Дочь короля

Власть может быть театрализована, но это очень эфемерная реальность. Будучи библиофилом, принцесса Анна понимала важность запечатления своей власти во времени, что неизбежно влекло за собой письменные свидетельства.

Её государственная практика была предметом многогранного дискурса, одновременно политического и символического, аллегорического и метафорического. Анна представляла себе это с трех точек зрения, возвышая ценность своих деяний, укрепляя свою легитимность и демонстрируя свою эффективность в управлении королевством и герцогством. Регентство означало утверждение ценности и святости личности, возглавляющей королевство. Анна постоянно стремилась повысить престиж своего поста, цель и принцип которого были такими же, как и у королевской власти. Своими сочинениями она пыталась утвердить свою почти мистическую интеграцию в монархическую систему, к которой была привязана кровью и политикой.

Анне было известно, что монархия "функционирует благодаря искусному набору ритуалов, представлений и верований", основанных на "риторической силе образов" и языка[329]. Именно поэтому она использовала все это, стремясь создать воображаемый мир, охватывающий её и короля, и коренящийся как в исторической реальности, так и в мифах и символах. Она создала представление о государе, направленное на поддержание культа монархии, что способствовало укреплению королевской власти, возвеличивание которой неизбежно отражалось на её собственной персоне.

Любовь к книгам

Как мы уже отмечали, Анна пошла по стопам обоих своих родителей, которые были искушенными библиофилами. В своей любви к книгам она не только довольствовалась доставшимся наследством, но и продолжала пополнять библиотеку Бурбонов за счет приобретений и заказов, обогатив коллекцию[330] на добрую сотню произведений. Пьер Бурбонский также внес свою лепту в виде более пятидесяти манускриптов. Интерес герцогской четы к книгам способствовал развитию искусства при дворе в Мулене в конце XV — начале XVI веков. Кроме того, обладание замечательной библиотекой с бесценными интеллектуальными сокровищами способствовало росту престижа и славы принца и принцессы, постоянно стремившихся к власти и великолепию.

Герцог пополнил семейную библиотеку более чем пятьюдесятью произведениями, подавляющее большинство которых (сорок семь томов) было конфисковано из библиотеки Жака д'Арманьяка, чье падение Пьер помог осуществить Людовику XI в 1473 году, когда сам был ещё только сеньором де Божё. В коллекции преобладали книги по истории, литературе и религии, а вот книг по политике было немного, кроме работ Аристотеля по политической философии в переводе Николя Оресме: Этика, Политика и Экономика[331], собранных в два томах. Анна, часто ссылавшаяся в своих Наставлениях на Аристотеля, несомненно, с особым вниманием ознакомилась с этими работами.

Хотя манускриптов, заказанных самим Пьером, немного — всего семь, они являются довольно редкими изданиями. Два из них показались нам особенно достойными внимания. Первый манускрипт — Песни о деяниях Пьера, герцога Бурбонского (Carmina de gestis Petri ducis Borbonii) Мишеля Нагониуса[332] — написан на латыни около 1500 года и посвящен "монсеньору герцогу Бурбонскому, очень могущественному и очень доблестному, властелину Франции Пьеру". Такой способ связать Пьера с королевским родом, посредством его женитьбы на дочери короля, очень интересен и предшествует подобной ассоциации матери короля, Луизы Савойской, с царствующим домом несколькими годами позже.

Второй манускрипт заказанный Пьером — Покаянные псалмы (Psalmi poenitentiales)[333] — интересен тем, что содержит иллюминированный портрет Анны, Сюзанны и их придворных дам, возносящих молитвы Богородице, а также личный герб принцессы и девиз герцогской четы Надежда (Espérance).

Анна пополнила герцогскую библиотеку пятьюдесятью четырьмя томами из доставшейся ей коллекции книг королевы Шарлотты. Это были многочисленные жития святых и иные произведения на религиозные темы, в том числе несколько созданных францисканцами или авторами из движения ранней Реформации, воззрения которых принцесса разделяла. Некоторые из них были написаны специально для знатных женщин: Дом совести (La Maison de conscience) богослова Жана Сольнье, посвященный Екатерине Алансонской, графине де Мортен[334], или Представление о достойной женщине (L'Exposition sur la femme forte) Жана де Бриу, епископа Мо и духовника дочери Карла VI[335].

Анна, несомненно, внимательно читала Плач Святого Бернара (Lamentations de Saint Bernard) и, должно быть, вдохновлялась его особенно возвышенным содержанием. В трактате содержится двадцать семь произведений разных авторов, в том числе Святого Августина и Святого Виктора, а также Поучения Людовика Святого для сына и дочери[336]. Близкое знакомство принцессы со Святым Августином проявляется в её Наставлениях где она неоднократно ссылается на этого Отца Церкви.

Помимо этих благочестивых и духовных произведений, мы знаем об интересе принцессы к политической литературе и литературе о месте женщины в обществе. Это объясняет, почему она выбрала несколько произведений Кристины Пизанской, а также Прения о других женщин (Débat des autres dames) Алена Шартье[337] и О знаменитых женщинах (De claris mulieribus) Джованни Боккаччо.

Помимо многочисленных манускриптов, доставшихся ей в наследство, Анна заказала или купила четырнадцать работ, девять из которых были посвящены богослужению. Среди них Часослов Богородицы для литургии в Риме (Livre d’heures de la Vierge à l’usage de Rome), богато иллюминированный Жаном Коломбом в 1473 году[338]. Незадолго до своего замужества принцесса заказала одному из величайших художников королевства работу над этим Часословом, в котором она была изображена молящейся под балдахином, украшенным флер-де-лис. Использование символов королевской власти наглядно подчеркивало принадлежность Анны к королевскому дому Франции.

Анна, несомненно, бережно хранила вместе со своим Часословом и Ораторию в честь Анны, герцогини Бурбонской (Oratio de laudibus Annae, ducissae borboniensis) Жака Лефевра, где она, на этот раз как герцогиня, а не принцесса Франции, также была изображена молящейся, рядом со своим гербом, несомым двумя крылатыми оленями, и девизом Бурбонов Надежда. Анна явно уделяла большое внимание этим изображениям себя как благочестивой женщины, находящейся под защитой Девы Марии.

Также весьма очевиден и её интерес к истории, о чём свидетельствуют работы, которые она заказывала или покупала: Большие французские хроники (Grandes chroniques de France), подаренные ей Жаном дю Масом в 1476 году, или Краткое изложение некоторых хроник Франции (Petit abbregié sur aulcuns pas des Croniques de France) Рено Гавара, её капеллана, к которому мы вернёмся позже. Анне принадлежала, специально для неё составленная, Хроника Бертрана дю Геклена (Chronique de Bertrand du Guesclin)[339] и Хроника доброго герцога Людовика Бурбонского (Chronique du bon duc Louis de Bourbon)[340], изданная около 1480 года и посвященная покровительнице дома Бурбонов, хотя принцесса тогда ещё не была ни герцогиней, ни даже главой королевства. Так в заказах на книги проявлялись политические амбиции принцессы.

Будучи с юных лет гуманистом, Анна проявляла интерес к новинкам эпохи — печатным изданиям, коллекция которых превосходила приобретенные ею манускрипты. Примечательно, что герцогиня заказала или купила около тридцати печатных изданий и ещё тридцать, предположительно, принадлежали ей, хотя невозможно определить, владела ими Анна или Луиза Савойская[341]. Многие из этих произведений не фигурируют в описи герцогской библиотеки, составленной в 1523 году, но они свидетельствуют о интересе принцессы к религии, истории и литературе. Четырнадцать из этих печатных изданий, датируемых 1490–1500 годами, поступили от известного книготорговца и издателя Антуана Верара, выполнявшего также и заказы королевы Анны Бретонской.

Создание обширной книжной коллекции было частью того же стремления к спасению души и добродетели, приведшего к написанию Наставлений, в которых Анна советует своей дочери читать произведения, хранившиеся в герцогской библиотеке в Мулене:

Возвеличивание своего рода и сила кровного родства

Таким образом, книги служили не только для просвещения и самосовершенствования, но и для создания образа принцессы, узаконивающего участие Анны в правительстве и, в целом, осуществление власти женщиной. Легитимность проистекала из кровного родства и принадлежности к могущественному роду, предпочтительно королевскому. Как мы уже видели, эта концепция власти осуществляемой женщиной красной нитью проходит через все письма принцессы и пронизывает её книжный и иконографический образ. Анна при посредстве тех, у кого она заказывала книги, не переставала напоминать о своём королевском происхождении, сделавшим возможной её власть в королевстве.

Этим объясняются заказы на исторические труды, повествующие о деяниях родов, к которым принадлежала принцесса, и восхваляющие её исключительное происхождение. Таким образом она надеялась подчеркнуть их престиж, отражавшийся на её собственной персоне. В основе рассуждений принцессы лежит наследие Бланки Кастильской и Людовика Святого, напоминающее о том, что Анна принадлежит к знатнейшему роду, являющемуся гарантией добродетели. Около 1488 года Рено Гавар написал Краткое изложение хроник Франции, адресованное, высокородной и могущественной Принцессе, Мадам Герцогине Бурбонской, Анне Французской (Petit abrégé sur aucun pas des Chroniques de France adressant à vous très haute et très puissant princesse madame la duchesse de Bourbon, Anne de France)[343], преподнесенное герцогине около 1490 года. Стремясь продемонстрировать законность её пребывания во главе королевства, автор превозносил королевское происхождение принцессы, проследив её родословную вплоть до Трои:

Присутствие в родословном древе короля Людовика IX Святого позволяло наглядно продемонстрировать кровную связать королевского дома Франции и дома Бурбонов, к которым по рождению и замужеству принадлежала Анна. Принцесса не уставала напоминать о своём королевском происхождении и брачном союзе с престижным домом Бурбонов. В заказанных ею иконографических работах постоянно присутствуют Карл Великий и Людовик Святой. Она причисляла себя к особенно могущественной династической линии, к роду beata stirps (благословенного происхождения), члены которого ревностно служили Богу и королевству, и считали добродетель и спасение души главной целью всей жизни. Частью этого подхода был заказ, иллюминированной учениками Жана Коломба, Хроники доброго герцога Людовика Бурбонского (Chronique du bon duc Louis de Bourbon), человека служившего образцом верности и преданности по отношению к королям Карлу V и Карлу VI. Наглядно демонстрировать такое происхождение, означало убедительно обосновывать право на ту долю власти, которая законно из него вытекала.

Чета Бурбонов, чьи политические притязания были ярко выражены в Трактате об образовании (Traité de l’érudition) Пьера Мартена, постоянно обращалась к образам Людовика Святого и Карла Великого. Мартен использовал эпизоды из истории рода Бурбонов, чтобы продемонстрировать его кровное родство с своими прославленными предками-королями. Следуя примеру кардинала Карла Бурбонского, который на заглавной миниатюре заказанной им в 1480-х годах Книге деяний Людовика Святого (Livre des faiz monseigneur saint Loys) изображен в окружении статуй Карла Великого и Людовика IX, Пьер Мартен напоминал Сюзанне Бурбонской о её происхождении, "от доброго короля Людовика Святого", образца мудрого и набожного короля, как и Карл Великий[345].

Авторы отлично осознавали, то что принцесса ожидает от их произведений. Свидетельство тому — роман Симфорьена Шампье Неф добродетельных дам (La Nef des dames vertueuses), напечатанный книгоиздателем Жаком Арнолле в 1503 году[346]. Дата выхода книги совпала со смертью герцога Пьера и обсуждавшимся вопросом о наследовании герцогства. На одной из миниатюр в начале книги Шампье изображен коленопреклоненным перед Анной, чье происхождение от Бурбонов он превозносил в прологе, задуманном как панегирик "высочайшему и превосходнейшему дому Бурбонов", чья генеалогия прослеживалась от Людовика Святого до Сюзанны.

Это произведение было посвящено не только Анне но и её дочери Сюзанне. Три из четырех частей Нефа добродетельных дам фактически отведены герцогине, а часть, посвященная "проживанию в браке", с полезными рекомендациями, адресована именно Сюзанне.

Первая часть, озаглавленная "похвала благочестивым дамам", адресована Анне. Задуманная как обоснование права женщин на осуществление власти, она предлагает образцы добродетельных женщин и завершается примером Бланки Кастильской, охарактеризованной как "очень добродетельная и святая женщина, [которая] чудесно внушила упомянутому Людовику Святому добрые нравы и уважение к вере"[347]. Таким образом, Анне и Сюзанне предлагалось пойти по стопам своей прославленной прародительницы.

Эти дифирамбы превозносящие добродетели принцессы, следует рассматривать в связи написанными Анной Наставлениями, в которых она советует своей дочери всячески возвеличивать память предков. Герцогиня всегда действовала в соответствии с этим идеалом, используя прошлую славу самых знаменитых представителей своего рода для укрепления своей политической власти.

Место в истории могущественных женщин

Превознося королевскую родословную, Анна не только укрепляла свои власть и престиж, но и стремилась вписать в историю собственные начинания в области управления государством. Сочинение собственной истории направленное на то, чтобы доказать эффективность своей политической деятельности было характерным для многих принцесс, так или иначе осуществлявшим власть. Таким образом, Анна, как и её современницы и те, кто последовал за ней, стремилась вписать себя в канву истории в качестве представителя женской власти.

Благодаря книгам, которые она прочла, принцесса смогла ознакомиться с жизнеописаниями женщин Античности, Ветхого Завета и французской истории, являвшихся образцами для подражания, что повлияло на формирование её мышления и дало представление о канонах хорошего поведения, которых она стремилась придерживаться. Боккаччо и Кристина Пизанская в своих произведениях приводят множество примеров выдающихся женщин, как в политическом, так и в моральном плане.

Кристине Пизанской в Книге о граде женском высказала идею о создании и развитии города дам, где "будут жить только прославленные женщины с доброй репутацией"[348]. Автор начинает рассказ о королевах и принцессах Франции с Фредегонды, которую она реабилитировала, заявив, что та "очень мудро управляла королевством Франция после смерти своего мужа". Далее Кристина повествует о Бланке Кастильской, "благоразумной во всех обстоятельствах", о королеве Жанне, вдове Карла IV, её дочери, герцогине Орлеанской, и герцогине Анжуйской, дочери Карла де Блуа. Овдовев, эти принцессы отличались добродетелью и хорошим управлением своими владениями, лучшим, чем это могли бы сделать мужчины.

В Хронике Рено Гавара правление Анны вписано в ряд деяний влиятельных женщин и королей Франции предыдущих эпох. Автор хотел "прояснить и опровергнуть неуместное мнение тех, кто считает, что ни одна женщина не должна иметь власти над королем и управлять королевством"[349]. С этой целью, в попытке обосновать способность женщин управлять государством, он включил Анну в ряд знатных женщин, повлиявших на судьбу Франции, для чего использовал три последние буквы слова "Francia":

Таким образом, принцесса Анна является кульминацией этих женщин, использовавших свою власть и авторитет на благо королевства. Автором восхваляется власть супругов де Божё, на которой Анна основывала всю свою политику и упоминается, что именно вместе и по взаимному согласию Клотильда и Хлодвиг переименовали городок Лютецию, в честь Париса, в Париж.

Анна следовала по стопам двух исключительных женщин: Святой Клотильды, благодаря которой королевство приняло христианскую веру, а значит, и Истину, и Жанны д'Арк, героини, сражавшейся за законного короля и принесшей себя в жертву за королевство, таким образом полностью выполнив свою божественную миссию. Следуя их примеру, принцесса Анна стала оплотом королевской власти, защищая королевскую власть от тех, кто отказывался подчиниться воле государя. Она также выделяется своей эффективностью правления в прошлом, настоящем и будущем, в своего рода вечности, как правило, имеющей божественное начало. В связи с этим не является ли упоминание, в качестве предшественниц Анны, Клотильды и Жанны д'Арк, явно ведомых Богом, способом косвенного указания на провиденциальный характер её деяний в трудное для королевства время? И действительно, автор Хроник отводит Анне роль, эквивалентную роли Жанны д'Арк, которую Кристина Пизанская считала не просто амазонкой, языческой воительницей, но женщиной, превосходящей мужчин, поскольку Бог вложил в неё больше мужества, чем в любого из них[351].

Будучи женщиной облечённая властью, герцогиня Бурбонская, таким образом, была частью процесса, который был одновременно историческим, провиденциальным и спасительным. Автор книги Старшая дочь фортуны, обращаясь к поэту Алену Шартье, сожалел, что тот, умерший в 1430 году, не смог воспеть величие принцессы Анны. В своей Четырехголосой ивективе (Quadriloge invectif), написанной в 1422 году, Шартье, служивший секретарем Карла VII, высказал мысль о том, что Жанна была избрана Богом для воплощения правого дела священного королевства[352]. В одном из писем он назвал Жанну д'Арк посланницей Бога, "необыкновенной девой, достойной всяческой славы, похвалы и божественных почестей", а также сравнил её с Геркулесом, Александром, Ганнибалом и Цезарем[353]. Ссылка на Алена Шартье означала обращение к памяти о Жанне д'Арк и хоть и неявно проводила параллель между ней и Анной. В 34 строфе автор Старшей дочери фортуны советует "англичанину" не "вступать в ссору" и возвращаться "восвояси", потому что "он встретит столь же для себя ужасное как Дева"[354]. В этом произведении Анна оказалась вписанной в нить истории как новая Жанна д'Арк.

Принцесса не только стремилась повлиять на ход истории своей практической политикой, но и, несомненно, пыталась организовать её написание, ведь две главные хроники правления Карла VIII были составлены близкими к ней людьми. Гийом де Жалиньи, автор Истории короля Карла VIII (Histoire du roi Charles VIII), служил секретарем принцессы, а Гийом де Марильяк, автор Жизнеописания коннетабля Бурбонского (Vie du connétable de Bourbon), мужа Сюзанны, утверждал, что писал "под присмотром мадам", представив её как открыто участвующую в написании истории.

Таким образом, книги по истории служили как для самообразования, так и для распространения политических идей, отражавших амбиции принцессы в отношении самой себя, королевства и герцогства. Знание истории было для Анны необходимостью, что объясняет приобретение ей для личного пользования, Больших французских хроник[355]. В этой же связи, в конце 1490-х годов был выполнен и посвящен ей и её мужу перевод Жизни Ганнибала Плутарха[356]. В последствии поэт Пьер де Ронсар вспоминал о любви королевы Екатерины Медичи к книгам по "истории французов", и о её стремлении к учебе и познаниям, чтобы лучше управлять страной.

Книги и продвижение женской власти

Книги на тему власти женщин составляли значительную часть библиотеки принцессы. Интерес Анны к этой теме разделяли все девушки, которых она воспитывала: Анна Бретонская, Луиза Савойская, Маргарита Австрийская, Сюзанна Бурбонская. В романе Неф добродетельных дам Симфорьен Шампье не скрывает своих намерений и в прологе заявляет о своём желании написать роман для того:

В том же духе написаны Истинное мнение защитника дам (La Vray Disant Advocate des dames) Жана Маро для Анны Бретонской, Деяния королевы Бланки Кастильской (Gestes de Blanche de Castille) Этьена Ле Блана для Луизы Савойской[358] и Украшение и торжество дам (Le parement et triumphes des dames) Оливье де Ла Марша, посвященное Маргарите Австрийской, копию которого имела Сюзанна Бурбонская. Хотя все эти авторы не возвеличивали какую-либо конкретную даму, их целью было составление списка моральных качеств, узаконивающих активное участие женщин в управлении государством. Ссылаясь на эти исторические примеры, они стремились продемонстрировать способность женщин к управлению.

Все эти работы были опубликованы в период правления Анны, в 1488 году, одновременно с трактатом о Салическом праве, переизданы в 1522 году, накануне второго регентства Луизы Савойской, и в 1557–1558 годах, когда регентшей стала Екатерина Медичи.

От аллегории к мифу

Как пишет Синтия Дж. Браун, книги для женщин предназначались не только для нравоучений, но и для пропаганды их добродетелей и создания привлекательного образа[359]. Анна стремилась создать свой, соответствующий её идеалам образ. Многочисленные произведения возвеличивали её личность, придавая власти, которой она обладала, значение, выходящее за рамки политического и воображаемого. Литераторы изображали её неразрывно связанной с королевской властью, частью которой она являлась из-за кровного родства с монархом. Она предстает как связующее звено между королем и королевством, и даже между божественным и человеческим, благодаря провиденциальному характеру её миссии, характеризуемой как спасительная.

По просьбе Анны или по своей собственной инициативе авторы восхваляли её совершенство, совпадающее с величием её политической миссии. Дочь Людовика XI была представлена воспевавшими её литераторами, как зерцало добродетели и совершенства. Автор книги Старшая дочь фортуны написав, что "её добродетель так высока, / Что в ней нет ни одного изъяна", представляет Анну как идеальный образ принцессы, который она сама, несколько лет спустя, приводит в своих Наставлениях. И далее автор пишет:

Что касается верного Жака де Брезе, то он завершил своё стихотворение Похвала мадам Анне Французской (Louanges de madame Anne de France) утверждением, что высшим достижением "победоносного короля" Людовика, было "рождение Анны Французской"[361], и что за это он заслуживает канонизации. Религиозные мотивы быстро проникли в хвалебные славословия, и принцесса вскоре стала ассоциироваться с образом Девы Марии.

Подобно небесной Деве, она стала "метрессой" всех "женщин Франции", той, кому все могли и должны были подражать. Более того, она — "зерцало дам / Образец которому все следуют", "правительница женщин и поводырь за которым все идут"[362], та, чья добродетель и совершенство превосходят всех дам и принцесс. Здесь мы видим уподобление женщины-правительницы — святой, и более того, Деве Марии, перед которой должны склоняться все без исключения, поскольку:

Она больше, чем просто земная государыня, поскольку её необыкновенный характер заставляет женщин всех сословий, и даже королев, перед ней преклоняться.

Джованни Микеле Нагонио говорит об Анне как о "лучезарном свете, незапятнанном образце честности и скромности"[364], что созвучно догме о непорочном зачатии, активно пропагандировавшейся Церковь. Анна стала воплощением столь многих добродетелей, поскольку являлась "шедевром, рождённым в доме / флер-де-лис облагодетельствованного Богом"[365].

Начиная с XV века с Богородицей обычно ассоциировались только королевы Франции. Но Анна за свои выдающиеся качества и добродетели встала в один ряд с ними.

Помимо сравнения с Девой Марией, литераторы называли Анну женщиной с твёрдой силой воли. Это качество можно было выразить только через сравнение принцессы с мужчинами, поскольку оно, кажется, выходило за рамки представлений этих авторов о женском характере. Хотя это не было новшеством, ведь когда-то Бланка Кастильская сравнивалась с мужчиной благодаря своему твёрдому характеру, возвышавшему её над представительницами своего пола.

Исключительное положение Анны подчеркивается и автором Старшей дочери фортуны, утверждающим, что она превосходит всех людей по добродетели и даже совершенству, тем самым оправдывая её нахождение во главе государства:

Таким образом, принцесса Анна превосходит как мужские, так и женские образцы для подражания, включая героинь прошлого, чьи достоинства она переняла, но не имела их недостатков. Женщина-героиня олицетворяла воительницу, не колеблющуюся проливать кровь ради защиты своей страны. Анна также выполняла эту миссию защитницы нации, но отличалась презрением к насилию и неприятием кровопролития. Именно поэтому автор Старшей дочери фортуны утверждает, что принцесса по своим моральным качествам намного превосходит Юдифь, Эсфирь, Дидону и Семирамиду, не говоря уже о Пентесилее, Тамарис и Синопе. И в этом решающую роль играют её христианские добродетели. Анна — больше, чем просто героиня, она "более женственна, / гораздо более невинна, / И обладает более очаровательным лицом", чем все эти прославленные женщины, жившие когда-то до неё[367]. Будучи победительницей и могущественной женщиной, Анна, всё-таки, больше соответствует образцу придворной дамы, чем образу жестокой героини-воительницы. В литературе она превзошла женские образцы, созданные Боккаччо и Кристиной Пизанской.

Провиденциальная судьба

Подобно Деве Марии, посреднице между земным и небесным миром, принцесса выступала в роли связующего звена между королем и его подданными. Более того, Анна выделялась своей ролью спасительницы королевства и тем влиянием, которое она своей политикой оказала на ход истории.

Тем, кто пел ей дифирамбы, казалось очевидным, что такие деяния возможны только потому, что принцесса любима Фортуной и послана Богом для выполнения спасительной миссии на службе королевству и королевской власти. Этим и объясняется название книги Старшая дочь фортуны, автор которой настаивает на на том, что принцесса благословлена и одарена благосклонностью Небес, и именно "Бог определил" её владычество, "которым теперь все восхищаются"[368]. Это мнение разделял и Жак де Брезе, считавший, что бессмысленно противостоять женщине, избранной Небесами.

Более того, принцессу превозносили как воплощение политической надежды для королевства, которое она же и спасла:

Её особенно плодотворная политическая деятельность вселяла надежду в целую нацию, ведь в руках этой женщины были бразды правления государством, в котором она должна была установить мир. Анна уподоблялась Деве Марии, вратам к Небесам и спасению души, её земному отражению, спасшей свой народ и сохранившей его честь — добродетель столь основополагающую, что без неё жизнь бессмысленна. "Регентство" явилось символом надежды, в ожидании, что молодой государь станет достаточно взрослым, чтобы править самостоятельно. Упомянутый "сад надежды" является метафорой королевства, хранимого и ведомого нежной но твёрдой рукой Анны. Несомненно, это также отсылка к девизу Бурбонов Надежда. Подобно Деве Марии, покровительнице и защитнице тех, кто обращается к ней в молитвах, Анна является покровительницей и защитницей королевства и королевской власти, которым она вернула их утраченную было силу:

Здесь Анна представлена как оплот королевской власти, опора "правды, чести и разума". Политические заявления постоянно подчеркивали её решимость рассматривать все свои деяния и решения исключительно с точки зрения служения королю. Слова поэта наглядно иллюстрируют связь между её словами и делами. Высказанные намерения нашли воплощение в политике, буквально спасшей Карла VIII и его королевство. Правление принцессы полностью легитимированное её деяниями достигло своей конечной цели — консолидации и укрепления королевской власти перед лицом многочисленных врагов. Таким образом, Анна, верная королевскому роду и девизу Бурбонов Надежда стала олицетворением надежд целого королевства.

Если в конце XV века короля стали уподоблять солнцу, то принцесса воплотила в себе свет, пришедший с небес и заливший королевство своим сиянием. Над королевством забрезжил новый день, знак политического возрождения, единственной целью которого было общее благо. Образ светила восходящего из-за моря созвучен образу Анны в трудах Жака де Брезе, называвшим её "тем самым чистейшим карбункулом, / Что сияет и заставляет сиять Францию" и "солнцем, которое просвещает / Все что озаряют его лучи"[371]. Жан Лемер де Бельж сравнивает принцессу с "Авророй"[372]. Поистине став солнцем для королевства, она принесла с собой надежду на мир и счастье. Метафора неугасимого света, позднее, была применена и к королеве Екатерине Медичи, которую Ронсар назвал государыней, облагодетельствованной Небесами "быть нашим светом", чтобы подготовить Францию к "всеобщему господству"[373]. Этот символизм, возникший во время правления Анны, менее века спустя стал топосом для жены Генриха II. Принцесса и окружавшие её литераторы сыграли роль первопроходцев в изобретении символизма и риторики, которые должны были выразить политические деяния и саму миссию этих женщин-правительниц.

Анна также воплотила в себе добродетели справедливости и мира, являющиеся принципами любого правительства, основанного на законе и разуме. Жак де Брезе развил всю эту политическую фантазию в своём описании герцогини Бурбонской, названной им "Храмом милосердия / Воплощением сострадания", "примером любви, мира и гармонии"[374], а Лемер де Бельж описал её как "провозвестницу солнца справедливости"[375].

Таким образом, возвеличивание принцессы прославляло эффективность её политики и узаконивало женское правление. Опровергая представление о нём как о периоде ослабления государства, принцесса представляла его как надежду на светлое будущее и воплощение золотого века, основанного на мире и согласии.

Таким образом, сам институт регентства соединил в себе провиденциальное и мифологическое. Благодаря литературным трудам своих современников Анна стала частью развития теории сакральности королевской власти. Своей политикой подкрепленной письменной и печатной пропагандой, принцесса сыграла огромную роль в создании мифологии династии и королевской власти, которую она с несравненной эффективностью воплощала и осуществляла ради короля и королевства.