Дочь короля

Принцесса Анна стремилась к престижу и достоинству, сродни тем, что были у королевы Франции. Как при дворе, так и в правительстве она желала самого высшего положения. Она хотела, чтобы её лицезрели, чтобы ею восхищались, чтобы её почитали и прославляли. И для того чтобы утвердить свою власть важно было не только занимать первое место при дворе, но и регулярно устраивать театрализованные представления своего величия.

Первенство на церемониях

Символическая и политическая значимость отражались прежде всего в месте, занимаемом в придворном протоколе великих церемоний монархии. Этот придворный протокол ещё не стал предметом серьёзного научного исследования, но памфлет под названием Почести двора Элеоноры Пуатье, фрейлины герцогинь Бургундских Изабеллы Бурбонской и Марии Бургундской (Honneurs de la cour d'Éléonore de Poitiers, dame de compagnie des duchesses de Bourgogne Isabelle de Bourbon et Marie de Bourgogne), написанный между 1484 и 1487 годами, может послужить в качестве справочного материала. Один из разделов памфлета, посвященный почетному месту при дворе, свидетельствует о значимости принадлежности человека к королевскому дому Франции, дававшей дочерям короля первенство при дворе, сразу после королев. В Церемониале государства Франция (Cérémonial des estats de France) Элеоноры де Пуатье говорится, что "все женщины должны были следовать в соответствии с положением их мужей, какого бы знатного происхождения они сами ни были, за исключением дочерей короля"[302].

Таким образом, для дочерей короля Франции происхождение имело приоритет над статусом мужа, что для принцессы Анны было очень выгодно. Более того, ни одна принцесса в королевстве не могла быть ровней королеве, Дофине и дочерям короля Франции. В 1480-х годах невеста короля Маргарита Австрийская была ещё ребёнком и не появлялась на придворных церемониях, поэтому, в отсутствие королевы принцессы занимали главенствующее положение и демонстрировали это как никто другой.

И снова Ален Бушар предоставляет нам ценную информацию о притязаниях принцессы Анны. По его словам, она требовала от своих современников кланяться ей, что обычно приличествовало королеве, а в её случае отдавало дань её достоинству как опекуна короля: "Мадам де Божё держала под своей опекой персону короля, и все остальные государственные и официальные лица преклоняли перед ней колено"[303]. Однако Анна не полностью игнорировала протокол и несмотря на амбициозность, была благоразумна и предусмотрительна. Например, во время королевских приёмов, организованных ею в 1483–1484 годах в честь Карла VIII, она, по тактическим, протокольным и иным причинам, предпочитала оставаться на заднем плане. Точно так же и во время коронации в Реймсе она не появилась в торжественной процессии, куда дамы не допускались, хотя это не означало, что она на церемонии отсутствовала.

Свадьбы королей и принцев, а также церемонии в честь королев давали Анне большие возможности показать себя в полном величии. Она была в первых рядах на церемониях в честь королев, где её присутствие и первенство демонстрировали всем её политическую и символическую власть. Анна занимала почетное место на помолвке Карла VIII с Маргаритой Австрийской, а несколько лет спустя на свадьбе с Анной Бретонской.

Итальянский посол Эразм Браска отмечал, что по этому случаю принцесса Анна, единственная высокопоставленная женщина участвовавшая в церемонии, впервые появилась в необычном пышном наряде, что должно было символически превознести её власть и престиж по отношению к новой королеве Франции:

Присутствие Анны на королевских церемониях выражало её политическую власть и символическое господство как дочери короля Франции. На коронации Анны Бретонской в Сен-Дени 8 февраля 1492 года герцогиня Бурбонская вновь почтила королеву своим присутствием:

Таким образом, престиж принцессы Анны как дочери короля Франции отразился и на королеве, чей шлейф она несла. Жан де Сен-Желе так описывает состоявшийся на следующий день въезда государыни в Париж:

Это был, окутывающий принцессу, блеск королевской и герцогской славы, первой женщины в королевстве после королевы.

Смерть Карла VIII и воцарение Людовика Орлеанского, её злейшего врага, могли означать для Анны полный разрыв с двором и отказ от власти. Но этого не произошло. Людовик XII отлично понимал, что в управлении государством ему придётся опираться на герцога и герцогиню Бурбонских. Анна, из-за необходимости управлять своими герцогскими владениями, вовсе не отошла на второй план и не пропустила ни одной торжественной церемонии, как то: приём эрцгерцога и эрцгерцогини в Блуа в 1501 году, коронация Анны Бретонской в 1504 году, помолвка Клод Французской с Франциском Ангулемским в 1506 году, их свадьба в мае 1514 года. Список примеров длинный и далеко не полный.

В 1504 году принцесса Анна была одета уже не в золотое, а в чёрное. Будучи уже вдовой, она возглавила процессию на коронации Анны Бретонской, государыни, которую она сформировала и над которой по-прежнему во многих отношениях доминировала. За принцессой следовали, также одетая в траур, герцогиня Алансонская Маргарита Лотарингская и, в то время помолвленная с сыном последней, Карлом, Сюзанна Бурбонская которая "выглядела мудрой и неизменно серьёзной", была одетая в золотые одежды и украшена драгоценностями, на описании которых автор подробно остановился. Этими прекрасными драгоценностями, Сюзанна, по-видимому, хотела продемонстрировать престиж дома Бурбонов. Возможно, это были драгоценности, изображенные на триптихе кафедрального собора в Мулене, написанном Жаном Эйем по заказу принцессы Анны.

Как и принцам крови, обязанным нести во время церемонии, слишком тяжелые для королевы, скипетр и десницу правосудия, принцессе Анне выпала честь нести подношения во время мессы, перед коронацией. Первая фрейлина королевы передала ей "большой сосуд из чистого золота [с] вином в нём; также тонкую облатку белого хлеба и тринадцать золотых экю", которые принцесса поднесла к главному алтарю. Затем она вернулась на своё место, чтобы, по словам свидетеля, возблагодарить Бога "за честь, которую он оказал ей в то время и которую, как я надеюсь, он окажет ей в грядущие времена"[308].

По случаю своей коронации Анна Бретонская во второй раз въехала в Париж, сопровождаемая "дочерью Франции [мадам герцогиней Бурбонской] одетой в чёрную бархатную ливрею", ехавшей в запряженной двумя лошадьми карете и окруженной двумя пажами, одетыми во все чёрное[309]. Тот же порядок сохранялся и во время торжественного ужина, где королева восседала на троне, покрытом золотой тканью, с "мадам герцогиней Бурбонской в качестве её компаньонки"[310].

Только после коронации Франциска I в конце января 1515 года, Анне пришлось считаться с матерью нового государя, Луизой Савойской, стремившейся к первенству и не собиравшейся уступать женщине, воспитавшей её при французском дворе. Но в 1516 году, когда королева Клод торжественно въехала в Лион, мантуанский посол заметил, что герцогиня Бурбонская при дворе пользуется высочайшими почестями:

Почести и подарки

Как дочь короля Франции и герцогиня Бурбонская Анна удостаивалась особых почестей и множества роскошных подарков, которые она получала от городов и поселков во время своих путешествий. "Дарение подарков обуславливало ожидание идеальных отношений"[312] и происходило из подношения божествам подразумевающим взаимность, которая, по словам Аристотеля, определяет любой подарок. В политике подарки были явлением обычным, так, города старались завоевать дружбу и покровительство короля, его родственников и приближенных, чтобы получить от них обязательство взаимности.

С 1483 года эти подарки подчеркивали исключительное положение принцессы Анны, единственной дамы в королевстве, получившей их в таком количестве. Такие дарения были призваны задобрить женщину, чью благосклонность городская элита надеялась заполучить в рамках политического сотрудничества. Горожане видели в ней посредника в отношениях с Карлом VIII. Эта практика явно предполагала обмен подарками, что само по себе оправдывало высокую стоимость подношений, тем более что Анна считала делом чести вознаграждать верных людей.

Все внимание было сосредоточено на её персоне, сочетавшей в себе символическую власть дочери короля и реальную власть государственного деятеля. Пожертвования городов воздавали ей почести как воплощению политической и символической власти. Ещё до смерти Людовика XI города, через которые она проезжала по случаю приезда во Францию юной Маргариты Австрийской, прислали ей подарки. В счетах города Амьен перечислены расходы, понесенные в связи с этими подарками. Так, 12 ливров и 12 су было уплачено гончару, а трактирщику за "кларет, вермейль и другие вина" город заплатил 80 экю золотом[313]. Не отставал и город Париж.

Жан Фулькар, прокурор Реймского эшевенажа[314], составил "декларацию даров, которые должны были быть сделаны во время коронации" Карла VIII в Реймсе в 1484 году. В ней принцесса Анна названа первой и самой знатной, опередив принцев крови, дворян и высших чиновников королевства, прибытие которых ожидалось. "Мадам де Божё" была предложена "прекрасная скатерть, пунш белого вина и два пунша кларета", в то время как герцоги Орлеанский, Бурбонский, Алансонский, Лотарингский и их супруги получили всего по два пунша вина. Превосходила ли Анна всех этих принцев и государственных служащих в достоинстве и власти? Несомненно, ведь ей было уделено особое внимание. Реймсский хронист рассказывает, что "в среду 26-го числа дворецкий короля прибывший в этот город, чтобы приготовить коронационный пир, также попросил приготовить комнаты для мадам де Божё, которая должна была проживать в том же дворце, что и король". Одновременно с преподнесением подарков эшевены Реймса сообщили Анне о своих просьбах к королю, надеясь, что посредством своих подношений они найдут благосклонное ухо, которое будет за них ходатайствовать.

Подарок принцессе в знак благодарности за её благосклонность и посредничество в отношениях с королем, представлял собой две дюжины прекрасных салфеток и скатерть, усыпанную флер-де-лис, которые Анна "приняла с радостью"[315]. Геральдические лилии, вышитые на скатерти, подаренной Анне, красноречиво символизировали её статус дочери короля Франции и жители Реймса умело использовали эту, столь дорогую для принцессы, символику.

Таким образом, Анну чествовали многие города королевства, с которыми она с 1484 года установила тесную связь, причём эти почести имели как политическое, так и церемониальное значение. В своих Мемуарах Жан Фулькар сообщает, что 2 июля 1486 года "скатерть стоимостью 30 экю и две дюжины салфеток стоимостью 30 экю были куплены и отправлены мадам де Божё […] для того, чтобы отправлять необходимые дела при дворе"[316].

Со временем стоимость подарков только возрастала и прежде всего, тех, что дарила сама принцесса, что служило эталоном для людей, стремившихся ей подражать. В королевстве велись настоящие дебаты о том, какие почести полагаются принцессам. Именно поэтому, когда в 1517 году готовился въезд в Париж Клод Французской в сопровождении матери короля Луизы Савойской, эшевены, собравшиеся в городской ратуше, решили преподнести ей подарок такой же стоимости, как и тот, что ранее был вручен принцессе Анне:

Так принцесса Анна послужила образцом и эталоном для тех, кто сменил её во главе государства.

Эти подарки льстили гордости принцессы, она придавала им большое значение и даже в случае необходимости могла их потребовать. Например, к "золотой посуде", которая обошлась городу Лиону в 1.678 ливров, она затребовала фонтан из белого мрамора, купленный у флорентийского банкира Каппони за 2.500 ливров[318], что свидетельствует о её вкусе к роскоши и интересе к итальянскому искусству. В 1489 году она без колебаний попросила Лоренцо Медичи прислать ей жирафа, полученного им самим в подарок от египетского султана и привлекшего внимание всей Флоренции, "ибо это животное мира, которое [она] больше всего хотела увидеть"[319]. Помимо простого тщеславия, присутствие жирафа в её садах в Мулене, несомненно, свидетельствовало о прекрасных отношениях с Медичи, чья власть в то время распространялась на обширные территории. Стремление Анны к почестям и прерогативам было ненасытным, так как они должны были отражать её величие как дочери короля Франции и правительницы государства.

Как мы уже упоминали, при первом въезде в Париж в 1483 году дочь Людовика XI высказала, мягко говоря, необычную просьбу, затребовав у Парламента право на освобождение заключенных — прерогатива, обычно предоставлявшаяся только королеве. Хотя принцесса и получила отказ, тем не менее, этот эпизод свидетельствует о её притязаниях, ещё до смерти отца, поддержавшего дочь в этом начинании. Хотя Анну должна была встречать простая делегация Парламента, именно сам Людовик XI потребовал для своей дочери высших почестей, о чём свидетельствуют парламентские протоколы[320]. Таким образом, государь оказал давление на Парламент, чтобы повлиять на воздаваемые его дочери почести, на основании её достоинства, которое он считал неотъемлемым.

Театрализация власти

Торжественные церемонии традиционно представляли собой средство превознесения королевской власти, и были использованы Анной для возвеличивания своей собственной политической власти. Проведение церемоний, символизирующих власть "регента", началось с принцессы Анны, затем их в беспрецедентных масштабах использовала Луиза Савойская, а ещё позже Екатерина Медичи.

Очень интересный отрывок из Скандальной хроники Жана де Руа, несмотря на его важность оставшийся незамеченным, заслуживает особого упоминания, поскольку это единственное известное символическое представление супругов де Божё при торжественном въезде в город, свидетельствующее о месте, отведенном этой паре в церемониале королевского двора. В 1483 году, при въезде Маргариты Австрийской в Париж, монархия символически была представлена в виде живых картин устроенных на трехъярусных подмостках. В Скандальной хронике сообщается, что Дофину "сопровождала мадам де Божё":

Эшевены города Парижа, помимо короля и четы Дофинов, сочли нужным включить Пьера и Анну де Божё в число лиц причастных к управлению королевством, так ка они представляли как реальную, так и потенциальную власть, ещё до смерти Людовика XI. Такое явное признание их роли наряду с Людовиком XI, несомненно, было результатом желания государя оказать им такие же почести, как и другим близким членам королевской семьи. Присутствие супругов де Божё, обозначенных своими гербами, было тем более значительным, что оно подчеркивалось отсутствием королевы Шарлотты, которую, хотя бы символически, можно было представить вместе со своим мужем Людовиком XI.

Почему же в живую картину включили Анну и её мужа? Похоже, на этот выбор повлиял их политический вес, ставший решающим фактором. Король, чета Дофинов и супруги де Божё, были столпами королевской власти и её носителями, находясь над духовенством, дворянством и третьим сословием. Таким образом, место, отведенное в церемониале для дочери короля, красноречиво отражало ту власть, которой она обладала.

Когда в 1517 году, Клод Французская въезжала в столицу, юная королева была представлена в виде Девы Марии, в белом одеянии, символе чистоты, в окружении аллегорических фигур, иллюстрирующих главные добродетели, каждая из которых была связана с одной из принцесс королевства:

Луиза Савойская, герцогиня Ангулемская, Маргарита Лотарингская, вдовствующая герцогиня Алансонская, Анна, герцогиня Бурбонская, и Мария Люксембург, графиня Вандомская, являясь представительницами женской власти в начале XVI века, соответствовали четырем главным добродетелям и, похоже, воплощали библейские и античные образцы женской мудрости. Несомненно, идея заключалась в том, что эти четыре принцессы будут наставлять юную Клод Французскую и передадут ей свои знания о правительстве и дворе.

Анна, хотя и несколько отодвинутая на второй план, в этом представлении 1517 года вновь ассоциировалась с идеей женской власти. А сама идея такого представления, вероятно, принадлежала Луизе Савойской, поскольку она всегда ассоциировала свою тётю и наставницу с властью, которой та обладала. Именно поэтому она включила Анну в галерею карандашных портретов, написанных по её просьбе Жаном Клуэ около 1525 года. Эта коллекция была частью политической программы, призванной показать Луизу Савойскую в окружении идеального французского двора, в который, естественно, входила и недавно скончавшаяся герцогиня Бурбонская[323].

Вполне вероятно, что Анна сама заказывала инсценировку своих въездов в город Мулен. Дошедшие до нас источники очень скудны, а значит, мы не имеем точного представления о том, как могла быть представлена герцогиня. О въезде Анны в Мулен кратко упоминает автор книги Старшая дочь фортуны:

В этом представлении все символизировало славу принцессы, её непревзойденное богатство, говорящее о власти и престиже, так и оставшимися непревзойденными.

Утверждение своей власти посредством похорон Пьера Бурбонского

В 1503 году Анна вновь заявила о себе, организовав в виде грандиозного представления похороны своего мужа, герцога Пьера Бурбонского. Все расходы были оплачены герцогиней, сохранившей право на владение герцогством из-за несовершеннолетия своей дочери Сюзанны. Рассказ Жака де Биге, оруженосца Карла VIII происходившего из знатной семьи Бурбонне, свидетельствует о желании герцогини придать этой траурной церемонии политический характер[325]. Анна продемонстрировала какое место во главе герцогства, несмотря на смерть мужа, она отводила Сюзанне и самой себе. Ещё при жизни герцог Пьер предоставил своей жене полную свободу в организации церемонии своих похорон.

Удовлетворилась ли Анна "церемониалом принцев" или использовала "королевский ритуал"[326], в частности, как при похоронах Карла VIII, которые все ещё были на памяти всех современников? Ответ очевиден и вряд ли вызовет удивление: выбранный Анной церемониал проистекал из желания подражать королевскому ритуалу. Это видно по использованию, поддерживаемого шестью рыцарями над гробом, балдахина из золотой ткани, который обычно предназначался для короля. К этому добавилось присутствие изваяния герцога — воскового манекена, помещенного на крышку гроба, который "воплощал неизменность королевского величия" и как таковой всегда был королевской прерогативой. Впервые манекен появился на похоронах принца не имевшего королевского титула. Использование королевских прерогатив символизировало прошлую политическую власть герцога как главы королевства и герцогства.

Упоминание о власти которой обладал Пьера обязательно подразумевало упоминание и о власти Анны. Это было всем очевидно. Именно поэтому герцогиня попросила герольда в конце похоронной церемонии продекламировать следующие слова:

Таким образом Анна утвердила свой полный суверенитет над герцогством, положив конец всем иным претензиям. После провозглашения этих особенно красноречивых и значимых, даже удивительных и новаторских слов, тело покойной было доставлено в герцогскую усыпальницу в Сувиньи, куда его сопровождали главы различных младших ветвей дома Бурбонов, Монпансье и Вандом, но не сама вдова.

Слова герольда явно были призваны подчеркнуть власть Анны как герцогини. Таким образом она заявила о себе как о неоспоримой владелице герцогства и публично произнесенные слова, особенно в присутствии графа Карла Монпансье, который мог на него претендовать, должны были гарантировать передачу наследства, все земли которого были указаны без исключения. Эта декларация была настолько эффективной и действенной, что Анна и Сюзанна воспринимали её как источник права.

В любом случае, эта декларация показывает главную заботу герцогини, заключавшуюся в сохранении всех владений Пьера Бурбонского за собой и своей дочерью. Подобно тому, как смерть короля порождала нового государя с непосредственностью, характерной для французской королевской власти, так хорошо выраженной в формуле Король умер, да здравствует король (Le roi est mort, vive le roi), смерть герцога Пьера II непосредственно привела к власти его жену и дочь. Переход верховной власти в королевстве к женщине, исключавшийся Салическим законом, оказался возможным в случае с герцогствами Бурбонским и Оверньским. По крайней мере, претензии Анны на власть над герцогствами стали объективной реальностью. На похоронах Карла VIII в 1498 году был введен ряд новшеств, в частности, беспрецедентный возглас "да здравствует король", без указания имени, что соответствовало понятию "бессрочности королевской власти", которую больше не нужно было связывать с конкретным человеком[328]. Корона не могла быть вакантной, потому что король никогда не умирает. Эта королевская прерогатива была перенесена на двух женщин, разделивших единую власть, поскольку Сюзанна стала герцогиней после смерти отца, в соответствии с ордонансом Людовика XII от 29 мая 1498 года. Меч, символизирующий осуществление власти, был поднят под крики "да здравствуют герцогини", разделившие владение герцогствами и использовавшие для демонстрации своей власти соответствующие регалии.

Хотя дочь Людовика XI в 1498 году не могла претендовать на корону Франции, она решительно заявила о своих притязаниях на герцогство Бурбонское, владелицей которого хотела оставаться вместе со своей дочерью. Ральф Гизи утверждает, что "в герцогствах похороны были официальной церемонией утверждения права власти", и что они предоставляли новому герцогу, а в данном случае герцогине, возможность "подтвердить свои особые династические права" и амбиции. Так, очевидно, и произошло в 1503 году, ведь принцесса Анна отлично умела использовать символизм, в большой степени ставший результатом её власти в государстве.