в руке мой короткий арабский ятаган. Рука у него дрожала, а лицо исказилось в такой злобе, что я подумал, что он сейчас сам использует оружие против меня.

– Так это и есть тот чертов нож! Вот этим ты ранил моего сына! Ты мог лишить его жизни этим подлым и трусливым поступком!

Я попытался объяснить, что спасал сестру, и выражение лица Ройи, синяки на ее лице и руках и разорванная одежда, должно быть, говорили сами за себя, поскольку он бросил короткий злобный взгляд на сына. Затем он сказал, повернувшись к Абдулу:

– Вывести их отсюда! Пусть с ними свои разбираются!

Тетя упала перед послом на колени, схватила его за руку и прижала к своей груди. Он отбросил ее руку и отступил назад, на лице отражалось лишь презрение. Несмотря на ее протесты, охранники повели нас по коридору, их ботинки громко стучали по деревянному полу, а тетя Лиана рыдала и, очевидно, в своих жалобах теперь обращалась к Богу, а не к послу.

Мы вышли из здания, и нас потащили к воротам, за которыми уже собралась неизбежная толпа. Для людей тогда было обычным делом протестовать подобным образом. Часто их возглавляли стражи исламской революции, особенно такие, как "кузина Бетта". Они были явно заинтересованы очевидной суматохой, доносившейся с нашей стороны ограды, и начали скандировать.

Абдул шагнул вперед, к решетке, с мегафоном в одной руке и золотыми часами "Rolex" в другой. Он указал на меня, обращаясь к толпе на фарси.

– Эти часы принадлежат послу. Но их украл этот... мальчик... этот мелкий уличный воришка, которому мы из жалости помогали! Решите, как его следует наказать по вашим законам!

Фанатики в толпе взревели от ярости, как будто собирались штурмовать здание. После какого-то странного пения, которое я не смог разобрать, они начали в очередной раз выкрикивать "Аллах велик". Потом открылась небольшая калитка, и нас с Ройей вытолкнули к толпе. Оглянувшись, я увидел его, сына посла, с льдисто-голубыми глазами и злобно ухмыляющегося мне сквозь плотно сжатые губы. Стражи немедленно схватили меня, к счастью, не обращая внимания на Ройю, которой удалось сбежать.

Я поднял глаза и встретил полный ненависти взгляд, такой мрачный и бездушный, будто на меня смотрел сам шайтан. Я почувствовал, как слабею, ощущая зловонное дыхание этого пожирателя экскрементов. Настолько отталкивающим было это мерзкое чудовище, будто существующее на границе света и тьмы, что я взглянул на его ноги – нет ли там раздвоенных копыт, как в в сказках.

Я оказался во власти у "кузины Бетты".

21

В этой квартире на цокольном этаже на Олбани-стрит в Нью-Тауне есть внутренний двор, украшенный обязательными растениями в горшках, которые придают этому району Эдинбурга большую часть его очарования. Леннокс звонит в дверь, и ему открывает женщина со светлыми волосами до плеч, одетая в красную кофточку и юбку в черно-белую клетку.

Когда Леннокс, совершенно разбитый после дела мистера Кондитера, впервые пришел к ней по рекомендации Драммонд, Салли Харт показалась ему поразительно красивой. С высокими скулами и выразительными голубыми глазами, волосами, окрашенными в различные светлые оттенки, она очень хорошо одевалась, не подчеркивая, но и не пытаясь скрыть привлекательные изгибы своего тела. Большинство людей открылись бы такой женщине, пусть ее интерес и был чисто профессиональным. Дело было в подсознательном желании понравиться. И все же каждый раз, когда они садятся друг напротив друга, он думает, что такая ожидаемая реакция неуместна: Салли просто очень хорошо делает свою работу. Открытые вопросы, за которыми следуют наводящие, и интуитивное понимание того, что с ним происходит, заставляют Леннокса чувствовать себя непринужденно, но в то же время и так, как будто его ведут куда-то в странном танце.

Его обычно расслабляет эта комната с большими окнами от пола до потолка, выходящими в сад во внутреннем дворике, двумя плюшевыми креслами и шезлонгом, заменяющим традиционную кушетку психиатра. Рядом с приемной есть туалет и хорошо оборудованная кухня. Здесь много мягкой мебели и стильных плакатов.

Но сейчас ему нужен кокаин. Тот пакетик в кармане буквально обжигает его.

Одна дорожка – это слишком много.

Чтоб тебя, Холлис.

Ох уж эти копы-ветераны и их вредные привычки. Работа с ними всегда приносит это необычное возбуждение. Как легко им удается переманить его на "темную сторону силы".

Интересно, знают ли они сами об этом.

"Товар высшего качества" Алекса – все тот же эдинбургский кокаин, смешанный со стиральным порошком, кирпичной пылью и тальком, который дерет его носовые пазухи. Нужно попытаться скрыть все это от Салли.

– Погода просто зашибись, – начинает он, усаживаясь в одно из кресел. – На этой неделе уже несколько раз промокал до нитки. Простудился, так что держись подальше!

Салли неопределенно хмыкает, наливает два стакана воды из бутылки, которую она достала из маленького холодильника, ставит один перед ним, а другой берет с собой, устраиваясь поудобнее на кресле напротив.

– Как работа?

– Нормально...

– Были еще тяжелые дела?

– Они все тяжелые.

– Надеюсь, не такие, как с Кондитером? Тогда тебе пришлось совсем несладко.

В голове у него всплывает вид тела Галливера. Та зияющая красным рана. Но об этом он не хочет говорить. И Труди он пока тоже не хочет обсуждать.

А о чем ты хочешь говорить?

С Салли Харт Леннокс обычно более откровенен, чем с его предыдущими психотерапевтами. Но нет, про эту фигню с Труди он пока не может говорить. Вместо этого он начинает рассказывать о старом заброшенном железнодорожном туннеле, который так его беспокоит.

– Я определенно теперь думаю об этом меньше, – говорит он, задаваясь при этом вопросом, почему же тогда он так взволнован, упоминая об этом сейчас.

Труди. Не говорить о ней. Не думать о том, что она ушла навсегда.

Нет, она обязательно вернется. Ей просто сейчас плохо после смерти отца. Ей голову вскружил этот хитрый уебок на "БМВ", болеющий за "хибсов"... нет... прекратить это дерьмо...

Пока он хмурит лоб и покрывается потом, Салли молчит.

Леннокс продолжает:

– Это теперь уже не кажется таким страшным. А это хорошо. Я вот только думаю, почему.

– Ты можешь вспомнить подробности нападения? Я имею в виду, что тебе же, по понятным причинам, было очень трудно говорить об этом.

Леннокс чувствует, как в нем растет тревога. Она всегда таится где-то внутри, но с годами он научился в какой-то степени себя контролировать. Но сможет ли он сохранять относительное спокойствие, если начнет рассказывать об этом в мучительных подробностях? Притвориться, что это лишь рядовое событие?

Салли, кажется, понимает ход его мыслей.

– Может быть, сейчас подходящее время, чтобы ты рассказал, что они на самом деле сделали с тобой в том туннеле?

– Очевидно, что это будет сложно сделать, – И он слышит, как его голос превращается в хриплое карканье.

Салли медленно кивает.

– Это естественно при посттравматическом синдроме. Обычная реакция.

– Я хочу от этого избавиться.

Затем Леннокс замечает, что она беспокойно двигает руками, по-другому складывая их на коленях. Для женщины ее комплекции руки у нее довольно большие.

– А что, если я подвергну тебя легкому гипнозу? Это бы тебя расслабило, и, возможно, тебе было бы легче разговаривать?

– Ну, не знаю... а что для этого нужно?

– Я квалифицированный гипнотерапевт. Это будет просто как процедура легкого расслабления.

– Ладно. Я готов попробовать.

Салли просит его смотреть на стрелку метронома, который она ставит перед ним на подставку.

– Раз...

Леннокс чувствует, как руки и ноги тяжелеют, нервозность уходит. Веки начинают тяжелеть, и он закрывает глаза. Выражение его лица остается прежним.

– Два..

Его прерывистое дыхание становится более размеренным. Его больше не прошибает пот, а судороги в животе прекращаются. Он чувствует себя спокойнее и как-то отстраненно, как будто его накачали наркотиками.

– Три..

Зазубренное стекло, которое вплотную прижали к твоей щеке. В любой момент он мог с силой надавить или повернуть руку и рассечь тебе кожу. Его расстегнутая ширинка, слабый запах пота и несвежей мочи... они были пьяные.

Он слышит свой голос:

– Он заставил меня сделать ему минет, прижав к моему лицу разбитую стеклянную бутылку.

...его грязный член выскакивает наружу, как чертик из табакерки, скользкий угорь, привыкший питаться в загрязненной стоками придонной воде... он встает...

Он чувствует, что Салли Харт замирает, не говоря ни слова. Кажется, она подавляет вздох. Леннокс вдруг чувствует внутри борьбу. Дело не в том, что он не может продолжать. Часть его действительно хочет этого, он уже не может остановиться.

Он приоткрывает глаза и видит, как взгляд Салли подбадривает его. Он снова закрывает глаза. В том, что он, вопреки логике, сдается ей, есть что-то блаженное, успокаивающее. Тяжесть сваливается с его усталых плеч.

– Мужик, который напал на меня, тот, что постарше, оставил меня с парнем помоложе и пошел помогать своему другу. А педофил номер три...

– То есть третий из нападавших в туннеле? – Кажется, что голос Салли исходит уже не от нее, а из какой-то неопределенной части комнаты. Может, он даже звучит в его голове.

– Да, – подтверждает Леннокс, чувствуя, что говорит медленно и невнятно. – Он повалил моего друга Леса на землю. Но Лес боролся, отбивался...

Голос Салли теперь действительно кажется исходящим откуда-то изнутри его самого. Внутренний голос.

– Тот, более молодой, держал тебя, пока двое других насиловали твоего друга?

– Да... Я не мог смотреть, – вспоминает Леннокс, снова прокручивая в голове тот случай. – Я только слышал его крики, когда отвернулся...

Салли, кажется, придвигается немного ближе на кресле, как будто хочет лучше его слышать. Он это чувствует, хотя его глаза по-прежнему закрыты. Движение воздуха, и аромат ее духов слышен сильнее.

Он был чертовски напуган ... когда тебя удерживает какой-то пидор, который сам боится, это самое худшее... потому что они знают, что с тобой произойдет ... ты был просто пацаном... мама и папа были дома, всего в паре километров оттуда, он, возможно, мыл машину, она готовила обед ... как ты сюда попал? Почему это происходит с Лесом, который разрывается между яростными криками и мольбами о пощаде? Они набросились на него, как гребаные шакалы... твой велосипед, твой новый велик, лежит на боку ...

– ...Я чувствовал запах парня, державшего меня, эту жгучую вонь страха. Просто молодой парень, сам недавно бывший всего лишь подростком. Я теперь это понимаю.

Он чувствует, что Салли хранит молчание, как матадор, застывший с плащом перед быком.

– Я умолял его отпустить меня... – Леннокс вздрагивает, затем ненадолго замолкает, закусывая нижнюю губу. – И я не могу вспомнить, сделал ли он это... или я просто вырвался из его хватки... но я подбежал к своему велосипеду, вскочил на него и крутанул педали... икры разрывались, пока я крутил их изо всех сил... ужас придавал мне сил... ожидание того, что сейчас рука схватит за плечо и стащит меня на землю...

И Рэй Леннокс чувствует тяжесть в груди. Он чувствует, как его голос становится мягким и высоким, каким-то детским, и в то же время осознает, что она все это переживает вместе с ним. Но его уже не может остановить обычное смущение, и он продолжает говорить.

– Я оставил беднягу Леса... на растерзание тем троим. К тому времени, как я вернулся с помощью, он уже выходил из туннеля, а они исчезли.

Я уезжаю... подальше от них... подальше от Леса... его приглушенные крики в туннеле затихают – они, вероятно, заткнули ему рот каким-то кляпом...

– Они все его изнасиловали?

Леннокс чувствует, как у него стучат зубы, когда он резко переносится с той тропинки вдоль реки рядом с туннелем обратно в комнату. Понимает, что гипноз закончился. Он был нужен только для того, чтобы разговорить его. Теперь все позади, и он ощущает прилив адреналина. Ноги все еще покалывает, как в том воспоминании. Наконец, он полностью открывает глаза. Его голос снова более грубый, более взрослый. Такой, каким должен быть голос полицейского.

– Он никогда не рассказывал подробно, но по его виду я мог сказать, что все это было ужасно, кошмарно, – говорит он, чувствуя, как кровь стынет в жилах. – После этого он немного съехал с катушек.

Салли неподвижна и спокойна, как темная осенняя ночь.

– И что ты сделал?

– Я стал охотиться на таких ублюдков.

– Интересно.

– Почему это?

– Потому что ты не описываешь себя, как полицейского.

Леннокс думает о Холлисе, а затем в мыслях переносится в более теплые края. Это было после дела Кондитера, когда они с Труди поехали во Флориду, собираясь отдохнуть и спланировать свою свадьбу.

– Меня накрыло, когда я был в отпуске в Майами-Бич.

Салли слегка выгибает спину, подавшись вперед в кресле. Ее это заинтересовало. Он раньше об этом с ней почти не говорил. Он думает о том, что же он с ней обсуждал. Может, все те старые дела, которые надломили его? А, возможно, дело было совсем не в них? Все это были просто симптомы, а не причина проблемы, хотя они явно оставили свои шрамы на его психике.

– Я помогал маленькой девочке, которая стала жертвой шайки педофилов. Это вроде было и не мое дело, – И он смотрит на нее в упор. – Но я должен был ей помочь. Тогда-то я и понял, что я не коп, и никогда им не был... Один парень из Лондона, который работает со мной над текущим делом – он такой же, как я. Он мне нравится, меня притягивает его преданность тем же принципам. Многие из нас в отделе тяжких преступлений по-своему чокнутые. Мне просто необходимо ловить всех этих нелюдей. Этих насильников, маньяков.

Салли Харт глубоко вздыхает.

– И в этом тебя мотивирует чувство мести?

– Да, – подтверждает Леннокс хрипло. – Правосудия по закону недостаточно. Они как сорняки, их выдираешь, а они снова лезут. Но кто-то же должен их выдирать, – И он холодно смотрит на Салли. – Поэтому мне нравится эта работа.

Салли Харт не отводит глаз. Ленноксу кажется, что он замечает легкий румянец на ее щеках.

– Ты упрятал за решетку многих преступников.

– Да, но все еще недостаточно.

– И как ты себя при этом чувствуешь? Ну, когда удается очередного поймать?

– Всегда приятно сажать их в тюрьму, но в этом есть и определенное разочарование.

– Почему?

– Мне хотелось бы причинить им боль.

Салли Харт продолжает смотреть на него. В комнате тихо, только тикают часы.

– Мне нужно кое-то у тебя спросить. Не обижайся. Подчеркну, я сейчас говорю о чувствах, не о поступках. Я спрашиваю, потому что это действительно важно.

Леннокс слегка кивает.

– Тебе никогда не хотелось причинить боль ребенку?

Рэй Леннокс вдыхает через нос, борясь с закипающим в нем гневом. Он смотрит в ее открытое лицо и внезапно чувствует, как ярость отступает.

Она просто делает свою работу. Ей нужно задавать такие вопросы.

– Нет. Никогда, – Он качает головой с мрачной решимостью. – Мне хочется причинять боль только взрослым. Это они губят в нас все человеческое.

Кажется, что Салли Харт эти слова не приносят никакого облегчения. На ее лице не двигается ни один мускул. В этом освещении Ленноксу она кажется какой-то статуей богини из фарфора.

22

"Кузина Бетта" взревел, так сильно разинув рот, что я не мог разглядеть ничего, кроме огромной черной дыры под козырьком зеленой бейсболки. Затем он схватил меня, заломив руку за спину, а другой рукой дернув за волосы.

– Сейчас мы покажем этому вору правосудие Аллаха!

После революционного подъема варварские наказания шариата вновь начали возвращаться, но лишь в отдельных случаях и очень редко здесь, в Тегеране. Теперь казалось, что, чувствуя настроение общества к дальнейшей либерализации, тираны хотели сказать свое слово. Стражи были опьянены собственным безумным гневом. И все же я не мог поверить в происходящее, даже когда они принесли моток веревки и нож.

– Наши законы позволяют нам отнять кисть у того, кто ворует, – крикнул "кузина Бетта" под одобрительные возгласы толпы и так сильно вывернул мне руку, что я чуть не потерял сознание от боли.

Затем они привязали мою правую руку жгутом к тяжелому деревянному бруску, и я услышал, как кто-то что-то говорил о суде. Но его быстро заткнули. Я на самом деле смеялся во время этой ужасной процедуры – мрачным хихиканьем первого клоуна в классе, который хоть и понимает, что над ним смеются, но все же чувствует свой какой-то особенный статус.

Это просто такая шутка!

Я оглянулся на ворота посольства, но сквозь окружающую толпу больше не мог разглядеть сына посла. Однако я не мог избавиться от мысли о том, что он наблюдает, желая, чтобы они сделали то, о чем даже подумать казалось невозможным.

Но это была совсем не шутка.

"Кузина Бетта", в своей зеленой форме, продолжал крепко держать меня. Я лягнул его, услышав в ответ ругательство. Был бы у меня сейчас нож, который забрали в посольстве. Я обратился к его напарнику, "Валери", но он даже не смотрел на меня, и мои крики и мольбы не смогли вызвать у него жалость или пробудить сострадание. Какая-то часть меня была уверена, что они никогда так не поступят, уж точно не с маленьким мальчиком, да еще и так открыто. Они просто хотели меня напугать. Я скользнул взглядом по толпе – завороженной, желающей, требующей этого зрелища.

Все произошло очень быстро. Я читал, что для этого требовалось два удара топором. Я только успел увидеть блеск перед тем, как отвести взгляд: это был длинный арабский ятаган. Я не помню, какую боль я испытал или как громко я кричал. Все еще не веря, в оцепенении, ощущая, что все вокруг будто застыло, я увидел, как моя кисть отделилась от руки всего после одного удара по суставу и брызнула струя крови. Охваченный ужасом и нарастающей тошнотой, пронзившей все тело, я видел только эти глаза. Странно, но, хотя я знаю, что это были глаза "кузины Бетты", в моем искаженном воспоминании они всегда превращаются в льдисто-голубые, полные злобного интеллекта, глаза сына посла, Кристофера Пиггот-Уилкинса. Я не знаю, кто фактически нанес мне увечье, которого требовал "кузина Бетта", но у меня было ощущение, что это был не он сам. Затем послышались голоса, сначала приглушенные, и я почувствовал, что кто-то укутывает меня в одеяло. Я трясся в приступе дрожи и будто со стороны наблюдал, как меня быстро подняли и понесли в машину. Снова я услышал крик "Аллах велик", и на этот раз в нем звучал одновременно страх и вызов.

"Кузина Бетта".

Если сначала толпа захватила меня, как прилив, то теперь я чувствовал, как она отхлынула, когда стало понятно, какой страшный ущерб она нанесла. Они все так хотели присоединиться к этому злодеянию, а потом, взглянув совершенному ими злу в глаза, вдруг превратились в испуганных людей, боящихся признаться в содеянном.

Меня отвезли в большую новую больницу Торфе и сразу же прооперировали под общим наркозом. Я лежал в палате, когда пришла Ройя. Она была молчалива и печальна и со страхом смотрела на мою забинтованную культю, а я начал быстро, несвязно говорить и остановился, когда у нее за плечом появилась тетя. На ее лице была чуть ли не улыбка, когда она безмятежно произнесла:

– Тебе причинили большое зло, но виновные были пойманы и наказаны.

Я смотрел на свою культю в бинтах. Я все не мог поверить, что глаза меня не обманывают и что руки действительно нет. Боли больше не было, только странный зуд.

– Кто? – спросил я резко. – Кто был наказан?

Уж точно не Кристофер Пиггот-Уилкинс. Может, "кузина Бетта" и его подручные. Ответа я так и не получил.

В больнице я провел два дня. Когда меня выписали, тетя сказала нам с Ройей, что мы никогда не вернемся в посольство. Мы были только за. Это когда-то прекрасное место стало домом ужаса и страданий. Вернувшись в 11-й район, я в полном отчаянии не сводил глаз со своего увечья. От боли я плакал только один раз, и много раз – от бессилия и отчаяния, когда изо всех сил пытался открыть двери, почистить зубы, вытереть задницу или одеться, а завязывание шнурков на ботинках стало ежедневным унизительным испытанием.

Потом, через несколько дней после выписки, что-то вдруг изменилось. Нам сообщили, что посол приглашает нас на чашку чая. Мне было жутко возвращаться в посольство, а Ройе – еще страшнее, но тетя Лиана настояла. Она убеждала нас, что это для нашей же пользы.

Снова входить в эти ворота было очень страшно. Но теперь все было по-другому. На этот раз не было скандирующих толп, только небольшие группы зевак. Даже у стражей исламской революции, среди которых больше не было "кузины Бетты", на лицах были если не доброжелательные, то нарочито нейтральные выражения. Теперь, в ожидании следующего раунда напряженности, все функции посольства были восстановлены в полном объеме.

Нас пригласили в библиотеку, где угостили чаем с булочками. Помощник посла Абдул не мог смотреть на меня и Ройю. Интересно, наказали ли его за обман с "Ролексом"? Что вообще знал посол об этом его поступке или об изнасиловании моей сестры его сыном? Кроме Абдула и самого посла, остальные сотрудники казались новыми. В отличие от нашей предыдущей встречи, он был с нами вежлив. Он спросил меня о руке, о больнице и заявил, что я очень храбрый молодой человек.

– У вас ужасное увечье, но вы получите хорошую компенсацию.

Даже будучи всего лишь тринадцатилетним подростком, я чувствовал неуверенность и смущение, сквозившие в его тоне.

Моей семье была произведена выплата, которой распоряжалась тетя Лиана. Сумма не сообщалась – по крайней мере, нам с Ройей. Они лишь сказали, что нам обоим "предоставляется возможность поехать учиться в Англию". Тетя кивала и, казалось, была довольна таким исходом. Очевидно, именно сестра нашей матери договорилась об этой сделке. После этого ее повысили до начальника отдела переводов.

– Случай в высшей степени прискорбный... Позвольте за вами поухаживать... – Посол сам изволил разлить чай, который подали в чашках из тонкого фарфора. Он отхлебнул из чашки, отставив мизинец. – Конечно, инцидент произошел не на территории посольства и не под нашей юрисдикцией, и ваш племянник не состоит на службе у правительства Ее Величества, – обратился он к тете. – Тем не менее, мы очень сожалеем об этом... так сказать, зверстве и позаботимся о мальчике... и его сестре. Вы же понимаете, что все это неофициально, и мы настоятельно рекомендуем вам соблюдать конфиденциальность.

Выпучив глаза, тетя Лиана поблагодарила посла, говоря, какой он прекрасный и благородный человек. Я не видел ни его "Ролекса", ни его сына. Оглядывая комнату в поисках этих сапфировых глаз, я заметил, что библиотеку пополнили. На ее когда-то пустых полках теснились книги. Мое сердце екнуло, когда я вдруг увидел корешок книги Бальзака "Кузина Бетта" в мягкой обложке. Затем я услышал голос посла:

– Вы хотите что-нибудь сказать, молодой человек?

– У меня есть одна просьба.

Он недоуменно приподнял брови. В отличие от густых, спутанных волос на голове, они у него были тонкие, как у женщины. Потом он медленно кивнул.

Я поднялся и снял книгу с полки.

– Могу я взять ее?

– Разумеется, – весело ответил он, явно довольный моими скромными запросами. – Слышал, что вы любитель чтения. Мне самому нравится старик Бальзак. Отличный выбор!

Меня отправили жить к моему дяде в Англию, где я посещал частную школу. Поэтому я получил образование среди представителей класса, который меня изувечил.

Дядя Яхангир был ученым, который сбежал из Ирана после революции. Его лицо было сильно изуродовано после того, как в детстве на него напал бешеный датский дог. Потом он посвятил свою жизнь работе в косметической промышленности и, в частности, тестированию продукции на животных. Он ненавидел собак и кошек и бросал хищные взгляды, когда лаял соседский спаниель или их черный кот перелезал через стену в его сад в Ислингтоне. Яхангир был интеллектуалом, у которого было много друзей из аристократов, стремившихся показать свою космополитичность, принимая темнокожего мужчину в свою среду, хотя они сами возили своих детей на большие расстояния, только чтобы они не учились вместе с черными из жилых кварталов в центре Лондона.

Я был "одноруким азиатом", как охарактеризовал меня ехидный староста класса в мой самый первый день в школе. Но я был большим и злым парнем и даже одной рукой мог бить очень сильно. Я увлекся спортом. Моя инвалидность означала, что я не мог играть в регби или грести, но в спортзале я проводил столько времени, сколько мог. Но несмотря на это, мое увечье до сих пор иногда все равно причиняло мне страдания. Я опробовал несколько протезов рук, но все они в разной степени меня не устраивали.

Все свои интенсивные тренировки я проводил исключительно для подготовки к мести. Пока я таким образом себя развивал, у Ройи, казалось, тоже все было отлично. В Ислингтоне нам жилось очень хорошо. Яхангир был веселым собеседником, очень похожим на своего брата, моего отца, и не особенно пытался нас контролировать. Он обращался с нами как со взрослыми, позволяя мне и Ройе приходить и уходить, когда нам вздумается. Я быстро оценил вольности жизни в западном обществе. Я скоро открыл для себя алкоголь и девушек, но никогда не позволял ни опьянению, ни романтическим чувствам отвлечь меня от моей главной миссии. Поступив в Кембриджский университет, Ройя изучала вирусологию и инфекционные заболевания. Впоследствии она стала экспертом в этой области и преподавала и вела научную деятельность в Эдинбургском университете. Но все было хорошо лишь на поверхности. Ройя постоянно боролась с депрессией и тревогой. Однажды мне позвонила ее соседка по дому и сообщила, что у нее передозировка снотворного. Я немедленно поехал в Шотландию. Я сказал ей, что она не имеет права так поступать, что ей следует думать о своей блестящей карьере вирусолога.

– Те, кто жестоко обращаются с детьми – вот настоящие распространители заразы, – слабым голосом сказала она мне, лежа в кровати.

Она оправилась после того случая и продолжала жить прежней жизнью.

Я тоже поступил в университет, только в Оксфорде, где изучал журналистику. Я сменил имя с Араша Ланкарани на Викрама Равата. Иран и Запад продолжали ссориться, и теперь более модно было быть индийцем. Я вполне мог за него сойти. Работал в нескольких газетах. Я написал книгу "Привилегированный азиат: Моя жизнь в английской системе частных школ". Какое-то время жил в Париже, затем вернулся в Лондон. Выпустил продолжение: "Образцовый азиат: Моя жизнь в последние дни Флит-стрит"¹³.

В своей карьере журналиста я планировал пойти по стопам отца. Я собирался расследовать зверства коррумпированных режимов и, таким образом, привлечь к ответственности властную элиту. Но затем я понял две вещи. Во-первых, основная масса людей была подавлена, ошеломлена и напугана темпами происходивших перемен. Оболваненные раболепным пусканием слюней в телевизионных реалити-шоу, которые спонсировались властями, они терпимо относились к злоупотреблениям со стороны элиты или даже поклонялись им. В них была какая-то ярость жертвы, но они обращали ее друг на друга или на любую другую группу, к которой, по их мнению, относились лучше, чем к ним. И такое восприятие почти полностью контролировалось правящими кругами через средства массовой информации, которыми они управляли. Во-вторых, в любом случае, я не получал прямого удовлетворения от этой попытки разоблачить злоупотребления властей. Я хотел, чтобы они дрожали и корчились, чувствуя страх и беспомощность, которые они всегда пытались вселять в других. Я решил, что нужно подружиться с этими влиятельными людьми, которые считали, что у них есть данное Богом право разрушать чьи-то жизни. А потом я устрою для них настоящий ад.

Используя навыки, полученные при написании собственных мемуаров, я начал интересоваться написанием статей о жизни других людей.

Я стал "тем самым биографом".

Вся моя эмоциональная и физическая подготовка была направлена на то, чтобы завоевать доверие этих тщеславных людей. Когда придет время, я вырву испорченные души из слабой плоти их тел.

За эти годы я сменил несколько протезов, пока, наконец, не нашел тот, который мне действительно подходил. Сделанный из латунного сплава, это был весьма тяжелый инструмент, достойный той силы, которая была в моих бицепсах, плечах и всем теле.

Потом однажды мне пришлось снова ехать в Эдинбург по очень печальному поводу. Ройя умерла: на этот раз передозировка стала смертельной. Я был опустошен, хотя это и не стало большим сюрпризом. На похоронах я произнес надгробную речь и попросил всех помолиться, чтобы она хотя бы после смерти обрела покой, который эти звери отняли у нее при жизни. Теперь жажда мести жгла меня еще сильнее. У меня уже было досье на всех, кто был моей целью. Да, это блюдо следовало подавать холодным, но я слишком долго ждал. Я буквально сгорал от ненависти. Но с чего же начать?

И тут вмешалась сама судьба.

На скромных поминках сестры ко мне подошла красивая светловолосая женщина и посмотрела прямо в глаза.

– Я работала с Ройей, – сказала она, протягивая левую руку, чтобы пожать мою единственную. Обычно люди подавали мне правую руку и очень смущались, когда я отдергивал ее, вынужденный объяснять свою инвалидность.

Я сказал, что я не знаю ее и не могу вспомнить среди друзей Ройи. Такую красивую девушку я бы точно запомнил.

– Зато я знаю о тебе все, – прошептала она тихо, но настойчиво. – А особенно про твою жажду мести.

23

Снова задул холодный восточный ветер, и солнце скрылось за облаками. На обратном пути к машине Леннокс включает телефон, просматривая пропущенные, из которых самыми тревожными являются три звонка от специалиста тюрьмы по социальной работе, Джейн Мелвилл. Сообщения она не оставила. Он перезванивает ей и слышит слова, которые наполняют его тошнотворным и в то же время волнующим ужасом:

– Гарет Хорсбург хочет с тобой поговорить.

Опять затеял игру в кошки-мышки. Ну, давай, попробуем. Пока есть пропавшие дети и молодые девушки, родители которых обречены на мучительное незнание того, что с ними случилось, Ленноксу придется оставаться на побегушках у печально известного серийного убийцы. Пока существуют другие "желтые блокноты", те спрятанные дневники, где тонким, как паутина, почерком Хорсбург записывал тщательные планы и подробности своих преступлений, Рэй Леннокс, единственный представитель закона, которого детоубийца соглашается видеть без присутствия своего адвоката, будет продолжать участвовать в этой страшной игре.

Проезжая через Сайтхилл, он видит Мубо, тучного парня с вьющимися волосами. Это один из партнеров Алекса, еще больше разбавляющий дурь, которую получает от дилера Леннокса, и продающий плохой кокаин и бесполезные колеса. Леннокс, которого внезапно посетила удачная мысль, останавливается возле него. Было бы неплохо иметь с собой что-то для обмена с Кондитером.

– Сядь в машину, – приказывает он.

Мубо оглядывается по сторонам и подчиняется.

– Давай-как валить отсюда нахуй, не хочу, чтобы меня видели с копом!

Леннокс давит на газ и едет в промзону, где паркуется на пустыре за типографией. Мубо достает из карманов несколько упаковок кокаина.

– Это бесплатно.

– Не нужен мне твой сраный кокаин, – отвечает Леннокс, но тут же передумывает. – Похуй, дай один.

Мубо, с открытым ртом и ошеломленными глазами, молча повинуется.

Прибыв в тюрьму Сатон через полчаса, Леннокс обнаруживает Хорсбурга лежащим на кровати в его маленькой камере в отделении для преступников на сексуальной почве. Да, он определенно поправился, эта темно-бордовая роба натягивается на животе. И мистер Кондитер, похоже, чем-то расстроен. Обычно проявляющий к Ленноксу жадный интерес, на этот раз он почти не замечает присутствие детектива, едва заметно привстав на койке.

– Гарет.

Под глазами у Кондитера круги, плечи поникли.

Леннокс достает изъятый у Мубо старый телефон "Nokia", куда он подключил свой авторский тариф "Без лишних вопросов". Он сообщил Мубо, что тот отправится в тюрьму, если прекратит пополнять счет мобильника до того, как Леннокс раскроет это дело. Ему приятно думать, что за звонки Кондитера будет платить наркодилер.

Увидев телефон, Кондитер оживляется и протягивает руку.

Леннокс держит мобильник подальше.

– Сначала заслужи.

Кондитер облизывает губы, глядя на телефон, как кошак на раненую птицу.

– В Пертшире, рядом с Килликранки, недалеко от реки Гэрри, есть колодец, – И его собственные слова, кажется, заряжают его энергией. Он встречает глаза Леннокса своим фирменным мертвящим взглядом. – Считалось, что его воды обладают целебными свойствами, и в давние времена туда водили больных детей... – От натянутой улыбки Кондитера у Леннокса сводит живот.

Не подавай виду...

– Ты сам знаешь, что там найдешь. А может, даже двух зайцев, так сказать, убьешь одним выстрелом.

Леннокс смотрит в эти страшные глаза: один – хитрой свиньи, другой – бешеного козла. Душа, зеркалом которой они были, уже давно мертва.

– Неуместно так говорить, но спасибо.

В ответ на него смотрит бездна.

– Не надо мне твоих благодарностей. Мне просто нужен телефон.

Он чувствует в Кондитере скрытую тревогу. Камеру регулярно обыскивают. Оба знают, что охранники быстро найдут спрятанный телефон. Но ему нужно срочно с кем-то связаться. Леннокс знает, что все это очень неправильно, но ему уже все равно.