Дон Кавелли и Рука Бога

XXXIV

— Монсеньора Лонги нет на месте.

Вот только Кавелли знал, что это явная ложь. Помощник монсеньора Лонги знал об этом, и оба знали, что об этом знает его собеседник. Но Кавелли прожил в Ватикане достаточно долго, чтобы усвоить, что любая дальнейшая дискуссия будет бессмысленной. Если этот человек по имени Эухенио (его фамилию Кавелли забыл), занимая незначительное положение в ватиканской иерархии, лгал ему в лицо, при этом краснел, зажмуривал глаза и почти проваливался под землю от стыда, то здесь все дело упиралось в старый, незыблемый принцип: «Roma locuta, causa finita». «Рим высказался, дело решено».

Эухенио, конечно, слышал о Кавелли, о его особом статусе и привилегиях в Ватикане; однако он был одним из многих, в основном молодых людей, занимающих второстепенные должности, которые не знали, откуда эти привилегии взялись. Ходили слухи, что Кавелли чем-то опасен, что с ним лучше не связываться, а если уж так получилось, то его точно не надо злить. Но, видимо, начальство строго-настрого приказало ему не пускать Кавелли, а в случае необходимости прибегнуть ко лжи. Потому что это был единственный способ запретить ему войти. Уже стоя у двери, Кавелли обернулся:

— Пусть монсеньер Лонги как можно скорее позвонит мне. Это срочно.

— Конечно, конечно, я передам.

Эухенио вскочил и несколько раз поклонился, как будто надеясь смягчить ложь и загладить вину чрезмерным проявлением уважения. Кавелли закрыл дверь. Спускаясь в Ватиканские сады по мраморным лестницам Губернаторского дворца, он спрашивал себя о том, зачем вообще произнес последнюю фразу. Лонги определенно не станет ему звонить, а даже если перезвонит, то скажет то же самое, что и раньше: «Ватикан не имеет к этому делу никакого отношения». К своему удивлению, он рассердился на монсеньора Лонги и даже почувствовал некоторую солидарность с Монтекьесой.

Господи боже, какая же ерунда лезет в голову! Следует признать, что его последняя идея с самого начала была обречена на провал. После разговора с Монтекьесой ему в голову пришла мысль все же устроить для него встречу со святым отцом. Тогда папа римский, опираясь на свой божественный авторитет, запретит Монтекьесе претворять в жизнь его безумный план. Как ни печально, но Кавелли выдавал желаемое за действительное! Только сейчас до него дошло, что Лонги с самого начала заявил, что Ватикан никоим образом не намерен вмешиваться в это дело. Кавелли взглянул на часы — шестнадцать сорок.

Менее чем через полтора часа Монтекьеса явится к воротам Святой Анны и потребует, чтобы его впустили. И что он ему ответит? Неясно.

И вдруг зазвонил телефон.

XXXV

Кавелли с некоторым изумлением узнал голос на другом конце провода.

Совершенно внезапно в шахматной партии, в которой его противник, казалось, одержал полную победу, появилась новая фигура. Этот звонок полностью изменил ситуацию. Вопрос заключался лишь в том, какой фигурой окажется человек, который ему позвонил. Кавелли мог только надеяться, что речь идет не о пешке, а все же о ферзе. Пока он слушал, в голове возникла неплохая идея.

— Как быстро вы сможете приехать в Ватикан? — прервал он собеседника.

Последовал нерешительный, но вполне удовлетворивший Кавелли ответ. Он пообещал перезвонить и закончил разговор. Затем набрал внутренний служебный номер, чтобы не попасть в очередь обычных внешних абонентов, и связался с полковником Дюраном, командиром швейцарской гвардии Ватикана.

Они познакомились год назад во время неприятного инцидента в Музеях Ватикана[29]и с тех пор весьма уважали друг друга. Полковник отозвался простым «привет», но его грубый голос и сочный швейцарский акцент нельзя было ни с кем перепутать. Кавелли глубоко вздохнул и принялся излагать свою просьбу, чрезвычайно важную для безопасности Святого престола.

Полковник Дюран, конечно, знал об особом положении Кавелли в Ватикане и всегда принимал это, хотя и с некоторой показной неохотой. Но в этот раз — и Кавелли отдавал себе в этом отчет — его желание далеко выходило за рамки его обычных привилегий. Дон несколько минут беседовал с полковником, при этом избегая подробно рассказывать о плане Монтекьесы. Он особенно упирал на тот факт, что от того, сможет ли Дюран выполнить его просьбу, зависит жизнь и благополучие бесчисленного множества людей. Наконец, полковник согласился, но неоднократно подчеркнул, что лишь ввиду исключительных обстоятельств и только единожды он сделает для Кавелли исключение, которое никогда и ни для кого не было доступно. Кавелли вздохнул с облегчением, поблагодарил Дюрана и повесил трубку.

Что ж, это огромный шаг вперед. Впрочем, пойдет ли все так, как он надеялся, нельзя сказать наверняка. Это лучшее, что он мог придумать, но, в конце концов, себя не обманешь, его новый план — это лишь маленький проблеск надежды, не более того.

И прежде чем все решится, ему придется задержать Монтекьесу на целый час. Даже это будет очень нелегко. Может, стоит ему позвонить и просто отложить встречу на час. Но, поразмыслив, Кавелли отказался от этой идеи. Лучше избегать всего, что может расстроить Монтекьесу или вызвать у него подозрение. Затем он перезвонил своему первому собеседнику и продолжил разговор.

XXXVI

Уже издали он увидел приметный лимузин Монтекьесы. В семнадцать часов пятьдесят девять минут черный «Майбах» остановился перед воротами Святой Анны. Но, к удивлению Кавелли, он не заехал в Ватикан. Из салона вышли Монтекьеса и Мариано и пешком прошли к воротам. Что довольно странно, ведь, в отличие от центра города, в Ватикане достаточно парковочных мест. Кавелли лично сопроводил гостей мимо поста дежурных гвардейцев, его фамильные привилегии освобождали их от досмотра и всяких объяснений. Монтекьеса, казалось, наслаждался особым обращением, он широко и весело улыбался во все стороны, в то время как Мариано отводил взгляд и мрачно смотрел перед собой.

Кавелли уже придумал, как протянуть час, прежде чем он сможет приступить к осуществлению своего плана. Он решил встретить Монтекьесу как особо важную персону, с тем чтобы выгадать время и при этом держать его подальше от клириков, обладающих властью в Ватикане, и от святого отца: он проведет его через сады в самые укромные уголки, которые нельзя увидеть во время обычных туристических экскурсий. Это, несомненно, польстит Монтекьесе, но предприятие обещает быть рискованным: совсем не факт, что он согласится на целый час таких прогулок. Впрочем, пока что он пребывал в очень приподнятом настроении. По-видимому, его воодушевляла перспектива скорого свидания со святым отцом. Размеренными шагами, соответствующими особому достоинству этого места, они шли по гравийным дорожкам, в то время как Мариано следовал за ними на некотором расстоянии. Он выглядел скорее как телохранитель, чем как секретарь. Кавелли показал Монтекьесе место возле Ватиканской библиотеки, где якобы был погребен знаменитый слон Ханно, которого папа Лев X[30] получил в подарок от короля Португалии. Экзотический зверь пришелся по душе местным жителям и даже впоследствии участвовал в праздничных шествиях. Сначала Монтекьеса слушал с интересом, видимо, решив, что таким образом ему выказывают особое почтение, но вскоре ему показалось, что даже в Ватикане ему пристало быть учителем. Роль ученика и слушателя являлась несомненной несправедливостью, которую следовало немедленно исправить. Не очень сообразуясь с логикой, он решил вспомнить про Наполеона:

— Почти все знают, что Наполеон занял Рим и Ватикан, и все также слышали о том, что его солдаты использовали Сикстинскую капеллу как конюшню для лошадей. — Он разразился невеселым смехом. — Но вряд ли кто-нибудь вспомнит о том, что… — он сделал небольшую театральную паузу, сверля Кавелли взглядом, — что сам Наполеон никогда не входил в Рим. Трудно поверить, не так ли? Он ненавидел папу, но был достаточно умен, чтобы не унижать его своим триумфальным появлением в Риме.

Кавелли так и не понял, что именно, по мысли Монтекьесы, требовало восхищения: то, что он знает удивительные и неизвестные факты, или то, как точно он понимает образ мыслей Наполеона. Он решил, что лучше многозначительно кивнуть, понадеявшись, что следующий пункт программы будет лучше воспринят Монтекьесой. До девятнадцати часов оставалось еще минут пятнадцать. Теперь они оказались в глубине ватиканских садов. Перед ними открылся вид на Губернаторский дворец.

— Святой отец примет меня здесь?

Показалось или в голосе Монтекьесы прозвучало сожаление? Встреча в Губернаторском, а не в Апостольском дворце выглядела бы куда более деловой и не такой сакральной, как хотелось самовлюбленному миллионеру. Что ж, тогда, наверное, он не будет разочарован, когда они прибудут к месту назначения, подумал Кавелли.

— Нет, не здесь, — ответил он, надеясь, что дальнейших расспросов не последует.

Они спустились еще по одной лестнице и теперь находились за пределами садов. Кавелли указал на длинное здание с травертиновой облицовкой, построенное в неоклассическом стиле. Доступ к нему имели лишь восемьсот тридцать два гражданина Ватикана.

Рельсы, лежащие перед зданием с одной стороны, уходили в туннель, а с другой — упирались в стальные ворота Ватиканской стены и с легкостью позволяли определить, для чего они предназначены. Папский вокзал. По крайней мере, таковым он был задуман, построен и великолепно оборудован к 1933 году в надежде на прием многочисленных государственных делегаций. Кавелли уже несколько раз приводил сюда посетителей, и всегда реакция была одинаковой: изумление и недоверчивые улыбки. Поскольку станцию использовали всего пару раз за шестьдесят лет, то в девяностые годы один из практичных кардиналов превратил вокзал в универмаг. Он был предназначен только для граждан города-государства и, конечно же, как и всё в Ватикане, не облагался налогами. Вот только Монтекьеса не находил здесь ничего привлекательного. Как только он догадался, что стоит на пороге универмага, его лицо почти мгновенно исказилось от отвращения. Он крутанулся на каблуках и быстро зашагал прочь. В тот же миг Кавелли понял, что совершил непростительную ошибку. Здание Ватикана, посвященное подлому Мамоне, не могло понравиться строгому ревнителю заветов «Опус Деи». Кавелли корил себя за неосмотрительность. Сейчас Монтекьеса, вероятно, вспомнит о том, как Иисус выгнал менял хлыстом из храма. Кавелли ничуть не удивился бы, если бы его гость поступил подобным образом.

Темные глаза Монтекьесы пылали гневом, однако он довольно быстро взял себя в руки и подавил приступ ярости. Конечно, ведь он же рассчитывал через несколько минут предстать перед святым отцом. Тут были бы недопустимы подобные эмоции. Кавелли посмотрел на часы — еще одиннадцать минут. Выражая вслух свое недовольство тем, как подлые торгаши осквернили историческое здание, Кавелли провел Монтекьесу вниз по лестнице, затем мимо Дома Святой Марфы, который во время конклава используется в качестве гостиницы для кардиналов, мимо Кампо-Санто-Тевтонико, мимо современного Зала аудиенций, и вывел из Ватикана через ворота Святой канцелярии. Через колоннады Бернини они вышли на площадь Святого Петра. Монтекьеса выглядел возмущенным, но ничего не сказал, а Мариано продолжал следовать за ними, как безмолвная тень. Так или иначе, план Кавелли сработал — сейчас ровно девятнадцать часов, и он, наконец, повел их на другой конец площади к одному из контрольно-пропускных пунктов. Здесь, как и в аэропортах, стояли металлоискатели: все желающие посмотреть собор Святого Петра проходили через них и предъявляли багаж. Время для посещения только что закончилось. Только на одном из контрольно-пропускных пунктов еще стоял гвардеец. Он собирался было покинуть свой пост, но полчаса назад ему позвонил полковник Дюран и приказал провести еще одну внеплановую проверку. Ничего подобного никогда не происходило, но гвардеец не сомневался в приказах своего командира и послушно остался ждать привилегированных гостей.

Монтекьеса выглядел как разъяренный бык, но, взглянув на одинокого гвардейца, наконец, догадался, ради чего его так долго водили по Ватикану. Отлично, он понял именно то, что Кавелли хотел ему внушить: встреча со святым отцом состоится не в Апостольском дворце, где ежедневно устраивались многочисленные обычные аудиенции, а в соборе Святого Петра. Что может быть более уместным для этого случая? Он повернулся к Мариано и бросил на него торжествующий взгляд.

Но сначала нужно выполнить обычные формальности. Кавелли внушил полковнику Дюрану, что от этого, при всем особом положении гостя, отказываться ни в коем случае нельзя. Гвардеец подал Кавелли серый пластиковый ящик.

— Пожалуйста, вытащите всё из карманов и положите это сюда.

Кавелли повиновался, после чего невозмутимо прошел через металлоискатель. Монтекьеса тоже опустошил карманы, с дотошной тщательностью выложил их содержимое на стол и с какой-то особенной нежной осторожностью отправил туда же скромные четки. Он благополучно миновал рамку металлоискателя, вслед за ним досмотр прошел и Мариано. Гвардеец подождал, пока все снова разложат вещи по карманам, и повел их в собор Святого Петра. Затем он запер тяжелую бронзовую дверь снаружи и снова направился к контрольно-пропускному пункту. Он надеялся, что четвертый гость, о котором его предупредил Дюран, не заставит себя ждать слишком долго.

XXXVII

Собор Святого Петра является одним из крупнейших храмов в мире, но большинство его посетителей вряд ли с этим согласятся. Скорее всего, это связано с тем, что каждый день его посещают около двадцати тысяч человек — он постоянно переполнен и от этого кажется меньшим по размеру, чем на самом деле. Кавелли уже не мог сосчитать, сколько раз он здесь бывал, наверняка гораздо больше тысячи. Но еще никогда он не находился здесь в компании всего лишь двух человек. Впечатление было колоссальное, обескураживающее. Только сейчас до него дошло, насколько величественно это сооружение. Опустев, собор перестал быть туристической достопримечательностью и внезапно оказался совершенно пугающим местом. Сейчас здесь царила особая атмосфера, которую не смогли бы игнорировать даже самые заядлые атеисты. Каждый звук, каждый шаг эхом отражался от стен, гигантское пустое пространство подавляло трех посетителей, делая их крошечными и незначительными.

Монтекьеса, казалось, ощущал то же самое. Он выглядел потрясенным и смотрел вверх так, словно пытался разглядеть под куполом Бога. Такой взгляд Кавелли видел только у папы Иоанна Павла II, который порой не начинал проповедь или речь, пока что-то не подсказывало ему, что Бог незримо присутствует рядом и проявляется в дуновении ветра, солнечном луче или еще чем-то, что он считал знамением. Кавелли заметил, как Монтекьеса сглотнул слюну и перекрестился. Он тяжело дышал и выглядел так, словно в любую минуту готов разрыдаться. Кавелли надеялся, что это священное место окажет на него влияние, но все же удивился, насколько потрясенным тот выглядел. Если бы сейчас сюда еще пришел святой отец, воздействие было бы ошеломляющим. Кавелли знал, что Монтекьеса ожидал именно его, но он также знал, что папа не придет. Он провел их вглубь собора до самого алтаря Бернини, там Монтекьеса наверняка ощутит святость этого места еще сильнее, чем у входа. Именно тогда и придет время раскрыть карты. Кавелли почувствовал, как горло перехватило от волнения. Он знал, что его план слаб, да и вообще вряд ли заслуживает гордое название «плана». По сути, все его расчеты опирались исключительно на то, что место, где произойдет решающий разговор, — единственное в своем роде. Именно здесь, в священной для каждого католика обители Кавелли, с Божьей помощью, надеялся в последний раз воззвать к религиозным чувствам Монтекьесы. Как он на это откликнется? Если ничего не получится, то у Кавелли оставалась последняя карта в рукаве, но будет это туз или двойка, предсказать невозможно.

В полном молчании они подошли к алтарю. Никто не произнес ни слова, и в гигантском помещении стояла такая особенная тишина, которую можно услышать. Кавелли посмотрел на Мариано. Тот напоминал скучающего туриста, который уже все в жизни повидал и поэтому его больше ничего не трогает. Тем временем к Монтекьесе вернулся деловой настрой, и это обстоятельство наполнило Кавелли тревогой. Монтекьеса посмотрел на Кавелли каким-то странным, недоверчивым взглядом, в котором смешались уважение, ожидание и насмешка.

— Он не придет, не так ли?

Кавелли почувствовал, как теряет почву под ногами. Фраза эхом отдавалась в ушах:

— Он не придет, не так ли?

Его план провалился еще до того, как он начал претворять его в жизнь. Кавелли намеревался поговорить с Монтекьесой в этом сокровенном месте от имени римского понтифика. С его стороны это, конечно, исключительная самонадеянность. Пожалуй, самое чудовищное, что можно было придумать — он, Кавелли, выступающий от имени наместника Христа. Однако Кавелли собирался пойти на это не для собственной выгоды, а чтобы защитить папу. Его и миллионы других людей. Если когда-то цель и оправдывала средства, то именно здесь и сейчас. Пустой собор Святого Петра в качестве места разговора придал бы его словам почти божественную легитимность. А теперь все кончилось, даже не начавшись.

— Он не придет, не так ли?

Как такое могло получиться? Он сильно недооценил Монтекьесу. Этот человек безумен, но только в том, что касается его миссии, во всем остальном его разум и инстинкты работали идеально. Повинуясь какому-то наитию, Кавелли решил сказать правду.

— Нет, синьор Монтекьеса. Он не придет.

Доброе выражение исчезло с лица Монтекьесы, как свет солнца, когда его внезапно заслоняет темная туча. Казалось, что он изо всех сил старается сохранить самообладание.

— Какова же причина?

Его голос был бесцветным и тихим.

— Он ничего не знает об этой встрече.

Монтекьеса хватал воздух ртом и смотрел на него взглядом, лишенным всякого выражения. Затем на его лице появилась горькая улыбка.

— Я давно понял, что курия полностью коррумпирована, в ней повсюду такие святоши, как вы и монсеньор Лонги. Люди, которые предали святого отца, которые вероломно разрушили великий план и…

— Даже монсеньор Лонги ничего об этом не знает, и никто из курии тоже.

— Не имеет смысла выяснять, кто в этом замешан, а кто нет. Важно то, что святого отца лишили возможности услышать, что я скажу. Тот, кто в этом виновен, когда-нибудь за это ответит. Но главное, что мой план не будет сорван, совсем наоборот. Вы не предполагали, но теперь все случится намного быстрее, чем я задумывал изначально.

— Я не понимаю, как вы это…

— О, вы все увидите, монсеньор Кавелли, уже очень скоро вы это увидите. Мой добрый Мариано с самого начала не доверял вам. Хотя причины его неприязни не связаны с нашей миссией… — он бросил веселый взгляд на своего секретаря. — Мариано иногда немного ревнует, когда дело касается моего внимания. Недостаток характера, за который мне уже не раз приходилось делать ему братский выговор. Но должен признать, что в этот раз я был слишком доверчив. Мариано проследил, как вы встречались с доктором де Лукой в замке Святого Ангела. Еще один человек, которому я верил и который предал меня. Мне пришлось сдерживать Мариано, чтобы он вас не прикончил без разговоров. Так что можете меня поблагодарить за то, что вы все еще живы.

— Если вы все знали, то почему пришли на встречу?

— Потому что это отвечало моим намерениям. Вы не догадывались, что я раскрыл вашу бесчестную игру, и я мог использовать вас, чтобы снова получить доступ к святому отцу. Из этой затеи ничего не вышло, но так даже лучше. Это позволило мне усовершенствовать мой план. Теперь-то я понимаю, что мой первоначальный замысел был слишком идеалистичным. Напрасно я делал ставку на сотрудничество с церковью. Это было наивно, — он горько рассмеялся. — Это как с коммунизмом. В сущности, ведь потрясающая идея, если бы люди не были такими, какие они есть, — ленивыми и эгоистичными животными. Сейчас я убедился, что большие планы не могут быть реализованы группой. Как же красиво сказано: сильные сильнее всего в одиночку. Великие идеи требуют способности мыслить в исторических рамках, и лишь одиночка не позволит близорукой мягкосердечности испортить свой замысел. Но благие последствия этого замысла коснутся множества людей.

— Могу вас заверить, что святой отец никогда не поддерживал ваши планы и не желает такой судьбы своей пастве.

Монтекьеса выглядел удивленным, но лишь на одно мгновение.

— Хорошо, это только делает все еще более ясным. Святой отец на самом деле в ответе за все, что говорит. Он не следует духу времени, он сам — дух времени. Так что получается, что один за все в ответе и мне больше не нужно быть осмотрительным. Как сказал падре Хосемария Эскрива: то, что не ведет тебя к Богу, является препятствием, отринь его и отбрось далеко от себя!

Звук открывшейся двери отозвался от стен прямо-таки оглушительным эхом.

Все трое повернулись в сторону входа. Кто-то вошел в собор Святого Петра, дверь за высокой фигурой захлопнулась, и она стала медленно приближаться.

XXXVIII

Монтекьесе потребовалось довольно много времени, прежде чем он понял, кто стоит перед ним; когда это произошло, голова его опустилась. Кавелли почувствовал, как все тело охватывает ледяной холод. Настал час истины. Может, звонок, на который он тогда ответил в Ватиканских садах, и был долгожданным знаком небес? Свидетельством того, что его собственные попытки остановить Монтекьесу потерпели неудачу? Именно так ему показалось, когда он так неожиданно услышал в телефонной трубке голос сестры Каллисты. Наставница Монтекьесы пребывала в смятении и отчаянье. Некая женщина, состоящая в «Опус Деи», открыла ей ужасные вещи, связанные с ее духовным чадом.

Сестра Каллиста не хотела называть ее имя, но Кавелли и сам догадался, что это — Консуэла, хозяйка дома на Повелье. Несмотря на то что она не так много знала, даже этих фактов оказалось достаточно, чтобы не на шутку обеспокоить сестру Каллисту. Она попыталась дозвониться до святого отца, но на ее звонки монсеньору Лонги никто не отвечал. Тогда она подумала о монсеньоре Кавелли, посланнике Ватикана, с которым Монтекьеса встречался три дня назад в штаб-квартире «Опус Деи», и он стал ее последней надеждой. Когда Кавелли услышал ее голос в телефонной трубке, он тут же вспомнил, с какой нежностью и почтением этот прожженный циник отзывался о сестре Каллисте. И так уж вышло, что и она стала для Кавелли последней надеждой. Монтекьеса не послушает церковь, пренебрежет авторитетом святого отца, но, возможно, он все же услышит тихий голос женщины, которая привела его в «Опус Деи». К тому же она была близким доверенным лицом Хосемарии Эскривы, обожаемого наставника Монтекьесы. В его глазах это должно наделять сестру Каллисту особой святостью, едва ли не нимбом. Но будет ли этого достаточно, чтобы отговорить его?

Кавелли с тревогой посмотрел на Монтекьесу, чье лицо выглядело совершенно непроницаемым. Сестра Каллиста медленно прошла от двери к алтарю и остановилась рядом с Монтекьесой. Она стояла прямо, неподвижно, глядя на него с немым укором. Несмотря на преклонный возраст, она излучала огромную силу. Ее глаза сияли, как два ярких огонька, а голос прозвучал ясно и спокойно.

— Это правда, Анджело?

Прежде чем ответить, Монтекьеса провел кончиком языка по верхней губе:

— Да. Всё! Благословите меня, сестра Каллиста.

С безграничным изумлением Кавелли увидел, как Монтекьеса встал перед ней на колени и склонил голову. Мариано метнул в их сторону недовольный взгляд, но не пошевелился. Тишина в соборе стояла такая, что казалась физически ощутимой. Сестра Каллиста закрыла глаза, лицо ее выражало такое страдание, что напомнило Кавелли лики святых мучениц. Затем она начала говорить, подчеркивая каждое слово:

— Ты называешь себя христианином. Я вижу, как ты целуешь святой образ, как шепчешь молитвы, как волнуешься о врагах церкви и как часто подходишь к причастию. Но я не вижу, чтобы ты приносил жертву, не вижу, чтобы ты помогал нуждающимся. Речь даже не идет о Христовой церкви. Я не вижу, чтобы ты терпел слабости брата твоего, чтобы отказывался от своей гордости ради общего блага. Я на тебя смотрю, но… я тебя не вижу. И ты будешь утверждать, что являешься христианином? Какое жалкое представление ты имеешь о Христе?!

Монтекьеса побледнел и поднялся с пола. Его лицо исказилось от гнева и возмущения, казалось, он искал и никак не мог найти ответные слова.

— Как вы смеете, сестра? Использовать слова Падре? Против меня? Это чудовищно…

— Боюсь, что ты сильно разочаровал бы Падре, Анджело.

— Замолчите! — заревел Монтекьеса, да так, что голос его эхом разнесся по всему собору.

Казалось, это напугало его самого, потому что он мгновенно понизил голос и продолжил несравнимо тише:

— Послушание должно быть молчаливым.

Сестра Каллиста и вправду замолчала, но при этом застыла, как статуя, выражающая немое презрение. Монтекьеса не нашел в себе сил, чтобы посмотреть ей в глаза, и уставился в пол.

— Мы не станем колебаться. — Видимо, он сказал это самому себе.

Когда он снова поднял голову, всякое беспокойство исчезло с его лица.

— Вы могли выбрать более легкий путь, но вы этого не захотели. — Монтекьеса посмотрел в сторону Кавелли, похоже, что он привык к кому-то обращаться. — Гнев Божий распространится отсюда по всему миру, и разве это место не лучшее для этого? Здесь, в самом сердце христианского мира, в соборе Святого Петра начнется великое возрождение христианской веры. Только теперь я понимаю, что именно так и было предопределено, и я благодарю Господа за то, что он открыл мне глаза на этот единственно правильный путь. — Он полез во внешний карман пиджака, вытащил четки и торжественно поднял их. Его глаза сияли.

— Видите эти четки, монсеньор Кавелли? Все пятьдесят девять бусин сделаны из тонкого стекла, и в каждой содержатся бактерии чумы. Я разложу бусины по полу, и когда завтра утром придут первые из многих тысяч посетителей, они, даже не подозревая об этом, растопчут их. Мы подготовили бактерии так, чтобы они максимально легко распространялись, за день они заразят десятки тысяч человек. Половина бусин содержит штамм с увеличенным инкубационным периодом, который измеряется не часами, а днями. Бесчисленные туристы успеют вернуться на родину, прежде чем заболеют. К тому времени они уже заразят невероятное количество своих попутчиков, друзей и знакомых.

Осторожно засунув четки обратно в карман пиджака, он повернулся к Мариано и кивнул ему. Тот сразу же полез в карман брюк и вытащил какой-то светлый предмет. Монтекьеса хитро улыбнулся.

— Оружие из керамики и с керамическими боеприпасами. Оно стреляет только один раз, зато его не обнаружит ни один металлоискатель.

Кавелли почувствовал, как замерло сердце, когда Мариано направил на него пистолет. Монтекьеса поднял взгляд к потолку, словно желая в полной мере оценить ситуацию, а затем снова повернулся к Кавелли.

— А теперь будьте столь любезны, позвоните, чтобы нам открыли дверь.

Кавелли медленно полез в карман и вытащил мобильный телефон. На мгновение он замешкался.

— Вы скоро?

Монтекьеса снова нетерпеливо подмигнул Мариано, после чего тот угрожающе придвинулся на несколько шагов ближе. Кавелли постарался выиграть время.

— А потом? Мы все четверо выйдем отсюда?

Монтекьеса не ответил. Впрочем, и так понятно, что это не входит в его планы. Как только Кавелли позвонит, Мариано убьет и его, и сестру Каллисту. Звонок — это единственное, что отделяет их от смерти. Последний и единственный аргумент, который он еще может бросить на чашу весов.

Кавелли твердо посмотрел в глаза Монтекьесе.

— Нет.

Тот лишь добродушно улыбнулся.

— Звоните, иначе Мариано вас убьет. Поверьте, у него в этом есть некоторый опыт. Жители Чивита ди Баньореджо и пассажиры «Фортуны» — для всех них Мариано стал настоящим ангелом смерти.

— Он все равно выстрелит, как только вы получите то, чего хотите.

— Я считаю до трех. Один…

— Нет.

— Два…

— Я не буду звонить.

— Три.

— Вы без меня не сможете выбраться.

— Ошибаетесь, монсеньор Кавелли, мне нужен только ваш телефон, а позвонить я и сам смогу.

— Это не сработает, полковник Дюран знает мой голос.

Слишком поздно Кавелли понял, что, когда он это произнес, он совершил ужасную ошибку. Монтекьеса мягко улыбнулся.

— Итак, полковник Дюран. Теперь я знаю, с кем мне нужно связаться. Думаю, что эсэмэс будет достаточно. Видите, и без вас все получится!

— Но не без моего телефона! — Кавелли рванулся вперед, готовый в любой момент швырнуть его на мраморный пол.

— Мариано! — Голос Монтекьесы резким эхом разнесся по всему собору.

Секретарь вскинул пистолет и прицелился в голову Каллисты. Монтекьеса отступил на несколько шагов, чтобы не попасть на линию огня, в то время как сестра Каллиста, словно застыв, смотрела на происходящее. Сейчас все это напомнило сцену из театрального представления, где каждый персонаж играл свою четко узнаваемую роль.

— Не ошибитесь, монсеньор Кавелли!

Ему кажется или в голосе Монтекьесы прозвучал страх?

— Одно движение, и Мариано ее пристрелит!

Стоило только взглянуть на секретаря, чтобы в этом не осталось никаких сомнений. Его глаза жадно блестели, он, казалось, горел желанием наконец-то забрать жизни ненавистных конкурентов.

— Забери у него телефон, Мариано.

Тот немедленно принялся выполнять приказ и осторожно приблизился, продолжая целиться в голову Каллисты. Еще двенадцать шагов, еще восемь, еще пять.

— Держите!

Кавелли бросил телефон так, что он пролетел над головой Мариано. Тот, естественно, попытался поймать мобильник левой рукой, но при этом его правая рука с пистолетом на краткий миг тоже дернулась вверх. Но этого оказалось достаточно: Кавелли тут же оказался рядом, схватил руку с пистолетом и так сильно ее вывернул, что Мариано пришлось повернуться, чтобы она не сломалась. Левая рука Кавелли, скользнув Мариано под мышку, придавила шею. Простой, но чрезвычайно эффективный прием, обрекающий противника на неподвижность, если он не хочет вывихнуть себе плечо. Во время еженедельных тренировок в спортзале Кавелли проделывал подобное сотни раз, но все равно поразился, насколько хорошо это работает в бою. Он выхватил керамический пистолет из руки Мариано, оттолкнул того от себя и направил оружие на Монтекьесу.

— А теперь отдайте мне четки, синьор.

Тот склонил голову набок и смотрел на Кавелли совершенно спокойно. Казалось, он не испытывал страха, а просто спокойно просчитывал возможности. На его лице вдруг появилась снисходительная улыбка.

— Послушайте, монсеньор Кавелли, что, если я…

— Не двигаться!

Крик Кавелли на несколько мгновений повис в пространстве огромного собора. Рука Монтекьесы, до этого совершенно небрежно двигавшаяся к карману куртки, застыла в воздухе. Он покосился на Кавелли, а его голос зазвучал подавленно и осторожно.

— Мы должны сохранять спокойствие, монсеньор, иначе…

— Я не священник и не монсеньор, Дон — мое имя.

Кавелли и сам не знал, зачем он сейчас признался, ведь это последнее, что теперь имело значение. Возможно, он выкрикнул это для того, чтобы удержать инициативу. Короткая тень неудовольствия скользнула по лицу Монтекьесы и снова исчезла.

— Давайте спокойно посмотрим на сложившуюся ситуацию, Дон.

— Хорошо, если вы при этом не будете делать никаких резких движений. То же, друг мой, относится и к тебе!

Кавелли на мгновение навел пистолет на Мариано, который застыл неподалеку, поджидая удобного случая, чтобы броситься на своего противника.

— Итак, Дон, ваше положение менее благоприятно, чем вы думаете. Я в любом случае выпущу здесь бактерии, и вы не сможете это предотвратить.

— Я выстрелю, как только вы дотронетесь рукой до кармана.

— Видите ли, Дон, я не совсем в этом уверен. Пристрелить безоружного — довольно сложно, не такой вы человек. Даже если вы твердо решите так поступить, в последний момент у вас дрогнет рука.

— Лучше до этого не доводить.

— Имейте в виду, выстрелите вы или нет, у меня все равно будет возможность разбить бусины и выпустить бактерии.

— Но тогда вы сами умрете.

— Кровь мучеников всегда проливалась за дело веры. Иисус тоже не выжил.

— Иисус? Вы совсем спятили, у вас мания величия…

— То же самое в свое время говорили и о нем, но я не хочу сравнивать себя с Сыном Божьим. Я — всего лишь Его инструмент. Рука Бога, если хотите.

Голос сестры Каллисты, казалось, состоял из одного лишь презрения:

— Иисусу поклоняются миллиарды людей, а ты, Анджело, войдешь в историю как чудовище.

Монтекьеса лишь отмахнулся.

— Возможно, мне придется смиренно принести и эту жертву. Любое мирское осуждение всегда проходит проверку временем. Как знать, возможно, лет через сто, или еще раньше, все станут чтить меня как святого и помнить как великого хранителя веры. А вы, Дон, уберите пистолет и присоединяйтесь ко мне, станьте частью самого значительного исторического события последних двух тысяч лет. Именно сейчас и именно здесь настал момент поступить правильно.

— Я уверен, что поступаю правильно, останавливая вас.

— Фарисеи, осудившие Иисуса, также были уверены, что правда на их стороне, — голос Монтекьесы зазвучал призывно. — Послушайте, Дон, нашептывания дьявола всегда звучат вполне разумно, и все же мы должны им противостоять.

— Хватит! Если вы попробуете еще что-нибудь выкинуть, я выстрелю.

— Есть лишь два варианта развития событий: я выпускаю бактерии, и тогда мы все умираем, или я раскладываю бусины, не разбивая их, и мы все вместе покидаем собор. Живыми.

— Вы не в том положении, чтобы торговаться.

— В вашем мире я, несомненно, проиграл, Дон. В вашем мире два плюс два равняется четырем, но при этом вы упускаете из виду самый важный фактор: в Моем мире два плюс два равняется Бог…

— Как бы то ни было, оружие у меня!

— И всего один выстрел. Одного слишком мало. Будьте благоразумны, Дон. А вы, сестра Каллиста, хотите надышаться чумными бактериями? Уверяю вас, это тяжелая и мучительная смерть.

Кавелли почувствовал, как горло ему сжимает страх. Невозможно было поверить, что все это происходит на самом деле, что это реальная жизнь, а не ужасная театральная постановка. Дверь в собор заперта снаружи, и если Монтекьеса выпустит чуму, то спасения не будет. Бактерии постепенно распространятся по собору, и во всем этом гигантском пространстве не останется ни единого безопасного места.

— А если я соглашусь, — Кавелли мучительно пытался выиграть время, — что тогда, синьор Монтекьеса? Вы разложите бусины, мы все четверо покинем собор, а потом вы полагаете, что мы ничего не предпримем и завтра утром просто предоставим посетителей их судьбе?

— В обмен на то, что вы остались в живых, вы дадите мне слово чести, что сегодня ночью покинете Италию и переместитесь в какую-нибудь далекую и безопасную страну.

— И вы нам поверите?

Слова почти безотчетно сорвались с его губ, в то время как некое противоречие, какая-то ускользающая мысль не давала ему покоя, что-то важное, но он никак не успевал сообразить, что именно. Монтекьеса кивнул, вид у него при этом был неприятно высокомерный.

— Я хорошо разбираюсь в людях.

Кавелли ухватился за эту мысль, но почти сразу разочаровался: выход возможен, но шансы на успех зависят от многих случайных обстоятельств. Малейшая неудача означала бы провал всего плана. Сейчас главное — не допустить дальнейшего ухудшения ситуации. Он решительно посмотрел в глаза Монтекьесы.

— Хорошо разбираетесь в людях? По-видимому, это не так, если вы хоть на секунду поверили, что я соглашусь на такое чудовищное предложение.

— Что ж, вы сделали свой выбор.

Монтекьеса закрыл глаза, его губы беззвучно шевелились, наверное, он молился. Внезапно его рука потянулась к карману. Кавелли, не раздумывая, вскинул руку и спустил курок. Выстрел эхом отразился от стен, как серия чудовищных взрывов, в воздухе повисло маленькое серое облачко и резко запахло кордитом[31].

XXXIX

Первая жертва в соборе Святого Петра была принесена. Правда, ей стал не Анджело Монтекьеса, а Мариано, который лежал на спине, уставившись безжизненными глазами в храмовые своды. Верному секретарю хватило мгновения, пока Кавелли прицеливался, чтобы закрыть собственным телом своего кумира.

— Святая Богоматерь!

Сестра Каллиста перекрестилась, а потрясенный Кавелли смотрел на представшую перед ним ужасную картину. Кем был тот стрелявший человек? Неужели это он сам? Он не мог в это поверить, его руки дрожали. Только Монтекьеса сохранял полное самообладание. Он даже не удостоил взглядом мертвое тело секретаря. Монтекьеса стоял возле алтаря с высоко поднятой рукой, в которой были зажаты смертоносные четки. Он отрешенно улыбнулся и спокойно произнес:

— Вот видите, Дон, вы не можете остановить меня. Все предопределено.

Затем он взглянул на сестру Каллисту. Его голос зазвучал нежно и счастливо.

— Serviam![32]

Монтекьеса со всей силы швырнул четки на мраморный пол. Почти все стеклянные бусины мгновенно разбились. Кавелли ожидал, что оттуда вырвется какая-нибудь газообразная субстанция, но ничего подобного не случилось. Сестра Каллиста вскрикнула и отпрянула назад. Монтекьеса стоял неподвижно и торжествующе смотрел на них безумным взглядом. Кавелли схватил руку сестры Каллисты и бросился бежать подальше от того места, где на полу валялись стеклянные осколки. Как быстро распространяются бактерии? Кавелли показалось, что он уже чувствует какой-то запах. Или это просто паника? Их быстрые шаги, усиленные эхом, зазвучали по всему собору. Как ни странно, но даже в этот момент Кавелли с улыбкой подумал, что никто никогда не видел и не слышал, чтобы люди бегали по собору Святого Петра.

Его мысли неслись вскачь. Далеко ли еще бежать? Пятьдесят метров? Сто? Он услышал, как рядом застонала сестра Каллиста, и прикрикнул:

— Бежим дальше! Просто бегите за мной!

Наконец-то! Вот она, Пьета! Уникальный шедевр Микеланджело, мраморная фигура мертвого Иисуса, которого держит Дева Мария. Много лет часовня, в которой она находилась, была закрыта плексигласом, с тех самых пор, как сумасшедший венгр, считавший себя Иисусом, сильно повредил фигуру Марии, двенадцать раз ударив ее молотком. Тем не менее, по особому разрешению некоторые лица имели право входить в часовню. Слева и справа виднелись две деревянные решетчатые двери. С тем, что находилось за левой дверью, Кавелли и связывал все свои надежды на спасение. Неужели его доселе бесполезные знания ватиканских тайн сегодня впервые в его жизни послужат значимой цели? Еще несколько метров. Вот и дверь. Кавелли нажал на ручку. Закрыто. Он навалился на нее всем весом. Дерево треснуло, но дверь устояла. Он бросился на нее во второй раз и в третий. Замок сорвался с деревянной щеколды, и дверь распахнулась.

Кавелли потащил сестру Каллисту за собой. Они пронеслись по короткому коридору, потом свернули направо и очутились в часовне Пьеты за плексигласовой перегородкой. Именно там находилась колонна с лифтом внутри. Кавелли никогда не бывал тут раньше, но знал, что лифт должен быть. Им пользуется в особых случаях святой отец для входа в собор Святого Петра, поскольку отсюда имеется ход до Апостольского дворца. Кавелли приблизился к маленькой двери, к счастью, она оказалась не заперта. Он втолкнул внутрь сестру Каллисту и втиснулся в тесное пространство следом за ней. Мог ли вообще этот крошечный лифт выдержать вес двух человек? На его стене располагалась панель с двумя золотыми кнопками, Кавелли нажал с силой верхнюю, но ничего не произошло. Естественно, как же он раньше об этом не догадался, — этот лифт предназначался исключительно для папы римского, и, чтобы разблокировать его, нужен специальный ключ… На что-то надеяться теперь безрассудно.

Но тут неожиданно раздался звук работающего гидравлического механизма, маленькая кабина пришла в движение и начала безропотно подниматься вверх. Это был один из старейших лифтов в мире и, безусловно, самый медленный. Кавелли взглянул на сестру Каллисту. Она побледнела и закрыла глаза, ее губы шептали беззвучную молитву. На несколько мгновений движение лифта еще больше замедлилось, так что Кавелли уже начал опасаться, что кабина застрянет. Наконец, лифт с неприятным металлическим скрежетом добрался до места назначения, верхняя часть шахты тоже находилась в колонне. Кавелли толкнул спиной дверь и выскочил наружу. Сестра Каллиста последовала за ним с поразительной для ее возраста прытью. Кавелли сорвал огнетушитель с настенного кронштейна и заблокировал им дверь лифта. Если бы Монтекьесе пришла в голову идея последовать за ними, этот путь будет для него закрыт. Сестра Каллиста настороженно огляделась вокруг.

— Мы находимся в…

— Совершенно верно, мы в Апостольском дворце. Этот коридор ведет к жилищу святого отца.

Сестра Каллиста снова перекрестилась. Кавелли полез в карман, чтобы достать смартфон, но его рука нащупала лишь пустоту. Ну конечно, он же бросил телефон, чтобы отвлечь Мариано. Он повернулся к сестре Каллисте.

— У вас есть с собой телефон?

Она покачала головой, как будто вопрос показался ей совершенно неуместным.

— Хорошо, тогда, пожалуйста, подождите меня здесь. Никто не сможет подняться сюда на лифте.

Прежде чем она успела запротестовать, Кавелли помчался по коридору. Он точно знал, что ему теперь делать. Монсеньор Лонги по-прежнему не отвечал на его звонки, но ему нужно поговорить с кем-то, кто обладал правом принимать решения. Он свернул за угол и наткнулся на молодого гвардейца. У мужчины при виде Кавелли отвисла челюсть. Гвардейцы постоянно связывались по рации, но ему никто ничего не сказал по поводу посетителя. Кавелли, казалось, возник из ниоткуда. Уверенности гвардейцу добавило лишь то, что правой рукой он нащупал свой «Глок 17» в скрытой кобуре под живописной униформой. Кавелли прекрасно понимал, что не может терять время на объяснения. Он пристально посмотрел на гвардейца и постарался вложить в свой голос всю возможную властность, на какую был способен.

— Как вас зовут, алебардист?

Видимо, он выбрал правильную тактику: исходя из внешности Кавелли и факта его неожиданного появления, гвардеец сделал вывод, что этот человек имеет право задавать вопросы. Все это говорило о том, что он стоит намного выше его в иерархии. Во всяком случае, молодой человек ответил без колебаний.

— Алебардист Висс!

— Хорошо, мне нужно срочно связаться с полковником Дюраном. Речь идет о чрезвычайной ситуации, связанной с безопасностью людей.

Висс в замешательстве потянулся за рацией, висящей на плече.

— А кто вы?

— Скажите ему — Дон Кавелли, он меня знает.

Прошла добрая минута, затем из рации раздался голос полковника.

— Дюран слушает, что там у вас?

— Господин полковник, это Дон Кавелли. Я нахожусь в Апостольском дворце, стою рядом с гвардейцем Виссом. Пожалуйста, немедленно распорядитесь запереть входы в собор Святого Петра. Я имею в виду вообще все, включая входы из Апостольского дворца и некрополи под собором. Все, что связано с собором, представляет огромную опасность.

— Простите? Что это значит, Кавелли?

Всю свою жизнь полковник Дюран весьма неохотно прислушивался к распоряжениям от гражданских лиц, конечно, пока они не становились римскими папами. Кавелли глубоко вздохнул:

— Я знаю, в это трудно поверить, но…

XL

Это был, пожалуй, самый странный день в жизни полковника Дюрана. Поскольку требовалось обеспечить безопасность посетителей, он, хотя ему это глубоко претило, распорядился полностью заблокировать собор Святого Петра. Эффективно и быстро, но без лишней суеты. Один из проходов в собор — дверь лифта в Апостольском дворце, к удивлению двух гвардейцев, уже находилась под охраной сестры Каллисты. Сначала никак не получалось убедить решительную даму покинуть пост и вернуться в резиденцию «Опус Деи», но в конце концов она все же подчинилась. Тем временем Дюран пригласил Дона Кавелли в свой кабинет и выслушал его рассказ. История казалась совершенно невероятной. Но для Дюрана это не имело значения. Здесь, в Ватикане, он стоит на защите веры и порядка и поэтому должен учитывать в своей работе абсолютно все факты, даже если они кажутся невозможными. Для начала он связался с секретарем святого отца, монсеньором Лонги.

Кавелли утверждал, что тот, некоторым образом, неофициально поручил ему разобраться с этим делом. Лонги как всегда быстро ответил на звонок Дюрана, он внимательно выслушал его, но сам предпочитал хранить острожное молчание. Его окончательный ответ прозвучал чрезвычайно странно: он ничего не станет комментировать, но напоминает, что Дон Кавелли является уважаемым гражданином Ватикана, который пользуется рядом закрепленных привилегий, включающих полное содействие со стороны швейцарской гвардии. После слов «святой отец безоговорочно поддерживает эти привилегии» он повесил трубку. Полковник Дюран глубоко вздохнул. Он достаточно долго занимался папскими делами, чтобы научиться читать между строк.

Иносказательно Лонги дал ему понять, что все, что сказал Кавелли, — правда и что действовать следует в соответствии с его указаниями, но верно также и то, что Ватикан никогда ничего не подтвердит. Дюран мрачно взглянул на Кавелли и поднялся из-за письменного стола.

— Следуйте за мной.

Через две минуты они уже находились в подземном охранном центре. Отсюда контролировалось более пяти тысяч камер, расположенных по всей территории Ватикана. Капрал, отвечающий за работу центра, привык выполнять приказы без обсуждения, но этот прозвучал настолько необычно, что он не мог не переспросить.

— Камеры в соборе Святого Петра? — Ища поддержки, он посмотрел на троих своих коллег. — Сейчас? Но в это время там никого нет.

Полковник Дюран начальственно выпятил челюсть.

— Просто делайте то, что я говорю!

XLI

Капрал за пультом управления действовал систематически, поочередно подключаясь ко всем четыремстам камерам, расположенным в соборе. Прошло более пятнадцати минут, прежде чем он в первый раз что-то обнаружил. Перед балдахином Бернини[33] на полу лежало нечто, чего там явно не должно было быть. Он увеличил масштаб, максимально приблизив крупнозернистое черно-белое изображение. Полковник Дюран прищурил глаза, чтобы получше все разглядеть.

— Это тот другой человек, о котором я вам рассказывал. Мариано. Он мертв, — объяснил Кавелли.

Дюран на мгновение прикрыл глаза и с силой выдохнул, теперь стало окончательно ясно, что Кавелли говорил правду, а не выдумывал фантастические истории. Нечто опасное прямо сейчас угрожает собору Святого Петра! Это уж точно. Он повернулся к капралу.

— Сделайте несколько скриншотов, а затем продолжайте. Нам нужно найти второго человека.

— Да, господин полковник.

Но Монтекьеса, казалось, исчез. Пару раз одному из трех гвардейцев, просматривающих записи, показалось, что он что-то видит. Но каждый раз это оказывалось игрой теней или чем-то несущественным. Возможно, Монтекьеса хорошо спрятался? Если он удалился в исповедальню, то там никакая камера его не обнаружит. Или им просто не везло, и безумный миллионер слишком быстро перемещается по огромному собору. В таком случае пройдет целая вечность, прежде чем одна из камер засечет его.

Через час полковник Дюран, громко ругаясь по-швейцарски, выбежал из диспетчерской, чтобы связаться по рации со всеми постами и еще раз убедиться, что все без исключения выходы из собора перекрыты и охраняются. Немного успокоившись, он вернулся и сел на один из вращающихся стульев рядом с Кавелли.

— Все в порядке. Если этот человек когда-либо был в соборе, то он все еще там. Ему не убежать.

Еще через пятьдесят минут, глядя на экран, Кавелли понял, что у него болят глаза. Он невольно задался вопросом, как же это все выдерживает охрана, которая смотрит на них целый день. Сам он уже постоянно видел «призраков», то и дело казалось, что на экране где-то что-то движется, хотя там ничего не было.

— Вот он! — вскричали все трое одновременно.

Монтекьеса нашелся. Он стоял спиной к камере рядом с выходом и барабанил кулаками в тяжелые бронзовые ворота. Камера не передавала звук, но он, казалось, что-то кричал.

Человек наедине со своим страхом смерти.

XLII

Эту ночь Кавелли с большим удовольствием вычеркнул бы из своей памяти. Дюран распорядился не открывать собор Святого Петра и ждать дальнейших указаний. Официально объявили, что прорвало трубы. Все входы были надежно загерметизированы, и у каждого дежурила охрана из швейцарских гвардейцев. В обычных обстоятельствах такое решение не могло быть принято без согласования на самом верху, но сейчас Дюран знал, что никто не привлечет его к ответственности за превышение полномочий. Но это была самая простая и понятная часть того, что требовалось сделать.

Потом Дюран часами беседовал по телефону с официальными лицами, пытаясь держать ситуацию под контролем. Снова и снова он и Кавелли объясняли, что и почему необходимо предпринять, но случившееся было настолько беспрецедентным, что каждый представитель власти стремился переложить ответственность на кого-то другого. Координация казалась невозможной.

Ответственные люди в Министерстве здравоохранения и в Службе защиты от эпидемий отказались заниматься обеззараживанием собора Святого Петра, пока в нем находится террорист, а швейцарская гвардия не могла его обезвредить, поскольку собор был заражен. Через два часа у Монтекьесы стали проявляться первые симптомы болезни. Кавелли и Дюран, наблюдая за экраном, в ужасе смотрели, как он отчаянно бродит по собору, видимо, пытаясь найти выход. В какой-то момент он упал и больше уже не вставал. Только слабые подергивания и конвульсии свидетельствовали о том, что он все еще жив. Кавелли благодарил судьбу за то, что передаваемое камерами изображение было таким нечетким. К пяти часам утра все было кончено. Анджело Монтекьеса больше не подавал никаких признаков жизни.

XLIII

На рассвете Кавелли покинул охранный центр, ему там больше нечего было делать. Полковник Дюран попросил его быть на связи в ближайшие дни на тот случай, если при работе с государственными органами еще раз потребуется его помощь в качестве свидетеля или возникнут еще какие-либо вопросы. Кавелли пообещал это и вернулся в свою квартиру. Смертельно усталый, он упал в постель и тут же погрузился в глубокий сон без сновидений.

В течение нескольких следующих дней он внимательно следил за средствами массовой информации, но ни в Санто-Стефано-ди-Сессанио, ни в Сан-Кандидо, ни в каком-либо другом месте вспышек чумы не произошло. Упоминаний об Анджело Монтекьесе он в прессе тоже не нашел.

Впервые за долгое время Кавелли посетил генеральную аудиенцию папы римского. Ему было особенно приятно видеть и слышать, что все прошло как обычно, без каких-либо пророчеств.

На третий день утром у Кавелли зазвонил телефон. Полковник Дюран поинтересовался, не хочет ли Кавелли составить ему компанию в прогулке вдоль Тибра. Кавелли пришлось взять себя в руки, чтобы не выказать удивления. Естественно, он согласился.

В указанное время Дюран уже ждал его на набережной. Он был одет в штатское и поприветствовал Кавелли на удивление неформально.

Как многие люди, преуспевшие в профессии, он явно чувствовал себя неуверенно и неуместно вне своей привычной среды. Только после того как они немного прошлись, он достаточно освоился, чтобы заговорить:

— Думаю, мне не нужно объяснять, что…

Кавелли мысленно завершил про себя эту фразу, прежде чем Дюран произнес ее до конца:

— …Все, что я скажу, конфиденциально и говорится мною неофициально.

Кавелли привычно подтвердил:

— Разумеется, синьор Дюран.

Он намеренно избегал упоминать его воинское звание, чтобы подчеркнуть частный характер беседы. Дюран продолжил:

— Вот почему мы встречаемся здесь, а не в моем офисе. Я считаю, что вы имеете право знать, как обстоят дела.

— Спасибо, я это очень ценю.

— Прежде всего: все факты, о которых вы рассказали, подтвердились, но вы, конечно, и сами это знаете. Тело Анджело Монтекьесы вынесли из собора, соблюдая самые строгие меры безопасности. Он умер от очень агрессивной формы чумы. Бóльшая часть собора Святого Петра загрязнена, в основном, вероятно, потому, что он бродил повсюду в поисках выхода. В настоящее время обеззараживание ведется под строгим контролем Министерства здравоохранения, мы продвигаемся довольно быстро, но, вероятно, пройдет еще несколько дней, прежде чем мы сможем снова открыть собор для публики.

Дюран опасливо покосился на женщину с коляской.

— Следующий пункт: лаборатория Монтекьесы. Поскольку вы уверили меня, что у него имеются сторонники в полиции и правительстве, я пошел неофициальным путем и обратился к офицеру полиции в Риме, которому я абсолютно доверяю. Этот человек увлекся расследованием всерьез, возможно, даже немного превысил свои полномочия. Он провел обыски в лаборатории Монтекьесы в Риме, в его особняке на Повелье и офисах его компании. Допросы сотрудников все еще продолжаются, но похоже, что никто из них не был посвящен в планы Монтекьесы, а тот предпочитал действовать в одиночку, опираясь только лишь на помощь своего секретаря. Это просто безумие, сколько всего могут натворить два решительных человека, обладающих преступной энергией.

— Да, вместе с миллиардами бактерий.

Дюран сосредоточенно прищурил глаза, прежде чем продолжить. Он терпеть не мог, когда его перебивали.

— Документы Монтекьесы, похоже, подтверждают эту версию. Но это еще не все: в его сейфе найден какой-то религиозный манифест, видимо, послание для будущих историков, в котором он подробно излагает свой план. Этот человек действительно был совершенно безумен.

— Несомненно. И гениален. Ужасная и редкая комбинация.

— Бог знает. Во всяком случае, не думаю, что понадобится еще кого-то привлекать и арестовывать. Конечно, мы продолжим следить за ситуацией, но в настоящее время, похоже, нет опасности, что эти страшные вещи продолжатся.

— А как насчет офицеров полиции и членов правительства, которые поддерживали Монтекьесу?

Лицо Дюрана исказила болезненная гримаса.

— Боюсь, ничего. Плохо то, что мы не знаем, кто они такие, и даже если найдем улики в документах Монтекьесы, нет никаких фактов, которые можно предъявить этим людям в качестве обвинения. Хорошая новость заключается в том, что хоть они, несомненно, религиозные фанатики, но их задача заключалась лишь в том, чтобы защищать Монтекьесу. Без лидера им делать нечего, дело закрыто.

Дюран на мгновение задумался, прежде чем перейти к следующему пункту своего списка.

— Что касается смерти секретаря Монтекьесы… — он искоса посмотрел на Кавелли. — Не совсем ясно, при каких обстоятельствах он погиб, я предполагаю, что у вас тоже есть какая-то версия, но…

Он помолчал немного, ожидая, не станет ли Кавелли возражать, а затем невозмутимо продолжил:

— …Предполагается, что между ними произошла ссора и Монтекьеса застрелил его. На самом деле, конечно, мы могли бы исследовать тело Монтекьесы, посмотреть наличие следов пороха, оставшихся после выстрела. Но, учитывая сильнейшее бактериальное заражение трупа, мы отказались от этой идеи. К настоящему времени тело кремировано, и, таким образом, эта часть дела также окончательно закрыта.

— Спасибо.

Кавелли почувствовал облегчение и благодарность. Ведь он хотел помешать Монтекьесе распространить чуму, а Мариано намеренно встал между ними. Кавелли чувствовал, что поступил правильно и что в подобной ситуации снова сделал бы то же самое. Его совесть вполне успокаивали эти мысли, но как это метко говорится: «В открытом море и в суде ты в руках Божьих». Как знать, чем могло бы закончиться для него многомесячное судебное разбирательство. Он был почти уверен, что полковник Дюран и при других обстоятельствах оказал бы ему эту услугу, но понятно, что сейчас он в первую очередь заботился о защите интересов Церкви. Если бы СМИ стало известно, что житель Ватикана, пусть и не занимающий там никакой должности, застрелил кого-то в соборе Святого Петра, это было бы чревато массой неприятностей и вызвало бы множество неудобных вопросов. Официальная версия звучала ясно, а главное, устраивала судью, по крайней мере в том, что касается Кавелли и Ватикана. Неизвестно, конечно, как посмотрит на деяние Кавелли Высший судия, но до этого момента еще далеко.

— Что касается научного руководителя проекта Монтекьесы, — голос Дюрана внезапно стал приглушенным. — Я, не упоминая о вас, незаметно поинтересовался ее судьбой. Тела доктора де Луки и колоннелло Адельфи были найдены довольно близко к тому месту, которое вы указали. По-видимому, их обоих швырнуло течением на камни.

Кавелли побледнел, Дюран заметил это и тихо добавил:

— Наверное, все произошло очень быстро, вы вряд ли могли ее спасти.

Кавелли с трудом проглотил комок в горле. Он не был уверен, являются ли эти слова искренними или это просто обычные слова сочувствия, которые уместны в подобной ситуации.

Полковник Дюран неловко посмотрел на часы.

— Мне нужно вернуться на службу, так что если у вас больше нет вопросов…

Кавелли пробормотал несколько слов благодарности, но Дюран лишь отмахнулся. Мужчины крепко пожали друг другу руки.

— Это не вы должны благодарить, синьор Кавелли. Совсем наоборот, совсем наоборот…

Он поклонился и направился в противоположную сторону. Кавелли посмотрел ему вслед и вдруг кое-что вспомнил.

— Будьте добры, еще один вопрос…

— Да? — Полковник Дюран остановился и удивленно обернулся.

— Вы сказали, что разговаривали с офицером полиции, которому полностью доверяете…

— И что?

— Почему вы были настолько уверены, что он не замешан в заговоре Монтекьесы?

Видно было, что полковник Дюран чувствует некоторую неловкость.

— Ну, я знаком с ним много лет и знаю о нем то, что с абсолютной уверенностью исключает подобную возможность.

— И что же это?

Командир швейцарской гвардии слегка виновато улыбнулся:

— Он атеист.

XLIV

Потребовалось почти три недели, чтобы снова открыть собор Святого Петра для публики. За несколько часов до того, как его двери снова распахнулись, собор, несомненно, был самой чистой церковью в мире. О том, чтобы эта чистота и стерильность не продлилась долго, быстро позаботились двадцать тысяч посетителей в первый же день. Никто не обратил внимания, что поначалу поток туристов значительно вырос, но Кавелли почему-то казалось, что многие люди приходили, чтобы убедиться, что с их собором все в порядке. Ему тоже хотелось прийти туда, особенно после того, как накануне он побывал на поминальной службе в честь Маргариты де Луки. Кавелли чувствовал, что виноват перед ней. Хотя он и старался держаться на заднем плане, но присутствие постороннего вызвало недоумение и недовольство, как ему показалось, у некоторых родственников, поэтому он ушел еще до окончания церемонии. Прийти туда было не очень хорошей идеей, и в глубине души он чувствовал себя еще хуже, чем раньше.

Открытие собора он воспринял как возвращение к чему-то незыблемому и поэтому был одним из первых посетителей, хотя и не стоял в длинных очередях перед рамками металлоискателей. Ему всегда доступен боковой вход, к которому можно попасть, пройдя мимо Бронзовых ворот Апостольского дворца. Швейцарский гвардеец отсалютовал ему как положено, а потом просто помахал рукой, как старый приятель. Сколько бы раз он ни бывал здесь, все воспринималось так, словно он видит это впервые. Он обошел весь собор, а затем предпринял утомительный подъем до смотровой площадки, сознательно отказавшись от лифта, на котором можно преодолеть первую половину пути.

Почему-то на этот раз узкий проход оказался свободен, хотя обычно он переполнен до такой степени, что там образуется давка. Ему встретилась только одна японская семья, которая, сделав несколько фотографий, тут же направилась к выходу. Кавелли остался один. Он любил это место, откуда открывался великолепный вид на Ватиканские сады и весь Рим. Его мысли вернулись к событиям последних недель.

Восемь дней назад он получил приглашение из резиденции «Опус Деи», подписанное сестрой Каллистой. Конечно, он пришел, на этот раз вполне официально, через мужской вход.

Сестра Каллиста встретила его в своем кабинете, они пили чай и вели долгий неспешный разговор. Внешне она на удивление хорошо перенесла все эти события, хотя и говорила о том, как сильно ее потрясло то, что она так ошиблась в Анджело Монтекьесе.

Он был для нее почти как сын, и то, как он в конце концов начал понимать Божью волю, стало самым большим разочарованием в ее жизни. То, что Монтекьеса завещал все свое состояние «Опус Деи», по ее словам, ничего не меняло. Довольно невозмутимо она назвала девятизначную сумму и отметила, что среди членов церкви скорее правило, чем исключение оставлять «Опус Деи» щедрые завещания. Наконец, она попросила Кавелли сохранять в тайне все произошедшее. Ведь, несмотря на то что преступления Монтекьесы не имеют никакого отношения к «Опус Деи», средства массовой информации, безусловно, раздули бы из всего этого безобразный скандал. Кавелли уверил ее, что он уже обязался Ватикану молчать о случившемся, и сестра Каллиста приняла это с видимым облегчением. К собственному удивлению, он обнаружил, что она ему нравится, и это несмотря на то, что она до последней мелочи соответствовала тому строгому образу, который складывался у окружающих в отношении «Опус Деи». Все-таки когда ты смотришь на что-то вблизи, оно начинает выглядеть совсем иначе.

Кавелли продолжал думать о пережитом. Нигде не возникло никаких новых вспышек чумы, поэтому следовало с осторожным оптимизмом признать, что все окончательно завершилось. Но до последнего момента все висело на волоске. Кавелли оказался вовлечен в это дело, сам того не желая. Его ужасала мысль, что все закончилось благополучно только благодаря везению или случайности. Хотя его почти постоянно окружали люди, которые, узнай они обо всех обстоятельствах дела, говорили бы о Божественном провидении. Кавелли, конечно, имел свое мнение по этому поводу, но он в очередной раз предпочел помалкивать. Ему доверяли, и он сдержит обещание. Он гадал, составят ли в этот раз клирики секретный меморандум, в котором будет изложена эта история? Скорее всего, составят. В курии всегда существовала традиция записывать все, даже самые маленькие события, втайне, но честно записывая для потомков историю Ватикана. Однако такие документы хранятся исключительно в секретном архиве. Для публики их открывают только через семьдесят лет после смерти папы, который занимал Святой престол на момент написания документа. Кавелли точно не доживет до этого.

Задумавшись, он сделал несколько шагов вперед, глядя вниз на крошечный некрополь Кампо-Санто-Тевтонико. Его возлюбленная Елена уже покоилась там, и когда-нибудь он ляжет в землю, воссоединившись на веки веков. Чувство совершенного умиротворения охватило его. Он по-прежнему был здесь совсем один. Несколько минут он простоял так в оцепенении, потом встряхнулся, расправил плечи и направился к лестнице, ведущей вниз.