Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов

ПИСЬМО XXVIII.

В пятницу 10 Марта.

Позволь дражайшая приятельница показать тебе некоторые места твоего письма, которые меня чувствительно трогают.

Во-первых тебя уверяю, что я не смотря на свое уныние, весьма огорчена твоими рассуждениями о моих родственниках, а особливо теми, которые относятся до моего отца и памяти моего деда. Язвительное твое нарекание не миновало и самой твоей матери. Правда несносная досада исторгает иногда столь неблагопристойные отзывы, которые предосудительны чести тех, коих любим и наиболее уважаем; но не весьма прилично пользоваться такою вольностью. Сверх того ты столь сильно изъясняешься против всего, что тебя ни приводит в отвращение; что я чувствуя умаление моего жара и размышляя о том, к чему подала повод, принуждена обратить против самой себя свои выговоры. Итак согласись, любезный друг, что я имею право приносить тебе мои жалобы, если они будут оправданы моим положением; но твой долг есть успокоить снедающую меня скорбь советами, коих никто лучше тебя не может подать, с тою несравненною выгодою, что я всегда вяшшую приписывала им цену.

Я не могу отрицать, что бы сердце мое не ласкалось тою потачкою, которую ты мне оказываешь к усугублению справедливого моего к Г. Сольмсу презрения. Однако позволь сказать, что он не столько страшен, как ты его описываешь, покрайней мере с виду, ибо со стороны души, все что я об нем ни знаю, заставляет меня верить, что ты ему совершенную воздала справедливость. Но толь особенное твое дарование изображать гнусные употребления, и сия необыкновенная деятельность выводит иногда тебя из пределов вероятности. Словом сказать, я не однократно видала тебя берущую перо в том намерении, дабы написать все то, что твой разум, нежели истинна мог внушить приличного случаю. Можно бы подумать, что мне тем менее надлежит за сие тебе выговаривать, чем более твое омерзение и отвращение зависят от твоей ко мне нежности. Но не должны ли мы всегда судить о самих себе и о том, что нас трогает, так как мы с справедливостью можем вообразить себе, чтоб об нас и наших делах другие судили? Касательно твоего совета, дабы возвратить мои права, я никогда не намерена ссориться с моим отцом чего бы то мне ни стоило. Может быть я после буду ответствовать на все твои рассуждения; но теперь ограничиваю себя сим примечанием, что Ловелас судил бы меня меньше достойною своих стараний; если бы почитал меня способною к принятию другой решительности. Сии люди среди всех своих ласкательств не престают однако ж помышлять о надежных выгодах; и я в том их не виню. Любовь, рассматриваемая в последствии, должна казаться великою глупостью, когда она доводит до убожества особ рожденных для изобилия, и когда ввергает великодушные сердца в жестокую необходимость обязательств и зависимости.

Ты находишь в различии наших нравов весьма замысловатую причину дружества нас соединяющего; я бы никогда ее не выдумала. Она несколько справедлива. Но как бы то ни было, только то неоспоримо, что я в своем равнодушии и по некотором размышлении начинаю еще более любить тебя за твои исправления и выговоры, какую бы ты строгость в них ни употребляла. Итак не щади меня, любезный друг, когда ты найдешь малейший во мне недостаток. Я люблю приятную твою насмешку, ты сама то знаешь; и сколько ни почитаешь меня суровою; осуждала ли я когда нибудь твою чрезмерную веселость, которую ты себе приписываешь?

Первой договор нашей дружбы всегда состоял в том, что бы сообщать взаимные наши одной о другой мысли; и я почитаю необходимою сию вольность во всех спряжениях сердца, имеющих основанием добродетель.

Я предвидела, что мать твоя будет защищать систему слепого повиновения со стороны детей. К несчастью, обстоятельства привели меня в несостояние сообразоваться ее началам. Конечно я бы должна оным следовать, как говорит Госпожа Нортон, если бы могла. Сколько ты счастлива, завися от самой себя в предлагаемом тебе выборе в пользу Г. Гикмана! и сколько бы я была довольна, если бы поступали со мною с равным снисхождением! Я бы не могла, не навлекая на себя стыда, слышать просьбы моей матери и при том бесполезно, дабы подать надежду столь неукоризненному человеку, каков есть Г. Гикман.

Истинно, любезная Гове, я не могла читать без смущения, что твоя мать говоря обо мне сказала, что всего опаснее во младости нашего пола предубеждение в любовных случаях. Сие тем более для меня чувствительно, что ты сама кажется желаешь преклонить меня на сию сторону. Поскольку я была бы достойна немалого нарекания за малейшее мое к тебе притворство; то не буду спорить, что сей Ловелас не мог бы быть достойно награжден взаимною склонностью если бы его нрав был столько же беспорочен, как и нрав Гикмана; или если бы была какая нибудь надежда к доведению его до сей степени. Но мне кажется, что слово любовь, толь скоро произносимое, впечатляет довольно сильный и пространный звук. Однако я уступаю, что чрез насильственные меры, можно быть доведенной наконец до некоторой договорной склонности. Но относительно названия любви законной и пленяющей, каковая царствует в родстве, общежитии, а наипаче в сих главных наших должностях, в которых она собственно заслуживает имени божественной, кажется, что звук оного, ограниченный в тесном и особенном смысле, невесьма бывает приятен. Открывай свободнее свои мысли о других пунктах. Сия вольность, как я уже тебе говорила, послужит только к умножению моего дружества. Но я бы желала для чести нашего пола, что бы ты с большею осторожностью говорила или писала о вменении любви, хотя бы обо мне, или о другой говорено было. Ибо сугуба для мужчин победа, если столь нежная женщина как ты, и столько имеющая презрения к ним, подвергаешь их власти некоторым образом свою подругу, как глупую тварь, страждущую любовью, с некоторою приятностью ласкающею ее слабости.

Я бы сделала некоторые другие примечания на два последние твои письма, если бы дух мой не был стеснен. Я разбирала только те места, которые меня наиболее тронули, и о которых я не думала так скоро тебя уведомить. О происходящем здесь буду писать после.

ПИСЬМО XXIX.

в субботу 11 марта

Я столько получила оскорблений со стороны моего брата и сестры и столько откровенных наглостей от бесстыдной Бетти Барнес; что не написавши к моим дядям по совету матери, рассудила прежде представить им мои жалобы на таковой несходственный с братним поступок. Но я тут оказала себя таким образом, что ты более восторжествуешь надо мною, если не престанешь толковать слова мои чрез некоторые места первых моих писем. Кратко сказать, ты найдешь гораздо удобной случай, чтобы почитать меня довольно подверженною любви, естли бы причины, для коих я переменила несколько мое поведение, не заставляли тебя думать о сем справедливее. Я принуждена согласоваться с собственными их мыслями, и поскольку они необходимо требуют, чтоб я была предубеждена в пользу Г. Ловеласа, то я им подала повод более утвердиться в сем мнении, нежели сомневаться. Вот причины сей перемены.

Во-первых они полагают первое свое основание на моем им признании, что я имею незанятое сердце, и не находя никаких для меня препятствий, стараются представить противоборствие мое совершенным упорством. Почему думают, что отвращение мое к Сольмсу может быть легко побеждено должным моему родителю послушанием и уважением общей пользы фамилии.

Потом хотя и употребляют сие доказательство к моему заграждению; однако в том по-видимому ни мало не полагаются на мое признание, и поступают со мною с такою наглостью и презрением как бы я влюбилась в слугу моего отца; так что условное отрицание от Г. Ловеласа не послужило мне ни в какую пользу.

С другой стороны могу ли я себя уверить, чтобы ненависть моего брата была основательна. Порок Г. Ловеласа по крайней мере тот, о котором беспрестанно говорят, есть беспорядочная его страсть к женщинам. Без сомнения это важно: но из любви ли ко мне брат мой его поносит? нет, все его поступки показывают, что им действуют другие пружины.

Итак справедливость обязывает меня некоторым образом к защищению такого человека, который несмотря на справедливый свой гнев, не хотел нанести всего возможного для него зла; вместо того, брат мой старался всегда ему учинить оное, когда только мог. Кажется кстати было потревожить их тою опасностью, чтобы употребляемые ими способы не были совершенно противны тем, кои они должны предпринять для соответствия собственным своим видам. Однако это не есть лестное ободрение для Г. Ловеласа, что я предпочитаю его тому человеку, которым меня устрашают. Девица Гове, говорила я сама в себе, обвиняет меня в мнимой слабости, подвергающей меня наглости брата. Я хочу представить себе, что нахожусь пред глазами сей дорогой приятельницы; и представить некоторый опыт ее разуму не показав нимало, что я им много занята.

В сих мыслях решилась я написать следующие два письма к моему брату и сестре.

,,Снося оскорбления, может быть по единым только вашим внушениям, братец, должно быть мне позволено принести вам о том мои жалобы. Я не намерена оскорбить вас моим письмом; но признаю за должность изъясниться откровенно. Обстоятельства меня к сему обязывают.

,,Позвольте во-первых напомнить вам, что я ваша сестра, а не служанка. Вы можете из сего заключить, что несправедливо ни мне быть гонимой, ни вам поступать столь жестоко и пристрастно в таком случае, в котором я не имею принимать от вас повеления.

,,Положим, что я должна выйти за такого человека, которого вы не любите, и что к несчастью моему не нахожу в нем нежного и благосклонного мужа; то может ли сие быть причиною вашей неучтивости и жестокости? должны ли вы ускорить время моего несчастья, если я должна некогда испытать оное? я сего не скрываю; муж, который бы поступал со мною еще хуже, нежели как вы со мною поступаете с некоторого времени, как с сестрою, был бы без сомнения варвар.

,,Спросите вы самого себя г. мой учинили ли бы вы такую строгость с

,,Смею также вам объяснить, что главная цель воспитываемых в наших университетах юношей есть та, дабы их научить, как рассуждать справедливо, и обладать своими страстями. Надеюсь также любезный брат, что вы людям имеющим большее нашего знание не подадите случая думать, что одна более успела за своим сстольком, нежели другой в университете. Признаюсь, что с великою досадою о том говорю; но я неоднократно слышала, что необузданные ваши страсти не делают никакой чести вашему воспитанию.

,,В прочем уповаю, что вы не оскорбитесь моею смелостью. Вы меня сами к тому побудили. Если же вы почитаете себя оскорбленным, то рассмотрите более причину нежели действие. Тогда лишь только малое обратите на себя внимание, причина сия исчезнет, и с справедливостью можно будет сказать, что не найдется дворянин совершеннее моего брата.

,,Я уверяю вас государь мой, что не из гордости, как вы меня в том обвиняли, но с истинною искренностью сестры, осмелилась вам предложить сей совет. Прошу небо, дабы оно опять внушило дружество в сердце единого моего брата. Заклинаю вас быть ко мне сострадательным другом; ибо я есмь и пребуду на всегда вашею усердною сестрою.

Кларисса Гарлов.

Вот ответ моего брата.

,,Я вижу, что не будет конца дерзким твоим письмам, если к тебе не отпишу. И так я не с тем берусь за перо, чтоб вступать в брань с отважною и гордою бездельницею, но чтоб запретить тебе впредь беспокоить меня твоими смешными бреднями. Я не знаю, к чему служит разум женщине, если не к тому, чтоб быть кичливою и презирать других твой же, бесстыдная девица, возносит тебя выше твоей должности, и научает отвергать наставления и повеления твоих родителей. Но когда ты будешь следовать сему пути презорство твое гораздо будет несноснее. Вот все то, что я тебе должен сказать, оно останется таковым, или мои старания будут тщетны, если ты не престанешь оказывать предпочтения сему бесчестному Ловеласу, который по справедливости ненавидим всею твоею фамилиею. Весьма очевидно, что он глубоко печалился о твоих несколько преждевременных склонностях; но чем сие впечатление будет неодолимее, тем более найдут средств, дабы исторгнуть подлеца из твоего сердца. Что касается до меня, то не смотря на твой бесстыдный совет и не меньше прежних дерзновенные рассуждения, ты сама будешь виновата, если не хочешь иметь меня всегда своим другом и братом. Но ежели не престанешь желать такого мужа, как Ловелас, то не почитай меня никогда ни тем ни другим.

Жамес Гарлов.

,,Теперь должно тебе сообщить копию моего письма к сестре, и ее ответ.

,,Каким оскорблением, дражайшая сестрица! заслужила я, что вы вместо того, дабы стараться о утешении гнева моего родителя, что бы я без сомнения для вас исполнила, если бы сей злосчастный случай был ваш, имеете еще толь жестокое сердце, что не только его но и мать мою против меня возбуждаете? Представьте себя на моем месте, любезная Белла, и вообразите, что хотят вас выдать замуж за Г. Ловеласа, к коему, как думают, вы имеете непобедимую ненависть, не почли ли бы вы сие повеление весьма несносным законом? Однако отвращение ваше к Г. Ловеласу не может быть столь велико, каково есть мое к Г. Сольмсу: любовь и ненависть не суть произвольные страсти.

,,Может статься брат мой почитает качеством мужского духа, чтоб быть нечувствительным к нежности. Мы обе слышали, как он хвалился, что никогда не любил с отличностью: и в самом деле будучи обладаем другими страстями, отвергающими в своем первом начале другие склонности, не может он иметь никогда в сердце других впечатлений, что с такими склонностями гонит и не щадит злосчастную сестру, удовлетворяя сим своей ненависти и честолюбию; это для меня не столько удивительно, но что бы сестра оставила сестру, и вместе с ним побуждала на гнев отца и мать в таком случае, которой относится до ее пола, и который бы мог быть ее собственным. Таковой поступок, Белла по справедливости не весьма благопристоен.

,,Мы обе помним то время, в которое г. Ловелас почитался за такого человека, коего можно было исправить, и когда ни мало не почитали преступлением надежду, что бы его обратить на путь добродетели и счастья.

,,Я не хочу учинить в том опыта. Однако без трудности признаюсь, что если я не имею к нему никакой склонности, то способы, коими принуждают меня согласиться на принятие такого человека, как г. Сольмс, удобно могут мне ее внушить.

,,Оставьте на минуту все предрассудки, и сравните сих двух особ в породе, воспитании, в знатности, в уме, в обхождении и также в счастьи, не выключая и исправление их. Взвесьте их любезная сестрица: однако я всегда отрекаюсь от супружества, если хотят принять сего жениха.

,,Несчастье, на которое я осуждена, есть жестокое для меня мучение. Я бы желала обязать всех моих друзей. Но справедливость и честность позволяют ли мне быть женою такого человека, которого я терпеть не в состоянии? Если я никогда не противилась воле моего отца, если всегда почитала удовольствием обязывать и повиноваться, то суди из сего бедственного упорства, сколь должна быть сильна моя ненависть.

,,Сжалься на до мною дражайшая моя Белла, любезная сестра, друг, подруга, советница, и все то, чем ты была в счастливейшее время. Будь посредницею любящей тебя сестры Клари. Гарлов.

Девица Клар. Гарлов.

,,Благопристоин ли, или нет мой поступок по твоим премудрым рассуждениям, я только тебе скажу свое мнение о твоем поведении. Совсем своим благоразумием ты кажешься глупою, которую любовь обезумила. Это довольно видно из всего твоего письма. Что касается до твоего незамужства, то такому вздору никто не хочет верить. Это одно только лукавство, дабы избегнуть от повиновения своей должности и воле наилучших твоих родителей, которые всегда к тебе имели нежное расположение, хотя и весьма худо за оное награждены. Правда мы тебя всегда почитали кроткою и любимою девицею. Но для чего ж ты переменилась? тебе никогда не противоречили, всегда позволяли следовать собственной твоей воле. Ты лучше соглашаешься быть обладаемою дерзким подлецом, нежели показать себя послушною. Тебе неможно любить Г. Сольмса? Вот отговорка; нет сестрица, истинная сему причина есть та, что сердце твое занято Ловеласом, сим бедным Ловеласом, по справедливости проклинаемым всею твоею фамилиею, которой обагрил свои руки кровью твоего брата. Однако ты хочешь его ввести в наш союз, не правда ли?

,,Я не могу вообразить себе, чтобы могла иметь малейшую склонность к такому человеку. Если он когда нибудь получил некоторое благоволение от нашей фамилии, то это было прежде, нежели пагубный его нрав был известен. Опыты, которые столь сильное произвели над нами впечатление, должны бы и тебя столько же поразить, если бы ты не была столь решительного свойства, как все теперь узнали из сего случая.

Боже мой! Какие выгоды на стороне сего человека! Порода, воспитание, знатность, разум, обходительность, вид, счастье и исправление все свидетельствует в его пользу! Какая нежность сердца любовью питающегося! и ты хочешь никогда не вступать в супружество! так. Я за сие отвечаю, хотя все сии мнимые совершенства тебя ослепляют. Но окончим; я хочу только, что бы ты при всем остроумии, не почитала других безрассудными, над коими ты думаешь повелевать жалобным твоим голосом.

Я позволяю тебе писать, сколько угодно; но сей ответ будет последний, который ты от меня получишь.

Арабелла Гарллов.

Я изготовила также два письма к моим дядьям, которые отдала в саду одному слуге, прося его, что бы он их вручил, куда надобно. Если я должна получить такие же ответы, как от моего брата и сестры, то ничего не могу обещать себе приятного; но когда испытаю все средства, то тем меньше буду себя упрекать, если что нибудь случиться несчастное. Я к тебе пришлю копию с сих двух писем; когда узнаю, как они были приняты, если только о том меня уведомят.

ПИСЬМО XXX.

В воскресенье в вечеру 12 Марта.

Этот Ловелас повергает меня в.мучительное беспокойство. Отважность и безрассудность его чрезвычайны. он был ныне в церкви, вероятно с тою надеждою, что бы меня там увидеть; однако если сие было его побуждение; то таковые умыслы должны его обмануть.

Хорея, которая была в церкви сказала мне, что он весьма гордо и с презрением смотрел на нашу фамилию. Отец мой и дядья, также моя мать и сестра тут находились. По счастью не было тут моего брата. Они все были приведены в смятение. Как он еще в первый раз явился здесь после той несчастной встречи; то все собрание к нему обратилось.

Какое он имеет намерение, что принял на себя толь грозный и вызывающий вид, как Хорея и другие приметили? Для того ли он пришел чтоб меня видеть? но поступая таким образом с моею фамилиею, думал ли он услужить мне или понравиться? он знает, сколько она его ненавидит, и для того не старается, хотя по видимому и весьма бесполезно, умерить их ненависть.

Я думаю, вы помните дражайшая приятельница, сколь часто приметна была нам его гордость. Вы сами ему в том смеялись; и ни мало не оправдываясь, он согласился великодушно на обвинение. Сим признанием думал он загладить все, что касается до меня, то я всегда думала, что в его состоянии гордость может быть весьма худою причиною забавы. Этот порок весьма подл, и притом бесполезен в людях высокой породы. Если они заслуживают уважение, то не ужели не надеются получить его не полагая за нужное требовать оного? Искать почтения высокомерием значит подать сомнение о собственном своем достоинстве; или показать, что другие не почитают его того достойным по его делам. Отличность или знаменитость может быть поводом к гордости тем, для коих сии качества новы. Тогда осуждения и презрения, кои она на них навлекает, берут над нею перевес. С столькими выгодами, а особливо со стороны его личности и просвещения, как уверяют, к чему служит быть гордым и надменным! а наипаче когда черты его лица в том его обвиняют и изменяют. Сколько он мне кажется неизвинителен! горд, но чем же? не тем, что делает добро; таковую гордость можно оправдать. Горд внешними выгодами. Но такая слабость не заставляет ли сомневаться и о внутреннем? Правда, другие бы могли опасаться, что бы не быть попираемыми, если бы не показывали на себе надменного вида; но такой человек, как он, должен быть уверен, что униженность послужила бы ему украшением его достоинств.

Не можно не приписать ему многих дарований. Но сии дарования и все его личные преимущества служили ему причиною к заблужению. Я не обманываюсь в сем мнении, и свободно заключаю, что рассматривая на одних весах зло и добро, не будет перевеса на стороне последнего.

Если друзья мои поверят моей скромности, то я смело утверждаю, что проникла бы во все его недостатки. Тогда бы я с такою же непоколебимостью ему отказала, с какою других отринула, и с какою буду противиться навсегда г. Сольмсу. Сколько им безызвестно мое сердце! оно лучше окаменеет, нежели добровольно согласится на то, что бы учинило малейшее поношение им, моему полу и самой мне.

Прости мне, любезная приятельница, за сии мои важные единобеседования, ибо я их так могу назвать. Каким образом я позволила себе вступить в толь многие рассуждения? но случай к оным представляется мне в настоящем виде. Все здесь заняты одним предметом. Хорея говорит, что он старался оказать ее матери совершенное уважение, на что она не преминула изъявить ему свою учтивость. он всегда удивлялся моей матери. Я думаю, что она не имела бы к нему отвращения, если бы ее к тому не принудили, и если бы, не было сей несчастной встречи между им и ее сыном.

Доктор Левин, который также был в церкви, приметя замешательство всей нашей фамилии, причиненное Г. Ловеласом, старался по окончании службы вступить с ним в довольно продолжительный разговор; дабы дать время уехать всем моим родственникам.

Кажется, что отец мой ежедневно более против меня ожесточается. Тоже говорят и о моих дядях. Они сего утра получили мои письма. Ответ их, если меня удостоят, без сомнения подтвердит мне неблагоразумие сего безрассудного человека, которой столь не кстати показался в церкви.

Говорят, что они досадуют на мою мать за изъявление ее учтивости, без которой она не могла обойтись. Итак ненависть вооружается против самой благопристойности, хотя она должна быть более рассмотрена со стороны оказывающего ее, нежели приемлющего. Но они думают все, как меня уверяют, что остается, только одно средство к пресечению оскорблений. Итак я останусь жертвою мучения. Что выиграет он своею безрассудностью, и какую из сего получит выгоду, для своих намерений.[7] Всего более опасаюсь я, чтоб сие явление не предвещало отважнейших предприятий. Если он осмелится показаться здесь, как беспрестанно на то требует от меня позволения, то я трепещу, что бы, не было пролития крови. Для избежания такового бедствия я бы лучше позволила себя погребсти живую, если бы не было другого средства.

Они все советуются. Догадываюсь что дело идет о моих письмах, с самого утра собрались сюда, и по сему то случаю мои дядья были в церкви. Я к тебе пришлю списки с сих двух писем, если можно в тоже самое время послать и ответы. Сие же письмо есть не что иное, как изображение моего страха и ожесточения против того человека, которому я должна оный приписать.

ПИСЬМО XXXI.

В понедельник 15 марта.

Тщетно будет меня побуждать ты и твои товарищи[8] возвратиться в город, пока сия гордая красавица будет содержать меня в неизвестности. Если я до сего времени получил какой нибудь успех, то сим одолжен ее заботливости о безопасности тех, коих я весьма многие имею причины ненавидеть.

Итак пиши, говоришь ты, если не хочешь ехать. Подлинно я могу писать и без всякого затруднения; хотя бы имел или нет, о чем писать. Сии строки будут сему доказательством.

Брат моей богини, как я тебе сказывал, у Г. Галла учинил меня опять своим соперником; человек нимало не опасный по виду и качествам, но страшный по своим представлениям. Он чрез свои предложения овладел сердцами всей фамилии Гарлов. Сердцами! сказал я. Вся фамилия их не имеет, выключая той, которая меня пленила. Но сия несравненная душа находится теперь заключенною и гонимою отцом самым суровым и самовластнейшим человеком, по внушению кичливого и надменнейшего брата. Тебе известны их нравы; и потому я не буду о сем марать бумаги.

Но можешь ли ты вообразить страннее сего, как быть влюбленным в дочь, сестру и племянницу такой фамилию, которую я вечно должен презирать, и чувствовать умножающеюся свою страсть, не от презрения, гордости жестокости обожаемый красоты, но от препятствий происходящих по видимому от ее добродетели? я наказан за то что не хитрой лицемер, за то, что не стараюсь о своей чести, за то что позволяю злословию против себя изрыгать яд. Но нужно ли мне лицемерство. Мне, который в состоянии овладеть всем, лишь только покажусь, и притом с угодными для себя условиями, мне который никогда не внушал страха без чувствительного соединения владычествующей любви? стихотворец сказал:,,что добродетель не что иное есть, как театральная роль, и что тот который кажется добродетельным, поступает более по своему искусству, нежели по склонности.

Изрядно; итак я принужден употребить сие искусство, если хочу понравиться такой женщине, которая истинно заслуживает удивление. В самом деле, для чего прибегать к сему искусству? не ужели я не могу себя исправить? Я имею толь.о один порок. Что ты скажет о том Бельфорд? Если какой смертной знает мое сердце, то только ты один: ты его знаешь; по крайней мере столько же как и я. Но это гнусный обманщик; ибо оно тысячу раз обольщало своего господина. Своего господина? сего то я не могу сказать. Я уже лишился свободы с той минуты, как увидел в первый раз сию ангельскую красоту. В прочем я к могу был расположен по описанию ее нрава; ибо сколько б сами ни были чужды добродетели, надобно быть безумным, что не удивляться ей в другом человеке. Посещение сделанное мною Арабелле, как я тебе говорил, было ошибкою дяди, который почел одну сестру за другою, и которой вместо того, чтоб привести меня к божеству, коей слава поразила меня по моем возвращении из путешествий, показал мне простую смертную. С великим трудом мог отказаться; столько то я находил привязанности и старания в сей сестре. Я опасался только разорвать дружбу с такою фамилиею, от которой надеялся получишь богиню.

Я тебе сказывал, что любил один раз в своей жизни, и думаю, что сия любовь была чистосердечна. Я говорю о первой моей юности, и о сей знатной кокетке, коей вероломство, как ты знаешь, хотел я наказать во всех тех женщинах, которыми бы мне случай позволил обладать. Думаю, что для исполнения сего желания, довольно в различных климатах принес жертв своему мщению. Но воспоминая прежнее мое состояние и сравнивая оное с настоящим положением, я принужден признаться, что не был еще никогда влюбленным.

Как же могло статься, спросишь ты меня, что я будучи столько ожесточен, за то что был обманутым, не преставал питать своей склонности к любовным делам? я тебя о том уведомляю, сколько могу вспомнить. Ибо надобно начать от дальних обстоятельств. Подлинно друг мой, это произошло от сильной склонности к новизне. Стихотворцы своими небесными описаниями столько разгорячили мое воображение, сколько божественная Кларисса воспламеняет теперь мое сердце. Они возбудили во мне охоту писать о богинях. Я хотел только показать опыт нового моего жара в Сонетах, Елегиях и Мадригаллах.

Мне нужна была Ириса, Клориса и Силвия. Надобно было дать моему купидону крылья, стрелы, молнию и весь пиитический прибор, представить мечтательную красоту, и поместить ее там, где другие никогда бы не думали найти; я часто приходил в замешательство, когда богиня моя нового покроя не столько была жестока, нежели сколько свойственно было жалобному тону моего Сонета или Елегии.

Сверх того другое тщеславие соединено было с моею страстью. Я отлично был принимаем всеми женщинами. Будучи молод и надменен, ласкал себя тем мучительством которое производил над их полом; обращая на ту или другую свой выбор, которой делал двадцать ревнивыми. Вот мое увеселение, которым я тогда тысячу раз наслаждался. Я взирал с совершенным удовольствием на негодование соперницы, за ставлял стыдиться не одну красавицу; видел многих терзающихся, может быть о той свободе, с какою другою обращалась лично с молодым вертопрахом, который не мог вместе всем оказать такой милости.

Словом сказать, гордость, как я теперь познаю, побудила меня более, нежели любовь отличать себя наглостями, после как я лишился своей кокетки. Я почитал себя ею любимым, по крайней мере столько, сколько думал ее любить. Самое тщеславие мое уверяло меня, что она не могла в том себе воспрепятствовать. Таковой выбор одобрен был всеми моими друзьями, которые желали меня видеть околдованным, ибо они уже прежде не полагались на мои любовные правила. Они говорили, что все женщины придворного обхождения, которые любят танцы, песни и музыку, были привержены к моей компании. В самой вещи, знаешь ли ты кого нибудь, Белфорд, (я боюсь, что бы не показать тщеславия) который бы танцевал, пел и играл на инструментах столько приятно, как твой друг.

Я никогда. не намерен предаваться лицемерию, так что лучше желаю быть ослеплен теми качествами, которые свет во мне признает. Весьма удален от притворства являемого самолюбием, от мнимой униженности и от всех подлых хитростей, коими приобретают почтение глупых. Тщеславие мое всегда будет откровенно в тех свойствах, коим я одолжен самому себе, каковы суть моя обходительность, мои речи, вид, непоколебимое поведение, и вкус в благопристойности, я могу почитать славою все то, что ни приобрел. Что касается до природных моих дарований, то не требую за них уважать меня более. Ты и сам скажешь, что я к тому не имею причины. Но если я стою по своему уму более, нежели обыкновенный человек, то таковое преимущество не приписываю сам собою; и гордиться такою вещью, коей злоупотребление делает нас виновными, значит украшать себя чужими перьями, подобно как баснословная Соя.

Относительно же моей кокетки, я не мог и вообразить, что бы первая женщина, наложившая на меня, оковы, (хотя они легче тех, кои теперь ношу), могла когда нибудь предпочесть меня кому другому; и при самом ее презрении приписывал более цены потерянному мнимому добру, нежели сколько находил достоинства, когда обладал им.

Теперь же Бельфолд, я ощущаю всю силу любви. Все мои мысли имеют предметом божественную Клариссу Гарлов. Гарлов! с каким отвращением произношу сие омерзительное имя. Кларисса! прелестное имя, которое пронзает глубину моего сердца. Вообразил ли бы ты когда нибудь себе, что бы я, который до сего самого времени столько оказывал любви и ласкательства, сколько сам от нее получил? я говорю тогда, когда должно оставить истинное удовольствие. чтоб обязать себя узами, был способен в такой чрезвычайной нежности. Я в сем себя не прощаю. И относя следующие первые три стиха к бессильным любовникам, я вижу действия, производимые сею пагубною страстью в моем сердце, гораздо лучше изражаемые к трех последним.

,,Любовь действует различно, судя по различии сердец ею плененных. Она воспламеняет в спокойных склонностях огонь подобный тому, которым возжигаются на жертвенниках курения.,,

,,Но пылкие души суть пищею ужаснейшего пламени. Таковой огнь, коего стремительность умножает бурю страстей, проникает жестоко, и горит для мщения.

Конечно для мщения; ибо подумал ли бы ты, что бы я стерпел одну минуту оскорбления от сей глупой фамилии, если бы я не воображал себе, что она для моей пользы беспокоится? Кто бы поверил, что бы я добровольно сносил презрения и угрозы от тех, коих единый мой вид ужасает, а особливо от сего мерзкого брата, который одолжен мне своею жизнью, (которая по справедливости не достойна быть уничтожена моими руками) если бы честолюбие мое не удовольствовалось тем, что я при самом его выведывателе для примечания моих поступок, играть с ним по своему произволению. Я воспламеняю и ослабляю пылкие его страсти согласно с моими намерениями. Довольно уверяю его о своем поведении и расположениях, дабы внушить в него слепую доверенность к сему обоюдному действователю, которого роль заставляя его самого играть во всех движениях, кои ему предписывает моя воля.

Вот друг мой, что возносит мою гордость выше запальчивости. По сей машине, которой пружины в беспрестанном находятся действии, все они поступают для моего удовольствия. Старой матрос,[9] (дядя) есть мой посланник при королеве матери Анны Гове, дабы ее побудить принять участие в деле Гарловых, с тем намерением, чтоб сим сделать пример принцессе своей дочери и подать им помощь к утверждению власти, которую она решилась поддержать кстати или нет, без чего бы я мало мог надеяться.

Какое же мое побуждение, спросишь ты? Такое, что бы моя любезная не могла найти нигде себе покровительства, как в моем доме. Ибо как я довольно знаю ее фамилию, она принуждена будет скрыться; или принять такого человека, которого проклинает. И так если все мои меры будут приняты, и если моя услужливость всегда будет оказываема, уверяю тебя, что она ко мне прибегнет, не смотря на всех родственников и непреклонное свое сердце; что скоро или нет, будет принадлежать мне безусловно и без обещанного исправления. А может быть не будет нужды в долговременной осаде. Тогда я увижу всех подлецов сей фамилии ползающих пред моими ногами. Я буду им налагать свои законы. Принужу сего властолюбивого и гнусного брата преклонить колени пред подножием моего трона.

Я тревожусь только малыми успехами, коих опасался искать в приобретении сердца столь неприступной красоты. Столько пленяющий образ являющийся на прекрасных чертах лица, такие блистательные глаза, столь божественный стан, столь цветущее здравие; столько оживотворенный вид, весь цвет первой юности, с таким не порочным сердцем. А я любовником! Счастлив благоприятствуемый Ловелас! Как можно тут что нибудь постигнуть! Однако многие находятся, которые помнят ее рождение. Нортон, которая была воспитательницею ее, говорит что в младенчестве ее прилагала об ней матерния попечения, и способствовала к воспитанию ее. Вот убедительные доказательства, что она не вдруг слетела с неба, как ангел. И так почему же она имеет нечувствительное сердце? Но вот заблуждение, и я опасаюсь, что бы она вечно от него не излечилась. Она называет одного своим отцом, нельзя бы было охуждать ее мать, если бы она не была женою такого отца, других своими дядьями, бессильного подлеца своим братом, презрительнейшую женщину своею сестрою; сии права заставляют ее оказывать одним преданность, другим почтение, с какою бы жестокостью с нею не поступали. Гнусные союзы! Плачевные предрассудки младенчества! Если раздраженная природа ее в том не обманула, или если бы она сама избрала себе родственников, то нашла ли бы одного из всех сих, который бы достоин был сего названия!

Сердце мое с великодушием сносит то предпочтение. которое она дает им надо мною, хотя и уверена о их ко мне несправедливости, уверена, что союз мой сделает всем им более чести, исключая ее, которой весь свет должен почтением, и от которого бы самая царская кровь была уважена. Но насколькое оно должно восчувствовать негодование, если бы я узнал, что бы она, не смотря на свои гонения могла сомневаться единую минуту о предпочтении меня тому, коего ненавидит и презирает. Нет; она не унизит себя столько, чтоб купить за такую цену себе спокойствие. Не может быть, чтоб она согласилась на составляемые против нее злобою и корыстолюбием замыслы. Благородный ее дух не может не презирать оных, и довольную имеет причину разрушить их.

Посему можешь ты понять, что я нескоро возвращусь в город, для того что хочу быть уверен от обладательницы моего сердца, что не буду пожертвован такому человеку, как Сольмс. К несчастью ее, предвижу я великую трудность в получении такого уверения, если она когда нибудь принуждена будет подвергнуться моей власти. (Ибо не надеюсь, чтоб она добровольно на то согласилась).

Наиболее меня мучит то, что ее ко мне равнодушие не происходит ни от какой склонности к другому. Но берегись прелестная особа, берегись совершеннейшая и любезнейшая женщина, уничижить себя малейшим знаком предпочтительности в пользу того недостойного совместника, которого скучные твои родственники возбудили из ненависти ко мне… Ты скажешь Бельсфорд, что я весьма чуден; конечно я бы дошел до такой странности, если бы ее не любил. Иначе мог ли бы я снести беспрестанные обиды от непримиримой ее фамилии? Мог ли бы я до того себя унизить, что бы провождать свою жизнь только около дому гордого ее отца, но и при самом ее зверинце и возле стен ее сада, отделяющего ее на бесконечное расстояние, где не надеюсь найти и самой ее тени? Довольно ли бы я был награжден, когда бы скитаясь многие ночи по неизвестным путям и непроходимым местам, видел некоторые черты изъявляющие мне, что он большую приписывает цену недостойному предмету, нежели мне, и для того только ко мне пишет, что бы принудить меня сносить оскорбления, коих единое представление волнует мою кровь? находясь во все сие время в бедном трактире, как бы определен был тут жить, имея такое почти содержание и уборы, как в Вестфальском моем путешествии, я почитаю себя счастливым, что необходимость ее уничижительного рабства не происходит от ее надменности и мучительства, коим еще она сама порабощена.

Но мог ли какой нибудь романический Ирой подвергнуть себя толь трудным испытаниям? Порода, счастье, будущая моя знатность: бедный в сравнении соперника! Не должно ли мне быть злосчастным любовником, дабы победить великие трудности, и попрать презрение? Подлинно я сам себя стыжусь, я, которой по прежним обязательствам делаю себя виновным в клятвопреступлении, если бы был верен какой нибудь женщине.

Однако почему ж мне стыдиться таких уничижительностей? Не славно ли любить ту, которую нельзя видеть не любя, или не уважая ее, или не воздавая вместе сии дани?,,Причина любви, говорит Дриден, не может быть ознаменована. Не должно ее искать в лице. Она находится в мыслях того, который любит,, Но если бы он был современником моей Клариссы, то бы признался в своем заблуждении, и рассматривая совокупно образ, душу и поступки признал бы справедливость всеобщего гласа в пользу сего превосходного творения природы.

Я думаю, что ты захочешь узнать, не ищу ли я другой добычи, и можно ли такому повсеместному сердцу, как мое, ограничить себя на долгое время одним предметом? Бедный Бельфорд. Конечно ты не знаешь сего прекрасного создания, если можешь делать мне такие вопросы. Все, что есть изящного в сем поле, сопряжено в Клариссе Гарлов Пока брак или другие союзы будут представлять мне во в сем совершенном ангельском подобии, не могу быть занят другою женщиною. Сверх того духу, как мой, представляются здесь другие многие побуждения, которые не от любви преисходят. Толь удобной случай к пронырствам и хитростям, которые я, как ты знаешь, почитаю себе за удовольствие! Не ужели ты за ничто ставишь конец долженствующий увенчать мои труды? Быть обладателем такой девицы, как Кларисса, вопреки неукротимым ее стражам, вопреки благоразумию и осторожности, которых я никогда не находил ни в какой женщине! Какое торжество. Какое торжество над всем полом. Сверх того, не должен ли я удовлетворить мщение? Мщение, которое благопристойность заставляет меня удержать; но дабы со временем оказать с большим оное неистовством? Можешь ли ты подумать, что у меня нет ни единой мысли, которая бы к ней не клонилась, и которая бы не была посвящена сему обожаемому предмету?

По полученным в сию минуту известиям думаю, что ты здесь будешь мне нужен. Итак будь готов к отъезду по первому уведомлению.

Пусть также готовится Белтон, Мовбрай и Турвил. Я имею намерение отправить в путешествие Жамеса Гарлова, дабы несколько образовать его разум и научить обходительности. Такой глупец весьма великую имеет к том нужду. Средство уже найдено; надобно только его исполнить; но так чтоб не могли меня подозревать участником. Вот я на что решился, покрайней мере буду владеть братом если не имею сестры.

Но какой бы не имело успех такое предприятие, кажется, что путь теперь открыт к весьма важным покушениям. Уже составлен заговор к моей погибели. Дарья и племянник, которые прежде выходили с одним слугою, берут их двух; и сия сугубая свита должна быть столько же вооружена, когда господа их осмелятся показаться вне своего дома. Такой прибор означает откровенную против меня войну и твердую решительность в пользу Сольмса. Я думаю, что сии новые распоряжения должно приписать моему вчерашнему в церкви их присутствию, в таком месте, которое должно служить примирением, если бы таковые родители были христиане, и если бы они предполагали что нибудь в своих молитвах: я надеялся быть позванным, или по крайней мере сыскать некоторой предлог, чтоб проводить их по выходе, и доставить таким образом себе случай видеть свою богиню. Ибо я представлял себе, что они не воспретят мне общих должностей благопристойности. Но кажется, что мой вид поразил их страхом, которым они не могли овладеть. Я приметил смятение на их лицах, и что они все опасались некоторого чрезвычайного происшествия. И подлинно они бы не обманулись, если бы я больше уверен был о сердце их дочери. Однако я не намерен им нанести никакого вреда, ниже коснуться волоса безумных их голов.

Ты будешь получать себе наставления письменно, если случай того потребует. Но я думаю, что довольно тебе казаться со мною вместе. Итак если будут ко мне представлены гордый Мовбрай, пылкий и непреодолимый Белтон, веселый Турвил, мужественный и неустрашимый Бельсфорд; я же буду ваш предводитель, то какие бы враги от нас не вострепетали? надобно сим мальчикам оградить себя многими служителями такого же качества, как и господа.

Ты видишь, друг, что я к тебе писал так, как ты хотел; писал о безделице, о мщении, о любви, которую ненавижу потому, что она надо мною владычествует, сам не знаю о чем. Ибо смотря на свое письмо, удивляюсь его продолжительности. Что бы оно никому не было сообщено; это для меня всего важнее. Ты мне говорил, что я должен к тебе писать, для одного твоего удовольствия.

Итак наслаждайся сим чтением, если чрез то не сочинителя, то собственное свое обещание уважишь. Почему, оканчивая королевским штилем говорю тебе повелительно; прощай.

ПИСЬМО XXXII.

Во Вторник 12 марта.

Я к тебе посылаю копию с моих писем к дядьям с ответами, и предоставляя тебе об них судить, я ничего о том не буду говорить.

В Субботу 9 Марта.

Позвольте мне, дражайший мой дядюшка! просить вас о покровительстве, дабы родитель мой отрешил то повеление, на которое он не может настоять, не учинив меня во всю жизнь несчастливою.

Во всю жизнь! повторяю я. Не ужели она ничего не стоит милостивый государь? не мне ли надлежит жить с тем человеком, которого предлагают? не ужели для собственной моей пользы не имею я права судить, могу ли с ним быть благополучною.

Положим, что сие мое несчастье совершилось; то позволит ли мне благоразумие жаловаться и оказывать негодование? но хотя бы и можно было, где ж найду помощь против супруга? непреоборимое и откровенное мое к нему отвращение, не довольно ли бы оправдало жестокие его поступки, когда я вопреки своей воле должна исполнять мое звание? Но хотя бы себя и победила в том, то не страх ли один учинил меня способною к столькому терпению!

Я повторяю еще; что это не безделица, но отрава для всей моей жизни. Помилуйте дражайший мой дядюшка; для чего хотят осудить меня к столь бедственной жизни? для чего бы я принуждена была считать себе утешением окончивние ее.

Супружество весьма много обещающее, есть довольно важное обязательство, которое устрашает младую особу, когда она со вниманием об нем помыслит. Быть преданной чужому человеку, и прейтить в новую фамилию, лишиться своего имени для совершенной зависимости, предпочитать сего чужого своему отцу, матери и всему свету, поставлять его нрав выше своего собственного, или спорить может быть на счет своей должности, чтоб исполнить невиннейшее намерение, заключить себя в его доме, стараться о новых сведениях, оставляя прежние, отказаться может быть от самого тесного дружества, не имея права исследовать, справедливо ли сие принуждение, или нет, но почитая только своим правилом произволение мужа; всеми сими пожертвованиями молодая девица обязана только тому, которого любить может, если же находит сему противное, то жизнь ее не может быть бедственнее.

Я бы желала, что бы от меня зависело повиноваться всем вам. Сколь для меня приятно, мое вам повиновение, если оно возможно! согласись сперва выйти замуж, сказал один родственник: любовь последует вместе с браком. Но можно ли принять таковое наставление? Весьма много представляют в браке, в самом приятном виде, что после едва может быть сносно, что будет, когда муж нимало не надеясь на страсть своей жены, будет иметь причину на нее подозревать? ибо он уверен, что она предпочла бы ему всякого другого, если бы располагала сама своим выбором? какая недоверчивость, ревность, холодность, и бесполезные предубеждения должны возмутить спокойствие такового союза. Самой невиннейший поступок, простой взгляд может быть истолкован в худую сторону; вместо того, равнодушие будет служить желанием обязывать, а страх учинится должностью любви.

Вникните несколько в сии рассуждения, дражайший мой дядюшка, и представьте их моему родителю с свойственною сему предмету убедительностью, которую слабость моего пола, и неопытный возраст не дозволяют мне соединить с сим начертанием. Употребите все возможные ваши меры к отвращению от злосчастной племянницы того зла, которое останется неизлечимым.

Я отрекаюсь навсегда от супружества, если сие условие будет принято. Сколь велико должно быть мое бедствие, видеть себя лишенною всякого сообщения, отлученною от присутствия своих родителей, оставленною вами, милостивый государь, и другим моим дядею, не имеющею дозволения быть при божественной службе, которая бы по видимому должна быть весьма способным средством к приведению меня к должности, если бы к несчастью я ее преступила! таким ли образом уповают произвести впечатление в вольном и откровенном сердце? Столь странный способ более может ожесточить нежели победить. Я не могу жить в столь бедственном положении. Едва те люди, которые даны для моих услуг, смеют мне говорить. Собственная моя служанка отпущена с явными знаками подозрения и неудовольствия. Теперь же заставляют меня сносить поступки дерзкой служанки моей сестры.

Жестокость может еще далее простираться; я вам говорю чистосердечно, милостивый государь. Но не успеют, и каждой будет тогда раскаиваться о своем участии.

Позвольте мне предложить один способ; если я должна быть охраняема, изгнана и заключена, то примите меня в свой дом. По крайней мере честные люди не столько будут удивляться, что не видят более в церкви той особы, о которой они не имели худого мнения, и что вход в оную им был загражден.

Я надеюсь, что не будет возражений против сего моего расположения. Вы за удовольствие почитали видеть меня у себя в счастливое время, то не ужели не потерпите меня в бедственные сии минуты до окончания пагубных смятений? я обещаюсь не выступать из вашего дома ни на единый шаг, если вы мне в том воспретите, и не иметь ни с кем свидания без вашего согласия, если только вы не позволите Г. Солмсу тревожить меня своим посещением.

Не лишите меня сей милости, дражайший мой дядюшка, если вы не можете мне приобрести другой важнейшей, то есть, счастливого примирения. Надежда моя не уничтожится, когда будете за меня ходатайствовать. Тогда вы наиболее возвысите прежние свои добродетели, которые обязывают меня быть во всю мою жизнь и проч.

Клар. Гарлов.

В Воскресенье в вечеру.

Я весьма сожалею, любезная моя племянница, что принужден тебе отказать. Но мои обстоятельства таковы. Ибо если ты не хочешь себя склонить к тому, чтоб нам служить в таком деле, в котором мы вступили по честным обещаниям прежде, нежели могли предвидеть толь сильные препятствия, то не должна никогда надеяться от нас получить того, чем была прежде.

Словом сказать, мы теперь находимся в боевом порядке. В наставлениях своих опускаешь ты то, что больше всего должна знать; и так сие изъяснение покажет тебе, что мы нимало не трогаемся твоими убеждениями, и непобедимы в своем противоборствии. Мы согласились или все уступить или никто, так что ни один не будет преклонен без другого. Итак ты знаешь свой жребий. остается только тебе сдаться.

Я должен тебе представить, что добродетель повиновения не в том состоит, что бы обязать с собственною выгодою, но жертвовать своею склонностью; без сего, не знаю, в чем должно полагать ее достоинство.

Относительно твоего средства, не могу тебя принять к себе Клари: хотя в такой просьбе я никогда не думал тебе отказать. Ибо хотя б ты и не имела ни с кем свидания без нашего соизволения, но можешь писать к кому нибудь и получать письма. Мы довольно уверены к своему стыду и сожалению, что ты в состоянии это сделать.

Ты отрекаешься навсегда от супружества; но мы хотим тебя выдать замуж. Но поскольку ты не можешь получить желаемого тобою человека, то отвергаешь тех, коих тебе мы предлагаем. Итак, как нам известно, что ты имеешь с ним некоторую переписку, или по крайней мере продолжала оную столь долго, как могла, что он нас презирает всех, и что не имел бы такой дерзости, если бы не был уверен о твоем сердце вопреки всей фамилии; то мы решились разрушить его намерения, и восторжествовать над ним, нежели ему покориться. Кратко сказать, не уповай на мое покровительство. Я не хочу быть твоим посредником. Вот все то, что ты можешь получить со стороны недовольного дяди.

Юлий Гарлов

В прочем полагаюсь, на мнение моего брата Антонина.

В Субботу 9 Марта.

Дражайший и достопочтенный дядюшка! Поскольку вы представляя мне Г. Сольмса, особенную приписывали ему честь, называя его лучшим вашим другом, и требовали от меня всякого к нему почтения, какое он заслуживает по сему качеству, то я вас прошу прочесть с благосклонностью некоторые рассуждения, которые осмеливаюсь вам предложить, не утруждая вас многими.

Я предубежденна в пользу другой особы, говорят мои родственники. Рассудите милостивый государь, что до возвращения моего брата из Шотландии сия особа не была отвергнута от фамилии, и что мне не воспрещали получать от нее посещения. Итак, виновата ли я в том, что предпочитаю знакомство, чрез целой год продолжавшееся тому, которое шесть недель имела? Я не могу вообразить, что бы со стороны породы, воспитания и личных качеств, находилось весьма малое различие между сими двумя предметами. С позволения вашего скажу, что я никогда бы и не подумала об одном, если бы он не открыл такого выбора, которой, кажется, справедливость не дозволяет мне принять, так как и ему предлагать выбор, которого отец мой никогда бы не потребовал, если бы не сам оный предложил.

Однако одному приписывают весьма многие несовершенства. Беспорочнее ли его другой? главное возражение, чинимое против Г. Ловеласа, и от которого я не намерена его защищать, касается до его нравов, которые почитают весьма развращенными, относительно его любви. Но не столько ли поносительны другого, относительно его ненависти; и также его любви, можно бы сказать, по тому, что различие сего состоит только в предмете; сребролюбие же есть корень всякого зла.

Но если уверены о моем предубеждении, то какую может иметь надежду Сольмс? Какое он предполагает намерение? Что должна я думать о таком человеке, которой желает мною обладать против моей склонности? и не весьма ли строго друзьям моим требовать от меня согласия на выбор того, которого не люблю, когда они почитают за неоспоримое, что сердце мое отдано другому.

Снося такие утеснения, время уже мне говорить о своем защищении. Посмотрим на каких правилах основывается Г. Сольмс. Думает ли он уважить себя предо мною, навлекая на меня несчастья? неужели уповает он приобрести мое почтение строгостью моих дядьев, презрением брата, жестокостью сестры, лишением моей свободы, пресечением сообщения с наилучшим другом моего пола, особою незаслужившею никакого порицания со стороны чести и благоразумия? у меня похищают любимую мою служанку, принуждая от другой терпеть дерзкие поступки, покой мой превращают в темницу, что бы довести меня до последнего утомления; лишают домашнего присмотра, который тем большим для меня был удовольствием, что я помогала своей матери в ее заботах, к коим сестра моя ни мало несклонна. Жизнь мою отравляют столь несносною скукою, что я столько же мало имею приверженности, сколько свободы к тем предметам, которые прежде служили к моему услаждению. Вот средства, которые почитают нужными к моему уничижению, дабы принудить меня к браку с сим человеком, средства им одобряемые, и на которых он утверждает свою надежду. Но я его уверяю, что он обманывается, если почитает мою кротость и терпеливость подлостью души, и расположением к рабству…

Я вас прошу, милостивый государь, рассмотреть несколько его и мое свойство. Какими качествами надеется он к себе меня привлечь? Ах дражайший мой дядюшка! если я должна вступить против своей воли в супружество, то покрайней мере с таким, от которого бы могла чему нибудь научиться. Какой тот муж, коего все знание ограничивается тем, что бы повелевать, и которой сам имеет нужду в тех наставлениях, кои должен подавать своей жене?

Я думаю, что меня будут винить в надменности и тщеславии. Но если сие нарекание основательно, то не меньше и для меня выгодно. Чем более будут предполагать во мне почтения к самой себе, тем менее я обязана ему оказывать его, и тем меньше мы способны быть один для другого. Я льстила себя, что друзья мои имели лучшее обо мне мнение. Брат мой говорил некогда, что приписываемая честь моим качествам, препятствовала союзу Г. Ловеласа. Итак, что можно подумать о таком человеке, каков Г. Сольмс?

Если хотят уважить выгодность его предложений, то позвольте не в предосуждение ваше сказать, что все те, которые знают мою душу, справедливо предполагают во мне немалое презрение к таковым побуждениям, какую они могут иметь силу над тою особою, которая имеет все, что ни желает; которая в девическом своем состоянии имеет более, нежели сколько б надеялась получить от мужа в свое расположение; которой впрочем расходы и тщеславие весьма умеренны, и которая меньше помышляет о умножении своего сокровища, сохраняя излишнее, нежели чтоб оное употребить на облегчение бедных? Итак, если такие виды толь мало клонятся к моему корыстолюбию, то можно ли вообразить, чтоб сомнительные замыслы, будущее представление, увеличивания фамилии в особе брата и в его потомках, имели когда нибудь влияние в мои мысли.

Поступок сего брата со мною, и малая его внимательность к чести фамилии, желая лучше отважить свою жизнь, которая по его достоинству единородного сына весьма дорога, нежели оставить без удовольствия свои страсти, коих покорять себе почитает он за бесчестие, но к коим смею сказать, собственное его и других спокойствие весьма малое позволяет ему оказывать снисхождение; поступок его, говорю я, заслужил ли особенно от меня то, чтоб я пожертвовала счастьем своей жизни, а может быть вечным моим благополучием, дабы содействовать к исполнению такого плана, которого, если не безрассудность, то по крайней мере неизвестность и невероятность доказать обязуюсь.

Я боюсь, милостивый государь, чтоб вы не обвиняли меня в запальчивости. Но не случай ли меня к тому принудил; меня, которая для того навлекла на себя бедствие, возбуждающее мое стенание, что весьма мало являла оной в своем противоборствии. Я заклинаю вас простить сие удрученному моему сердцу, которое восстает против своих несчастий; потому что зная совершенно свое положение само собою свидетельствуется, что оных не заслужило.

Но для чего мне столь долго заниматься тем предположением, что предубеждена в пользу другого, когда я объявила моей матери, так как вам теперь объявляю, милостивый государь, что если перестанут склонять меня к браку с Г. Сольмсом; то я готова отрещися во всех обязательствах, не только от Ловеласа, но и от всякого, т. е. не вступать никогда в супружество без согласия моих родителей, моих дядьев и моего родственника Мордена, яко исполнителя последней воли моего деда. Относительно же брата, смею сказать, что последние его поступки столь мало были согласны с его званием, что он имеет только право на мои учтивости.

Если недовольно убедительны мои объяснения о том, что отвращение мое к Г. Сольмсу не происходит ни от какого предубеждения, в котором меня обвиняют, то я объявляю торжественно, что хотя бы он один из мужчин находился в природе, то и тогда бы не согласилась быть его женою. Поскольку долг мой требует отвратить от сей истинны всякое сомнение, то кому лучше могу изъяснить мои мысли, как не такому дяде, который откровенность и чистосердечие не малою почитает добродетелью?

Сим ободряя себя, осмеливаюсь предложить пространнее некоторые возражения.

Кажется мне, как и весь свет видит, что Г. Сольмс довольно тесный имеет разум, без всякой способности. Он столько же глуп в своем обхождении, как и в виде; скупость его самая гнуснейшая. Среди бесчисленного богатства не наслаждается он ничем; и не больше изливая свое сердце, нимало нечувствителен к несчастьям другого. Собственная его сестра не бедственную ли проводит жизнь, которую бы он мог учинить приятнее с малейшею частью своего достатка? с какою холодностью он сносит, что согбенный старостью дядя, брат его матери обязан чужим бедным своим пропитанием, которое он получает от некоторых честных фамилий. Вы знаете, милостивый государь, мой откровенной, вольной и обходительный нрав, какая будет моя жизнь в толь тесном круге, ограниченном единственно корыстолюбием, из пределов которого такова экономия никогда бы не позволила мне выходить.

Такой муж как он, способен к любви! и в самом деле к наследству моего деда, которое состоит, как он многим сказывал, в столь выгодном для него уезде, что может умножить в двое знатную часть его имения. Представление такого приобретения чрез союз, который бы несколько его возвысил из низкости, заставляет его думать, что он способен к любви, и даже уверяет, что оную чувствует; но это ничто иное есть, как подчиненная любовь. Богатство всегда останется первою его страстью, для которой единственно от другого сребролюбца оставлено ему то, коим он теперь владеет. Таким то образом принуждают меня отказаться от всякой честной склонности, дабы иметь равные с ним мысли, и влачить несчастливейшую в свете жизнь! Простите меня, милостивый государь, за сии жестокие выражения. Если иногда мало щадят тех особ, к коим чувствуют отвращение, когда видят их награжденными такою милостью, коей они недостойны; то я извинительнее всякой другой в толь угнетающем несчастии, которое не всегда позволяет мне наблюдать выбор в своих словах.

Когда ж сие описание поразительно, то довольно мне его представлять в таких красках, дабы показать, что я его довольно приметила. Что ж касается до испытания, то хотя бы он в десять крат был лучше, нежели как я его воображала, чему однако ж не поверю: то и тогда бы столько же неприятным казался пред моими глазами, нежели кто нибудь другой. Итак, я вас заклинаю, милостивый государь, быть ходатаем вашей племянницы, дабы ее избавишь от несчастья, ужасающего ее более самой смерти.

Дядья мои много могут получать от моего родителя, если примут участие в моих пользах. Будьте уверены, милостивый государь, что не упорство мною управляет, но отвращение, коего не можно мне победить. Чувствуя важность моего к отцу повиновения, помышляла я сама с собою и подвергала всяким искушением свое сердце; но оно противоборствует моим усилиям. Оно меня упрекает, что я его приношу на жертву такому человеку, которой глазам моим несносен, и которой зная чрезмерное мое отвращение, не был бы склонен к толь ненавистному гонению, если бы имел чувствования честного человека.

Уважьте и не опровергайте моих причин. Вы удобно их утвердите своею силою, и я бы смело могла надеяться всего. Если же вы не одобрите моего письма; то несчастье мое усугубится. Однако справедливость обязывает меня писать к вам с такою вольностью, дабы уверить Г. Сольмса, на что он может уповать. Простите меня, что столь долгое оправдание могло вам нанести досаду. Да произведет оно некоторое впечатление над вашею душой и сердцем. Я вам за сие вечно останусь обязанною.

Кл. Гарлов.

Любезная моя племянница Клари! Ты бы лучше делала, если бы ни к кому из нас не писала. Что касается до меня особенно, то я советую тебе никогда не рассуждать со мною о таком предмете, о котором ты пишешь.

,,Тот, кто первый защищает свое дело, говорит мудрец, кажется справедливым, но его сосед потом исследует оное.,, Я буду здесь твоим соседом, и исследую до самой глубины твое сердце, если сие письмо есть изображение твоей искренности. Однако предвижу, что такое предприятие важно, потому что хитрость твоя в писании довольно известна. Но поскольку нужно защитить отцовскую власть, пользу, честь и счастье фамилии, то весьма бы было удивительно, если бы не могли опровергнуть все остроумные доказательства, коими бунтующее дитя хочет утвердить свое упорство. Ты видишь, что я нахожу некоторое препятствие назвать тебя девицею Клари Гарлов.

Во-первых не признаешься ли ты, что предпочитаешь такого человека, коего мы все ненавидим, и которой довольно наносит нам бесчестия? Потому, как ты изображаешь честного человека? Я удивляюсь, что ты толь дерзновенно говоришь о таком человеке, к коему мы все имеем почтение. Но сему я полагаю туже самую причину.

Как ты начинаешь свое письмо! поскольку я одобрял тебе Г. Сольмса, как своего друга, то ты тем хуже с ним поступала. Вот истинной смысл остроумных твоих рассуждений, девица: я не столько глуп чтоб его не понял. Итак, известный волокита должен быть предпочтен такому человеку, которой любит деньги? Позволь сказать, племянница, что это не прилично такой нежной особе, какою тебя всегда почитали. Кого более несправедливым почитаешь ты, того ли кто мотает, или того, кто бережет? Один стережет свои деньги, другой расточает чужое имение. Но твой любимец есть человек беспорочный.

Пол ваш кажется мне весьма чуден. Самая нежнейшая из женщин предпочитает распутного, воло… Я думаю, что благопристойность не позволяет повторять сие подлое имя. Хотя оно оскорбительно, однако тот, коему приписывается, нравится и получает преимущество. Я бы не остался до сего времени холостым, если бы не приметил противоречия во всех таких женщинах, как ты. Какое название развратность дает вещам? Разумный человек, которой старается быть справедливым пред очами света, почитается сребролюбцем; вместо того, подлый развратник приобретает себе имя приятного и обходительного человека.

Я смело спорю, что Ловелас никогда бы не оказывал тебе столько уважения без двух причин. Какие же они? Его досада на нас и независимое твое имение. Желательно бы было, что бы твой дед в своем завещании не уполномочил тебя такою властью. Но он ни как не думал, чтобы любезная его внука употребила оную против желания всех своих родственников.

Чего может надеяться Г. Сольмс если ты имеешь предубежденное сердце? Конечно, любезная моя племянница, ты так говорить. Но не может ли он чего нибудь надеяться от согласия твоих родителей и нас? совсем ни чего кажется мне. Подлинно это весьма замысловато. Однако я думаю, что с такою почтительною девицею, какою мы тебя всегда почитали. Больше бы ни чего быть не надлежало. Мы зная прежнее твое к нам повиновение, простирались далее. Теперь нет ни какого средства; ибо мы не хотим подвергнуть себя посмеянию вместе с нашим другом Г. Сольмсом. Вот все то, что я тебе должен сказать.

Что твое имение для него выгодно, то это не может быть странно? Не сим ли доказывает он остроумная моя племянница, свою к тебе любовь? Надобно без сомнения найти ему нечто приятное в тебе; но он ни чего приятного от тебя себе не обещает. Рассмотри сие внимательнее; но скажи, не принадлежит ли сие имение к нам некоторым образом? Не имеем ли мы все в оном участия, и права, которое еще твоему предшествовало, если рассмотрим качество права? откуда же оно происходит, если не от слабости доброго старика, который тебе дал его по преимуществу? Следовательно не имеем ли мы права избрать того, который должен с тобою в супружестве владеть сим имением? и может ли ты по сему желать, чтоб мы его отдали в руки обманщика, который всех нас ненавидит? ты меня просишь со вниманием рассмотреть то, о чем ко мне пишешь. Рассмотри себя племянница, и ты увидишь, что мы больше можем сказать в свое защищение, нежели сколько ты думаешь.

Оказываемую тебе жестокость должна ты приготовлять сама себе. От тебя зависит оную прекратить. И так я сие почитаю безделицею. Тебя не прежде отлучили и заключили в доме, пока просьбы и увещания не произвели над тобою никакого действия… Заметь сие: и Г. Сольмс по справедливости может поступать против твоего упорства; не оставь и сие также без замечания.

Что касается до запрещения твоих посещений, то о сем ты никогда много не заботилась, яко о таком наказании, которое налагают для того, чтоб сделать некоторой перевес. Если ты говорить о неудовольствии, то оно у нас есть общее. Толь любезное дитя! Дочь, племянница, в которой мы поставляли свою славу! Однако сие обстоятельство зависит от тебя так как и прочее. Но сердце твое противится, говорить то, когда ты хочешь преклонить себя к повиновению твоим родителям. Не прекрасно ли сие описание? и к несчастью оно весьма истинно в таком деле; но я уверен, что ты могла бы любить Г. Сольмса, если бы хотела. Ежели бы приказано было тебе его ненавидеть, может быть тогда бы ты его полюбила. Ибо я всегда примечал в вашем поле удивительную романическую превратность. Делать и любить то, что для тебя не пристойно, значит поступать на счет всех женщин.

Я совершенно согласен с твоим братом, что если чтение и писание довольное имеют влияние в разум молодых девиц, то сии вещи весьма сильны бывают для утверждения их мнений. Ты говоришь, что можно тебя обвинять в тщеславии и гордости. Это самая правда, любезная племянница. Конечно гордо и тщеславно презирать честного человека, который знает читать и писать, так как большая часть честных людей; я тебе о том говорю. Но тебе надобен муж, который бы тебя мог чему нибудь научить! Я бы всего лучше желал, чтоб ты знала столько же свою должность, как и дарования. Вот племянница, чему должно тебе научаться, и следовательно Г. Сольмс может в чем нибудь тебя наставить. Я не покажу ему твоего письма, хотя по видимому ты того желаешь, дабы оно не возбудило в нем жестокости, как в школьном учителе, когда ты будешь ему принадлежать.

Положим, что ты лучше его знаешь писать; что же! тем будешь для него полезнее. Не истинно ли это? никто лучше тебя не разумеет экономию, ты будешь содержать его счеты, и сбережешь ему те издержки, которые он должен употребить на приказчика. Я тебя уверяю, что сие весьма выгодно для фамилии, ибо большая часть сих людей есть подлые обманщик, которые иногда входят в доверенность у другого прежде, нежели он узнает их качества, и которые весьма часто принуждают его платить им проценты с собственных своих доходов. Я не понимаю, для чего бы такая должность была недостойна доброй женщины? Это лучше, нежели сидеть целые ночи за столом, или перебирать карты, и быть бесполезною для фамилии, как обыкновенная ныне мода. Я бы послал к черту всех женщин такой

щего их племянника. Удобное и скорое прощение служит только к ободрению оскорбляющих. Вот правило твоего отца; и если бы оно лучше было наблюдаемо, то никогда бы не увидели столько упорных дочерей. Наказание есть мзда воздаваемая преступникам. Награждения должны быть для тех, которые их заслуживают; и я не отрицаю, что не можно довольно употребить строгости против самопроизвольных проступков.

Что надлежит до его любви, то в нем довольно оной, если ты об ней будешь судить по твоему поступку не давно оказанному. Я никакой не нахожу трудности тебе о том сказать; и сие его несчастье, как удобно может случиться, превратится со временем в твое собственное.

Относительно его скупости, я сам отвечаю тебе, молодая девица. Ни кому столько не прилично, как тебе, в том его поносить, тебе, которой он по единой страсти своей предлагает все, чем ни владеет в свете, т. е. со всею своею любовью к богатству, он еще гораздо большею пылает к тебе. Но чтоб тебе не осталось никакого извинения с сей стороны, мы наложим на него такие условия, которые ты сама будешь сказывать, и обяжем его назначить должную сумму в совершенное твое расположение. О сем уже тебе предложено, и я говорил доброй и достойной госпоже Гове, в присутствии надменной ее дочери, дабы она о том тебя уведомила.

Если должно тебе отвечать на твое предубеждение к Г. Ловеласу; то ты соглашаешься никогда его не принимать без нашего согласия. Сие явно означает, что ты надеешься довести нас до своего намерения чрез терпение и утомление наше. Он не переменит своих поступков, пока тебя будет видеть в девическом состоянии. Но в сие время ты не престанешь нас мучить, заставив нас необходимо беспрестанно за тобою смотреть; и мы не меньше будем подвержены его неистовству и угрозам. Чтобы учинилось в прошедшее Воскресенье, если бы твой брат и он были в церкви? Надобно также сказать, что ты не сделала бы из него того, чего можешь надеяться от Сольмса. Один будет от тебя трепетать, а от другого ты сама, заметь сие. Тогда ты нигде не найдешь прибежища. Если же произойдет какое нибудь несогласие между тобою и Г. Сольмсом, то мы можем все вступиться. С другим же, скажут тебе: управляйся сама, как хочешь, ты то довольно заслужила. Ни кто не захочет или не осмелится открыть рта в твою пользу. Но должно, кажется, любезная племянница, чтоб представление сих домашних ссор тебя ужасало. Щастливый месяц супружества ныне состоит только из двух недель. Это есть мятежное состояние, хотя бы вступали в оное сами собою, или по советам своих родственников. Из трех нас братьев, один только осмелился жениться. Для чего же? потому что опыт другого, нас учинил осторожными.

Не презирай столько деньги. Может быть узнаешь цену их, сего сведения в тебе еще не достает, и которое, с собственного твоего признания, Г. Сольмс в состоянии тебе подать.

Я обвиняю твою запальчивость. Я никак не прощаю такой досаде, которую ты сама на себя навлекла. Если бы причина оной была несправедлива, то я бы охотно согласился быть твоим ходатаем, но мое прежнее правило есть то, что дети должны покоряться власти своих родителей. Когда твой дед оставил тебе хорошую часть своего наследства, хотя и при жизни трех своих сынов, внука, и старшей твоей сестры; мы ни мало на то не роптали. Довольно того, что отец наш того хотел. Тебе надлежит подражать сему примеру. Если ты к тому не расположена; то те, которые тебе дают оный, большее имеют право почитать тебя неизвиняемою. Заметь сие, племянница.

Ты говоришь о своем брате весьма презрительно, и пишешь к нему чрезмерно непочтительно, так как и к своей сестре. В прочем брат твой старее тебя одною третью. Это человек достойный. Когда ты столько уважаешь знакомство продолжевшееся чрез один год, то прошу покорно не забыть то, чем одолжена брату, которой первый по нас в фамилии, и от коего зависит имя; как от твоего справедливого повиновения зависит самое честное расположение составленное для чести тех, от которых ты происходишь. Я тебя спрашиваю, честь фамилии не если твоя собственная? Если ты не так думаешь, то тем меньше достойна оной. Тебе покажут сие расположение с тем условием, чтоб ты прочла его без всяких предрассудков, хотя бы оно было хорошо или худо. Если любовь не расстроила твой ум, то я уверен, что ты оное одобришь. Но если к несчастью пребудешь в сем состоянии, то Г. Сольмс, хотя бы был Ангел, нимало не успеет. Черт бывает любим, когда женщина берет в свою голову такие мысли. Я видел многие сему примеры.

Хотя бы Г. Сольмс был один в природе, то и тогда бы ты его не пожелала! ты бы его не пожелала Клари! Подлинно это забавно. В самом деле сколь колки твои слова. Не удивляйся сему, потому что ты объявила толь решительную волю, что те, которые имеют над тобою власть, должны сказать с своей стороны: мы хотим, чтоб ты имела Г. Сольмса. Я из сего числа. Заметь сие. Если тебе прилично сказать нет; то мы за долг почитаем говорить так.

Я боюсь, чтоб Г. Сольмс не был честным человеком. И так опасайся его много оскорблять, он столько же трогается сожалением о тебе, сколько и любовью. Он беспрестанно говорит, что уверит тебя в своей любви делами, потому что ему не позволено оной изъяснить на словах. Сия его надежда в будущее время состоит в твоем великодушии. В самом деле мы думаем, что он на сие уповать может. Мы советуем ему тому верить, и сие то поддерживает его терпеливость, так что ты своему отцу и дядьям должна приписать его постоянство. Ты видишь, что и сие еще должно служить доказательством, которое требует твоего повиновения.

Ты должна знать, что говоря мне, будто бы справедливость не позволяет принять такие условия, которые тебе предложены; такое твое рассуждение касается до твоего отца и нас. В письме твоем много находится других мест, которые не меньшего достойны осуждения; но мы их приписываем тому, что ты называешь горестью твоего сердца.

Я не преставал любить тебя нежно, Клари; и хотя моя племянница, я тебя почитаю прелестнейшею девицею: но я тебе клянусь, что ты должна повиноваться своим родителям, и угождать твоему дяде Юлию и мне. Тебе довольно известно, что мы заботимся только о твоей пользе, если она согласна с справедливостью, пользою и честью всей фамилии. Что бы подумали о том, из нас, которой бы не старался об общем благе, и которой бы хотел вооружить часть против целого?

Однако только ты можешь любить г. Сольмса! но ты не знаешь, говорю я тебе, к чему способна. Ты утверждаешь себя в своем отвращении; позволяешь сердцу твоему упорствовать. Я тебя уверяю, что я никогда не думал, чтоб оно было столько непобедимо. Сделай некоторое над ним усилие любезная племянница, и уничтожь его силу. Таким образом мы поступали с своими матросами и солдатами в морских сражениях, без чего бы никогда не победили. Мы все надеемся, что ты одержишь победу. Для чего ж? Для того что так должно быть. Вот что мы думаем, как бы ты сама ни думала; и которые же мысли должны иметь преимущество по твоему мнению? Может статься, что ты имеешь больше ума, нежели мы; но если ты разумнее, то весьма бесполезно нам жить тридцать или сорок лет больше, нежели ты.

Сие письмо столько же продолжительно, как и твое. Может быть оно не столь жалко писано, и не таким гладким слогом, каков есть моей племянницы; но я уверен, что доказательство на моей стороне сильнее, и чрезмерно ты меня обяжешь, если своим согласием на все наши желания докажешь, что и ты также о том уверена. Если сего не сделаешь, то не надейся найти во мне своего ходатая ниже друга, сколько бы ты дорога для меня ни была, ибо сие мне нанесет досаду и в том, что я называюсь твоим дядею.

Антонин Гарлов.

Во Вторник в два часа по полуночи.

П. П. Ты не должна более писать ко мне, разве только с уверением о твоем послушании. Защищение твое будет бесполезно; ибо я уверен, что доказательства мои неопровергаемы. Я знаю, что они таковы. Потому то я и писал день и ночь от Воскресенья до сего утра, выключая те часы, в которые бываю в церкви, и сему подобное время. Но сие письмо, говорю я тебе, будет последнее от А. Г.

ПИСЬМО XXXIII.

Во вторник 17 Марта.

Столь мало сыскав милости в своей фамилии, я приняла намерение, которое тебя удивит. Ничего более, как только писать к самому Г. Сольмсу. Письмо мое отослано, и я получила ответ. Надобно было к нему прибавить нечто; ибо случай позволил мне видеть другое из его сочинений, коего слог был весьма худой и правописание низкое. Что касается до его хитрости, то в нем сего не недостает, и ты узнаешь его по сему свойству. Я положила также в сей сверток полученное от моего брата письмо по случаю того, которое я писала к Г. Сольмсу. Я думала, что можно было уничтожить тщетную его надежду, и что сей способ был надежнейший. Он по крайней мере достоин был испытаний: но ты увидишь, что ни что не послужило. Брат мой принял весьма сильные меры.

В среду 15 Марта.

Государь мой!

Вы удивитесь моему письму, содержание его покажется как не меньше странно. Но я оправдываю себя необходимостью моего положения, не имея нужды в другом защищении.

Когда вы начинали знакомство с фамилиею моего отца, тогда видели особу, которая к вам пишет в весьма счастливом состоянии; любимою нежнейшими и снисходительнейшими родителями, благоприятствуемою своими дядьями, почитаемою светом.

Какая перемена явления! вам угодно было обратить на меня приятные взоры. Вы отнеслись к моим друзьям. Предложения ваши были ими одобрены без моего участия, как бы моя склонность и счастье должны почесться безделицею. Те, которые имеют право ожидать от меня исполнения всякой должности и справедливого повиновения, требовали безответного послушания. Я не имела счастья думать одинаково с ними, и в сей первой раз мысли мои были от их различны. Я их просила поступать со мною с некоторым снисхождением в толь важном для моей жизни пункте, но увы! без всякого успеху. Тогда я нашла себя принужденною изъяснить с природною скромностью мои мысли, и даже объявить вам, что любовь, моя занята другим предметом. Однако с не меньшим оскорблением, как и удивлением вижу, что вы не оставили своих намерений, и еще теперь не оставляете.

Действие сего столь для меня прискорбно, что я не нахожу ни какого удовольствия вам его описывать. Вольный ваш доступ ко всей моей фамилии, довольно о сем вас уверил, довольно для чести вашего великодушия и для моей славы. Я претерпела для вас то, чего никогда не видала, и чего никогда не почитали меня достойною; и желают, чтоб я себе нигде не нашла милости, как в жестоком и невозможном условии, дабы предпочесть всем прочим такого человека, коему сердце мое не дает сего преимущества.

В горестном несчастии, которое я должна приписать вам и жестокому вашему упорству, прошу вас государь мой, восстановить душевное мое спокойствие, коего вы меня лишили, возвратить любовь дражайших моих друзей, которую я чрез вас потеряла, и если имеете вы сие великодушие, которое должно отличать любви достойного человека, заклинаю вас оставить сватовство, которое подвергает почитаемую вами особу стольким злосчастиям.

Если вы имеете некоторое ко мне уважение, как в том уверяют меня друзья мои, то не к вам ли одному оно относится? может ли оно быть некоторою услугою для той, которая есть печальным его предметом, когда производит толь пагубные действия для ее спокойствия? И так познайте, что в сем обманываетесь; ибо может ли разумный человек желать себе женою такую женщину, которая не дает ему своего сердца, женщину, которая не может его почитать, и которая следовательно будет только весьма худою женою? Какая бы была жестокость сделать худою женщиною ту, которая всю свою славу поставляет, чтоб быть доброю.

Если я могу полагать некоторое различие, то наши нравы и склонности весьма мало между собою сходны. Вы гораздо меньше счастливее будете со мною, нежели со всякою другою особою моего пола. Гонение мною претерпеваемое, и упорство, ибо так называют, с каким я тому противлюсь, довольны к убеждению вас, хотя бы я не имела ни какого столь твердого доказательства, как не возможность принять такого мужа, коего нельзя почитать.

И так, государь мой, если вы не довольно имеете великодушия, чтоб пожертвовать чем нибудь в мою пользу; то позвольте для вашей любви и собственного вашего благополучия просить вас, дабы вы от меня отреклись и обратили свою страсть к достойному ее предмету. По чему хотите вы учинить меня бедною, не будучи сами счастливее? Вы можете сказать моей фамилии, что не имея ни какой надежды приобрести моего сердца, (подлинно государь мой ни чего нет сего достовернее). решились более обо мне не думать, и переменили свои намерения. Удовлетворяя моей просьбе, вы приобретете право на мою благодарность, которая меня обяжет быть во всю мою жизнь вашею всепокорнейшею.

Кл. Гарлов.

Дражайшая девица!

Письмо ваше произвело надо мною действие совсем противное вашему чаянию. Уверяя о вашем расположении, оно меня больше всего убедило о превосходном вашем качестве. Как бы вы ни называли мое сватовство: однако я решился в том настоять; и счастливым буду себя почитать, если терпением, твердостью, и не поколебимым и не изменяемым почтением могу победить на конец все трудности.

Поскольку ваши добрые родители, дядья и другие приятели обещались мне, что вы не будете иметь г. Ловеласа, если они могут ему воспрепятствовать, и как я думаю, что нет другого совместника на моем пути; то буду ожидать терпеливо конца сего дела. Извини меня в том любезнейшая Кларисса; но хотеть, чтоб я отрекся от притяжания неоцененного сокровища, дабы учинить другого счастливым, и доставить ему средство к моему отлучению, есть не что иное, как бы кто нибудь меня просил быть столько великодушным, чтоб отдать ему все мое богатство, потому что оно было бы нужно для его благополучия.

Я еще прошу в том у вас извинения, дражайшая девица; но решился ожидать, сколько будет можно, хотя и сожалею, что вы должны что нибудь стерпеть, как вы сами мне о том пишите. Прежде, нежели имел счастье видеть вас, я не находил ни какой женщины, которую бы мог любить; и пока не исчезнет моя надежда, пока вы не будете принадлежать какому нибудь счастливейшему человеку; я должен быть и пребуду ваш верный и всенижайший почитатель.

Рожер Сольмс.

Прекрасная выдумка писать к Г. Сольмсу, дабы принудить его отступиться от своих требований! Из всех остроумных романических твоих мыслей, сия есть самая удивительнейшая. Но не говоря ничего о нашем на тебя негодовании, как можешь ты приписать Г. Сольмсу те поступки, которые исторгают из тебя толь извинительные жалобы? Тебе довольно известно глупенькая, что твоя страсть к Ловеласу навлекает на тебя все сии оскорбления; и не надлежало бы тебе надеяться того, хотя бы Г. Сольмс не сделал тебе чести своим предложением.

Поскольку ты не можешь отрицать сей истинны, то рассмотри, приятная болтунья, (если больное твое сердце позволяет тебе что нибудь исследовать) сколь мнимы твои жалобы и обвинения. По какому праву требуешь ты от Г. Сольмса восстановления того, что ты называешь твоим прежним благополучием, когда оно зависит от тебя? И так оставь свои трогательные выражения, ухватливая девица; если не знаешь их употребить в пристойном месте. Прими себе правилом то, что хотя бы ты имела или нет Г. Сольмса, не будешь однако ж обладать сим подлым Ловеласом, услаждением твоего сердца; если твои родители дядья и я можем тому препятствовать. Нет заблудившаясь красота, мы не от тебя будем иметь такого сына, племянника и брата, если ты сама, себе изберешь супругом толь распутного нечестивца. Не внимай своему сердцу, и не обращай к нему свои мысли, если надеется когда нибудь получить прощение и милость от твоей фамилии, а особливо от того, который еще не престает называться твоим братом.

Жамес Гарлов.

П. П. Я знаю лукавые твои письма. Если получу ответ на сие, то отошлю его к тебе обратно не читая; ибо я не хочу спорить о толь ясных пунктах. Один только раз хотел я испытать, дабы склонить тебя к Г. Сольмсу, которому кажется уничтожительно о тебе и думать.

ПИСЬМО XXXIV.

С великим удовольствием приемлю я от вас, друзья мои, радостные уверения о вашей верности и дружестве. Да будут уверены о моих расположениях особенные мои приятели, и достойнейшие нашей доверенности те, которых я назначил в первом моем письме…

Что касается до тебя, Бельфорд, то я желал бы здесь тебя видеть, сколько можно скорее. Кажется, что другие не столь скоро будут мне нужны; однако сие не препятствует им приехать к Милорду М… куда я также должен быть, не для принятия их, но дабы уверить сего старого дядю, что нет никакого другого несчастья в деревне, которое бы требовало его посредничества.

Я намерен всегда иметь тебя здесь с собою не для моей безопасности; фамилия только довольствуется злословием; но для моего удовольствия. Ты будешь со мною говорить о Греческих, Латинских и Английских писателях; дабы отвратить от безопасности страждущий любовью дух.

Я хочу, чтоб ты был в своем старом платье, слуга же твой без ливреи, и имел бы вольное с тобою обращение. Ты его будешь почитать отдаленным родственником, коему стараешься сыскать должность своею высокою доверенностью; я разумею при дворе. Ты меня можешь найти в малом пивном трактире, на вывеске белого оленя, в бедной деревне отстоящей на пять миль от замка Гарлов. Сей замок известен всем. Ибо он произошел из ничтожества, подобно Версалии, с некоторого времени, которое не достопамятно. Нет никого, который бы его не знал, но с тех годов, когда увидели некоторого Ангела между человеческими детьми.

Хозяева мои есть бедные люди; но честные. Они почитают меня знатным человеком, который имеет причину скрываться, и потому почтение их беспредельно. Все их семейство состоит в приятном и прекрасном творении семнадцати лет. Я его называю своею розовою пуговицею. Бабушка ее (ибо она не имеет матери) есть добрая старуха, которая меня просила с уничиженностью быть снисходительным к ее внуке. Вот средство к получению чего нибудь от меня. Сколько прекрасных творений находилось в моих руках, коих бы я привел в недоумение, если бы знали мою силу, и просили сперва о моей милости, (побеждать гордых) была бы моя надпись, если бы надлежало мне избрать оную.

Сия бедная малютка есть такой простоты, которая тебе наиболее нравится. Все скромно, униженно и невинно является в ее виде и в обхождении. Я люблю в ней сии три качества, и берегу ее для твоего увеселения; в место того сам буду бороться с стихиями, обходя вокруг стен замка Гарлов. Ты с удовольствием будешь видеть откровенно в ее душе все то, что женщины высокой породы стараются скрывать, дабы менее показать себя в естественном виде, и следовательно меньше любезными.

Но я тебя заклинаю почитать розовую мою пуговицу; сей единый благовонный цвет, которой распускался десять лет при моем жилище, или которой бы мог еще распускаться десять годов.

Я не помню, чтоб был когда нибудь столько скромен, как со времени моего вступления в сей род жизни.

Мне нужно быть таковым. Скоро или поздно, откроется место моего убежища, и без сомнения будут думать, что розовая моя пуговица туда меня привлекает. Хорошее свидетельство со стороны сих добрых людей довольно к восстановлению моей чести. Можно верить сей старухе и отцу, который есть честный крестьянин полагающий все свое удовольствие в дочери. Повторяю тебе Бельфорд, береги мою розовую пуговицу. Наблюдай с нею то правило, которого я не преступал, не подвергнув себя долговременному раскаянию. Не погуби бедную девицу, не имеющую никакой подпоры, кроме своего простодушия и невинности, не знающую ни нападения, ни коварства и никаких любовных ухваток. Шея неподозревающего агнца не уклоняется от ножа. И так берегись Бельфорд закласть моего агнца.

Другая причина побуждает меня более о сем тебя просить. Сие младое сердце пронзено любовью. Оно чувствует страсть, которой имя ему еще не известно. Я видел в один день, как она своими глазами следовала за молодым учеником плотнического мастерства, сыном одной вдовы, живущей на другой стороне улицы. Это довольно пригожий крестьянин, который не более, как тремя годами ее старее. Вероятно, что ребяческие игры были началом такого союза, так что они не могли сего применить до того возраста, в который природа отверзает источник чувствительности: ибо я не долго примечал, что их любовь взаимна. Вот мои доказательства; коль скоро увидит молодец прелестную свою любовницу, то старается стоять прямо, с изъявлением своего непременяемого уважения; приветствует взорами красавицу, которая также следует за ним своими глазами, и когда заходит за угол скрывающий от него ее прелести, то снимает свою шляпу, и еще свидетельствует свою преданность. Однажды стоял я позади ее, не дав ей себя приметить. Она ответствовала ему совершенным почтением и вздохами, коих Жан не мог слышать за дальностью. Счастлив плут! Говорил я сам в себе. Я удалился, и розовая моя пуговица скоро также возвратилась; как сие безмолвное зрелище для нее было удовлетворительно.

Я испытал ее сердце, коего тайну она мне вверила. Жан Бартон довольно ей нравился, признавалась она мне, и говорил ей, что он бы ее любил более всех находящихся в деревне девиц. Но увы! не должно о сем думать. Почему ж, спросил я ее? Она не знает сама, отвечала мне воздыхая; но Жан есть племянник такой тетки, которая обещала ему сто гиней по оканчивании учения, дабы пристроить его к месту; отец ее весьма малым может ее наделить. И хотя мать молодого Бартона говорит, что не знает, где найти своему сыну пригожую и из лучшего дому девицу, однако она продолжала с вздохами, сии слова ни к чему не служат; я не хочу, чтоб Жан был беден и несчастлив для моей любви.

Чего бы я не сделал Бельфорд, (ибо надеюсь, что Ангел мой меня исправит, если непримиримая глупость ее родственников не погубит нас обоих;) чего бы не сделал, говорю я, дабы иметь столь кроткое и невинное сердце, каково есть Жана Бартона, и моей розовой пуговицы?

Я знаю, что мое сердце есть самое бедное, которое только питается злостью; и думаю что оно таково от природы. Правда иногда ощущаю в нем хорошие движения, но они тотчас исчезают. Склонность к проискам, злобные вымыслы, слава победы, удовольствие видеть свои желания споспешествуемые счастьем; вот чем оно наслаждается, и что служит к его развращению. Я бы был бездельником, если бы родился для сохи.

Однако за удовольствие почитаю помышлять, что исправление мое не невозможно. Но тогда друг мой надобно будет иметь лучшую компанию: ибо известно, что взаимное наше обращение служит только к укреплению наших пороков. Не беспокойся дружочек, ты и твои товарищи выберите себе другого начальника, и я думаю, что ты для них можешь быть к тому способным. Поскольку я за правило себе поставляю, по учинении бесчестного поступка сделать некоторое добро для заглаживания своего преступления, что однако ж весьма мало исполнял; то намерен прежде, нежели оставлю сей округ (я хочу оставить его с успехом, иначе последуя другому правилу, учиню в двое больше зла посредством мщения), присоединить ко ста гинеям Жана, другие сто, дабы соделать благополучными два невинные сердца. И так я тебе повторяю сто раз, почитай мою розовую пуговицу. Мне помешали. Однако я изготовлю другое письмо сего же дня, которое будет вместе с первым отправлено.

ПИСЬМО XXXV.

Помощью верного моего лазутчика я столько же уверен о поступках мною обожаемый, сколько и о поведении всей фамилии. Весьма для меня приятно иметь сего плута благоприятствуемого дядьми и племяннком, и проникающего во все их тайны, хотя впрочем он следует по моему направлению. Я ему приказал, под опасением лишения моего недельного ему жалования, и обещанного покровительства, поступать с такою осторожностью, чтоб ни моя дражайшая, ниже кто нибудь из фамилии не мог на него подозревать. Я ему говорил, что он может смотреть за нею, когда она выходит, удалив однако ж прочих служителей от той дороги, по которой она ходит, и что он должен сам убегать ее взоров. Он сказал брату, что сие прекрасное творение старалось его принудить подарком (которого она никогда ему не давала), отнести к девице Гове письмо (которого со всем не было), со вложением другого; (которое может быть было ко мне) но что он не согласился исполнить такую должность, и просил ее, чтоб она никогда не почитала его изменником. Сия ложная поверенность приобрела ему шилинг, и многие похвалы. После того приказано всем служителям усугубить свое бдение, дабы моя богиня не нашла какое нибудь средство к пересылке своих писем. Вскоре потом послали моего попечителя сказать ей при проходе, что он чувствительно сожалеет и раскаевается о своем отказе, в надежде, что она ему вручит свои письма. Он должен объявить, что она ему их не поверила.

Не видишь ли к каким добрым концам может довести сия хитрость, во-первых он обеспечивает мою красавицу, так что она сама того не знает, в свободе прогуливаться в саду, ибо все ее родственники уверены, что с того времени, как у ней отняли служанку, не осталось ей никакого средства к пересылке своих писем. И так сношение ее с девицею Гове как и со мною, совершенно скрытно.

Во-вторых он может быть доставит мне средство к тайному с ней свиданию, о котором я беспрестанно помышляю, каким бы образом она меня ни приняла. Я узнал от своего лазутчика, которой может по своей воле удалять всех прочих служителей, что она ежедневно поутру и в вечеру ходит в один птичник, отстоящий не близко от замка, под тем предлогом, чтоб там накормить несколько птиц, оставленных ей дедом. Я весьма помню о примеченных мною там ее движениях, и как она сама мне признавалась в одном своем письме, что имеет никому неизвестную с девицею Гове переписку; то не иначе думаю, как чрез сей способ.

Может быть я чрез свое свидание получу ее согласие на другие милости такого же рода. Если сие место ей не нравится, то я в состоянии переселяться в овощной Голландской сад, простирающийся вдоль по стене. Лазутчик мой, добрый Иосиф Леман доставил мне два ключа, из коих один для некоторых причин я ему отдал, которой отпирает дверь сада со стороны старой аллеи; куда по народному преданию собираются духи, ибо тут за двадцать лет повесился один человек. Правда дверь сия заколочена засовом со стороны сада, но помощью Иосифа препятствия сии отнимутся.

Надлежало ему клясться своею честью, что не будет с моей стороны никакого несчастья его господам. Он меня уверяет, что их любит, но почитая меня за честного человека, коего союз может быть весьма выгоден для фамилии, как всякой бы в том признался, говорит он, если бы предрассудки были уничтожены, не находит никакого препятствия служить мне, без чего бы не согласился он для всего света играть такую ролю. Нет никакого обманщика, который бы не находил средства оправдать себя каким нибудь образом пред собственным своим судилищем, и я согласен, что если есть какая нибудь похвала для честности, то сия есть наибольшая, когда видим, что самые беззаконнейшие оной ищут в то время, когда они предаются тем поступкам, кои их должны показывать таковыми пред светом и собственными их глазами.

Но что должно подумать о той глупой фамилии, которая на меня налагает необходимость прибегать к столь многим проискам? Любовь моя и мщение берут верх попеременно. Если первая из сих страстей не будет иметь желаемого успеха, то я буду утешаться жертвою другой. Они ее восчувствуют, клянусь всем тем, что ни есть священного; хотя бы надлежало отречься от своего отечества на все прочие дни своей жизни.

Я повергнусь к ногам моего божества; познаю тогда, какое произведу впечатление над ее мыслями. Если бы не был воспящаем сею надеждою, то бы покусился ее увезти. Толь славное похищение достойно самого Юпитера.

Но я хочу во всех моих движениях иметь основанием кротость. Почтение мое будет простираться даже до обожания. Единая рука ее будет чувствовать весь жар моего сердца, прикосновением трепещущих моих губ; ибо я уверен, что они будут трепетать, если не стану притворствовать. Вздохи мои будут столько же спокойны, как и те, кои я слышал от нежной моей розовой пуговицы.Я исторгну ее поверенность своею унизительностью. Не воспользуюсь у единением места. Все мое старание будет клониться к тому, чтоб рассеять ее страх и уверить ее, что она может впредь полагаться на мою нежность и честь. Жалобы мои будут легки, и не окажу ни малейшей угрозы против тех, которые не престают меня оною страшить. Но ты можешь не без причины воображать себе Бельфорд, что я подражая Дриденову льву, стараюсь сперва приобрести себе добычу, а потом истощать все свое мщение на недостойных охотников, дерзающих на меня нападать.

ПИСЬМО XXXVI.

В субботу в вечеру 18 Марта.

Я едва не умерла от страха, и теперь еще не в силах. Вот от чего. Я вышла в сад под обыкновенным моим предлогом, надеясь найти что нибудь от тебя в условленном месте. Не приметив тут ни чего, пошла с досады с того двора, в котором лежали дрова, как услышавла вдруг нечто шевелившееся позади чурбанов. Суди о моем удивлении; но бы еще более усугубилось при виде человека, который тотчас мне показался. Увы! сказала я себе, вот плод не позволенной переписки.

Лишь только я его приметила, то он заклинал меня ничего не страшиться; и приблизившись весьма скоро, раскрыл свой плащ, которой мне показал Г. Ловеласа. Нельзя было мне кричать, хотя я и увидела, что это был мужчина, и притом известный; голос мой исчез; и если бы я не ухватилась за перекладину, поддерживающую старую кровлю, то бы упала без чувств.

До сего времени, как тебе известно, любезная приятельница, содержала я его в справедливом от себя удалении. Но собравшись с своими силами, суди, какое должно быть первое мое движение, когда я представила себе его нрав, по свидетельству всей фамилии, его предприимчивый дух, и когда увидела себя одну с ним весьма близко от проселочной дороги и столь отдаленно ото замка.

Однако почтительность его вскоре уничтожила сей страх; но в место того поражена была другим, дабы не быть примеченною с ним, и чтоб брат мой не узнал о толь странном происшествии. Следствия самые естественнейшие представлялись моему воображению; большее ограничение моей свободы, совершенное пресечение нашей переписки, и довольно вероятный предлог к насильственным принуждениям. С обеих сторон ничто не могло оправдать Г. Ловеласа в столь отважном предприятии.

Итак коль скоро я могла говорить, то представила ему с великим жаром, сколь много была оскорблена; выговаривала ему, что не должен он подвергать меня гневу всех моих друзей для единого только удовлетворения наглого своего нрава: и приказала тот час удалиться. Я сама также спешила уйти, как он пал предо мною на колени, прося меня провести с ним хотя единую минуту. он признавался мне, что для того отважился на сей дерзновенный поступок, дабы избежать другого гораздо важнейшего; словом, что не мог сносить долее беспрестанные от моей фамилии оскорбления. и толь досадное мнение, что весьма малые оказал опыты своего ко мне почтения; что плод его терпения мог бы только лишить его меня на всегда, и усугубить ругательства тех, которые бы торжествовали о его потере.

Тебе известно, любезная приятельница, сколько колени его гибки, и сколь язык его легок. Ты мне говорила, что он часто оскорбляет в маловажных вещах, дабы после искусно оправдаться. В самом деле движение его, чтоб меня удержать, и сей проступ его защищенья, гораздо были поспешнее, нежели сколько я могу представить.

Он продолжал с таким же жаром: изобразил свой страх, дабы столь кроткий и столь снисходительный ко всем, выключая его, мой нрав, и сии правила повиновения, которые принуждают меня воздавать другим должное, не требуя того, чем они мне обязаны, не были орудиями употребляемыми в пользу того, который возбужден для того, чтоб отмстить мне за оказанную мне от деда отличность, а ему за то, что даровал жизнь такой особе, которая бы без сомнения исторгнула собственный его дух, и которая теперь старается лишить его надежды, дражайшей самой его жизни.

Я ему отвечала, что употребляемая со мною строгость не произведет того действия, которого желают; что не упоминая о чистосердечном моем желании не вступать никогда в супружество, я его уверяю особенно, что если мои родственники уволят меня от союза с тем человеком, к которому чувствую отвращение, то не для того, чтоб принять другого, который им не нравится…

Здесь он прервал мою речь, прося извинения в своей дерзновенности, но дабы сказать, что он не мог стерпеть своего отчаяния, когда после столиких доказательств почтительной его страсти услышал от меня…

Я имею также право, государь мой, сказала я ему, прервать вас с своей стороны. Для чего вы не представляете еще с большею очевидностью важность того обязательства, которое налагает на меня сия толь выхваляемая страсть? Для чего вы не объявляете мне откровенно, что упорство, коего я не желала, и которое меня приводит в не согласие со всею фамилиею, есть заслуга, уличающая меня в неблагодарности, когда я оному ни мало не соответствую как вы того по-видимому требуете.

Я должна простить, говорил он, если он стараясь оказать заслугу свою чрез сравнение, потому что уверен, что нет никого в свете достойного меня, мог надеяться большего участия в моей милости, нежели сколько получил, когда увидел своими соперниками Симмов и Виерлеев, а потом сего презрительного Сольмса. Упорство же свое почитает он не свободным действием; и я должна признаться, что хотя бы он не имел ни когда ко мне любви, то предложения Сольмса учинили бы мне такие же препятствия со стороны моей фамилии; по чему он осмеливается сказать мне, что я своим к нему благоволением, не только не умножу их, но еще подам способнейшее средство к отвращению оных.

Родственники мои привели дела к такое положение, что не можно мне их обязать, не принеся себя на жертву Сольмсу. Впрочем они полагают справедливое между Сольмсом и им различие. Одним уповают располагать по собственному своему произволению; другой же в состоянии меня защитить от всех оскорблений и почитает законною надеждою приобрести себе звание, которое гораздо выше глупых видов моего брата.

Каким образом сей человек, любезная моя приятельница, столь подробно знает о всех домашних наших бедствиях? Но я более удивляюсь, что он мог знать то место, в котором меня нашел, и сыскать способ к сему свиданию.

В смятении моем казались мне минуты весьма продолжительны, потому наипаче, что ночь приближалась. Однако нельзя было от него избавиться, не выслушав более.

Как он надеется быть некогда счастливейшим человеком, то уверял меня, что столькое имеет попечение о моей чести, что не побуждая меня к предприятию таких поступков, которыми бы я могла заслужить нарекание, сам не меньше, как и я их порицает, сколько бы для него они выгодны ни были. Но поскольку мне не позволяют избрать незамужнее состояние; то дал мне знать, много ли я имею способов к избеганию насилия, коему желают подвергнуть мои склонности? Не имею ли я отца ревнующего о своей власти, и дядей, имеющих с ним одинаковые мысли? День приезда Г. Мордена еще далек. Дядя мой и тетка Гервей весьма малую имеют силу в фамилии; брат же и сестра не престают раздражать. Беспрестанные предложения Сольмса служат другим побуждением, и мать девицы Гове склоняется более на их сторону, нежели на мою, дабы сим подать пример своей дочери.

Потом спросил меня, соглашусь ли я принять по крайней мере одно письмо от его тетки Лавранс; ибо другая его тетка Садлир, продолжал он, лишившись с некоторых дней единородной своей дочери, мало мешается в светские дела. Обе они стараются о его браке, и желают более соединить его со мною, нежели с другою какою нибудь женщиною.

Подлинно дражайшая моя приятельница, весьма много находится справедливого в его словах; я могу сделать сие примечание, не упоминая о трепетании сердца; однако я ему отвечала, что не смотря на особенное свое уважение к двум его теткам, не буду принимать писем, которые бы клонились к тому намерению, коему я никак пособствовать не намерена; что в печальном моем положении должность меня обязывает всего надеяться, всю сносить и на все отваживаться; что отец мой видя меня непоколебимую, и решившуюся лучше умереть, нежели выйти замуж за г. Сольмса, может быть оставит свои требования.

Он прервал мою речь, дабы представить невероятность сей перемены после различных поступок моей фамилии, кои он предо мною исчислил, как то предосторожность их в обязании госпожи Гове, дабы она приняла участие в их пользах, яко такая особа, которая бы мне могла дать убежище, если бы я была доведена до отчаяния, беспрестанное наущение моего брата, чрез которое он старается внушить моему отцу, что по возвращении г. Мордена, от которого я могу требовать исполнение завещания, весьма будет поздно удержать меня в зависимости; принятое их намерение, дабы меня заключить, отнять мою служанку, и дать другую от моей сестры; хитрость, с какою они принудили мою мать отрекшись от собственного своего мнения, чтоб сообразоваться со всеми их видами; столько доказательств, сказал он мне, что ни что не в состоянии переменить их решимости, есть столько же причин смертельного его беспокойства. Он меня спросил, видела ли я когда нибудь, чтоб отец мой оставил какое нибудь намерение, а особливо когда оно относилось до его власти и прав. Знакомство его говорил он, продолжавшееся несколько времени с моею фамилиею, показало ему очевидно многие знаки самопроизвольного владычества, какое редко можно найти в самых государях, и коего мать моя, наилучшая из всех женщин видела на себе печальный опыт.

Он коснулся других рассуждений такого же свойства; но я ему объявила, что сие меня оскорбляет, и никогда бы не позволила ему обращать их на моего отца. Я продолжала, что несправедливая жестокость не могла меня разрешить от того, чем я обязана родительской власти.

Я не должна думать, отвечал он мне, чтоб он почитал себе за удовольствие напоминать мне о сем потому, что судя по получаемым им огорчениям от моей фамилии, хотя он довольное имеет право не меньше ее беречь, однако знает, что малейшая отважность такого рода может мне сделать неудовольствие. В прочем принужден признаться, что имея в молодости весьма пылкие страсти, и стараясь всегда открывать свободно свои мысли, с немалым трудом подвергает себя насилию, которое признает праведным. Но уважение его ко мне повелевает ему ограничить свои примечания явною и неоспоримою истинною, и я не могу оскорбиться, если он покажет естественное следствие из сказанного им; т. е. что когда отец мой с такой горделивостью оказывает свои права над женою, ни в чем ему не прекословившею, то нет никакой надежды, чтоб он мог для дочери ослабить власть, о которой еще более ревнует, и которую подкрепляют пользы фамилии, сильное отвращение, хотя и несправедливое, и ожесточение моего брата и сестры, а особливо иногда отлучение мое лишило меня средства стараться о своем деле, и показать цену справедливости и истинны к моему защищению.

Увы! любезный друг, сколь истинны сии примечания, и последствие. В прочем он его вывел с большим равнодушием к моей фамилии нежели сколько я надеялась от столь поносимого человека, коему все приписывают неукротимые страсти.

Не будешь ли ты мне твердить о трепетании сердца, и разлившейся на моем лице краске, если таковые примеры обузданности его нрава, заставляют меня думать, что предполагая некоторую возможность примирения его с моею фамилиею, нельзя отчаиваться, чтоб он не мог быть обращен к добродетели кротостью и разумом.

Он мне представил, что насилие оказываемое моей свободе всем известно, что брат мой и сестра говорят обо мне, как о избалованном ребенке, который теперь находится в бунтующем состоянии, что все те однако ж, которые меня знают, без всякого сомнения оправдывают мое отвращение к такому человеку, который кажется более приличен моей сестре, нежели мне; что сколь он ни несчастлив тем, что не мог большего произвести впечатления над моим сердцем, все меня ему вручают, что самые его враги не находя никакого предлога к препятствию в его породе, богатстве и надежде, полагают против него одно выражение, которое он при помощи божией и моего примера, обещается отвратить на всегда, поколику начинает чистосердечно познавать свои заблуждения и угнетение их, хотя они не столько страшны, как изображены злобою и завистью; но что он сей пункт тем скорее оставляет, что лучше должно говорить делами, нежели обещаниями. Потом приемля сей случай за способный к изъявлению мне учтивости, он говорил, что любя всегда добродетель, хотя и нестрого наблюдал ее уставы, почитает качества моей души неразрывною своею цепью, и по справедливости может сказать, что прежде, нежели узнал меня, он ничего не находил, что бы могло уничтожить в нем несчастливый относительно супружества предрассудок, который до того времени делал его нечувствительным к желаниям и просьбам всех его родственников.

Ты видишь, любезный друг, что он откровенно говорит о себе так, как и его враги. Я согласна, что такая откровенность в толь мало выгодном для его чести пункте, делает вероятными прочие его уверения. Кажется мне, что я не легко бы обманулась лицемерием, а особливо в таком человеке, который по-читается за весьма вольного, если он сам о себе столь странно изъясняется в таком возрасте, в котором сия убедительность весьма редка. Привычка, думаю я, не столь удобно искореняется. Мы всегда примечали, что он свободно сообщал свои мысли, и поступок с ним моей фамилии довольно доказывает, что не может служить рабски из единого корыстолюбия. Сколь жалко, что в сем нраве, изъявляющем столь похвальные качества, добрые склонности помрачены, и как бы потушены пороком. Нам говорит, что он имеет лучший ум, нежели сердце. Но думаешь ли ты в самом деле, чтоб он мог иметь весьма худое сердце? Вся его фамилия не укоризненна, выключая только его. О госпожах говорят с удивлением. Но я опасаюсь подвергнуть себя упреку, которого желаю избегнуть. Однако весьма бы далеко простирали осуждение, если бы упрекали женщину в воздаваемый ею честному человеку справедливости и в выгодном ее об нем мнении, когда ей беспрепятственно позволяют воздавать такую же справедливость всякому другому человеку.

Он вторично начал меня просить о получении письма от тетки его Лавранс, и чтоб я не отвергла их покровительство. Он утверждал, что знатные люди, так как и добродетельные весьма осторожны, что и не удивительно: ибо знатность сохраняемая достойным образом есть добродетель, и взаимно добродетель есть истинная знатность, что побуждения их к наблюдению благопристойной осторожности, суть одни и те же, что оба сии качества, одинаковое имеют начало; без чего бы тетка его решилась ко мне написать; но что она желает знать, хорошо ли будут приняты ее предложения, тем более, что по видимому они не всею моею фамилиею были бы одобрены, и что во всяком другом случае, кроме сего неправедного гонения, она бы опасалась представлять мне их.

Я ему ответствовала, что признательность моя за сие предложение не препятствует мне видеть, к чему может меня довести сей поступок. Я опасалась чтоб не показать вида тщеславия, если бы ему сказала, что просьбы его в сем случае заключают в себе некоторое лукавство, и желание принудить меня к таким мерам, от которых не легко можно избавиться. Но я ему говорила, мало может меня тронуть, что в мыслях моих единая добродетель величественна, что изящный нрав госпож его фамилии больше меня поражает, нежели качество сестер Милорда М… И дочерей Пера; что хотя бы мои родственники и одобрили его сватовство, то никак бы я не согласилась принимать его попечений, если бы он только стал представлять важность достоинства своих теток; потому что те же самые причины, которые заставляют меня удивляться им, служили бы тогда возражениями против него. Я его уверяла; что с не малым огорчением вступила с ним в письменное сообщение; а особливо с того времени, как таковая переписка мне была воспрещена; что единый полезный плод, который я думала получить от непредвиденного и нежеланного свидания, есть тот, дабы ему объявить, что я принуждена впредь пресечь всякое сношение, надеюсь, что он не будет после сего прибегать к угрозам против моей фамилии, дабы привести меня в необходимость ему ответствовать.

Светлость дня еще дозволяла мне приметить, что он после сего изъяснения принял на себя весьма важной вид. Он столько уважает свободный выбор, говорил мне, и оставляя средства насильствия одному Сольмсу, столькое имеет презрение к сему способу, что сам бы себя возненавидел, если бы мог помыслить когда нибудь, чтоб обязать меня страхом. Однако надобно разобрать два случая. Во первых беспрестанные оскорбления, содержимые при нем лазутчики, из коих он одного открыл, поношения, простираемые даже до его фамилии, и те, которые на меня возвергают по единому отношению к нему; без чего бы он признался, что не прилично ему подвергать себя им для меня без моего позволения; все сии причины служат ему необходимым законом к изъявлению справедливого его гнева. Должно ли честному человеку, спросил он меня, сносить столько обид, если бы он не был удерживаем таким побуждением, каково есть то, чтоб мне угождать. Во вторых он меня просил рассмотреть, дозволяет ли мое положение делать некоторое отлагательство в принятии средств, которые он предлагает мне в последней крайности. В прочем предложение его тетки ни к чему меня не обязывает. Я могу принять сие покровительство, не навлекая на себя необходимость принадлежать ему, если найду какую нибудь причину к осуждению его поведения.

Я ему отвечала, что это означало бы обман, и что я не могу предаться в покровительство его друзей, не заставив думать, что имею другие виды.

Думаете ли вы, прервал он, чтоб публика иначе толковала насилие содержащее вас в неволе? Вы должны рассудить сударыня, что не имеете больше свободы в выборе, и что вы находитесь во власти тех, которые намерены вас принудить к исполнению своей воли. Предложение мое вам есть то, чтоб принять услуги от моей тетки, и не прежде оными пользоваться, как употребив все к избежанию необходимости оных. Позвольте мне сказать также, что если вы с сей минуты пресечете переписку, на которой вся моя надежда основывалась, если не решились загладить худшее из всех зол, то весьма очевидно, что вы погибнете от того. Худшее! я разумею для меня одного; ибо оно не может быть таковым для вас. Тогда как могу только стерпеть сие предположение? И так справедливо, что вы будете принадлежать Сольмсу! Но клянусь всем священным что ни он, ни ваш брат, ни ваши дядья не воспользуются своею победою. Сколь для меня постыдно таковое их торжество!

Сильная его запальчивость меня устрашила. Я оказала справедливое свое огорчение; но он бросившись еще к моим ногам говорил; не разлучайтесь со мною для Бога, не оставьте меня в том отчаянии, в котором я нахожусь! Не раскаяние мое о данной клятве повергает меня к вашим ногам; я ее повторяю еще в сем ужасном предположении. Но не почтите сие угрозою, дабы склонить вас страхом на мою сторону. Если сердце ваше, продолжал он вставши, повелевает вам следовать родительской воле, или лучше сказать братней, и предпочесть Сольмса, то я конечно отомщу тем, которые оскорбляют меня, и родственников моих; но потом исторгну свое сердце собственными руками, дабы его наказать за его преданность к такой женщине, которая способна к сей предпочтительности.

Я ему сказала, что сии слова меня озлобляют, но что он может себя уверить, что я никогда не буду женою г. Сольмса, не заключая однако ж из того что нибудь в свою пользу, потому что я тоже самое объявила своей фамилии предполагая, что нет другого занимающего мое сердце.

По крайней мере согласилась бы я делать ему честь свою перепискою. Надеясь показать больше успехов в моем почтении, он никак не может снести лишения единой милости им полученной.

Я ему говорила, что если злоба его против моей фамилии не утишилась, то я не отрекаюсь, по крайней мере на некоторое время, и даже до окончания настоящих моих злосчастий продолжать переписку, в которой сердце мое непрестанно меня упрекает, как он от собственного своего чувствует упреки, (с нетерпеливостью перехватил) за то, что сносит все то, что надобно терпеть когда рассуждает, что сия необходимость наложена на него не мною, для которой самые жесточайшие мучения были бы ему приятны, но чрез он не окончил сей речи.

Я ему откровенно объявила, что он сие должен приписать самому себе, коего не порядочные нравы укрепляют сторону его противников. Но весьма не справедливо, сказала я ему, говорить с выгодою о таком человеке который сам ни мало не уважает своей чести.

Он старался оправдать себя, но я ему отвечала, что хочу судить о нем по собственному его правилу, т. е. по его делам, без коих мало можно полагаться на слова.

Если бы враги его, перехватил он, не были столь сильны и решительны, или если бы они не оказали своих намерений жестокими насилиями, то охотно бы он согласился повергнуть себя шестимесячному или годовому испытанию. Но он уверен, что все их виды ограничивались бы продолжением одного месяца, и мне более всех известно, должно ли надеяться некоторой перемены со стороны моего отца.

Я ему говорила, что прежде, нежели буду искать другого покровительства, желаю испытать все средства, которые мне могут внушить мое почтение и доверенность, коей еще меня не лишили некоторые особы фамилии, и если ни в чем не буду иметь успеха, то отдать им землю, которая такую возбудила против меня зависть, почитаю надежным способом.

Он ни мало не противится такому опыту, сказал он мне. Не предлагает мне другого покровительства, пока необходимость принудит меня оного искать. Но дражайшая Кларисса, говорил он мне, ухватив мою руку; и прикладывая ее с великим трепетанием к своим губам, если уступка сей земли может окончить ваши мучения; то отдайте оную немедленно, и будьте моею. Я одобрю всею моею душой сей ваш поступок. Таковое уверение, любезная приятельница, не без великодушия. Но когда нужны только льстительные слова, то чего не предпринимают мужчины, дабы получить поверенность женщины.

С великим трудом я возвратилась от него на дорогу лежащую к замку, и при наступлении ночи страх мой усугублялся. Я не могу сказать, чтоб он происходил от его поступка. Напротив того он мне подал наилучшее против прежнего о себе мнения, от которого ни мало не уклонялся в продолжении сего переговора. Если он горячился сильно при едином предположении, что Сольмс может быть предпочтен; то сей жар извинителен в таком человеке, который почитает себя весьма влюбленным, хоть он весьма малое может произвести надо мною впечатление.

Отходя он просил моего благоволения с сильнейшими убеждениями, но с таким подобострастием, как и горячностью, не говоря о других милостях, хотя и изъявил мне некоторым образом свое желание к другому свиданию, о котором я ему запретила навсегда думать в том же месте. Я признаюсь тебе, любезный друг, тебе которой малейшая моя сокровенность должна казаться преступлением, что доказательства его, почерпнутые из настоящих моих злосчастий относительно к будущему времени, начинают меня ужасать, дабы не быть принужденною принадлежать которому нибудь из сих двух мужчин, и если сие избрание необходимо, то я думаю, что ты меня не будешь порицать, если я тебе открою, которой из двух должен быть предпочтен; ты мне сама говорила о том, который недостоин сего преимущества. Но истинная моя предпочтительность есть к девическому состоянию; и я еще не совершенно потеряла надежду к получению свободы на сей счастливый выбор.

Я пришла в свой покой, не будучи ни чем примечена. Однако страх о сем понятии, ввергнул меня в столькое смятение, что я гораздо более чувствовала оного при начатии сего письма, нежели сколько должно было, исключая ту первую минуту, в которую он меня увидел; ибо тогда силы мои едва не ослабели; и чрезмерно счастливо, что в таком месте, в котором он меня нашел, в толь поразительном ужасе, и будучи одна с ним не поверглась без чувств на землю.

Я не должна также позабыть, что когда ему выговорила за его поступок в церкви, он мне признавался, что несправедливо описали мне сие происшествие, что он не думал там меня видеть, но надеялся иметь случай поговорить с учтивостью с моим отцом, и получить позволение проводить его до замка, что доктор Левин не советовал ему в таком случае подходить ни к кому из фамилии, показав ему всеобщее смятение произведенное его присутствием. Не то было его намерение, уверял он меня, чтоб показать свою гордость и надменность, и если кто его в том обвиняет, то не по какой другой причине, как по единому действию сей беспокойной воли, которую он против своего огорчения находит непобедимою, и когда он приветствовал мою мать, то такую же учтивость желал оказать всем находившимся на лавке особам, как и той, которую он с чистосердечием почитает.

Если можно в сем на него полагаться; и в самом деле едва могу себя уверить, чтоб он стараясь мне нравиться, стал презирать всю мою фамилию, то вот пример ненависти, которая изображает все ложными красками. Однако, если бы Хорея не хотела услужить своим господам, то для чего б ей приносить мне столь предосудительные для него вести? он ссылается на доктора Левина для своего оправдания: но увы. Я лишена того удовольствия, чтоб, видеть сего честного человека, и всех тех, от коих бы могла получать полезные советы в злосчастном своем положении. В прочем я думаю, что мало бы было виноватых в свете, если бы все обвиняемые или подозреваемые свободно могли рассказать свои приключения, и если бы им верили по-собственному их свидетельству.

Ты не будешь жаловаться, чтоб сие письмо было весьма кратко. Но иначе не можно бы было поместить все подробности столь точно, как ты требуешь. Не забудь любезная приятельница, что последнее твое письмо было от 9 числа.

ПИСЬМО XXXVII.

Воскресенье 19 Марта.

Прошу извинения, дражайшая моя приятельница, что я тебе подала причину напомнить мне о числе последнего моего письма. Я представила, сколько возможно в своей памяти дела разумных твоих родственников, в том мнении, что ты скоро склонишься на ту или другую сторону, и что тогда я буду иметь некоторый степень достоверности, на котором бы могла утверждать свои примечания. В самом деле я тебе написала то, чего бы не было во многих письмах? Тебе известно, что я только могу поносить глупых твоих гонителей; но таковой слог не по твоему вкусу. Я тебе советовала возвратить себе землю; ты отвергаешь сие мнение. Не можешь снести той мысли, чтоб принадлежать Сольмсу, и Ловелас решился иметь тебя своею, какие бы препятствия в том ни полагали. Я уверена, что ты не можешь миновать выбора которого нибудь из них. Посмотрим, какие будут первые их поступки. Относительно Ловеласа, когда он рассказывает собственную свою историю, кто бы осмелился сказать, что он находясь со мною с такою скромностью, и имея столь добрые намерения в церкви, был подвержен малейшему нареканию? Злобные те люди, которые восстают против самой невинности! Но пождем, говорю я, первых их поступков, и на что ты решишься. Рассуждения мои тогда будут соразмерны моему сведению.

Относительно перемены твоего искусства в письмах твоих к дядьям, брату и сестре, потому что они за удовольствие почитают приписывать тебе предубеждение к Ловеласу, и что все твои отрицания послужили только к укреплению приводимых ими против тебя доказательств, я признаю, что ты весьма хорошо поступила, чтоб их оставить при сих подозрениях, и испытать то, что ты можешь получить от них сим способом. Но если… Будь несколько терпелива, любезная приятельница. Ты почла за долг защитить сама перемену твоих поступок; и если ты мне говоришь откровенно, как друг своему истинному другу, то надобно, чтоб и я тебя несколько потревожила. Посмотрим, ибо я не могу удержать своего пера.

Если ты к сей перемене своих поступок не имела другой причины, как той, которую ты мне изъяснила, то прими на себя труд рассмотреть, что должно думать о сей причине, почему бы твоя приятельница могла терпеть, чтоб ты была похищена без своего сведения.

Когда кто чувствует простуду, то во-первых старается узнать, как оную получил, и по довольном исследовании, или оставляет оную на произвол природы, или употребляет средства для отвращения ее, когда она бывает несносна. Равным образом, любезный друг прежде, нежели истинная или мнимая твоя болезнь учинится толь несносною, что принудит тебя к диете; позволь мне искать с тобою вместе ее начала. Я уверена, что с одной стороны безрассудное поведение твоих родственников, с другой же обольщающая хитрость Ловеласа, по крайней мере, если сей человек не больше глуп, нежели как свет об нем думает, доведут до сей крайности, и послужат в его пользу.

Но как бы то ни было; Ловелас ли или Сольмс, выбор не терпит исследования. Однако почитая истинными все отзывы, я бы предпочла всякого другого из твоих любовников обоим им, сколько б они ни были также недостойны тебя. В самом деле, кто может быть достоин девицы Клариссы Гарлов?

Я желаю, чтоб ты меня не обвинила в том, что весьма часто упоминаю об одном и том же. Я бы почла себя неизвинительною, (тем более, что сей пункт не заключает никакого сомнения, и если нужны доказательства, то я могу оные почерпнуть из многих мест твоих писем) неизвинительною говорю, если бы ты мне чистосердечно призналась… В чем признаться, скажешь ты мне? Я думаю дражайшая моя Гове, что ты уже не приписываешь мне любви.

Нет, нет. Каким образом твоя Гове может иметь такие мысли? Любовь, сие толь скоро произносимое слово имеет весьма обширное знаменование. Как же мы ее назовем? Ты мне сообщила слово, коего смысл еще ограниченнее, но которое также нечто означает: некоторая договорная склонность. Нежный друг! Не ужели я не знаю, сколько ты презираешь девство, и что не можешь быть целомудренною, будучи столь молода и приятна?

Но оставим сии грубые названия, и позволь, любезная приятельница повторить тебе то, о чем я тебе уже сказала: т. е. что я буду иметь право жестокие приносить на тебя жалобы, если ты стараешься в своих письмах скрывать от меня, какую нибудь тайну твоего сердца.

Я тебя уверяю, что больше буду в состоянии подать тебе полезный совет, если ты мне изъяснишь откровенно, сколь велика или нет твоя горячность к Ловеласу. Ты, которая почитаешь себе за великую честь предведение, если я могу употребить сие слово, и которое по справедливости заслуживает оно более, нежели какая нибудь особа твоего возраста; ты без сомнения рассуждала сама с собою о его нраве, и о том предположении, что должна некогда ему принадлежать. Не опустила также и Сольмса и оттуда то произошло твое к одному отвращение, так как договорная склонность к другому. Откроешь ли мне любезный друг, что ты помышляла о добрых и худых его качествах, какое они произвели впечатление над тобою? Тогда взвешивая их мы увидим, которая сторона будет тяжелее, или лучше сказать, которая в самом деле перевешивает. Сведение сокровенностей твоего сердца нужно к удовлетворению моего дружества. Конечно ты не страшишься поверить самой себе такую тайну. Если опасаешься, то многие по сему имеешь причины обо мне сомневаться. Но я утверждаю смело, что ты ни в том ни в другом не признаешься, и думаю, что ни которое из сих двух признаний не имеет основательности.

Познай, любезный друг, что если я когда нибудь оказывала шутки, которые заставили тебе обратить внимание на саму себя, особливо в таком случае, в котором бы ты могла ожидать от наилучшего твоего друга постояннейших рассуждений, то сего никогда не было при чтении тех мест твоих писем, в которых ты изъяснялась с довольною откровенностью, не подавая никакого сомнения о своих мыслях; но только тогда, когда ты старалась утаивать, когда употребляла новые обороты к изображению общих вещей, когда говорила о любопытстве, о договорной склонности. И скрывала под словами, требующими всякой проницательности, изменнические действия, как бы то священное дружество, в котором мы клялись взаимно.

Вспомни, что ты некогда мои видела недостатки. Тогда ты показала всю силу своих прав. Я тотчас тебе призналась, что единою своею гордостью отторгала любовь. Ибо я не могла снести того понятия, чтоб кто нибудь имел власть причинить мне малейшее беспокойство. В прочем человек тот, с которым я имела дело весьма мало мог стоить твоего. И так я могла сие приписать сколько моему неблагоразумию, столько его надо мною владычеству.

Сверх того ты на меня вооружилась сперва за мое любопытство, и когда я доведена до договорной склонности, ты помнишь, что случилось. Сердце мое престало трепетать для него: окончим. Но кстати сие напомнить, что любовник мой не столько был прелестен, как твой; мы четыре девицы: Бидулф, Лоиза, Камлион и я, требуем твоего мнения на разрешение важного пункта; т. е. сколько красота нас может обязывать. Сей случай в твоем положении не чрезвычайный. Мы тебя также спрашиваем, должно ли почитать за что нибудь красоту в том человеке, который оною гордится; потому что по твоим примечаниям, таковое тщеславие подает справедливую причину сомневаться о внутреннем достоинстве.

Ты почитаешь его пороком, от которого ты изъята, так как и от всех других, хотя в тебе, яко образце нашего пола, соединены все красоты и приятности, и по сему всегда имела большее право утверждать, что он неизвинителен в женщине.

Надобно тебе объявить, что не давно мы о сей материи разговаривали. Лоиза просила меня отписать к тебе для истребования твоего мнения, коему мы как тебе известно, всегда покорялись в небольших своих спорах. Я надеюсь, что ты при жестоких своих беспокойствиях найдешь свободное время для удовлетворения нашему чаянию. Никто более тебя не показывает сведения и приятности во всех тех предметах, о которых ты рассуждаешь. Изъясни нам также, как может быть, чтоб столько старающийся о украшении своего лица, хотя оно и весьма мало того требует, не показал себя глупцом пред одною особою. Да послужат сии вопросы к твоему увеселению, по крайней мере если второй из них может быть предложен без всякого огорчения. Один предмет сколько б важен ни был, не доволен занять толь обширный дух, каков есть твой. Но если в самом деле ни тот, ни другой тебе не понравился; то причти сию просьбу тем моим дерзновенностям, которые ты мне прощала.

Анна Гове.

ПИСЬМО XXVIII.

В Понедельник 20 Марта.

Письмо твое столь чувствительно меня тронуло, что я не могла отвратить той нетерпеливости, которая принуждает меня ответствовать на оное. Я хочу изъясниться чисто, без околичностей, словом, с такою откровенностью, которая прилична взаимному нашему дружеству.

Но позволь сперва мне объявить с признательностью, что если во многих местах своих писем подала столь не сомнительные доказательства своего почтения к Ловеласу, что ты почла за долг пощадить меня для их ясности, то сие изъявляет великодушие достойное тебя.

Думаешь ли ты, чтоб был в свете столь беззаконный человек, который бы не подал случая тем, кои сомневаются о его свойстве, быть довольными им в одно, нежели другое время? И когда он в самом деле его не опускает; то несправедливо ли говоря об нем, употреблять возражения соразмерно с его поступком? Я приписываю оказывающему мне услуги человеку столько справедливости, как бы ему не была одолжена ими. Кажется мне, что обращать право его почтения к собственному его предосуждению, покрайней мере, когда он не подает к тому другой причины, есть столь тиранский поступок, что я бы не захотела быть такою, которая позволяет себе сию жестокость. Но хотя я стараюсь не преступать пределов справедливости; может быть трудно воспретить, чтоб те, коим известны виды сего человека, не полагали во мне некоторого пристрастия в его пользу, а особливо если такие имеет мысли та женщина, которая будучи сама некогда подвержена искушениям, желает восторжествовать, видя свою приятельницу столько же слабую, как и она. Благородные души, старающиеся об одном совершенстве, заслуживают по моему мнению некоторое извинение в сей великодушной ревности.

Если дух мщения имеет некоторое участие в сем рассуждении; то сие мщение, любезный друг, должно разуметь в умереннейшем смысле. Я люблю твои шутки, хотя в случае они могут причинить некоторое огорчение. Искренняя душа, которая потом познает, что не столько колкости, сколько дружества заключается в выговоре, обращает все свои чувствования к признательности. Знаешь ли ты, к чему сие клонится? Может быть в сем письме я покажу некоторый вид огорчения беспристрастно. Сие изъяснение, любезный друг, будет также относиться к моей чувствительности, которую ты могла приметить в других письмах; и от которой я, может быть не более могу впредь уклоняться. Ты мне часто напоминаешь, что я не должна желать пощады.

Я не помню чтоб ты что нибудь написала о сем человеке, которое бы не служило более к его порицанию, нежели к похвале. Но если ты о нем судишь иначе, то я не заставлю тебя искать тому доказательств в моим письмах. По крайней мере наружные виды должны были свидетельствовать против меня, и мне надлежит представить их в истинном порядке. Довольно могу тебя уверить, что как бы ты ни толковала мои слова, я никогда не желала изъясняться с тобою с малейшею скрытностью; я к тебе писала с совершенною откровенностью сердца, какой только требовал случай. Если бы я думала притвориться, или какою нибудь причиною к тому была принуждена, то не подала бы может быть повода к твоим замечаниям, о моем любопытстве в изведывании того, какие обо мне имеет мысли Ловеласова фамилия, о моей договорной склонности и о других сему подобных пунктах.

Я тебе признавалась прежде с искренностью друга, какие мои были намерения относительно к первому пункту, и в том охотно ссылаюсь на выражения моего письма. Относительно второго, я старалась показать себя такою, как прилично особе моего пола и свойства, в злосчастном состоянии, в котором ее обвиняют в противной должности любви, полагая предметом ее страсти человека худых нравов. Конечно ты одобряешь мое желание, чтоб показать себя в надлежащем виде, когда бы я не имела никакого другого намерения, как заслужить продолжение твоего почтения.

Но дабы оправдать себя в скрытности… Ах любезный друг, надобно здесь остановиться.

ПИСЬМО XXXIX.

В понедельник 20 Марта.

Письмо сие уверит тебя о тех причинах, которые побудили меня прервать столь поспешно к тебе ответ, и которые может быть не дозволяют мне его окончить, и послать к тебе скорее, нежели завтра, или в следующий день, тем более, что я много имею сказать о предложенных от тебя мне вопросах. Теперь я должна тебя уведомить о новом покушении моих родственников при посредстве Госпожи Нортон.

Кажется, что они вчера просили ее быть здесь сего утра для получения их наставлений и для употребления власти, которую она имеет надо мною. Я думаю, что они надеялись из сего по крайней мере сходного с их намерениями поступка, т. е. чтоб представить меня неизвинительною пред собственными ее глазами, и показать неосновательность частых ее жалоб моей матери о претерпеваемый мною строгости. Уверение мое о не предубеждении сердца, послужило им доказательством к уличению меня в упорстве и развратности; потому что они с справедливостью думают заключить, что не имея ни к кому особенного уважения, возражения мои происходят только от сих двух причин. Теперь, как я, дабы лишить их сего оружия, подала некоторый повод предполагать во мне чувствования предпочтительности, решились они приступить скорее к исполнению своего расположения, и в сем намерении призвали себе на помощь сию почтенную женщину, к которой как им известно, имею я отличнейшее почтение.

Она приехала по собрании моего отца, матери, брата, сестры, двух дядьев, и тетки Гервей, которые ее ожидали.

Брат мой уведомил ее с начала о всем, что ни происходило со времени последнего ее со мною свидания. Он ей читал некоторые места из моих писем, где по их толкованию, признавалась я в своей к Г. Ловеласу предпочтительности. Изъяснил ей кратко их ответы, после того объявил их решительность.

После него говорила моя мать: я тебе расскажу слово в слово все то, что слышала от моей честной Нортон.

Изъясняла ей, с каким снисхождением приняты были прочие мои отказы; сколько старалась, чтоб я согласилась однажды обязать всю фамилию, и сколь непоколебимы мои решимости, о! любезная моя Нортон, сказала она ей; могла ли ты подумать, чтоб моя и твоя Кларисса была способна к столь твердому противоборству воле наилучших родителей? Но посмотри, что ты можешь от ней получить. Намерение уже принято и нет ни малейшей надежды, чтоб мы его переменили. Отец ее, не имея никакого подозрения о ее послушании положил все условия с Г. Сольмсом. Какие условия, госпожа Нортон! какие выгоды для нее и для всей фамилии! Словом от нее зависит соединить нас всех справедливыми обязательствами. Г. Сольмс, который зная изящные свои правила надеется теперь своим терпением, а потом ласковостью обязать ее сперва к признательности и постепенно к любви, намерен смотреть на все сквозь пальцы.

Итак, госпожа Нортон, (так продолжала моя мать) если вы уверены, что ребенок должен покоряться власти своих родителей в существенейших, как и в самых маловажных пунктах; то я прошу вас испытать, какую вы имеете силу над ее умом. Я не имею ни какой. Отца и дядьев ее польза есть та, чтоб обязать нас всех; ибо земля ее деда не стоит половины того, что для нее намерены сделать. Если кто нибудь может преодолеть столькое упорство, то разве вы. И я надеюсь что вы охотно примете на себя сию должность.

Госпожа Нортон спросила, позволят ли ей напомнить о обстоятельствах прежде, нежели идти в мой покой.

Брат мой тотчас ей отвечал, что ее призвали для того, чтоб говорить сестре его, а не собранию. И вы можете ей сказать, сударыня, что дела с Г. Сольмсом столь благоуспешны, что не должно быть никакой перемене. Следовательно не нужны напоминания ни с вашей ни с ее стороны.

Будьте уверены, Госпожа Нортон, сказал ей мой отец раздраженным голосом, что мы не будем осмеяны ребенком. Никогда не скажут, что мы робкие дураки, как бы не имели ни какой власти над собственною нашею дочерью; словом сказать, мы не потерпим, чтоб она была похищена мерзким развратником, который хотел убить единственного нашего сына. И так поверите, что повиновение есть лучшее для нее средство. Ибо надобно ей повиноваться, пока я жив, хотя она по безрассудной милости моего отца почитает себя от меня независимою. Потому то с сего самого времени она не была такою, какова была прежде. Таковое несправедливое расположение означает мою оплошность. Но если она выйдет за сего подлого Ловеласа; то я буду иметь тяжбу до последнего шилинга. Объяви ей сие мое признание, и что завещание может быть уничтожено, и будет.

Дядья мои поборствовали моему отцу с таким же жаром.

Брат изъяснялся в самых сильных выражениях. Неумереннее поступала и сестра.

Тетка моя Гервей сказала с большею кротостью; что нет никакого случая, в котором бы родительское расположение более имело участия,. как в браке, и что весьма справедливо налагают в том на меня законы.

С сими наставлениями добрая сия женщина пришла в мой покой. Она мне сказала все, что ни происходило. Долгое время принуждала меня согласиться с такою искренностью, дабы исполнить препорученное дело, что я не один раз заключала, что они ввязали ее в свои выгоды. Но узнав не преодолимое мое отвращение к их любимцу, оплакивала вместе со мною несчастье мое. Потом старалась выведать, чистосердечно ли мое намерение, чтоб не вступать никогда в супружество. Когда по довольном исследовании она не могла сомневаться о моих расположениях; то столько была уверена о принятии такого предложения, которое исключало Г. Ловеласа, что с великою торопливостью от меня вышла; и хотя я ей представляла, что оно много раз было употреблено без пользы, однако думала обеспечить меня в успехе оного.

Но она возвратилась вся в слезах, будучи посрамлена выговорами, которые навлекала на себя своими просьбами. Они ей отвечали, что долг мой повиноваться, какие бы законы им ни угодно было на меня налагать, что предложение мое есть одно лукавство, дабы провесть время, что брак мой с Г. Сольмсом может их удовлетворить; что они мне уже то объявили, и не могут быть спокойны, как после отправления оного, поколику им известно, коликую власть имеет Ловелас над моим сердцем; что я сама признавалась в том в своих письмах к дядьям моим, брату и сестре, хотя и отрицалась пред моею материю с великим не добродушием; что я уповаю на их снисхождение и на власть, которую над ними имею; что они не отлучили бы меня от своего присутствия, если бы не знали сами, что уважение их ко мне превосходит гораздо более то, которое я им оказываю; но что наконец они хотят послушания, без чего я никогда не буду иметь права на их любовь, какие бы из того не могли быть следствия.

Брат мой стал выговаривать сей бедной женщине, что она своими ничего незначущими слезами меня только ожесточила. Дух женский, говорил он ей, исполнен развратности и театральной гордости, которая в состоянии отважить на все молодую романическую голову; так как моя, дабы возбудить жалость странными приключениями. Возраст мой и ум, сказал дерзкой, весьма много могут мне найти прелестей в меланхолической любви. Он говорит, что печаль моя, которую она изобразила в мою пользу, не будет никогда для меня смертельною; но не осмеливается думать, чтоб она не была такою для нежнейшей и снисходительнейшей из всех матерей. Наконец объявил он госпоже Нортон, что она может сходить еще один раз в мой покой, но если успех не более будет соответствовать их об ней мнению; то они ее станут подозревать в соседстве ее такому человеку, коего они все проклинают. Правда все хулили таковое недостойное рассуждение, которое пронзило до чрезвычайности сию добрую женщину, но он не смотря на то прибавил еще без всякого противоречия, что если опа не может ничего получить от своего кроткого ребенка, вероятно, что она так меня называла в своих сострадательных движениях; то может удалиться, не возвращаться без призыва и оставить кроткое свое дитя в управление его отца.

Истинно любезная приятельница, не бывало никогда столь дерзкого и столь жестокого брата, как мой. Каким образом могут от меня требовать такого отвержения, когда позволяют ему столь гордо поступать с честною и разумною женщиною.

Однако она ему отвечала, что все его насмешки над тихостью моего нрава, ни мало не опровергают истинны, как она может в том его уверить, что редко найдешь столь кроткую душу, какова есть моя, и что она всегда приметила, что хорошими средствами можно было получить все от меня, даже и то, что было противно моим мыслям.

Тетка моя Гервей сказала на сие, что мнение столь разумной женщины заслуживает некоторое внимание; и что она сама иногда сомневалась, не лучше ли бы было начать такими способами, которые обыкновенно большее производят впечатление над великодушными нравами. За что претерпела она выговоры от моего брата и сестры, которые приказали ей спросить у моей матери, не с безмерным ли снисхождением поступала она со мною.

Мать моя отвечала, что снисходительность ее довольно далеко простиралась; но надобно было признаться, как она о том весьма часто говорила, что сделанный мне прием по моем возвращении, и способ, по которому было предложение от Г. Сольмса, не были средства, какими надлежало начать дело.

Ей зажали рот: ты отгадаешь кто дражайшая Гове. Друг мой, ты всегда имеешь с собою некоторое возражение, дабы извинить бунтующую дочь! Вспомни, каким образом мы с ней поступали, ты и я. Вспомни, что ненавидимый нами подлец никогда бы не отважился настоять в своих видах, если бы упорство сей развратной твари его не ободряли. Госпожа Нортон! (обращаясь к ней с гневом) сходите еще один раз, и если надеетесь получать что нибудь кротостью, то долг ваш не воспящает вам употребить оной, но если никакой не найдете пользы, то полно о сем говорить.

Так, любезная Нортон, сказала ей моя мать, употребите то, что есть самое сильнейшее над ее душою. Если по счастью вы успеете, то мы пойдем я и сестра моя Гервей, приведем ее в своих объятиях для получения благословения от своего родителя и доброжелательства от всего собрания.

Госпожа Нортон пришедши ко мне, повторяла с слезами все, что ни слышала. Но после всех наших взаимных разговоров я ей сказала, что она никак не может надеяться обязать меня к таким мерам, которые единственно были от моего брата, и к коим я имею столькое отвращение. Она меня сжимала в своих матерних объятиях. Я тебя оставляю, дражайшая девица, сказала она мне! Я тебя оставляю потому, что должно. Но заклинаю тебя ничего не предпринимать безрассудно, ничего, чтобы не было сообразно твоему качеству. Если слух справедлив, то г. Ловелас недостоин тебя. Если можно тебе повиноваться, вникни, что долг тебя к тому обязывает. Признаюсь, что не употребляют лучших способов с столь великодушною особою; но рассуди, что малова стоит послушание, когда оно не противно собственным нашим желаниям. Помысли о том, чего должно ожидать от такого чрезвычайного нрава, как твой. Помысли, что от тебя зависит соединить и разделить на всегда твою фамилию. Хотя и весьма оскорбительно тебе столькое принуждение, однако я осмеливаюсь сказать, что по строгом рассмотрении вещей благоразумие твое победит все предрассудки. Чрез сие покажешь ты всей фамилии такую услугу, которая не только послужит к твоей славе; но вероятно чрез несколько месяцев учинится для тебя непременным и постоянным источником покоя и удовольствия.

Рассуди, любезнейшая моя воспитательница, отвечала я ей, что не маловажного, ниже кратковременного поступка от меня требуют. Целая моя жизнь от него зависит. Рассуди также, что сей закон налагает на меня властолюбивый брат, который располагает всем по своему произволению. Посмотри, сколь велико мое желание им удовлетворять, когда я отрекаюсь от супружества, и прерываю на всегда всякое соотношение с тем человеком, коего они ненавидят, потому что брат мой его ненавидит.

Мне все известно, дражайшая девица; но при всем том рассуди сама, что если ты останешься несчастливою отвергнув их волю, дабы следовать своей собственной; то лишишься и того утешения, которое служит помощью честной девице, когда при своей подчиненности родственникам успех брака не соответствует их чаянию.

Надобно мне тебя оставить, повторила она мне. Брат твой скажет (заплакала она), что я тебя ожесточаю своими безрассудными слезами. В самом деле весьма несносно, что столь много обращают внимания на нрав одного ребенка, не смотря ни мало на склонность другого. Но я не меньше тебе напоминаю, что долг твой есть повиноваться, если ты можешь сделать себе такое насилие. Отец твой подтвердил своими повелениями расположения твоего брата, которые теперь учинились его собственными. Я думаю, что нрав Г. Ловеласа не столько может оправдать твой выбор, сколько их ненависть. Довольно очевидно, что намерение твоего брата есть то, дабы лишить тебя доверенности всех твоих родственников, а особливо твоих дядьев; но сия самая причина должна бы тебя побудить, если можно, стараться о том, дабы они разрушили неблагородные его замыслы. Я буду о тебе молить небо. Вот все то, чем я должна тебе служить. Надобно мне идти, чтоб им объявить, что ты решилась никогда не принимать Г. Сольмса. Так ли? Подумай Кларисса.

Так, любезная моя воспитательница. Вот еще, о чем я тебя могу уверить. никогда не произойдет от меня того, что бы было предосудительно тому попечению, которое ты имела о моем воспитании. Я претерплю все, выключая то принуждение, чтоб вручить свою руку тому, который никогда не может иметь никакого участия в моей любви. Я постараюсь своим почтением, униженностью и терпением преклонить сердце моего отца. Но предпочту всякого рода смерть тому злосчастью, чтоб быть женою сего человека.

Я ужасаюсь, сказала она мне, идти с столь решительным ответом. Они припишут сие мне. Но позволь мне разлучающейся с тобою присоединить некоторое примечание, которое я заклинаю тебя никогда не опускать из вида.,,Особы отличенные благоразумием и такими дарованиями, как твои, кажется произведены в свет для того, чтоб возвысить своими примерами важность веры и добродетели. Сколько они виновны, когда заблуждаются! Коликая неблагодарность к сему высочайшему существу, который осчастливил их столь драгоценным благодеянием. Какой ущерб для света? Какая рана для добродетели. Но я надеюсь, что того никогда не скажут о девице Клариссе Гарлов.,,

Я не могла иначе ответствовать, как своими слезами; и когда она меня оставила, подумала, что сердце мое купно с нею от меня удалилось.

Я вздумала тотчас сойти и послушать, каким образом она была принята. Ей сделан был прием соответственный ее страху. Хочет ли она? Или не хочет? Не испускайте пустых слез, госпожа Нортон, (ты знаешь, кто ей так говорил) решилась ли она или нет покоряться воле своих родителей?

Сим хотели ей зажать рот во всем том, что она намерена была говорить в мою пользу. Если должно изъясниться ничего не скрывая, отвечала она; то Кларисса согласится лучше умереть, нежели принадлежать когда нибудь… Другому, нежели Ловеласу, перехватил мой брат. Вот любезнейшие родители, какое послушание вашей дочери. Вот кроткое дитя Госпожи Нортон. И так сударыня вы можете отсюда удалиться. Мне приказано вам запретить всякое сношение с сею развращенною девицею, поскольку вы имея со всею нашею фамилиею дружество, потворствуете намерениям каждого из тех, которые оную составляют. Потом без всякого противоречия отвел ее сам к двери без сомнения с сим суровым и оскорбительным видом, который надменные богачи принимают на себя пред бедным им не нравящимся.

Вот любезный друг, каким образом лишили меня впредь совета разумнейшей и добродетельнейшей женщины, хотя я в нем ежедневно большую имею нужду. Правда я бы могла к ней писать и получать ее ответы чрез тебя; но если станут ее подозревать в сей переписке, то я знаю, что она не согласилась бы показать лжи, или малейшего притворства; и признание ее после полученных запрещений лишило бы ее на всегда покровительства моей матери. Этот пункт несколько для нее важен; ибо в последней моей болезни я просила мать, что если умру не сделав ничего для сей редкой женщины, то сама бы она доставила ей честное пропитание, которое может быть ей нужно, когда она не в состоянии более будет содержать себя своею иглою, которая ныне служит ей с довольною выгодою.

Какие ж теперь будут их меры? Не оставит ли они своих замыслов узнав, что одно только непреодолимое отвращение делает упорным сердце, которое не по природе не преклонно? Прощай любезная приятельница. Что касается до тебя, то будь счастлива. Кажется чтоб совершенно быть таковою, единого только не достает в тебе сведения, что благополучие твое зависит от тебя.

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО XL.[10]

Сон от моих глаз столь далек, хотя уже и полночь, что берусь опять за ту материю, которую принуждена была прервать, дабы удовлетворить твоему желанию, и трем нашим приятельницам, сколько рассеянные мои мысли дозволят. Надеюсь однако ж, что мрачное молчание царствующее в сей час, несколько успокоит мой дух.

Надобно оправдать себя совершенно в столько же важном обвинении, как и то, что являю пред нежнейшим моим другом. Я признаюсь сперва, что если Г. Ловелас кажется моим глазам сносным, то сим он обязан особенным моим обстоятельствам, и смело утверждаю, что если бы ему противоположили человека разумного, добродетельного и великодушного, человека чувствительного к несчастьям другого, чтобы меня уверило, что он более бы имел признательности к уважению обязывающего сердца; если бы противоположили Г. Ловеласу такого качества человека, и употребляли бы такие же просьбы, дабы склонить меня к принятию его, то я сама бы не понимала, если бы такие же имели причины выговаривать мне за сие непобедимое упорство, в котором меня ныне обвиняют. Самое лицо никакого бы мне не сделало затруднения. Ибо сердце должно иметь первое участие в нашем выборе, как истинный свидетель доброго поведения.

Но при самом гонении, при беспрестанных насильствиях, коим меня подвергают, признаюсь тебе, что иногда чувствую более трудности, нежели сколько нахожу в добрых качествах Г. Ловеласа, чем себя оградить против отвращения, которое имею к прочим мужчинам.

Ты говоришь, что я должна была предполагать, что могу некогда ему принадлежать. Признаюсь, что имела иногда сие искушение, и дабы отвечать на требование дражайшей моей приятельницы, я хочу предложить ей две стороны доказательств.

Начнем прежде о том, что служит в его пользу. Когда ему доставлен был вход в нашу фамилию, то утверждались сперва на отрицательных его добродетелях. Он не имел страсти к игре, к рыстаниям,[11] к Лисьей ловле, и к напиточному столу. Тетка моя Гервей уверяла нас с чистосердечностью о всех неудовольствиях, коим подвержена нежная женщина с пьяницею; и здравый рассудок уверил нас, что трезвость не должно презирать в человеке, поскольку неумеренность ежедневно подает повод к толь печальным приключениям. Я помню, что сестра моя особенно выхваляла сию выгодную отличность в его нраве, когда имела некоторую надежду ему принадлежать.

Его никогда не обвиняли в скупости, ниже в недостатке щедрости, и когда наведывались о его поведении, то расточительности и беспутства в нем ни мало не находили. Честолюбие его, довольно похвальное в сем пункте, защитило его от сих двух пороков. с другой стороны он всегда готов признавать свои проступки. Никогда не слыхали, чтоб он что нибудь сказал не благопристойное о вере; сей порок видим мы в дерзком Виерлее, который кажется за остроумие почитает разглашать отважные нелепости, кои всегда оскорбительны для постоянной души. В обращении с нами он никогда не был достоин нарекания: что показывает, какое бы о его поступках не имели мнение, что он может иметь вход в честное общество, и вероятно, что в другом он следует более примеру, нежели сколько сам его подает. Случай бывший в прошедшую субботу[12] не мало способствовал ему к успеху в моем почтении, со стороны скромности, хотя он в тоже самое время и оказывал некоторую неустрашимость. Со стороны породы, не можно оспаривать его преимущества над всеми теми, которые мне были предлагаемы. Если можно судить о его расположениях по сему рассуждению, которое иногда тебе кажется забавно.,,Что когда здравый рассудок бывает соединен с истинною знатностью, и наследственными отличиями, то честь сама собою придается, как перчатки на пальцы, (обыкновенное его выражение) напротив выскочка продолжал он, тот, который рос как моховик, (другое его любимое слово) становится гордым своими достоинствами и титлами:,, Если таковые мысли, говорю я, могут служить основанием мнения об нем, то должно заключить в его пользу, что каким бы образом поведение его не соответствовало его сведению, однако не может он не знать того, чего имеют право требовать от особ его породы. Признание есть половина исправления.

Он имеет знатное имение, и то, которое должно ему достаться весьма велико… С сей стороны ничего нельзя сказать.

Но не можно ему, по мнению некоторых особ, быть нежным и снисходительным супругом. Тем, которые думают мне дать такого мужа, как Сольмс, насильственными способами, не прилично представлять мне такое возражение. Надобно мне тебе открыть, каким образом я о сем размышляла сама с собою, ибо ты должна помнить, что я еще беру выгодную сторону его нрава.

Большая часть поступков, коих женщина должна ожидать от него, может быть будет зависит от нее самой. Может быть принуждена будет она с таким человеком, который не привык видеть себе прекословия, соединить исполнение повиновения с своим обетом обязывающим к оному. Она должна будет стараться беспрестанно нравиться. Но какой тот муж, который не надеется найти сих расположений в жене; а особливо если он не имеет никакой при.чины думать, что она предпочла бы его в своем сердце прежде принятия сего качества? И не пристойнее ли и приятнее повиноваться тому человеку, коего избрали, хотя бы он и не всегда был столько справедлив, как желают, нежели тому, коего никогда бы не имели, если бы можно было избавиться от союза с ним? Я думаю, что как супружеские законы суть произведение мужчин, кои повиновение поставляют частью обязательств женщин; то сии не должны даже в тесном обращении показывать мужу, что они могут нарушить свой договор, сколько б удобен к тому случай ни был, дабы он будучи сам судиею, не приписал большую цену другим пунктам, кои бы они уважали гораздо более. В самом деле толь торжественное условие никогда не должно быть презираемо.

С сими правилами, от которых если жена не будет отступать в своем поведении, какой бы муж мог поступать с нею глупо? Жена Ловеласова, одна ли такая будет особа, к которой бы он не оказывал взаимной учтивости и благосклонности? Ему приписывают храбрость: видели ли когда нибудь, чтоб храбрый человек, если он нелишен рассудка, имел совершенно подлую душу? Общая склонность нашего пола к мужчинам такого свойства, основанная по-видимому на нужде, которую естественная наша тихость, или лучше сказать воспитание имеет в беспрестанном покровительстве, довольно показывает, что в общем смысле малое находится различие между мужественным и великодушным.

Обратим всю в худую сторону: заключит ли он меня в покое? Запретит ли мне принимать посещения от дражайшей моей приятельницы, и воспретит ли мне иметь всякое с нею сношение? Лишит ли меня домоводства, если не будет жаловаться на мое управление? Определит ли надо мною служанку, попуская ей меня оскорблять? Не имея родной сестры, позволит своим двоюродным Монтегю, и согласится ли принять которая нибудь из сих дам позволение, чтоб поступать со мною тиранически? И так для чего, помышляла я часто, для чего побуждают меня жестокие друзья, исследовать различие?

Потом ощущала сокровенное удовольствие, что могу обратить такого человека на путь добродетели и чести; служить второю причиною его спасения, предваряя все несчастья, в которые толь предприимчивый дух может себя низринуть, по крайней мере если разглашение об нем справедливо.

В сем мнении, и когда думала, что рассудительный человек всегда удобнее может оставить свои заблуждения, нежели другой, я признаюсь тебе, любезный друг, что не легко было избегнуть того пути, от которого с стольким насилием стараются меня отторгнуть. Все владычество, приписываемое мне над моими страстями, и которым по мнению многих, делаю я не малую честь своему возрасту, едва мне в том помогло. Придай еще, что почтение его родственников всех изъятых от укоризн, выключая его, знатно усугубило важность сей стороны.

Но рассмотрим другую: когда я рассуждаю о запрещении моих родственников, о ветренности, уничижающей весь наш пол, если бы оказала такую предпочтительность; совсем не вероятно, чтоб моя фамилия, возбужденная встречею, и содержимая в сем жару честолюбием и хитростями моего брата, могла когда нибудь утушить сию вражду; что по сему надлежало бы ожидать вечных раздоров, казаться пред ним и пред его родственниками в качестве обязанной особы, которая бы только половину имела того имения, кое она должна за собою укрепить, что отвращение его к ним есть столько же велико, как и то, которое они к нему имеют; что вся его фамилия ненавидима единственно для него, и что она тоже платит и моей; что он весьма худую имеет славу относительно нравов; и что скромной девице, знающей о сем, таковая мысль должна быть несносною; что он молод, обладаемый своими страстями, пылкого нрава, пронырливый притом, и склонный к мщению; что муж такого свойства мог бы переменить мои начала и подвергнуть случаю надежду мою к будущей жизни; что собственные его родственники, две добродетельные тетки и дядья, от которых он ожидает толь великие выгоды, не имеют никакой над ним власти; что если он имеет некоторые сносные качества, то они менее основываются на добродетели, нежели на честолюбии; что признавая изящность нравственных правил, и утверждая, что верит награждениям и наказаниям в другом состоянии, он не престает жить, презирая одних, и попирая других; что будучи уверена о сих истинах, и зная довольно важность оных, была бы я более неизвинительна, нежели в случае неведения, потому что заблуждение относительно, есть несравненно хуже, нежели недостаток сведения в судящей способности, когда предаюсь всем сим размышлениям; то принуждена заклинать тебя любезный друг, молить обо мне всевышнего, дабы он не попустил никогда мне обязать себя такими безрассудными узами, которые могут меня учинить неизвинительною пред собственными своими глазами. Ибо мнение публики необходимо должно занимать второе место.

Я сказала в его похвалу, что он без труда признает свои пороки: однако весьма ограничиваю сей пункт. Мне некогда приходило на ум, что сия искренность может быть приписана двум причинам, которые мало могут возбудить поверенности; одна, что он столько обладаем своими пороками, что ни мало не старается о отвержении оных; другая, что может быть предполагает некоторые выгодные следствия, уличая себя в половине своего нрава, дабы другую оставить сокровенною; в место того совокупность ничего не может стоить. Сия хитрость заграждает возражения, на кои бы ему трудно было отвечать; она ему снискивает честь искренности, когда он не может получать другой, и когда бы строжайшее исследование, может быть, послужило к открытию других его пороков.

Ты согласишься теперь, что я его не защищаю; но все то, что враги его об нем говорят, не может быть ложно. Я примусь опять за перо чрез несколько минут.

Иногда, если ты помнишь, обе мы почитали его за простодушнейшего и чистосердечнейшего человека. В другое время казался он, нам самым скрытнейшим и хитрейшим, так что после одного посещения, в котором думали, что довольно его рассмотрели, в другой раз почитали его за непроницаемого человека. Сие примечание, любезный друг, надобно почитать между тенью картины. Однако по подробном всего исследовании, ты судила об нем выгодно, я же утверждала, что главный его недостаток есть чрезмерная вольность, которая заставляет его презирать благопристойность, и что он весьма занят, что не может быть способен к лукавству. Ты утверждала, что когда он о чем говорить с похвалою, то сам истинно верит своим словам; что его перемены и ветренность суть действия его сложения, и должны быть приняты на счет цветущего здравия и хорошего согласия души и тела, которым по твоему наблюдению, купно наслаждаются; от куда заключила, что если бы сей тесный союз телесных и душевных его способностей был управляем скромностью, т. е. если бы его живость заключалась в пределах нравственных обязательств, то он бы не был во всю жизнь презрительным весельчаком.

Что касается до меня, то я тебе тогда сказала, и теперь еще имею причины верить, что в нем не достает сердца, а следовательно и всего. Рассеянная голова способна получить наилучший оборот, но не может быть убеждена. Но кто дает сердце тем, кои его не имеют? Единая высочайшая благодать может переменить худое сердце действием, которое едва не может быть чудесным. Не должно ли убегать такого человека, которого только подозревают в сем пороке. О чем же помышляют родители? Увы! о чем они помышляют, когда ввергая дочь в погибель, заставляют ее думать лучше, нежели как бы она могла при своем содействии, о подозрительном человеке, дабы избегнуть другого, которого она проклинает?

Я тебе говорила, что почитаю его мстительным. Подлинно часто сомневалась, не лучше ли можно считать упорством оказываемую мне его услужливость, когда он узнал, сколько противен моим родственникам. Правда с сего времени я более видела в нем рвения; но ни мало им не угождая, он почитает за удовольствие содержать их в страхе. Он приводит свое бескорыстие в извинение, и сия причина тем вероятнее кажется, что ему известно, что они могли бы обратить в его пользу старание его им нравиться. В прочем я не отрицаю, что он не без причины думает, что самая униженнейшая покорность была бы отвергнута с его стороны, и должна также сказать, что для обязания меня он согласится к примирению, если бы я подала некоторую надежду в успехе. Относительно его поступка в церкви в прошедшее Воскресенье, я не много полагаюсь на его оправдание, ибо думаю, что гордость его являлась тут под предлогом скромных намерений. Хорея, которая ему неприятельница, могла ли в том обмануться?

Я не полагаю в нем столь глубокого познания человеческого сердца, как некоторые думают. Не помнишь ли ты, сколько его поражало общее рассуждение, которое он нашел в первой книге нравственности? В один день, как он жаловался с угрозами на злословие против него обращаемое, я ему сказала:,,что он должен его презирать, если невинен, если же правда, то мщение не,сотрет пятна, что никогда не заглаживали шпагою свои проступки; что он может исправляя себя в пороке, приписываемом ему неприятелем, переменить ненависть сего неприятеля в дружество, вопреки самых его расположений, что должно почесться благороднейшим мщением; ибо неприятель не может желать ему исправления недостатков, в коих он его обвиняет.,,

Намерение, сказал он мне, уязвляет. Почему так,отвечала я ему,,,когда оно не может уязвить без исполнения? Противник продолжала я,,держит только шпагу, вы сами на нее набегаете. И почто питать чрезмерную злобу, затушение которой учинило бы вас наилучшим во всю жизнь?,, Какие могут быть познания такого человека, который был весьма удивлен сими рассуждениями? Однако может статься, что он полагает удовольствие в мщении, почитая тот же порок неизвинительным в другом. Не один бы он охуждал в другом то, что себе самому прощает.

Для сих причин, любезная приятельница, узнав, сколько перевешивает одна сторона другую, я тебе сказала в оном письме: Ни за что в свете не хочу иметь к нему того, что может назваться любовью: и не мало преступала пределы благоразумия предположением договорной склонности, над которой ты столько смеялась.

Но ты скажешь: какое все сии слова имеют отношение до существа дела? Это одни только умоположения; ты не умаляешь тем к нему любви. Признайся, имеешь ли ты ее, или нет, любовь, подобно ипохондрической болезни, не менее вкореняется, хотя не имеет справедливых причин, коим бы могла ее приписать; и сие-то служит основанием твоих жалоб на мое притворство.

Хорошо, любезный друг; поскольку ты сего желаешь непременно, то я думаю, что при всех его недостатках имею более к нему склонности, нежели к какой способною когда нибудь себя почитала. И еще большую, исследовав все его недостатки, нежели какую бы должна иметь. Думаю также, что производимые на меня гонения могут мне еще более ее внушить, а особливо, когда я воспоминаю в его пользу обстоятельства последнего нашего свидания, и с другой стороны ежедневно вижу новые опыты тиранства. Словом, я тебе скажу чистосердечно, что если бы недоставало в нем чего нибудь со стороны нравов, то я бы предпочла его всем мужчинам.

Вот скажешь ты мне, что ты называешь условною склонностью! Ласкаюсь любезная приятельница, что ничего более. Я никогда не чувствовала любви, и так позволяю тебе судить, она ли это или нет. Но осмеливаюсь сказать, что если это она, то не почитаю его за столь сильного обладателя, за столь неукротимого победителя, каким его представляют, и думаю, что дабы быть не преодолимым, он должен больше получить ободрения, нежели сколько я ему подала; потому что довольно уверена, что могу еще без трепетания сердца отрещись от одного из сих двух, дабы оскорбиться от другого.

Но поговорим основательнее. Если справедливо, любезный друг, что особенное несчастье моего состояния принудило, или если ты так думаешь, обязало меня склонностью к Г. Ловеласу, и что сия склонность по мнению твоему превратилась в любовь; то ты, которая способна к толь нежным впечатлениям дружества ты, которая имеешь столь высокое мнение о нежности нашего пола, и которая теперь столь чувствительна к злосчастиям любящей тебя особы, должна ли оскорблять столько сию несчастную приятельницу, в таком пункте; а особливо когда она не старалась, как ты думаешь, то доказать многими местами моих писем, остерегаться от твоей проницательности? Может быть некоторые изустные насмешки были к стати, наипаче если бы твоя приятельница была при конце своих бедствий, и когда бы она притворялась, беспорочно воспоминая прошедшее. Но расточать их с забавностью, и с некоторым торжествующим видом на бумаге; подлинно любезный друг, (и я не столько говорю для своей пользы, сколько для чести твоего великодушия; ибо я тебе не однократно повторяла, что шутки твои мне нравятся.) таковые поступки не великую приносят тебе славу, по крайней мере, если рассмотреть важность пункта, и твоих собственных мнений.

Я останавливаюсь здесь, дабы ты о сем несколько размыслила.

Приступим к тому вопросу, чрез которой ты желаешь узнать, какую силу по моему мнению лицо должно иметь в обязании нашего пола. Кажется мне, что как требование твое касается до меня особливо, то я должна изъяснить тебе вообще свои мысли, но также рассмотреть сей предмет в отношении к частному моему положению, дабы ты могла судить, сколько родственники мои справедливы или нет, когда приписывают мне предубеждение в пользу одного и в предосуждение другого, со стороны лица. Но я покажу сперва, что сравнивая Г. Ловеласа и Сольмса, они с не малою основательностью воображают себе, что сия причина может иметь некоторую надо мною силу; и сие их воображение превращается с достоверность.

Нельзя спорить, что лицо имеет нечто не только нравящегося, и привлекательного для женщины, но и могущего подать ей некоторую убедительность в ее выборе. Оно при первом свидании производит приятные впечатления, в коих желаем видеть подтверждения; и если счастливый случай в самом деле подтверждает оные, то приписываем себе в похвалу оправдание своего предложения, и более любим ту особу, которая нам подала случай к лестному о собственной нашей проницательности мнению.

Однако я всегда почитала главным правилом, что в мужчине, так как и в женщине, красивое лицо должно быть подозрительно, но особливо в мужчинах, которые должны гораздо более почитать душевные, нежели телесные свои качества. Относительно нашего пола, если общее мнение делает женщину надменною своею красотою, даже до того, что она презирает важнейшие и долговременные качества, то в сем ее удобнее могут извинить, потому что прелестная ветреница сама не менее того надеется на свое приятство. Но сия выгода столь кратка, что не можно взирать на нее завистливыми глазами. Когда сие летнее солнце приблизится к своему склонению, когда сии изменяемые прелести, сии преходящие мечтания исчезнут, и зима привлечет с собою хладные морщины; та которая не радела о драгоценных своих способностях, возчувствует справедливые следствия своей ветренности. Как другая Елена, не может она тогда снести самого отражения своего зеркала, и будучи простою старухою впадет в презрение, которое соединено с сим качеством; напротив того разумная женщина, которая до глубокой старости сохранит любезное качество добродетели и благоразумия, вместо глупого удивления видит непременяемое почтение, которое ей не малой приносит выигрыш в обмене.

Если же мужчина гордится своим лицом, то сколько в нем находят слабости. С самою остротою, он не посвящает ни единой минуты на упражнение ума. Душа его всегда рассеяна по внешности, все его попечения ограничены наружным его видом, который он может быть обезображивает, стараясь украсить. Он ни чего не предпринимает, что бы до него не относилось, сам себе удивляется, и не смотря на осмеяния театра столь часто падающие на глупости света; он ослепляется собою, и коснеет в сем свойстве, которое делает его предметом презрения одного пола, и игралищем другого.

Такая почти всегда бывает участь твоих красавцев, и всех тех, кои стараются отличать себя нарядом; что меня заставляет повторить, что одно лице есть совсем ничего незначущее совершенство. Но когда человек соединяет с оным свое знание и другие дарования, которые бы приобрели ему совсем другие отличия, то такое преимущество есть знатное приращение личных достоинств, и если оно не переменится чрезмерным самолюбием и худыми нравами, то обладающий им есть истинно достойное почтения существо.

Нельзя отрицать вкуса у Г. Ловеласа. Сколько я могу о сем судить, он сведущ во всех тех знаниях, кои относятся до словесных наук. Но хотя он и легко может обращать свое тщеславие в пользу, однако приметили, что весьма доволен своим лицом, дарованиями, и даже украшением. Впрочем показывая столь непринужденный вид в своем наряде, что сие почитают малейшею его заботою. Относительно его лица, я бы почла себя неизвинительною, питая его тщеславие изъявлением малейшего уважения к такому отличию, которого не можно у него оспаривать. Теперь, любезный друг, могу тебя спросить, удовлетворила ли я твоему чаянию. Если мало соответствовала своему намерению, то постараюсь исполнить его с большим успехом в спокойнейшее состояние; ибо мне кажется, что рассуждения мои слабы, слог низок, и воображение без жару. Я не более чувствую в себе силы, как показать, сколько жертвую твоим повелениям.

Кларисса Гарлов.

П. П. Дерзкая Бетти разгорячила мое воображение следующею речью, которую она приписывает Сольмсу. Сие гнусное творение хвалится теперь, сказала она.,,Что надеется получить драгоценную малютку без большего с своей стороны труда. Какое бы отвращение я не имела к его особе, по крайней мере он может уповать на мои правила, и с удовольствием будет видеть, какими приятными степенями я доведена буду до того, что стану искать средства ему нравиться. (ужасный человек!) Так рассуждает его дядя, знающий совершенно свет, что страх есть достовернейший свидетель, нежели любовь доброго поведения жены, относительно своего мужа; хотя в прочем он намерен с столь любезною особою изведать то, чего может надеяться от любви, по крайней мере несколько недель; ибо сей же самый дядя его уверял, что чрезмерная нежность служит только к повреждению женщин.,,

Как ты думаешь, любезный друг, о таком подлеце, наставленным своим угрюмым дядею, который никогда не имел чести любить женщин?

ПИСЬМО XLI.

Во вторник 2 Марта.

С каким снисхождением поступала бы со мною моя мать, если бы ей позволено было следовать собственной своей склонности! Я довольно уверена, что не подвергнули бы меня сему недостойному гонению, если бы ее благоразумие и изящный разум должное имели уважение. Не знаю, сей ли дражайшей матери, или моей тетке, или обеим им я должна приписать новое надо мною искушение. Вот письмо исполненное благосклонности, которое я получила сего утра чрез Хорею.

Любезное мое дитя! Некоторые слова произнесенные доброю твоею Нортон, которые открыли нам твою жалобу на неснисходительный с тобою поступок при первом изъяснении намерения Г. Сольмса возбудили в нас особенное внимание. Если это правда дражайшая Клари: то ты не можешь себя оправдать в нарушении своего долга и в противоборствии воле своего отца в таком пункте, которого ему без повреждения своей чести переменить нельзя. Но все еще может быть заглажено; от единой твоей воли, любезное дитя, зависит настоящее благополучие твоей фамилии.

Отец твой позволил мне сказать тебе, что если ты согласиться наконец соответствовать его чаянию, то прошедшие неудовольствия будут преданы забвению так, как бы их никогда не было, но также приказал объявить тебе, что сие прощение в последний раз тебе предлагается.

Я тебе говорила, и ты не можешь позабыть, что требованы из Лондона образчики самых богатых материй. Они привезены; отец твой, дабы показать, сколько он решителен желает, чтоб я их тебе отослала: я не хотела послать с ними письма; но это ничего не стоит. Должно признаться, что не уважают более столько твоей нежности, как прежде.

Материи сии самые новейшие и лучшие, какие только можно было найти. Мы желаем, чтоб они приличны были достоинству, которое мы в свете занимаем, имению, которое должны соединить с тем, какое тебе дед твой оставил, и благородному званию, к которому тебя определяют.

Отец твой хочет тебе подарить шесть перемен полного платья со всеми приборами, из коих одна со всем новая, а другая не более двух раз была тобою употребляема. Поскольку новая весьма дорога, то если ты желаешь, чтоб она была внесена в сие число, отец твой даст тебе сто гиней, дабы заменить цену оные.

Г. Сольмс намерен тебе поднесть убор из алмазов: поколику ты их имеешь собственные и еще те, которые получила от своей бабушки; то если угодно тебе их оправить по нынешнему вкусу, подарок его будет продан за весьма довольную сумму, которая тебе будет принадлежать, кроме годового жалованья на мелкие твои расходы. И так возражения твои против качеств такого человека, о котором ты не столь хорошее имеешь мнение, как бы надлежало, не имеют относительно к последующему времени, истинного основания; и ты будешь более независимою, нежели какою должно быть женщине, в которой мало полагают разборчивости. Ты знаешь, что я, которая принесла больше приданого в фамилию, нежели сколько ты им жертвуешь Г. Сольмсу, не имела столь знатных выгод. Мы за долг себе поставляем тебе их представить; в согласных супружествах мало терпят ограничиваний. Однако я довольно буду раскаеваться, что споспешествовала к сим расположениям. Если ты не можешь преодолеть всего отвращения, дабы обязать нас.

Не удивляйся Клари: такой моей откровенности. Поступок твой до сего времени не позволял нам вступить с тобою в столь обширную подробность. Однако судя по тому, сколько изъявляли печального тебе и мне наши разговоры, и по взаимной твоей с дядьями переписке, ты не сомневается, какие должны быть следствия. Надобно, любезная дочь, или нам отрещись от своей власти, или тебе от своего нрава: нельзя тебе ожидать исполнения первого опыта, и мы имеем не опровергаемые причины надеяться другого. Ты знаешь, сколь часто я тебе напоминала, что ты должна решиться или принять Г. Сольмса, или исключить себя из числа наших детей.

Тебе покажут, если желаешь копию с условий. Кажется, что они могут быть без ущерба противоположены всяким возражениям, в них включены новые выгоды, относящияся к пользе фамилии, коих еще не было, когда тетка твоя в первый раз тебе о том говорила. Подлинно мы столько себе не предполагали. Если в сих условиях, по твоему мнению должно быть что нибудь переменено, то мы сие охотно исполним. И так, дражайшая дочь, согласишся прочесть. Я сего дня или завтра пришлю к тебе их, если потребуешь.

Поскольку дерзость особы, чтоб показаться в церкви, и беспрестанные его угрозы, не могут не наносить нам беспокойствий, которые будут продолжаться до самого твоего брака, то ты не должна удивляться, что решились сократить время. Срок будет положен от сего дня до двух недель, если ты не сделаешь мне таких возражений, которые бы я могла уважить. Но если согласишься охотно, то сверх того не откажут тебе еще восьми или десяти дней.

Может быть разборчивость твоя покажет нам некоторое различие в сем союзе. Но не должно тебе такую приписывать цену личным своим качествам, если не хочешь, чтоб тебя почитали весьма чувствительною к такой же самой выгоде в другом человеке, сколько бы ни презрительна была в самой себе сия отличность: так должны рассуждать о сем отец и мать. Мы имеем двух дочерей, которые нам равно любезны; для чего бы Кларисса находила неравенство в таком союзе, в котором старшая ее сестра того бы не усматривала, ни мы для нее, если бы Г. Сольмс сперва ее требовал от нас себе в супружество.

И так прими себе за правило наше желание; ты будешь тотчас возвращена в наши объятия; все прошедшие твои упорства будут погребены в забвении, мы все себя увидим счастливыми в тебе и взаимно. Ты можешь теперь сойти в кабинет твоего отца, где мы будем оба, и подадим тебе свое мнение на выбор материй, благословляя тебя с сердечною нежностью.

Будь честною и чувствительною дочерию, любезная Кларисса, какою ты всегда была. Последний твой поступок, и малая надежда некоторых особ на твою перемену, не воспятили еще мне произвести сие покушение в твою пользу. Не изменяй моей поверенности дражайшая дочь; я не буду более посредницею между тобою и твоим отцом, если сие последнее предприятие останется без успеху. И так я тебя ожидаю, любезное дитя; отец твой также тебя ожидает: но постарайся скрыть от него малейший вид печали на твоем лице. Если ты придешь, то я тебя заключу в свои объятия, приложу к нежному своему сердцу с таким удовольствием, с каким всегда тебя лобызала. Ты не знаешь, любезная дочь, того мучения, которое я терплю несколько недель, и не прежде его познаешь, пока не увидишь себя в моем положении, в котором нежная и сострадательная мать день и ночь проливает свои молитвы к небу, и среди смятения старается сохранить мир и согласие в своей фамилии. Но условия тебе известны. Не приходи, если ты не решилась их исполнить. Хотя сие кажется мне не возможным, судя по тому, что я к тебе написала. Если ты придешь с спокойным лицом, которое бы показывало, что сердце твое склонилось к должности, то я изьявлю тебе нежнейшими знаками, что есмь истинно любящая тебя мать.

Суди дражайшая приятельница, сколько я должна быть тронута таким письмом, в котором толь ужасные объявления соединены с столькою нежностью и благоволением! Увы! говорила я себе, почему столь жестоко колеблюсь между повелением, коему не могу повиноваться и благосклонностью пронзающею мое сердце! Если бы я знала, что паду мертва пред олтарем, прежде, нежели пагубный обряд мог вручит ненавидимому мною человеку права на мои чувствования, то думаю, осмелиться бы приступить к оному. Но помышлять, что должно жить с таким человеком и для такого, которого не можно терпеть, сколь ужасно!

И так могут делать, чтоб блеск платья и украшений произвел некоторое впечатление над такою девицею, которая всегда себе за правило почитала, что единая цель женщин старающихся о своем наряде есть та, дабы сохранить любовь своего мужа, и сделать честь его выбору? В таком мнении самые богатые уборы мне предлагаемые не должныли усугубить мое отвращение? Подлинно, весьма великое побуждение наряжаться, дабы понравиться Г. Сольмсу.

Словом сказать, нельзя мне было сойти с такими условиями, которые на меня были наложены. Думаешь ли ты, любезный друг, чтоб я могла что нибудь предпринять? писать, хотя бы письмо мое было удостоено чтения, но чтоб я написала после столь многих бесполезных усилий? чтобы предложила, чтобы могло быть одобрено? Я бросалась во все стороны покоя в сем мучении своего сердца. С негодованием бросила к дверям образчики. Заключила себя в свой кабинет; но скоро оттуда вышла. Садилась то на тот, то на другой стул; прибегала попеременно ко всем окнам. Ни что не могло меня остановить. В сем смятении начала опять читать письмо, как Бетти уведомила меня, что отец мой и мать ожидают меня в кабинете.

Скажи моей матери, отвечала я ей, что я ее прошу из милости прийти сюда на минуту, или чтоб она мне позволила переговорить с собою наедине, в особливом месте, какое ей угодно будет избрать. Как сия девка повиновалась мне безответно, то я припадши к леснице слышала, что отец мой говорил весьма громко: вы видите плод своего снисхождения. Это во зло употребленные милости. Почто укорять сына в принуждении, когда нельзя ничего надеяться как чрез сие средство? Ты ее одна не увидишь, исключения моего присутствия должно ли мне быть сносно?

Напомни ей, сказала Бетти моя мать, на каких условиях позволено ей сойти. Я ее иначе не хочу видеть.

Бетти пришла ко мне с сим ответом. Я взяла перо; но с таким трепетом, что едва могла его держать, и хотя бы рука моя не столько колебалась, я бы не знала что должно писать. Бетти, которая меня оставила возвратилась чрез несколько времени с запискою от моего отца. Упорная и развратная Клари, я вижу, что никакое снисхождение не может тебя тронуть; мать твоя с тобою не свидится. Не надейся также и меня видеть. Но будь готова к повиновению. Тебе известны наши расположения: дядя твой Антонин, брат, сестра и любимая твоя Госпожа Нортон, будут присутствовать при обряде, который будет отправлен без огласки в домовой церкве твоего дяди. Когда Г. Сольмс может тебя привести в такое состояние, в котором мы желаем тебя видеть, то может быть жена его приобретет опять нашу милость, но не ожидай сего в качестве развращенной дочери. Поскольку отправление брака должно быть скрытно, то после сего будут приняты расположения касательно до платья и экипажа. И так приуготовляйся ехать к дяде в начале следующей недели. Ты к нам покажешся после совершения, дело не терпит отлагательств, нам дорого стоит стрещи тебя в заключении коего ты достойна, и терять время с упорным ребенком. Я не буду слушать более представлений; не приму никаких писем, отвергну всякие жалобы. И ты не услышишь ничего более от меня, пока не увижу тебя в другом виде; вот последние слова разгневанного отца.

Если сия решимость непременна, то отец мой справедливо говорит, что более меня не увидит, ибо я никогда не буду женою Сольмса. Суди, что смерть гораздо менее меня ужасает.

Ко Вторник в вечеру.

Ненавистный Сольмс прибыл в замок почти в то время, как я получила письмо от моего отца. Он требовал позволения меня видеть. Такая дерзость чрезмерно меня удивила.

Я отвечала Бетти, на которую возложено было посольство: сперва должен он возвратить мне отца и мать, которых я лишилась, и тогда я рассмотрю, должна ли выслушать то, чего он от меня надеется. Но если родственники мои отрекаются видеть меня единственно для него, то я гораздо менее соглашусь видеться с ним для его любви. Я думаю сударыня, сказала мне Бетти, что вы не позволите мне идти с сим ответом: он сидит с господами. Иди, повторила я ей в своей досаде, и скажи ему, что я его не хочу видеть; меня доводят до отчаяния; ничего не может быть сего хуже.

Она вышла, показывая мнимое свое несогласие на мой ответ. Однако изъяснила его во всей точности. Сколько был встревожен отец мой! Они все были вместе в его кабинете. Брат мой предлагал, чтоб меня тотчас выслать из дому и оставить Ловеласу и на произвол жестокой моей судьбы. Мать моя проговорила некоторые слова в мою пользу, которые я не могла хорошо выслушать. Но вот какой ей ответ: друг мой, весьма несносно смотреть, чтоб столь благоразумная женщина, как вы, защищала упорного ребенка. Какой пример для других детей! Не имел ли я к ней столько любви, как вы? И для чего ж переменился? Дай Бог, чтоб пол ваш мог быть несколько разборчив! Но глупая нежность матерей всегда ожесточала детей.

Мать моя не преминула бранить Бетти, как она сама в том признавалась, за то, что разказала слово в слово мой ответ; но отец мой за сие ее хвалил.

Сия девка говорит, что он в своей ярости взошел бы в мой покой, узнав, что я отрицаюсь видеть Г. Сольмса; если бы мой брат и сестра не умерили его гнева.

Для чего он не взошел? Для чего меня не умертвил; дабы окончить все мои мучения? Я бы ни о чем не сожалела, как только о его собственном несчастии, которое бы он мог чрез сие на себя навлечь.

Г. Сольмсу угодно было вступиться за меня. Не чрезмерно ли я ему обязана?

Весь дом в смятении. Но подлинно жизнь стала быть для меняне сносною; увы! жизнь столь благополучная за и несколько до сего недель, и толиких злосчастий теперь исполненная! Мать моя не ошиблась! Что я должна вытерпеть жестокие искушения.

П. П. Брат мой и сестра желают, чтоб меня вручили в совершенное их расположение. Меня уверяют, что отец мой на сие уже согласился, хотя мать моя еще противится. Но если они в том успеют, то какой жестокости не должна я ожидать от их злобы и ненависти? Сие известие получила я от своей родительницы Долли Гервей чрез записку, которую она положила в саду на моей дороге. Она пишет, что не терпеливо желает меня видеть; но ей того не дозволят прежде, нежели я буду Госпожею Сольмс, или соглашусь принять сие лестное имя. Упорство их подает мне пример, которому я без сомнения буду следовать.

ПИСЬМО XLII.

Между мною и сестрою моею произошло весьма жестокое действие или лучше сказать истинные ругательства. Могла ли ты подумать, любезный друг, чтоб я была способна к ругательствам?

Она ко мне была прислана по причине моего отказа, чтоб видеть Г. Сольмса. Я думала, что фурию на меня напустили. Представление спокойствия и примирения, тщетная надежда, которою я питалась! Я вижу, что с согласия всех буду предана ей и моему брату.

Во всем том, что она сказала предосудительного мне, я отдаю только справедливость тому, что имеет некоторый вид убедительности. Поскольку я требую твоего мнения о поступках, то дело было весьма подозрительно пред собственными моими глазами, если бы я старалась обмануть своего судию.

Она представила сперва мне, какой я была подвержена опасности, если бы отец мой взошел в мой покой, к чему он уже решился. Я должна между прочим благодарить Г. Сольмса, которой ему в оном воспрепятствовал. Потом обратила свои злобные рассуждения на Госпожу Нортон, которую обвиняла в том, что более укрепляла меня в упорстве. Осмеивала мнимое мое почтение к Ловеласу, удивлялась чрезвычайно, что умная и при том благочестивая Кларисса Гарлов имеет столь великую страсть к гнусному подлецу, что родители ее принуждены ее заключить, дабы воспрепятствовать ей впасть в объятия сего недостойного любовника. Позволь спросить, сестрица, сказала она мне, какой ты имеешь порядок в расположении твоего времени. Сколько часов из двадцати четырех употребляешь ты на шитье, на благочестивыя твои упражнения, на переписку, и на твои любовные дела? Я сомневаюсь, любезная малютка, чтоб сие последнее отделение, подобно Ааронову жезлу не поглощало все прочее. Говори; не правдали? Я ей отвечала, что сугубое мне делают оскорбление, утверждая, что я одолжена своею безопасностью от негодования моего отца такому человеку, к коему никогда бы не могла быть обязанною малейшим чувствованием признательности. С великим жаром оправдывала поступок Гж. Нортон, и не меньше его показала в своем ответе на ее оскорбительные рассуждения о Г. Ловеласе… Относительно употребления своих часов я ей сказала, что достойнее ее было бы иметь сострадание о злосчастии сестры, нежели утешаться им, а особливо когда я должна с справедливостью некоторых часов ее времени.

Сии последние слова тронули ее чувствительно. Я приметила, что она не без принуждения напоминала мне с умеренным жаром о той благосклонности, с какою поступали со мною все мои родственники, а особливо моя мать прежде сей крайности. Она мне говорила, что я показала такие качества, которых бы никогда во мне не предполагали; что если бы знали во мне такое мужество, то ни кто бы не осмелился со мною ввязываться; но к несчастью дело оставлено быть не может, что нужно знать, повиновение ли или упорство должно восторжествовать, и должна ли родительская власть уступить не покорливости дочерп, словом надобно или соединить или разорвать.

В другом случае, сказала я ей, я бы охотно приняла на себя вид шутливости, как и ты; но если Г. Сольмс по мнению всех, а особливо по твоему, имеет такие достоинства, то для чего он мне не зять?

О бедное дитя! она думала без злобы, что я столько же забавна, как и она. Теперь же еще большего от меня.надеется. Но могу ли я подумашь, чтоб она желала похитить у своей сестры столь приверженного любовника? если бы первые его старания клонились к ней, то сие мнение былобы несколько справедливо; но получить отказ от младшей сестры! нет, нет, друг мой, не о том идет речь. Впрочем ты бы сие отверзла свое сердце, известно кому, напротив того мы стараемся заключить его если можно. Словом сказать, (переменяя здесь голос и вид) если бы я показала рвение, как некоторая молодая особа мне знакомая, чтоб повергнуть себя в объятия развращеннейшего в Англии человека, которой бы вознамерился получить успех в своих требованиях ценою крови моего брата; то не удивлялась бы, видя всю свою фамилию старающуюся исторгнуть меня от сего подлеца, и выдать немедленно за какого нибудь честного человека, который бы кстати при том случае стал свататься. Вот Клари: о чем идет дело; не толкуй его иначе.

Толь оскорбительная речь не заслуживает ли жаркаго ответа? Увы! бедная сестра, сказала я ей, человек, о котором ты говоришь не всегда почитался за столь развращеннаго. Справедливо, что любовь худо принятая превращается в ненависть.

Я думала, что она хотела меня бить. Однако с с холодностью продолжала; мне весьма часто говорят о опасности, которой подвержен мой брат и о убийце его, когда меня столь мало щадят для чего ж бы я не изъяснялась откровенно? не брат ли мой вызвал другого; и не умертвил ли бы он его, если бы мог? сохранил ли бы он ему жизнь, если бы от него зависело лишить оной? неприлично зачиньщику жаловаться. Относительно обстоятельств, которые случились кстати, дай Бог чтоб некоторые предложения были такого рода! Я не виновата, Белла, если бы человек, который бы был кстати, не сватался кстати за тебя.

Изьявилали бы ты более твердости, любезный друг, и не удивляешся ли, что я столько оной показала? Я ожидала удара от ее руки. Она ее несколько времени держала поднятою, и ярость задушала ее голос: потом бросившись к дверям сошла до половины лесницы. Но назад воротилась, и когда могла говорить; то просила небо, дабы оно дало ей некоторое терпение. Конечно так, сказала я ей. Но ты видишь, Белла, что не принимаешь спокойно такого ответа, которой сама на себя навлекла. Можешь ли меня простить? Возврати мне сестру, и я весьма буду разкаеваться в своих словах, если они тебя оскорбляют.

Ярость ее только умножилась; она почитала умеренность мою как бы победою над ее запальчивостью. Она решилась, сказала мне, разгласить всем, что я вступила в заговор против моего брата, в пользу подлого Ловеласа.

Я ей отвечала, что желала бы привести для своего оправдания то, чтобы она могла сказать для своего, что по справедливости гнев мой больше не извинителен, нежели мои рассуждения.

Но не думая, чтоб посещение ее не имело другого побуждения, кроме того, что до сего времени между нами произошло, я ее просила объявить пристойным образом, не приказано ли ей предложить мне о чем нибудь, чтоб я могла с удовольствием выслушать, и чтобы подало мне надежду видеть опять друга в своей сестре.

Она пришла от всей фамилии, перервала с важным видом, дабы узнать собственно от меня, склонилась ли я наконец к повиновению. Одного слова довольно; она требует только подтверждения или отрицания. Более терпеть не будут от столь упорной твари.

Клянусь пред Богом, сказала я ей, что совершенно оставлю того человека, который всем вам не нравится с тем условием, чтоб не принуждали меня к принятию Г. Сольмса или кого нибудь другого.

Я ни чего не открыла, чего бы прежде от меня не слышали. Различие только в одном изъяснении. И так я почитаю других глупыми, что они могли обмануться мнимыми обещаниями.

Если бы были другие предложения, которые бы могли удовлетворить всем; и освободить меня от того человека, который всегда будет для меня несносным; то я бы без сомнения их употребила. Правда, я уже признавалась, что не выйду никогда замуж без согласия моего отца…

Ты надешься на свои хитрости, прервала она меня, дабы привести моего отца и мать к своему намерению.

Слабое упование, сказала я ей, и никто не должен знать лучше ее свойства тех, кои в состоянии сему противится.

Она не сомневается, чтоб я их всех не склонила к своей цели, если мне позволяет их видеть и обманывать моим лукавством.

По крайней мере Белла, ты научи меня судить о тех я коих я должна обвинять в претерпеваемый мною жестокости. Но подлино ты их почитаешь весьма слабыми. Безпристрастная особа, которая бы судила о тебе и обо мне но твоим речам, почла бы меня чрезмерно пронырливою, или тебя особою весьма худого свойства.

Так, так, ты чрезмерно пронырливое и самое хитрое творение. От сюда она приступила к уличениям столь подлым и недостойным сестры. Упрекала меня в том, что я обворожила всех своею льстивою и вкрадчивою учтивостью, и привлекла на себя от всех внимание в тех собраниях, в коих была с нею вместе. Сколько раз, сказала она, когда мы находились брат мой и я в обществе, в котором нас слушали с удовольствием, ты нечаянно являлась с гордою своею учтивостью, дабы похитить у нас то уважание, которое к нам имели! не смотрели более на твоих старших родственников; во всем следовали мнению девицы Клариссы. Нам должно было или молчать или говорить, не возбуждая ни в ком внимания.

Она остановилась как бы отдохнуть. Продолжай любезная Белла.

Так я буду продолжать. Не обворожилали ты моего деда? находил ли он что нибудь приятным, если бы не восхищала ты своим золотым языком сего слабаго старика? однако что ж бы ты оказала или сделала, чтобы не можно было сказать или сделать так как и ты? Завещание его довольно показывает, сколько твои хитрости его обольстили лишить собственных своих сыновей всего приобретенного имения, и отдать его самой младшей внуке! отдать тебе все картины фамилии, потому что он почитал тебя знающею в живописи и видел, что ты чистила своими прекрасными руками портреты своих предков, хотя столь худо следуешь их примерам! оставить тебе знатное количество серебреной посуды, которой довольно было на два или три многолюдных домов; и запретить ее переделать; потому что дорогое его дитя уважает только старинный вкус.

Меня сии презрительные укоризны ни мало не тронули. Бедная сестрица сказала я ей, возможно ли, чтоб ты столь худо различала хитрость от природы. Если я кому нибудь услужила, то тем самим делала себе удовольствие, и не искала другого награждения. Душа моя гнушается хитрости и мерзких побуждений, которые ты мне приписываешь. Сколько я желала, чтоб дед мой никогда меня не награждал отличиями. Но он видел, что брат мой довольно снабден чужим даянием, и законными своими правами; он хотел, чтоб оказанные мне им благотворения были причиною того, дабы тебе приобрести лучшую часть от милостей моего отца, и я не сомневаюсь, чтоб ты того не ожидала. Ты знаешь, Белла, что земля, которую мне отказал дед, не составляет половины наличного имения им оставленнаго.

Какое сравнение, отвечала моя сестра, между надеждою и настоящим владением соединенным притом с такими отличиями, которые более делают тебе чести, нежели самая важность подарка.

Это то по-видимому , Белла, причинило мне несчастье, возбуждая вашу зависть. Но не отступилась ли я от сего владения.

Так, перервала она, и я более еще вижу в тебе пронырства относительно способа… Никогда бы не проникнули совершенно в твои намерения, если бы не нашли средство иметь тебя несколько в удалении, и принудить к решительному объявлению; если бы не запретили тебе действовать своими пружинами, обвиваться, как змей около своей матери и заставлять ее оплакивать самую необходимость, чтоб отказать тебе в чем нибудь, к чему упорное твое сердце однажды только стремилось.

Мое упорное сердце! правда ли это Белла? Конечно упорное: ибо знала ли ты когда нибудь, что такое значит уступать! не представляли всегда с хитростью, что все то, чего ты требовала, было справедливо, на против того брату моему и мне отказывали часто в малейших милостях.

Я не помню Белла, чтоб когда требовала что нибудь такое, в чем бы не должно было меня удовольствовать, и просьбы мои были редки, касательно до меня самой, – хотя я их более имела за других.

Какое коварство в моих рассуждениях?

Все то, о чем ты говоришь, Белла, относится до прежнего времени; я не могу вспомнить глупостей нашего ребячества, чтоб недавно обнаружившееся твое отвращение происходило от столь отдаленного источника.

Она меня укоряла еще в злости, в грубой умеренности, и ядовитых моих словах. О Клари! ты всегда была лицемерною дочерию!

Никто, сказала я ей, не думал, чтоб я была лицемерною дочерию, когда я отдала все в расположение своего отца, и при таком знатном доходе довольствовалась, как и прежде, малым жалованьем, которое он мне положил, не требуя никакой прибавки.

Так, коварное творение, вот еще твое лукавство! не предвидела ли ты, что добродетельный сей отец принужден будет мнимым твоим почтением, и некорыстолюбием содержать на лице всю сумму твоих доходов, и таким образом он только будет исполнять должность твоего надзирателя, не преставая однако ж производить тебе домашнего твоего жалованья. По тому то твои беспутные расходы ни чего не стоили тебе собственного твоего имения.

Мои беспутные расходы, Белла! получила ли я от своего отца когда нибудь более, нежели сколько ты?

Нет, я в том согласна; я обязана тебе, что получила сим способом более, нежели сколько бы совесть моя может быть позволила мне требовать. Но я могу показать от сего еще большую часть. А у тебя сколько осталось? Я об заклад бьюсь, что ты не имеешь пятидесяти гиней в остатке.

Справедливо, Белла, что я едва могу показать сей суммы. – О! я довольно в том уверена. Я думаю, что твоя маминька Нортон… Но прочее скрою.

Безстыдная Белла, сия добродетельная женщина сколь ни несчастлива со стороны имения, имеет душу истинно благородную, благороднее нежели те, которые могут ей вменять малейшее подлое чувствование.

Куда же ты употребила все те деньги, которые тебе позволено было расточать от самого твоего младенчества? или Ловелас, твой развратник будет тебе собирать с них проценты?

Для чего жь бы мне стыдиться своей сестры? Однако Белла ты не обманываешься. Я люблю лучше собирать проценты с своих денег, и проценты с процентов, нежели чтоб они ржавили в кабинете.

Она понимает, отвечала мне. Если бы я была другого пола, то бы старалась, по ее имению искать похвал от всего округа. Народная любовь, удовольствие видеть себя окруженною при церковных дверях множеством бедных, суть приятная пища для моих глаз. Возклицания слышимые из дали, какое очарование для моего романического воображения. Я не скрываю своего лица под покрывалом, в сем то она может мне отвечать. Но нежестоколи для меня видеть себя лишенную в воскресение того удовольствия, чтоб блистать в церкви, и принужденною оставить любимое свое чванство.

Подлинно, Белла, сия шутка весьма колка от твоего языка, судя, по твоему участью в претерпеваемый мною жестокости. Но продолжай: скоро у тебя не достанет духа. Я не могу тебе платить оскорблением за оскорбление… Бедная Белла! здесь любезная моя Гове, я улыбнулась с весьма презрительным видом.

Оставь такое наглое презрение, не говори о бедной Белле с сим видом преимущества в младшей сестре, сказала она мне с жаром.

Ну так, богатая Белла, оказывая ей глубокое почтение. Сие имя понравится тебе более, и в самом деле сходственнее с сими золотыми кучами коими ты хвалишься.

Смотри Клари, (подняв руку) если ты не будешь скромнее и осторожнее в своих словах, и если позабудешь почтение, коим обязана старшей сестре, то испытаешь…

Как! Белла, ты хочешь большую показать надо мною жестокость, нежели какую я уже от тебя видела? Это мне кажется невозможным. Разве только сия рука на меня упадет; и такой чрезмерности меньше бы надлежало тебе предаваться, нежели сколько мне сносить оной.

Запальчивость ее привела ее в смущение. Но стараясь успокоиться; доброе и послушное творение, сказала она с колкою усмешкою! потом переменяя речь просила меня не забыть, что мы говорили о существе самого дела, что все бы удивились столькой ее медленности, что подумали бы, что надобно чего нибудь от меня надеяться, наконец что время ужина приближается.

Я не могла удержаться от слез. Сколько бы я была счастлива, сказала я, еслиб могла сойти к ужину, и наслаждаться самым приятнейшим в моей жизни удовольствием в разговоре с своим отцом, матерю и с добрыми моими родственниками.

Сии слова произнесенные стремительным чувствованием, подвергнули только меня новому оскорблению. Природа не дала чувствительного сердца Белле. Она не может изъявить великой радости. Правда жестокосердие ее избавляет многих беспокойствий; однако чтоб десять раз избегнуть оных, я не соглашусь лишиться того удовольствия, которого источником есть чувствительность сердца.

Она мне говорила, что прежде своего удаления желает знать для моей пользы, что должно ей сказать о моих расположениях.

Ты можешь уверить, отвечала я ей, что я покаряюсь всему кроме того только, что относится до Г. Сольмса.

Етова ты жалаешь теперь Клари, чтоб приближиться к подкопу. (не знаю, от куда она берет такие выражения.) Но другой не раздражится ли, и не будет ли рыкать ужасно, когда увидит исторгнутую из своих когтей добычу, о которой он не сомневался.

Надобно вытерпеть твои слова, иначе мы никогда не дойдем до яснаго. Я не буду беспокоиться тем, что ты называешь его рыканиями. Дам ему обещание, что если я когда нибудь выйду за муж, то не прежде, как он женится; если он не доволен сим снисхождением, то я буду думать. Что он должен быть доволен, и уверю всеми способами, что никогда не буду иметь с ним свиданий и переписки, без сомнения сии предложения будут приняты.

Но я думаю, что ты тогда согласишься видеть Г. Сольмса, и обращаться с ним учтиво, но крайней мере как с другом моего отца.

Нет, я думаю, что мне будет позволено удалиться в свой покой, когда он покажется. Я неболее буду иметь с одним обращений, сколько с другим переписки. Я бы подала случай Г. Ловеласу к какому нибудь безрассудному поступку под тем предлогом, что для того его оставила, дабы вручить себя Г. Сольмсу.

И так ты такую дала над собою власть сему подлецу, что страх оскорбить его будет препятствовать тебе поступать учтиво с друзьями твоего отца в собственном его доме. Когда сие условие будет предложено, то скажи пожалуй, чего ты можешь от него надеяться.

Всево, или ни чего? отвечала я ей, судя по тому, в таком виде она его представит. Я прошу тебя, Белла, представить его в благоприятном виде: скажи, что я оставляю во всех отношениях своему отцу, дядьям, и самому брату те права, коими обязана духовной своего деда, как бы для уверения о исполнении своих обещаний. Если я их нарушу, не надеясь ничего от своего отца, то ни кто более не будет за меня свататься. Сверх того не смотря на худые со мною брата моего поступки, последую с ним тайно к Шотландию, чтоб служить при нем ключницею с тем условием, чтоб он не поступал со мною хуже, нежели с наемною женщиною; или если наш родственник Морден останется долее в Италии, то я охотно поеду к нему во Флоренцию.

Я тебя только однажды спрошу глупинькая, напишешь ли ты сии прекрасные предложения на бумаге?

Со всею моею охотою. Я пошла к свой кабинет, где не только включила в кратких словах все сии пункты, но и присоединила еще несколько строк относительно к моему брату, в коих, изъявила ему чуствительное сожаление о оскорблении его:,,просила его подкрепить мои предложения своею доверенностью, и самому предписать обязательство, которое бы ограничивало мои права; представила ему, что он более всех имеет способов примирить меня с моим отцом, и что осталась бы обязанною ему во всю свою жизнь, если бы он хотел, чтоб я была одолжена сею милостью братней любви.,,

Как сестра моя, ты думаешь, провела то время; в которое я писала? водя своими пальцами по моим Клависинам с тихим припеванием, дабы показать свое равнодушие.

Когда я к ней приближилась с своею бумагою, то жестокая с великою проворностью сказала: ты уже окончила, сестрица? О! сколь легко водить своим пером. Позволено ли мне прочесть?

Если угодно, Белла.

По прочтении смеялась она принужденно. Ты не видела Клари, что я над тобою шутила? и хочешь, чтоб я сошла с такою запискою, в которой не нахожу рассудка?

Ты не удержишь меня, Белла, сею мнимою твердостью. Она не может быть постоянна. В такой шутке было бы весьма мало ума.

Какая глупость! упоенная предубеждением голова думает, что все видят ее глазами. Но помилуй, любезное дитя, какая будет власть твоего отца? кто здесь уступит, отец или дочь? как ты думаешь сообразить сии прекрасные предложения с теми обязанностями, кои существуют между твоим отцом и Г. Сольмсом. Кто знает, что твой подлец не будет следовать за тобою до самого края света? возьми, возьми сие письмо, Клари, приложи его к своему влюбленному сердцу, и не надейся, чтоб я подала к смеху, принимая твои смешные обещания. Я довольно знаю тебя; и бросив бумагу на стол убежала она с хохотанием. Презрением за презрение, сказала она, подойдя ко мне, вот за твои Бедные Беллы.

Я не преминула включить то, что написала, в другую записку к моему брату, в которой изобразила ему в краткх словах поступок своей сестры, опасаясь, чтоб она в своей ненависти не представила моих мыслей под другим видом, коего они не заслуживают. Следующее письмо есть ответ на мою записку, которое мне было отдано в то время, как я ложилась на постелю. Брат мой не мог стерпеть даже до утра.

Удивительно, что ты осмеливаешься ко мне писать, ты которая беспрестанно кидаешь на меня женския стрелы. Я не могу владеть сам собою, узнав, что ты почитаешь меня зачиньщиком в такой ссоре, которая одолжена своим началом моему к тебе уважению.

Ты учинила признание в пользу бесчестного, которое должно побудить всех твоих родственников оставить тебя на всегда. Что касается до меня, то я никогда не поверю обещаниям такой женщины, которая приемлет на себя обязательства противные признанной склонности. Единое средство предупредить твою гибель есть то, чтоб лишить тебя власти, которою ты сама себя погубляешь. Я не намерен был тебе ответствовать; но чрезмерное добродушие твоей сестры меня преодолело; в расуждении твоего путешествия в Шотландию день прощения уже прошел. Я неболее также тебе советую ехать к Г. Мордену, чтоб представлять пред ним такую роль, которую ты играла при своем дяде. Притом столь честной человек мог бы ввязаться в какую нибудь ссору, то ты и его будешь обвинять зачиньщиком.

Чудное твое состояние, которое побуждает тебя предлагать о бегстве, дабы удалиться от своего развратника и употребить ложь, чтоб скрыться к неизвестное место! судя по сему покой твой есть самое выгоднейнее убежище, какое только можно найти для тебя. Поступок твоего Героя, когда он искал тебя в церкви, показывает довольно его власть над твоим сердцем, хотя бы ты не учинила постыдного в том признания.

Я присоединю еще несколько слов. Если я для чести фамилии несклоню тебя к браку, то намерен уехать в Шотлаидию, и невидеть во всю жизнь никого из общих наших родственников.

Жамес Гарлов.

Вот брат, вот называют усердным почтением к отцу, матери и дядьям. Но он видит, что с ним поступают как с важным человеком, и потому его надменность соответственна тому мнению, которое об нем имеют.

ПИСЬМО XLIII.

Тетка моя Гервей, которая препроводила ночь в замке, вышла в сию минуту из моего покоя. Она приходила с моею сестрою. Ей не позволяли быть у меня без такого свидетеля. Когда я ее увидела, то сказала ей, что посещение ее есть чрезвычайная милость для злосчастной пленницы. Целовала у ней руку, и она также обнимала меня говоря: почему столько отдалена, любезная племянница , тетка, которая любит тебя столь нежно?

Она мне объявила, что пришла изъясниться со мною, дабы успокоить фамилию; что не могла себя уверить чтоб я; если бы не почитала себя гонимою с жестокостью, я, которая была всегда столь кроткого свойства, могла противиться с такою твердостью своему отцу и желаниям всех своих родствеников; что мать моя и она приписывают решительность мою тому способу, которым начали со мною дело и тому моему мнению, что брат мой в начале имел более участия в предложениях Г. Сольмса, нежели отец мой и другие родственники; что наконец обе они желают, если бы могли, подать мне некоторое справедливое извинение, дабы оставить честным образом мое противоборствие во время сего приступа. Белла перебирала книги с задумчивым видом, но не показывала по-видимому никакой склонности вмешаться в разговор. Тетка моя представив мне, что возражения мои бесполезны, потому что честь моего отца зависит от сего повиновения, обратила свои рассуждения на закон моей должности с большею убедительностью, нежели какой бы я надеялась, естлибы сестра моя не присутствовала. Я не буду повторять многих доказательств, которые сходны в теми, коими ты должна уже быть утомлена с обеих сторон. Но надобно тебя уведомить о всем том, что имеет некоторый вид новости.

Видя мою непреклонность, говорила она мне, что с своей стороны не скрывает, что Г. Сольмс и Ловелас должны равномерно получить отказ; но дабы удовлетворить моим родственникам, я не менее обязана помытлять о супружестве, и она более склоняется к Г. Виерлею, спросив меня, какое я имею об нем мнение.

И подлинно Клари, сказала моя сестра, подойдя, что ты скажешь о Г. Виерлее.

Я тотчас узнала представляемые мне сети. Меня хотели принудить изъясниться, дабы вывесть из моего ответа доказательство совершенного моего предубеждения в пользу Г. Ловеласа. Таковые уловки тем более были хитрее, что г. Виерлей явно говорит о своем ко мне почтении, и со стороны нравов, так как и лица, более имеет преимущества над Сольмсом. Я вздумала обратить сие лукавство против их самих, показывая, сколь легко отступиться от выгод Г. Сольмса, потому что не можно надеяться таковых же предложений от Г. Виерлея.

В таком намерении спросила я, избавит ли меня от гонений Г. Сольмса ответ мой, предполагая его выгодным для Г. Виерлея; ибо я признаюсь, сказала я, что не имею к одному того отвращения, которое оказываю к другому.

Тетка моя отвечала мне, что возложенная на нее должность недалеко простирается; и что она только знает, что отец мой и мать не прежде будут спокойны, пока увидят надежду Г. Ловеласа совершенно уничтоженную моим супружеством.

Пронырливая тварь! сказала моя сестра. Сие рассуждение и тот способ, каким она предложила свой вопрос после моей тетки, совершенно меня уверили, что мне расставляли сети.

Ах! как! тетушка, перервала я; не предлагаетели вы мне о том, что не имеет никакого отношения к намерениям моего брата? и не должна ли я потому надеяться окончания своих мучений и злосчастия, не видя себя более обеспокоиваему каким ни будь ненавистным человеком? И так все мои представления отвергают; однако они должны быть приняты, я осмеливаюсь о том сказать.

Но если, любезная племянница, не остается тебе никакой надежды, то я не думаю, чтоб ты почитала себя совершенно свободною от повиновения, коим дочь обязана своим родителям.

Извините меня, сказала моя сестра, я ни мало не сомневаюсь, чтобы намерение девицы Клари, если ей не можно соединиться с своим дражайшим Ловеласом, не было то, дабы возвратить свою землю от моего отца, и жить там в сей независимости, которая есть основанием ее развратности. И сколь честную будешь препровождать там жизнь, сестрица! а Гж. Нортон, твой оракул, начальствующая над твоим домом, бедные твои при воротах; сама ты среди нищенского собрания с гордым и вкупе подлым видом, и почитающая себя превосходнее всех женщин находящихся в округе, которые небудут иметь сих благородных наклонностей: бедные вне дома, сказала я, но Ловелас во внутренности, то есть, посрамляющий твою честь одною рукою, и уничтожающий ее другою. Прекрасный план! Но знай, беглец, что воля умершаго деда будет ограничена властью находящагося в жизни отца; и что будет располагать землею так, как бы учинил мой дед, если бы он увидел при своей жизни столь великую перемену в своей любимой внуке.

Словом сказать, она не отойдет к тебе, если ты не довольно будешь разборчива в употреблении ее или пока возраст не позволит тебе прибегнуть к законам, дабы изсторгнуть ее с почтительностью у своего отца.

Фу! девица Гарлов, сказала ей моя тетка, такие слова недостойны сестры.

Позвольте ей продолжать сударыня. Это ни чего в сравнении того, что я претерпела от девицы Гарлов; она только показывает яростную свою зависть, или дает высокия повеления, коим я принуждена покоряться. Я ей только скажу в ответ, что знаю, к чему должна прибегнуть для возвращения своих прав, и ничто не препятствует мне вступить в обладание оных, если бы я имела намерение, но о сем я никогда и не думала. Представте сударыня моему отцу, что величайшие жестокости, и самые оскорбительные следствия не принудят никогда искать противных его воле способов; хотя бы я была доведена до нищеты, и изгнана из дома, что было бы может быть для меня предпочтительнее тому, чтоб быть заключенною в нем и поносимою.

В таком случае, дражайшая племянница, отвечала моя тетка, если ты вступишь в брак, то принуждена будешь сообразоваться с намерениями своего мужа; и если бы сей муж был Г. Ловелас, то не можно сомневаться, чтоб он не нашел случая к произведению новых беспокойствий в фамилии. В самом деле, любезная племянница, если бы он имел к тебе истиное уважение, то не слыхала бы ты беспрестанно о его похвальбах. Он весьма мстительный человек; на твоем месте Клари, я бы опасалась не оскорбив его, сего мщения, коим он не престает угрожать фамилии.

Угрозы его, перехватила я, суть ни что иное, как весьма обыкновенное возмездие за те, коими его ежедневно устрашают. Никто не намерен сносить оскорбления с такою терпеливостью как я. Но меньше ли были известны его качества, нежели ныне? Тогда уверены были, что супружество, что разборчивость женщины в выборе такого мужа была бы самая редкая; но я весьма много о сем сказала, говорила я обернувшись к своей сестре. Впрочем я повторяю, что не было бы как и прежде, ни слова о Г. Ловеласе, если бы по ступали со мною с великодушием.

Тетка моя Гервей, перервав некоторый оскорбительный ответ моей сестры, представила мне еще, что не могут быть спокойны, если не увидят меня за мужем; говорят продолжала она, что ты для успокоения Г. Ловеласа желаешь дать ему обязательство, чтоб не принадлежать во всю жизнь никому, если не будешь его женою. Сие предполагает, что ты весьма много им занята.

Я признаюсь откровенно, отвечала ей, что не знаю лучшего средства к предупреждению новых злосчастий. И если не хотят, что я об нем думала, то нет другого человека, о котором бы я могла иметь выгодное мнение. Однако охотно бы отдала все что имею, дабы он оставил свое ко мне предубеждение и обязался другою. Конечно охотно, Белла, хотя я вижу твои забавные улыбки.

Может быть так, Клари, однако ты не можешь запретить мне улыбаться.

Если не хотят, чтоб я об нем думала, повторила моя тетка. Разумею сии слова Клари. Время уже сойти. Пойдем девица Гарлов. Я попрошу твоего отца, чтоб он позволил придти к Клари самой моей сестре, может быть из того выйдет какое нибудь счастливое происшествие.

Я предвижу, сказала Белла, какое должно быть сие происшествие. Мать моя и Клари зальются слезами; но с тем различием, относительно следствий, что мать моя возвратится с пронзенным до глубины сердцем, а Клари будет более ожесточена торжеством своим над нежностью моей матери. Если вы хотите знать о том, сударыня, то для сей причины не дозволяют сей прекрасной особе выходить из своего покоя.

Она взяла за руку мою тетку; и я не говоря ни слова, обеих их проводила до лесницы.

ПИСЬМО XLIV.

Сердце мое колебалось между надеждою и страхом видеть мою мать, соединенным с печалию и смущением, что причинила ей столько досад. Я ее ожидала с трепетом; однако беспокоиства мои миновались: ей не позволено было взойти. Снисходительная моя тетка опять возвратилась, но сопровождаема моею сестрою. Она взяла меня за руку, и подле себя посадила.

Я должна признаться, сказала она мне, что если я пришла к тебе в последний раз против согласия твоего отца, то это для того, чтоб тебе услужить, по тому что меня крайне ужасают следствия твоего упорства. Сказав сие начала она мне представлять надежду всех моих родственников, богатство Сольм-са, которое превозходит все то, что когда нибудь себе представляли, выгодные условия, худую славу о Г. Локеласе, отвращение, которое имеет к нему вся фамилия; каждое обстоятельство было представлено в живейших красках, хотя сии описания были те же самые, которые я слышала от своей матери; из чего заключила, что мать моя не уведомила никого о том, что происходило между ею и мною, иначе бы тетка моя не стала говорить в другой раз о таких вещах, которые мне бесполезно были представляемы.

Она мне говорила, что подать повод моему отцу к таким мыслям, что он не имеет власти над своими детьми, а особливо над дочерью, которую всегда любил даже до обожания, значит пронзить его сердце, и по тому сия чрезмерная нежность, превратившаясь в негодование, ненависть и ярость, в состоянии будет его довести до всяких крайностей. Потом сложив свои руки с трогательною благосклонностью, заклинаю тебя, любезная племянница, для себя и для тебя самой, для всего того, что тебе драгоценно на свете, преодолеть несчастливое предубеждение, отвратить угрожающие тебе бедствия, и сделать счастливыми всех предостерагая себя от пагубных злосчастий. Дражаишая Клари, должно ли, чтоб я повергнулась к твоим ногам? Я это исполню охотно… В жару сего восторга она действительно пала на колени а купно с нею и я, опустив голову с стыда, прося ее встать, обнимая ее руками, и орошая ее грудь своими слезами.

Дражайшая моя тетушка! Какая чрезмерная благосклонность и снисхождение! Увы! Встаньте. Вы раздираете мое сердце столь невероятными знаками нежности.

Скажи, любезная моя племянница, скажи, что ты соглашаешься обязать всех своих родственников, скажи, я тебя заклинаю, если ты нас любишь.

Увы! Как мне обещать вам то, исполнению чего я лучше предпочту смерть.

Покрайней мере, скажи мне, дражайшая Клари, что ты об етом несколько времени подумаешь, что рассудишь наедине сама с собою. Подай покрайней мере некоторую надежду, чтоб убеждения мои и заклинания не были тщетны.

Она не оставляла сего положения, и я также не переменяла своего пред нею.

Какое странное явление! если бы я колебалась сомнением, дражайшая моя тетушка, то давно бы его победила… Что кажется сильным побуждением моим родственникам, не может быть таковым для меня. Сколько я раз повторяла, чтоб мне позволили остаться девицею? или нельзя не лишить меня такой милости? Пусть позволят мне ехать в Шотландию, во Флоренцию, или в какое другое место, которое угодно будет избрать. Пусть пошлют меня в Индию невольницею; я на все могу согласиться: но никогда не дам клятвы жить с таким человеком, которого терпеть мне неможно.

В сие время Белла сохранила молчание подняв руки, как бы из удивления к моему ожесточению. Я вижу, сказала мне тетка вставая, что ни что не может преклонить твоего духа. К чему служит снисхождение, перервала моя сестра? вы видите, сударыня, что благосклонность ваша употреблена во зло. Скажите ей прямо, чего она должна ожидать; объявите ее приговор.

Тетка моя взяв ее за руку, удалилась к окну, обливаясь слезами. Я не могу, Арабелла, право не могу, сказала она ей тихо; [однако я слышала до единого слова] с ней поступают весьма жестоко. Впрочем это благородное сердце; какое несчастье, что дела доведены до такой крайности. Но надобно принудить Г. Сольмса отказаться.

Как! Сударыня, отвечала ей моя сестра тихим, но сердитым голосом! И вы также отдаетесь в обман сей хитрой Сирене? Мать моя хорошо поступила, что не пришла сюда. Я сомневаюсь, не будет ли и сам мой отец после первой своей вспыльчивости преклонен ее лукавством. Один только мой брат, думаю, в состоянии ее принудить.

Не думай о том, чтоб позвать сюда твоего брата, отвечала моя тетка; я его почитаю чрезмерно неистовым. Она ни чего не показывает в своих поступках, что бы означало упорство и развратность. Если придет твой брат, то я не буду отвечать за следствия; ибо я думаю, что она два или три раза едва не упадала в обморок.

О! сударыня, она имеет сердце гораздо твердее, нежели как вы воображаете. Вы видите, сколько успели став пред нею на колени.

Тетка моя стояла долго при окне задумавшись, обратившись ко мне спиною. Белла сие время почла способным к оказанию мне грубейших оскорблений. Она сходила в мой кабинет, где взяв образчики присланные мне от матери, и принесши ко мне разложила их на стуле. По том показывала мне их один после другого на своем рукаве и плече; и тихим голосом, дабы не услышавла тетка, давала Иронически свое о каждом цвете мнение: ета материя без сомнения для брачного дня, а ета для следующаго. Что ты об них скажешь, любезная сестрица? О сем крамозинном бархате шитом на таком грунте? Я его нахожу весьма удивнтельным для столь прекрасного стана, как твой. Сколько придает он тебе блистательности! ты воздыхаешь, дражайшая! [в самом деле печаль исторгнула из моего сердца несколько вздохов.] А cей черный бархат будет ли не к стати столь прелестным глазам? Ловелас не говорил ли тебе, что ты имеешь глаза достойные обожания? Но что ето? Любезная, ты ничего не отвечаешь. Алмазы же круживы…

Она не престала бы о сем говорить, если бы тетка моя не подошла к нам, отирая свои слезы и что это племянница, тайный разговор? Ты мне кажешься весьма весела и довольна, девица Гарлов, так что я заключаю из того не малую надежду.

сестра моя отвечала, что она давала мне свое мнение о материях, хотя я ее о том не просила; но что я молчанием по видимому одобряла ее рассуждения.

О Белла, сказала я ей, дай Бог, чтоб: г. Ловелас потребовал от тебя исполнения того, что ты об нем прежде говорила! Сие мнение давала бы ты для своей собственной пользы, и мы бы обе были весьма счастливы. Но виновата ли я, что иначе случилось? Сия речь привела ее в столькое неистовство, что она называла меня оскорбительными именами. Как! сестрица, перехватила я; ты раздражаешься, как бы сии слова заключают более смысла, нежели какой я в них предполагала. Желания мои чистосердечны для тебя равно, как для меня самой и для всей фамилии. Что ж я сказала столь язвительного? Не подавай мне повода заключить, любезная Белла, что я нашла истинный узел твоих со мною поступков, который до сего времени был неизъясним со стороны сестры.

Фу, фу! Клари, сказала мне тетка.

Как поносительные насмешки моей сестры более умножались, берегись сказала ей еще, чтоб ты не столько была способна вонзать свои стрелы, сколько самой быть ими уязвленной, если бы я стала употреблять твое собственное оружие; то бы советовала тебе посмотреть несколько, сколь худо пристает к твоему плечу сия материя.

Фу, фу! девица Клари, повторяла моя тетка.

Девице Гарлов, сударыня, надлежало бы вам говорить фу, фу, если бы вы слышали половину жестоких ее оскорблений.

Сойдем сударыня, сказала моя сестра с чрезмерною запальчивостью. Пусть дуется сия тварь, пока от собственного своего яда не лопнет. В сем моем гневе, в последний раз я ее вижу.

Если бы я имела весьма подлое сердце, сказала я ей, дабы следовать такому примеру, которой охуждаю, то столько легко мне обратить сии поношения к твоему посрамлению, что удивительным для меня кажется, чтоб ты осмелилась им подвергнуться. Однако, Белла, поколику ты намерена сойти, то прости меня, и я также тебя прощаю. Ты к сему обязана двумя причинами, по твоему старшинству и жестокости твоей в оскорблении удрученной печалию сестры. Если бы ты была в сем злополучии, в котором меня вечно желают оставить, если бы могла ощутить половину моих мучений; то по крайней мере тем бы утешалась, что не имеешь такой сестры, которая бы могла поступить с тобою, так как ты со мною поступала.

Сколько ты…! и не сказав, мне, что такое, бросилась она к дверям.

Позвольте сударыня, сказала я своей тетке, став пред нею на колени, и сжимая ее руки, позвольте мне удержать вас на минуту, не для того, чтоб жаловаться на мою сестру, которая должна найти свое наказание в самой себе, но дабы возблагодарить вас за ту благосклонность, которая возбуждает во мне чувствительнейшую признательность. Я прошу вас только не приписать моему упорству непреоборимую твердость, которую я оказала столь дражайшей тетке, и простить меня во всем, что я сказала или учинила непристойного пред вашими глазами, свидетельствуюсь небом, что не имела ни какой злобы к бедной Белле. Осмеливаюсь сказать, что ни она, ни мой брат, ни самой отец мой, не знают того сердца, которое они толь жестоко изнуряют.

Я довольное получила утешение, дражайшая Гове, видя, какое действие произвело вдруг отсутствие моей сестры. Встань благородная душа! любезная девица. [сии суть благосклонные выражения моей тетки.] Не будь предо мною в таком положении; не открывай никому, что я тебе сказать намерена. Я более имею к тебе удивления, нежели сколько могу его изобразить. Если ты не будешь требовать своих прав на землю твоего деда, и если можешь отрещись от Ловеласа, то не престанешь почитаться самою редкою в своем возросте… Но мне должно идти с твоею сестрою. Вот последние мои слова: покаряйся, если можешь, намерениям своего отца. Какую ты окажешь услугу своим повиновением! Моли всевышняго, дабы он подкрепил твои силы в учинении сего опыта. Ты не знаешь всего того, что может с тобою воспоследовать.

Одно слово, дражайшая тетушка еще одно слово; [ибо она хотела меня оставить] употребите всю вашу доверенность в пользу любезной моей госпожи Нортон, дела ее находяться в весьма худом состоянии. Если она будет больна, то весьма трудно ей пропитать себя без помощи моей матери. Я никакого не буду иметь средства к ее вспоможению; ибо соглашусь лучше лишиться нужного, нежели требовать своих прав: и уверяю вас, что она столь сильно убеждала меня склониться к повиновению, что доказательства ее не мало утвердили меня в той решительности, чтоб избегнуть всяких крайних способов, к коим однако ж да не попустит мне небо никогда быть доведенной. Увы! меня лишают вспомоществующих ее советов, и имеют худые мысли о добродетельнейшей в свете женщине.

Я восхищаюсь сими чувствованиями, сказала моя тетка, целуя меня многократно, да будет тебе всевышний покровителем и вождем! Но должно тебе повиноваться; я тебе объявляю, что должно. Словом мне не позволяют более сего тебе сказать: и помни, Клари, что должно повиноваться.

Я думаю, что сие объявление есть то, сестра моя называла моим приговором. Однако он не строжее того, который уже был мне произречен. Казалось, что тетка моя нарочито возвышала свой голос, повторяя сии последние слова: и помни Клари, что должно повиноваться. После сего она тотчась меня оставила.

Все, что я чувствовала в сем ужасном явлении, обьемлет меня опять, когда к тебе об нем пишу; перо мое выпадает из рук, и я вижу все цветы радуги чрез слезные потоки.

В среду в 5 часов.

Я присоединю несколько строчек. Тетка моя оставив меня, нашла сестру мою на низу лесницы, которая ей выговаривала, что за ставила ее столь долго ждать. Однако она одобряла последние ее слова, которые весьма удобно могла слышать, и говорила о моем упорстве: думаетели вы, сударыня, чтоб ваша Кларисса, сия любимая всеми девица была столь худого свойства? и ктож обязан повиноваться, отец ли ее, или она, как вы ей сказали? Тетка моя отвечала жалостным голосом, но я не могла различить ее слов.

Не удивляешься ли ты, любезная приятельница сей странной не поколебимости в столь не благоразумном предприятии? Но я думаю, что брат мой и сестра беспрестанно толкуют в худую сторону все то, что от меня не происходит, и к несчастью моему не имею никого, кто бы осмелился защитить меня. сестра моя говорит, что если бы почитали меня столь мужественною, то никогда бы не вступили со мною в сражение. Они не знают как согласить мнимое мое упорство с постоянным моим нравом, и надеются изнурить меня различными своими приступами. Ты видишь, что брат мой решился или меня принудить к браку, или оставить замок Гарлов, никогда в него не возвращаясь. И так надобно или лишиться сына, или принудить дочь самую развратнейшую и неблагодарнейшую в свете! Вот под каким видом представлены случаи. Они еще гораздо более будут отдалены от истинны, я в том не сомневаюсь. Но кто может угадать, какие будут их новые меры?

Я пошлю теперь же свой ответ на твое письмо от прошедшего Воскресенья. В нем нет никакой перемены; ибо долго бы его было списывать, да при том и времени на то не имею. Однако я опасаюсь, любезная приятельница, что во многих местах весьма далеко простирала свою вольность. Но не имею довольно спокойного духа, чтоб в нем что ни будь переменить. Не гневайся на меня; я тебя уверяю, что если ты можешь извинить в моем письме одно или два места, то это будет для того, что они положены наилучшим твоим другом.

ПИСЬМО XLV.

В среду в вечеру 22 Марта.

Мне гневаться, на что же любезная приятельница? Ни что не может быть для меня приятнее того, что ты называешь своими вольностями. Я удивляюсь только твоему снисхождению к моим; вот все; и сожалею, что заставила тебя писать столь продолжительный ко мне ответ на предложенные вопросы, хотя и с великим удовольствием читаю оный.

Я уверена, что ты никогда не имела намерения поступать со мною скрытно, во-первых по тому, что ты так говоришь, во вторых потому, что ты не могла еще сама познать своего положения, и будучи гонима, не в состоянии столько различать действий любви и гонения, чтоб определить власть каждой из сих двух причин: об етом, думаю, я уже тебе говорила. И так оставляю теперь сей вопрос.

Роберт сказал мне, что ты лишь только положила свой последней пакет на условленном месте, как он его взял. Он туда приходил за час прежде, но ничего не нашел, и приметив мою нетерпеливость видеть что нибудь от тебя, шатался несколько времени около твоих стен.

Родственница моя Женни Деддиль находится здесь и хочет сию ночь препровесть со мною. Я небуду иметь времени отвечать тебе со всяким вниманием, какого требует содержание твоих писем. Ты знаешь, что с нею надобно беспрестанно болтать. Однако случай приведший ее сюда, весьма важен. Она приехала просить мою мать, чтоб съездить к госпоже Ларкин, ее бабушке, которая давно уже несходит с постели, и которая узнав на конец, что она при смерти, думает о духовной, не смотря на отвращение, которое до сего самого времени имела к сему обряду. Она соглашается на него с тем условием, чтоб мать моя, которая есть отдаленная родственница, не преминула тут присутствовать, дабы вспомоществовать ей своими советами; ибо весьма великое имеют мнение о искусстве моей матери во всем том, что касается до духовных, брачных договоров и других дел такого рода…

Госпожа Ларкин живет от нас на семнадцать миль. Мать моя, которая не может согласится ночевать вне своего дома, намеревается ехать весьма рано, чтоб в вечеру возвратиться обратно. И так я думаю весь день завтра посвятить себя к твоим услугам, и не буду ни для кого сказываться дома. Что касается до беспокоющей меня женщины, то я ей предложила проводить двух дам, дабы прежде ночи отозвать домой мою мать. Я знаю только сии случаи, в которых бы такие люди могли к чему нибудь быть годны, дабы придать нашему полу в публичных собраниях некоторый вид тщеславия и неустрашимости.

Я помню, что тебе говорила однажды, что не будет для меня противен союз моей матери с Г. Гикманом. Какая важность в различии пятнадцати или двадцати лет, а особливо когда женщина столь хорошее имеет здоровье, что можно надееться, что она долгое время сохранит свою молодость, и когда любовник есть человек столь умный! Не шутя я думаю, что любила бы его столько, как своего отца, сколько по всякому другому условию. Они чрезмерное друг к другу оказывают уважение.

Но я имею в голове лучшия мысли, по крайней мере для мужчины, и приличнейшие со стороны возроста. Что ты скажешь, любезный друг, если вступить в посредство с твоею фамилиею, чрез которое бы ты отвергла двух твоих женихов, и приняла моего? если ты к одному из двух имеешь договорную склонность, то мысли сии не могут тебя оскорбить. Не достает только твоего одобрения. В таком мнении, какого бы я не имела почтения к Г. Гикману? Гораздо более, нежели в другом. Жила моей глупости открыта; позволить ли ей течи? сколь трудно противиться слабым склонностям!

Гикман кажется мне гораздо сходнее с твоею склонностью, нежели который нибудь из тех, кои тебе до сего времени были предлагаемы. Он человек умной, столь важный, и столь многие другие качества имеющий. При том не говорила ли ты, что это твой любимец? Но может быть ты награждаешь его стольким почтением для того, что он уважаем моею материю. Я не сомневаюсь, чтоб он не получил великого выигрыша в обмане, по крайней мере, если он не легкомысленнее, нежели как я думаю.

Но ах! гордый твой любовник тотчас бы его удушил. Вот что я позабыла. Для чего, любезный друг, когда дело идет о сем Гикмане? Судя по всему он принадлежит к хорошему роду людей; но из числа ли совершенных? Нет, это один из слабых мне известных, и предмет, который я тебе даю к порицанию.

Ты меня почитаешь весьма счастливою в разматривании того, что до него относится. Как смешной поступок, который заставляют тебя терпеть, исполняет твое сердце горестью, то ты по крайней мере почитаешь сносным то, чтобы совсем тебе таковым не казалось в другом положении.

Я осмеливаюсь сказать, что со всею твоею важностью, ты не захотела бы его для себя, разве только в противоположении с Сольмсом будешь принуждена избрать одного из двух. Вот какому опыту я тебя подвергаю. Посмотрим, что ты на сие скажешь.

Что касается до меня, то я тебе признаюсь, что имею великие возражения против Гикмана. Он и супружество есть такие две вещи, которые вместе не представляются в моей голове. Изъяснить ли тебе вольно свои об нем мысли, то есть, о его добрых и худых качествах, как бы я писала к кому нибудь такому, который его не знает? Так я думаю, что на то решилась. Но льзяли рассуждать с важностью о сем предмете? Мы еще не имеем важных поступей, и он меня спрашивает, можем ли мы иметь когда нибудь их. Впрочем хотя я весьма рада, что могу умерить на минуту твою печаль своими нелепыми описаниями, однако шутка ни мало не совместно с настоящим чувствованием беспокойствия столько же жестокаго, как и то, которое я о тебе имею.

Меня перервали для честного Гикмана. Он прибыл сюда в два часа, вероятно посетить мою мать для ее дочери, хотя она и не имеем нужды быть просимой в его пользу. Хорошо, что одна заменяет другую, без чего бы сему бедняку весьма трудно было разделять свои услуги, и столь тягостное исполнение его бы утомило.

Когда уже он готов был к отъезду, и лошади его стояли на дворе, то мать моя приказала меня позвать под тем предлогом, что хочет о чем то поговорить. В самом деле она мне сказала несколько слов, которые ни чего не значили, и я довольно приметила, что единственная ее причина меня созвать на низ была та, чтоб быть мне свидетелем нежных и приятных его поклонов, и дабы подать ему случай пожелать мне доброго здоровья. Она знает, что я не имею охоты ему благоприятствовать своим присутствием, когда бываю занята с другой стороны. Я не могла не показать на себе несколько холодного вида, приметив, что она не имела ничего, о чем бы мне сказала, и какое было ее намерение. Она смеялась моей развлеченности, дабы любимец ее уехал без огорчения.

Он мне поклонился почти до земли. Хотел взять меня за руку, но я не согласилась быть под его плетию, которую он держал в другой руке. Я ее оттолкнула к его плечу, как бы старалась его поддержать, опасаясь, чтоб он наклонясь не разшиб себе носа об землю. Ах! Боже мой сказала я ему, если вы упадете! Резвая тварь, сказала моя мать, улыбаясь! сия злобная шутка тотчас его смутила. Он подавался в зад, держа в руке узду, и всегда отдавая поклоны, пока наехавши на своего слугу едва не опрокинул его приподнявшись. Я с великою охотою смеялась. Он сел, кольнуль лошадь шпорами, и не хотя меня оставить своими глазами едва не ударился об ворота.

Я возвратилась в свой покой, будучи им столько занята, что принуждена была продолжать свое намерение. Может быть я буду столько счастлива, что могу тебя развеселить на минуту. Помни, что я его описываю с доброй и худой стороны.

Гикман есть один из тех бесполезных людей, которые показывают заботливый вид, не имея никогда постоянных упражнений. Он исполнен замыслов, которых никогда не исполняет, не решителен, ни к чему не привязывающийся, выключая то удовольствие, чтоб мучить меня своими смешными любовными речьми, в которых очевидно подкрепляет его благосклонность моей матери, нежели собственная его надежда, и тому что я никогда оной ему не подавала.

Я принимаю в рассуждение его лицо, хотя вообще судя по столь дородному телу можно сказать, что образ Гикманов довольно изряден. Не говорю я, что в нем не достает красоты; ибо по твоему рассуждению что такое красота есть в мужчине? но с хорошими чертами, и толстыми губами он не имеет половины того мужского вида, который изображен в приятной физиономии Ловеласа.

При том какое пристрастие ко многим чудным употреблениям? Я не могла довольно насмеяться некоторому накрахмаленному опахалу, которой висит у него на шее, потому что мать моя думает, что оно весьма хорошо пристало, и я не должна для того столько быть с ним вольна, чтоб дать знать ему, что хочу видеть его в другом виде. Если о сем изъясниться, то вкус сего человека столько странен, что следуя только самому себе он снял бы себе образец для галстука, с некоторого старого портрета Короля Вильгельма, где подбородок сего Государя лежит как на подушке.

Относительно его платья не можно сказать, чтоб оно было когда нибудь не опрятно, но иногда весьма великолепно, а иногда чрезвычайно просто, так что никогда не может назваться пристойным. В поступках его находится столько принуждения и приуготовления, что больше бы их почли махинальными, нежели обыкновенными и естественными. Я знаю, что ты приписываешь сей порок страху, чтоб не оскорбить и не непонравиться, но подлинно церемониальные твои щеголи часто подвергаются тому, чего желают избегнуть.

Впрочем Гикман есть человек честный, из весьма хорошей фамилии. Имение его знатно и со временем может он сделаться Баронишков. Он имеет сердце сострадательное и чувствительное. Его почитают довольно щедрым, и я бы могла тоже сказать, если бы хотела принять его подарки, которые он мне предлагает, без сомнения в той надежде, что они некогда к нему возвратятся с тою, которая их приняла; способ, которой все соблазнители употребляли с успехом от самого сатаны до подлейшего его последователя. Однако это человек разумный, т. е. превосходный Економ.

Наконец я не могу сказать, чтоб имела теперь более склонности к другому нежели к нему, каким бы образом я ни могла думать прежде.

Он не имеет страсти к охоте, и если содержит стаю сабак, то по крайней мере не предпочитает их творениям своего рода. Я признаюсь, что это не худой знак для женщины. Он любит лошадей, но не имея склонности к рысталищам, которая бывает весьма дорогою забавою; не привержен к другим играм: трезв, учтив, словом, он имеет качества, которые матери любят в муже для своих дочерей, и которые дочери должны бы может быть любить для себя самих, если бы могли так судить в собственном своем деле, как опыт со временем научит судишь в деле будущих своих дочерей.

Не смотря на все сие, если тебе говорить откровенно, я не думаю, чтоб любила Гикмана, ниже чтоб когда нибудь случилось мне его любить.

Это странно, что во всех сих умных любовниках скромность не может быть соединена с благопристойною живостью и честною неустрашимостью, что они неумеют дать добрым своим качествам такого вида, который бы не будучи, никогда удален от почтения в оказываемых ими женщине услугах, мог более показать жару их страсти, нежели вялое их свойство. Кто не знает, что любви приятно укрощать львиные сердца; что женщины, коих совесть упрекает в лишении мужества, желают естественно, и склонны к предпочтенью такого человека, который наиболее оным одарен, как способнейшего к покровительствованию их, что чем более имеют они того, что называют в мужчинах малодушием, тем более находят приятностей в героических качествах; что довольно явствует из сих книг, в которых они с удовольствием читают о преодоленных препятствиях, о выигранных. сражениях, о пяти или шести сот неприятелей разтерзанных силою романического рыцаря; наконец что они хотят, чтоб человек, которого любят, был герой для всякой, как и они, но чтобы во всем том, что до них ни относится, кротость и униженность его была беспредельна? Женьщина имеет некоторую причину хвалиться победою такого сердца, которое ни что не может устрашить, и потому то весьма часто мнимый храбрец с важным видом собирает плоды, которые должны принадлежать истинному мужеству.

Что касается до честного Гикмана, то сия добрая душа вообще столь гибка, что я едва могу различить, если что в мою пользу в почтительных знаках его подобострастия. Если я его ругаю, то он столь легко принимает на себя порицания и им подвергается, что я сама прихожу в замешательство, когда на него нападаю, хотя бы случай был справедлив или нет. Ты можешь судить, что часто, когда вижу его раскаевающагося в проступках, которых он не учинил, сомневаюсь я, должноли смеяться или сожалеть об нем.

Мы иногда обе с удовольствием представляли себе, какие должны быть в ребячестве поступки и физиономия пришедших в совершенный возраст особ, т. е. судя по настоящим наружностям, какие они должны быть в первые свои лета. Я тебе объявляю, в каком виде воображаю я Гикмана, Сольмса и Ловеласа, трех наших героев, когда их предполагаю в училище.

Сольмс думаю я должен быть скверный и жадный мальчишка, который беспрестанно вертелся около своих товарищей, надеясь что нибудь унесть, и который бы охотно попросил у каждого из них половину из хлеба, дабы зберечь свой. Я представляю Гикмана как большую сухопарую тварь, с толькоже ровными волосами как и физиономия, которого все прочие попирали и рвали, и который возвращался домой с заплаканными глазами, дабы пожаловаться своей матери. Ловелас напротив того был резвый бездельник, вспыльчивый, своенравный и злобный, который ходил воровать в овощные сады, лазил по стенам и ездил верхом без седла и без узды; дерзкий плутишка, который давал тычки, и сам их сносил; который никому не отдавал справедливости и сам оной не требовал, который имея голову два раза в день разбитою говорил; етому пособит пластырь, или она сама собою излечится; между тем, думая еще больший учинить вред, он переламывал с другой стороны себе кости.

Согласнали ты в сем? Я думаю, что такие и теперь приписывают им расположения, которые их изображают только с небольшою переменою. Весьма не сносно, что все мужчины суть столько же вредящие животные, которые по крайней мере только во многом различествуют, и из сих то извергов принуждены мы выбирать.

Но я больше всего опасаюсь, чтоб сей забавный вид не был несколько не к стати, когда стенаеть в столь прискорбных обстоятельствах. Если я тебя не развеселила своими грубостями, то не только не извинительна пред тобою, но и пред собственным своим сердцем, которое не смотря на его наружную легкомысленность совершенно твоим злосчастиям. Поскольку сие письмо наполнено только одними глупостями, то оно не будет послано без другого, которое будет заключать несколько основательнейшего и приличнейшего твоему бедственному положению, т. е. настоящему предмету нашей переписки.

ПИСЬМО XLVI.

В четверток в 7 часов утра.

Мать моя и родительница Женни Дерзаль, поехали на рассвете в заложенной четырьмя лошадьми Берлние, с тремя лакеями позади, сопровождаемые не устрашимым их шталмейстером, а он двумя из своих людей верхом, как их господин. Мать моя и он любят убор, когда выезжают вместе; это есть некоторый род взаимного их приветствия, которое покрайней мере показывает, что один старается принять его от другого. Роберт твой и мой слуга, не имея других господ, остался на весь день для наших повелений.

Я должна сперва, любезной друг охулить сие твое намерение, чтоб не вступать ни в какое требование своих прав. Всяк должен сам себе справедливостью, так как и другому. Я охуждаю еще более тебя в том, что ты объявила сие намерение своей тетке, и сестре. Они не преминут о том сказать твоему отцу и брату, которые не столько великодушны, чтобы сим не воспользовались. Я помню, что от тебя слышала некоторое примечание, которое сказал тебе доктор Левин, по случаю одного славного проповедника, коего поведение худо соответствует его дарованиям:,,что дабы превосходить в умозрении и деятельности, надобно иметь различные качества, которые не всегда. бывают соединены в одной особе.,, Я бы желала, любезный друг, чтоб ты, которая столь счастливо соединяешь деятельность с умозрением во всем том- что есть истинно похвального, отнесла здесь сие правило к самой себе. Дело идет о исполнении расположений твоего деда, думаешь ли ты, что поколику они служат в твою пользу, то ты имеешь более воли отменить их, нежели те, кои не имеют другого побуждения, кроме своего корыстолюбия к нарушению оных.

Я знаю, сколько ты презираешь богатство: но ты мне сама признавалась, что с одной стороны его почитаешь; то есть, ты говоришь:,,что оно подает способы обязывать; вместо того лишение его заставляет необходимо принимать милости, которые иногда против воли бывают исторгаемы, или покрайней мере с худым намерением у тех подлых душ, кои не знают, в чем состоит главная цель благотворения.,, Рассуди, любезный друг, о сем начале, которое бы никогда не положила, если бы не почитала его истинным, и посмотри, как оно согласуется с данным от тебя объявлением своей тетке и сестре, что хотя бы ты была изгнана из отеческого дома и приведена в бедность, то и тогдабы не требовала своих прав на то имение, которого у тебя не можно оспаривать. Самый их страх видеть тебя владеющею оным не показывает ли тебе, что худые их поступки к тому тебя с справедливостью побуждают?

Я признаюсь, что читая в первый раз чувствительно была тронута тем письмом, которое ты получила от своей матери с образчиками. В самом деле, это весьма странный опыт со стороны матери, ибо она никогда не имела намерения тебя оскорблять; и я сожалею, что столь добрая женщина могла согласиться на такую хитрость, какой исполнено сие письмо. Не меньше также ее видно в некоторых разговорах, которых содержание ты мне изъяснила. Не видишь ли в сем принужденном поступке, чего жестокие умы не могут получить от кроткого нрава своими повелительными просьбами и худыми советами.

Ты мне часто выговаривала, и я еще того надеюсь, за мои вольные мысли о некоторых твоих родственниках. Но слова твои, любезный друг, не попрепятствуют мне сказать тебе, что глупая гордость не достойна ничего, кроме презрения. Правило сие справедливо; и если его к ним приспособить, то я не нахожу никакой причины к исключению их из оного. Я их презираю всех, выключая только твою мать, которую хочу пощадить в твою пользу. В настоящих обстоятельствах может быть есть причина к оправданию ее. Жертвуя беспрестанно столь долгое время собственною своею волею, она удобно может подумать, что не столь должно быть тягостно для ее дочери жертвовать своею свободою. Но когда я рассуждаю, кто первые виновники твоих злосчастий, то прихожу в чрезвычайную ярость… И думаю, что если бы поступали со мною так как с тобою, то давно бы я была госпожою Ловелас; однако помни, любезный друг, что сей же самый поступок, которому бы не удивлялась в столь дерзком творении, как я, был бы не извинителен в таком нраве, как твой.

Поскольку твою мать однажды склонили против собственного ее мнения; то я не удивляюсь более, что тетка твоя Гервей приняла туже самую сторону. Известно, что сии две сестры никогда не были различных между собою мыслей. Но я не преминула вникнуть в свойство обязательств данных Г. Гервеем, по причине расстройки в его делах, которая но много сделала чести его поступку. Безделица, друг мой; я говорю только о знатной части его имения, которая уступлена за половину цены твоему брату, без чего бы она была продана его заимодавцами. Правда милость сия между родственниками весьма невелика, потому что брат твой не пренебрег только его безопасности. Но вся фамилия Гервея не престает теперь быть в зависимости от самого великодушнейшего благотворителя, который получил от того право, как сказывала мне сама девица Гервей, поступать с своим дядею и теткою с гораздо меньшею учтивостью. Я выхожу из терпения. Должно ли его назвать твоим братом?… Но должно, любезный друг, поскольку он рожден от того же отца, как и ты. Сие рассуждение, думаю я, не имеет ничего для тебя оскорбительнаго.

Я весьма сожалею, что ты к нему писала сим способом показала ты к нему много уважения, утвердила несколько то мнение, которое он имеет о своей важности, и возбудила в нем большее желание к оказанию над тобою своего неистовства: сей случай, он без сомнения не упустит из вида.

К стати было сему человеку помириться с Ловеласом, если он еще не был уверен от него, что должно лучше, без вреда самому себе, вложить опять свою шпагу в ножны, когда бы мог по случаю ее обнажить. Сии неистовые гордецы, которые устрашают женщин, ребят и слуг, обыкновенно робки между мужчинами. если бы ему случилось со мною встретится или сказать мне лично несколько оскорбительных слов на мой щет, и в предосуждение нашего пола; то я бы не опасалась предложить ему два или три вопроса, хотя бы он ухватился за свою шпагу, или стал меня вызывать на поединок.

Я повторяю, что необходимость заставляет меня открыть свои мысли и писать о том. Он не мой брат. Можешь ли ты сказать, чтоб он был твой? И так молчи, если ты справедлива, и не досадуй на меня. Для чего бы ты приняла сторону жестокого брата против истинной приятельницы? Брат может нарушить права дружества; но друг всегда заменит брата. Приметь сие; сказал бы здесь твой дядя Антонин.

Я не могу унизить себя до того, чтоб положить особенные рассуждения о письмах тех подлых тварей, которых ты называешь своими дядьями. Однако люблю иногда забавляться сими странными нравами. Но довольно, чтоб я их знала и тебя любила. Я прощаю их нелепостям.

Поскольку я с столькою вольностью изъяснилась о столь чувствительных для тебя предметам, то почитаю за долг присоединить некоторое рассуждение, которое послужит к совершенному утверждению моего права исправлять тебя. Оно будет относиться до поступка некоторых женщин, довольно нам известных, которые позволяют гордости и запальчивости лишать себя своей свободы, вместо того, чтоб быть убежденными нежностью и снисхождением, которые бы покрайней мере могли служить извинением для их глупости. И так я говорю, что сия слабость некоторых честных женщин кажется показывает, что со многими особами нашего пола неистовая власть владычество больше успевает, нежели кротость и снисхождение в изторжении повиновения. В самом деле, любезный друг, я часто думала, что большая часть женщин суть истинные куклы в руках мужа, чрезмерно резвыя, а иногда весьма злыя, когда он много угождает их своенравию; подлыя рабы, если они бывают содержимы с строгостью. Должна ли из сего заключить, чтобы страх гораздо более нас побуждал обязывать, нежели любовь? Честь, справедливость, признательность да не попустят никогда, чтоб можно было сделать таковое нарекание разумной женщине.

Если бы я могла сомневаться, чтобы слог и содержание сего письма не показали тебе, каким дерзким пером оно начертано, тобы я подписала на нем свое имя, потому что сердце мое имеет тут столько участия, что не позволит никогда мне от него отрещись. Но довольно того, что я без притворства начну скоро писать другое, а потом может быть третие, которые все в сей вечер будут отправлены. А. Г.

ПИСЬМО XLVI.

В четверток 23. В 10 часов утра.

Я решилась отложить, или может быть со всем оставить многие, которые хотела предложить на другие места твоих писем, дабы уведомить тебя, что Г. Гикман во время последнего своего пребывания в Лондоне, имел случай несколько разведать о образе жизни Г. Ловеласа. Ему случилось быть в Кокотьере[13] вместе с двумя искренними его друзьями; один, который называется Белтон, другой Мовбрай. Оба они весьма вольны в своих речах, и отважны. Однако хозяин того дома оказывал к ним великое уважение, и говорил Гикману, который разпрашивал о их свойстве, что это два честные человека.

Они сами начали говорить о Г. Ловеласе, и когда некоторые молодые люди спросили их, когда они его ожидают в город: в нынешний же день, отвечали они. Разговор продолжался о его похвалах. Г. Гикман обыкновенным образом вмешался в оный, и говорил им, что он слышал о Г. Ловеласе, как о достойном дворянине. Скажите, как о светском человеке, который многими одарен качествами, отвечал ему один из них, и знайте государь мой,что это значит описать его в двух словах. Они подробнее разбирали добрые его свойства, о которых разговаривали с великим удовольствием. Но не говорили ни слова о его нравах…

Г. Гикман, сказал им, что он имеет честь быть в весьма великом почтении от женщин, и улыбаясь; дабы показать, что он не хуже посему имеет об нем мнение, прибавил еще, что он простирает, говорят, удачу в своих любовных делах столь далеко, сколько она может продолжаться.

Очень хорошо Г. Гикман, сказала я сама себе слушая его. Сколько ты ни постоянен и ни осторожен, кажется мне, что речи их с твоими довольно сходствуют. Но я опасалась сообщить ему свое рассуждение, потому что давно стараясь открыть недостаток в Катоне моей матери. Подлинно я до сего самого времени думаю, что он имеет порядочные нравы, или весьма искусен прикрывать оные.

Без сомнения, отвечал один из двух, подтверждая свой ответ убедительнейшею клятвою. Ах! Кто бы не зелал тогоже, будучи на его месте.

Я в том согласен, похвастал Пуритан[14] моей матери, но уверяют, что он имеет неложные обязательства с одною прекраснейшею в Англии особою.

Да, имеет, ответствовал Г. Белтон. Черт возьми сию прекрасную; (мерзкий грубиян!) она заставила его потерять тщетно все свое время; но ее фамилия должна бы быть… (Г. Гикман не хотел повторить мне проклинания, которое было самое ужаснейшее.) И заплатить весьма дорого за свой поступок с человеком такой породы и достоинств.

Может статься, что его почитали очень ветреным, сказал на то г. Гикман, и мне говорят об них, как о весьма добропорядочной фамилии.

Добропорядочная! перервал один; етово много сказано. Неужели чорт похитил у него столько времени. Божусь, что я никогда не слыхал об ней столь хорошего отзыва с того самого времени, как вышел из училища. И притом это ниская фамилия.

Вот как об вас говорят, любезная приятельница. Это суть друзья Г. Ловеласа. Я прошу тебя не оставить сего без замечания.

Г. Гикман сказал мне чистосердечно, что сей ответ его пристыдил; я смотрела ему в глаза с таким видом, который он весьма чудно понимает. он мне повторил еще о том, ка. бы желал чрез сие мне сделать удовольствие. Не помнишь ли ты, любезный друг, от кого я слышала, по случаю одного человека определенного к штатскому званию, который от безделицы стыдился, когда находился в весьма вольном обществе;,,что это довольно худой знак, что он подает причину думать, что хорошие его мысли происходят более от случая воспитания, нежели от его выбора и собственных его правил?,, так говорила одна молодая особа. И не помнишьли ты также данного ею сему человеку наставления?,,Чтоб не страшиться порока, почитать себе за славу во всяком обществе защищать сторону добродетели; что надобно избегать, или оставлять то, что причиняет,стыд; случай не похвальный, если он ему подвержен. Она продолжала, что порок есть слаб, и не преминет скрыться, когда увидит лично такого неприятеля, как добродетель, сопровождаемого разумом, и чувствованием собственной его непорочности.,,

Наконец Г. Гикман признается, что из всего того, о чем он уверен в Лондоне неможно вывесть выгодного мнения о нравах Г. Ловеласа. Однако сии его друзья говорили о некоторой перемене, и о весьма хорошем намерении принятом им недавно, которое они довольно одобряли, т. е. никогда не вызывать на поединок и никогда от него не отрекаться. Словом, они говорили об нем, как о весьма храбром и приятнейшем в свете человеке, который со временем должен быть отличным в своей земле. Ибо нет ничего такого, к чему бы он не был способен и проч.

Я опасаюсь, чтоб сии последние слова не были истинны. Вот все то, любезный друг, что Г. Гикман мог выведать; и сего довольно к решительности такой души, как твоя, если она еще не имеет твердого расположения.

Однако надобно также сказать, что если какая женщина может излечить его от заблуждения, то это ты. История последнего твоего с ним свидания меня несколько в том утверждает. Покрайней мере я нахожу справедливость и рассудок во всех его с тобою разговорах: и если ты должна быть некогда его женою… Но оставим прочее, ибо при всем том, он никогда не может быть достоин тебя.

ПИСЬМО XLVIII.

В Четверток после обеда.

Нечаянное посещение обратило в другую сторону течение моих мыслей, и заставило меня оставить ту материю, которую я намерена была продолжать. Ко мне пришол человек… Один, для которого я могла переменить то намерение, чтоб никого к себе не принимать; человек, которого я почитала в Лондоне, как уверяли два распутные его друзья Г. Гикмана. Теперь, любезная приятельница, я думаю, ненужно тебе объявить, что это твой приятный весельчак. Пол наш любит, говорят, внезапные случаи, и я хотела тебя заставить долее отгадывать, от кого я получила сие посещение, но собственное мое рвение мне изменило; и поколику сие открытие не стоило тебе никакого труда, то приступим прямо к самому делу.

Причина его пришествия, сказал он мне, есть та, чтоб попросить меня, дабы я употребила некоторое старание к приобретенью ему благоволения от прекрасной моей приятельницы; и как он уверен что мне совершенно известно твое сердце, то желает знать, от меня, на что может уповать. Он мне сказал несколько о вашем свидании, по жалуясь на малое удовольствие, которое от тебя получил, и на злобу твоей фамилии, которая кажется, возрастает к нему по мере производимой ею над тобою жестокости. Сердце, продолжал он, находится в ужасном волнении, которое происходит от повсеминутного его страха, чтобы ты не склонилась на сторону презираемого всеми человека. Он мне пересказал о некотором новом оскорблении со стороны твоего брата и дядьев; признавался, что если ты по несчастью принуждена будешь повергнуться в объятия такого человека, для которого столь не достойно с ним поступают, то останешься скоро самою младшею, как и любезнейшею вдовою в Англии, и что он также отплатит твоему брату за ту вольность, с какою он об нем говорит во всех случаях.

Он мне предложил различные начертания. в которых выбор предоставляет тебе, дабы избавить тебя от гонений, коим ты подвержена. Я тебя только уверю об одном, т. е. чтоб возвратить твою землю; и если найдутся непреодолимые препятствия; то принять в помощь, как он тебе предлагал, его теток, или Милорда М., дабы возвратить тебе владение оной. Объявлят, что если ты согласишься на сии способы, то он не сделает никакого принуждения твоей свободе, и позволит тебе ожидать прибытия и согласия Г. Мордена, дабы ты могла решиться по склонности своего сердца, и по тем уверениям, которые будет иметь о исправлении, в коем по мнению его врагов, имеет он такую нужду.

Я имела изрядный случай выспросить его, какие о тебе имеют мысли тетки его и Милорд, с того времени, как им стала быть известна ненависть, которую твоя фамилия питает к ним, так как и к племяннику их. Я им воспользовалась; он мне показал письмо от своего дяди, в котором я в самом деле читала:,,что союз с тобою, без всякой другой причины, как только по одним твоим достоинствам был бы для них всегда наивящшим счастьем.,, И милорд столь далеко простирается относительно того, что составляет предмет твоего любопытства;,,что какой бы убыток не претерпела ты от жестокости своей фамилии, он его уверяет, что сестры его и он вознаградят все; хотя судя по знатности столь богатой фамилии, как твоя, должно бы желать для чести обеих сторон, чтоб сей союз был с общего согласия.,, Я ему говорила, что он имеет чрезмерное отвращение к Г. Сольмсу, и что если бы выбор зависил от тебя, то бы ты предпочла не замужнее состояние. что касается до него, то я не скрыла, что ты имеешь важные и справедливые возражения против его нравов; что мне весьма странно кажется, что молодые, люди провождающие столь вольную жизнь, в какой его обвиняют, осмеливаются думать, что самая добродетельнейшая и достойнейшая особа нашего пола должна быть их долею, когда они вознамерятся жениться; что относительно твоей земли, я тебя сильно убеждала, и еще буду убеждать к возвращению твоих прав; но что до сего самого времени ты на сие не соглашаешься, что главная твоя надежда состоит в Г. Мордене; и я думаю, что ты намерена поудержаться в своих решимостях, и помедлить до его прибытия.

Относительно пагубных его намерений, сказала я ему, что если угроза может быть кому нибудь полезна, то разве тем, которые столько тебя мучат, подавая им некоторое побуждение к скорейшему окончанию их предприятий, но притом и с одобрением всех, ибо он недолжен воображать, чтобы мнение публики было когда нибудь в пользу дерзкого человека, имеющего не великую честь относительно своих нравом, который бы намеревался похитить у знатной фамилии столь любимую девицу, и которой будучи не в состоянии получить преимущества над тем человеком, коего бы она избрала, стал бы ей угрожать мщением.

Я утверждала, что он весьма много обманывается, если надеется тебя устрашить сими угрозами; что не смотря на всю кротость твоего нрава, я не знаю никого, кто бы имел более твердости, нежели ты, или был бы не преклоннее; когда ты бываешь уверена, что на истинну и справедливость противоборствуешь.

Знайте, сказала я ему, что сколько Кларисса Гарлов ни робка иногда кажется в таким случаях, в которых проницательность ее и благоразумие показывают ей опасность относительно того, что она любит; неможет однако ж быть таковою в тех обстоятельствах, когда честь ее, и истинное достоинство ее пола имеют участие. Словом сказать, государь мой, тщетно вы будете ласкаться тем, чтоб принудить страхом девицу Гарлов к какому нибудь поступку, который бы был недостоин благородной души.

Он столько удален, сказал мне, от тех мыслей, чтоб тебя устрашить, что заклинает меня не открывать тебе ни единого слова о том, что он со мною говорил.,,Если он показывает угрожающий вид, то я должна простить сие его вспылчивости, которая происходит от единого понятия лишиться тебя на всегда, и видеть тебя в объятиях такого человека, которого ты ненавидишь.,,. В столь ужасном предположении признается он, что мнение публики слабое бы было побуждение к умерению его гнева, а особливо когда бы настоящие угрозы некоторых особ твоей фамилии, и торжество, которое бы они тогда оказали, возбудили и равным образом оправдали его мщение.

Все страны света, продолжал он, для него кажутся одинаковы. Различие только находит он относительно тебя, и в таком намерении до которого может его довести отчаяние, если тебя лишится; он не опасается ни мало законов своего отечества.

Мне весьма был противен тот вид, с каким он говорил сии слова. Сей человек, любезный друг, способен к отважнейшим предприятиям.

Как я не преминула учинить ему зато жестокого выговора, то он старался несколько умерить сию ярость, говоря мне, что пока ты останешься девицею, он будет сносить всякое оскорбление со стороны твоих родственников; но если бы ты решилась скрыться в какое нибудь пристойное место, (предполагая, что ты не желаешь покровительства своего дяди и теток, он мне упомянул хитрым образом о моей матери) или если бы ты согласилась удалиться в Лондон в какой нибудь дружеский дом, в котором бы он не являлся без твоего позволения, и где бы ты могла помириться с своею фамилиею, то бы он совершенно успокоился, и ожидал бы терпеливо возвращения Г. Мордена, и решения своего жребия. Ему столько известно, сказал он мне еще упрямство твоей фамилии, и ее надежда на твой нрав и твои правила, что он до того самого времени будет о тебе беспокоиться, пока ты не избавишься от сугубой власти их убеждений и угроз.

Разговор наш продолжался гораздо долее. Но как прочее было то, что он тебе говорил во время последнего его с тобою свидания, то я в том ссылаюсь на твою память.

Если ты требуешь моего мнения, то я думаю, любезный друг, что тебе больше всего нужно учинить себя независимою. Тогда все само собою успокоится. Ловелас есть человек дерзкой. И я бы желала, чтоб ты от него могла освободиться, так как и от Сольмса. Не подлежа власти своего брата и сестры, ты исследуешь свободно, что сходно с твоею должностью и склонностями. Если фамилия твоя будет упорствовать в глупых своих расположениях, то я согласна что недолжно презирать внушения Ловеласа, и первая выведаю от своей матери, как она то примет. С своей стороны изъясни ты мне без всякого притворства, как ты думаешь о том предложении, чтоб возвратить свои права, ибо я вместе с ним тебя к тому побуждаю. По крайней мере испытай, что может произвести сие требование. Оно не означает тяжбу. Но какое бы ты не приняла намерение, берегись повторять, что со всем не будешь требовать своих прав. Если гонение продолжится, ты весьма много будешь иметь причин думать иначе. Оставь их в таких мыслях, чтоб они опасались перемены твоих расположений. Ты видишь, что не лучше с тобою поступают, хотя и объявила, что не будешь употреблять известной им власти. Кажется мне, что не надлежало бы говорить тебе о том. Желаю доброго вечера дражайшая и любезнейшая приятельница.

ПИСЬМО XLIX.

В среду в вечеру 22 Марта.

Бетти говорит, что по донесению моей тетки и сестры, все мои родственники в своем собрании приняли единодушно против меня намерение. Ты узнаешь об оном из полученного мною от брата письма, которое я к тебе посылаю. Прошу тебя прислать его ко мне обратно по прочтении. Оно может быть для меня нужно в продолжении сих распрей.

Девица Клари!

Мне приказано объявить тебе, что отец мой и дядья узнав от твоей тетки Гервей, что происходило между ею и тобою; уведомившись от сестры твоей, какое она от тебя получила оскорбление; вообразив все то, что между тобою и твоею материю происходило: исследовав все твои доказательства и представления; приняв в рассуждение свои обязательства с Г. Сольмсом, терпение сего честного человека, чрезмерную его к тебе нежность, и сколь мало подавала ты ему случаев, в которых бы он мог показать тебе свои качества и изъяснить свои предложения: наиболее два другие пункта, т. е. отеческую власть явно оскорбленную, и беспрестанные просьбы Г. Сольмса, (хотя ты столь мало их заслуживаешь) дабы освободить тебя от заключения, которому он без всякого сомнения приписывает твое к нему отвращение; не могши иначе того изъяснить, потому что ты уверяла свою мать, что сердце твое свободно, чему он принужден верить, и чему однако жь никто кроме его не верит; что для всех причин, говорю я, решились они отправить тебя к твоему дяде Антонину. И так приуговляйся к отъезду. День оного не задолго прежде будет тебе известен, и ты можешь знать тому причины.

Я тебе открою с учтивочтию побуждения сего решения; первое есть то, чтобы увериться, что ты не будешь более продолжать непозволеной переписки, ибо мы знаем от госпожи Гове, что ты имеешь письменное сношение с ее дочерью, и может быть с какою нибудь другою особою посредством ея; второе то, что бы привести тебя в состояние принимать посещения от Г. Сольмса, от которых ты здесь уклонялась, и дабы уверить тебя, какого человека, и какие выгоды отвергало твое упорство.

Если в две недели твоего с Г. Сольмсом обращения все то, что твои родственники ни представят тебе в его пользу, не переменит твоего ожесточения подкрепляемого тайными переписками; то ты уверишь всех,что любовь у всех одинакова, Виргилиево изречение оправдывается в тебе, как и во всем прочем одушевленном творении, и что ты не можешь или не хочешь отрещись от своего предубеждения в пользу умного, добродетельного и благочестивого Ловеласа. Ты видишь, что я всяким образом стараюсь тебе угодить. Тогда рассмотревт, должно ли удовлетворить сему честному упрямству, или оставить тебя на всегда.

Как твой отъезд есть дело постановленное, то надеются, что ты согласишься на то беспрекословно. Дядя твой ничего не побережет, дабы учинить приятным твое пребывание в его доме: однако он не даст тебе такого уверения, чтоб мост был всегда поднят.

Особы, которых ты будешь видеть, кроме Г. Сольмса будут я, если ты мне сделаешь такую честь, сестра твоя, и смотря как ты будешь принимать Г. Сольмса, тетка твоя Гервей и дядя Юлий. Однако сии две последние особы удобно могут быть уволены от свидания с тобою, если ты не уверишь нас, что не будешь утомлять их своими жалобными молениями. Бетти Барнес определена к твоему служению. И я должен сказать тебе, Клари, что твое отвращение к сей честной девице не подает нам худого об ней мнения, хотя она желая тебе услужить почитает как несчастьем, что не может тебе нравиться. Мы требуем от тебя только одного слова в ответ, дабы узнать, соглашаешься ли ты добровольно ехать. Снисходительная твоя мать приказала мне объявить тебе с своей стороны, что кроме посещений Г. Сольмса, во время двух недель ничего от тебя теперь не требуют.

Жамес Гарлов.

И так, любезный друг, вот существенный замысл моего брата. Согласиться добровольно ехать к своему дяде, дабы принимать там откровенно посещения Г. Сольмса. церковь и отдаленной дом; совершенное пресечение переписки, лишение всякого средства к бегству; если насильственно будут принуждать меня к союзу с ненавистным человеком!

Хотя мне весьма поздно было отдано сие дерзкое письмо, однако я тотчас написала свой ответ, дабы брат мой мог его получить завтра по утру. Я тебе посылаю с него копию, в которой ты увидишь, сколько я была огорчена оскорбительною его ученостью, и жалобными его молениями. Впрочем как повеление касающееся до моего отъезда дано моим отцом и дядьями, то справедливое мое огорчение без сомнения будет приписано моему лукавству, дабы оправдать свое несогласие, которое брат мой и сестра не преминут представить упорным действием. Довольно мне известно, что они не надеялись бы получить половины того, чего желают достигнуть, принуждая меня совершенно лишиться милости моего отца и дядьев.

Трех строчек, братец, довольно было к уведомлению меня о решении моих родственников; но вы бы тогда не имели случая показать своей глубокой учености столь непристойным приведением Виргилиева стиха. Позвольте сказать вам, государь мой, что если кротость была частью вашего учения в школе, то она не нашла в вас духа способного к принятию ее впечатлений. Я вижу, что пол мой и качества сестры не суть такие титла, по которым бы я имела право на малейшую благопристойность со стороны брата старающагося более о усовершенствовании природных своих худых качеств, нежели сих скромных расположений, кои порода должна внушать без помощи воспитания.

Я не сомневаюсь, чтоб сей приступ вас не оскорбил. Но как вы сами по справедливости то заслужили, то мое о сем беспокойство тем более ежедневно будет умаляться, чем более вы станете изъявлять блистательность своего ума на счет справедливости и сострадания. Я наконец не в состоянии сносить терпеливо презрения и оклеветания, которые менее приличествуют брату, нежели кому другому. И я намерена вас, государь мой, просить особенно, чтоб вы отложили свое посредствие в избрании мне мужа до того времени, пока я вам не предложу жены. Простите меня в сем: но я не могу не думать, что еслиб я преклонила на свою сторону отца, то права мои были бы те же самые, относительно вас, какие вы присвоиваете себе надо мною.

Что касается до определения, о котором вы меня уведомляете в своем письме, то я не отрекаюсь от принятия всяких повелений моего отца; но как сие объявление есть со стороны брата, который не давно такую открыл на меня вражду по одной сей причине, что сестра не жертвует собственным его выгодам; то не без основания думаю, что такое письмо есть только от вас одного, и объявляю вам, что пока я буду иметь об нем такие мысли, то нет ни единого места, в которое бы я могла ехать добровольно, ниже без насилия, для получения посещений от Г. Сольмса.

Я почитаю негодование свое столько справедливым, для чести моего пола как и собственной своей, что не привыкшии скрывать своих мыслей, объявляю вам также, что я не буду принимать более ваших писем, разве обяжет меня к тому власть, с которою я никогда ни в чем не буду спорить, выключая того случая, когда будущее и настоящее мое счастье имеет участие: и если бы я по несчастью подвергнулась сему случаю, то бы не сомневалась, что строгость моего отца менее бы происходила от него самого, нежели сколь от вас, и от нелепых и честолюбивых ваших расположений.

В сем моем огорчении скажу еще, что почитая меня даже столь развращонною и столь упорною, как беспрестанно повторяют, не поступали бы никогда со мною толь жестоко. И так исследуйте свое сердце, братец, скажите, кому я должна сие приписать, и разберите, в чем я виновата, что заслужила те злосчастия, которые вам на меня низринули.

Кларисса Гарлов.

Когда ты прочтешь сие письмо то изъясни мне, любезный друг, что ты обо мне думаешь; кажется, что я не употребляю во зло твои наставления.

ПИСЬМО L.

В четверток по утру 23 Марта.

Письмо мое причинило много шуму. Никто не удалялся в сию ночь из замка. Присудствие моих дядьев было нужно для того, чтоб они подали свое мнение относительно моего ответа, если бы я отрицалась от повиновения столь справедливому по их мнению повелению. Бетти размазывает, что отец мой в первой своей ярости хотел войти в мой покой и выгнать меня не медленно из своего дома. Его не могли иначе удержать, как уверив, что сим он соответствует развратным моим намерениям и исполняет то, что без сомнения составляет предмет всех моих желаний. Наконец когда мать моя и тетка представили, что в самом деле я оскорблена первыми их мерами, положили единогласно, чтоб брат мой написал ко мне с большим снисхождением. И как я объявила, что без приказания вышней власти не буду более принимать от него писем, то мать моя потрудилась начертить следующие строчки вместо надписи.

,,Клари, прими и прочти сие письмо с терпеливостью, прилично твоему полу, нраву, воспитанию и почтенью, коим ы нам обязана. Ты пришлешь на него ответ с надписанием к твоему брату.,,

Шарлотта Гарлов.

Я осмеливаюсь еще написать однажды, не смотря на повелительное защищение моей сестры. Мать твоя сего требует необходимо, дабы ты не могла иметь никакого предлога к извинению, если будешь непоколебима к своем упрямстве. Я опасаюсь, девица, чтоб сие слово не навлекло мне имени глубокоученаго. Мы еще ласкаемся даже малейшим видом сей нежности, которая всех заставляла удивляться тебе… прежде нежели ты знала Ловеласа. Однако без трудности тебе признаюсь, потому что мать твоя и тетка того хотят, (они бы желали тебе благоприятствовать, если бы ты их не лишила к тому власти.) что я мог заслужить твой ответ некоторыми не умеренными выражениями. Впрочем приметь, что они в нем находят весьма много неблагопристойности. Ты видишь Клари, что я стараюсь с тобою говорить с учтивостью, хотя ты от оной уже начинаешь уклоняться. Вот о чем я хочу тебе сказать.

Тебя просят, умоляют, и с покорностью требуют, чтоб ты без всяких отговорок ехала к своему дяде Антонину. Я тебе чистосердечно повторяю, что сему должно быть для тех видов, кои я тебе изъяснил в последнем своем письме. Это есть обещание данное Г. Сольмсу, который не престает быть твоим ходатаем, и который сокрушается видя тебя заключенною, потому что он почитает сие принуждение как источником твоего к нему отвращения. Если он не найдет в тебе более выгодных для него расположений, когда ты будет освобождена от того, что называешь своею тюрьмою; то намерен от тебя отказаться. Он тебя любит чрезмерно, и в сем то кажется можно только сомневаться о его мнении, которому однако ж ты не воздаешь довольной справедливости.

И так согласись Клари, принимать от него посещения во время двух только недель. Воспитание твое не позволяет тебе ни к кому оказывать неучтивости. Я надеюсь, что он не будет первый (исключая однако же меня) с которым бы ты стала поступать грубо по одной той причине, что он почитаем всею твоею фамилиею. Я есмь все то, что ты из меня хочешь сделать, друг, брат, слуга. Сожалею, что не могу далее простирать своей скромности к толь нежной и скромной сестре.

Жамес Гарлов.

П. П. Надобно мне еще писать. по крайней мере, если ты по своей милости почтишь нас ответом. Мать твоя не хочет быть обеспокоиваема твоими бесполезными молениями. Вот еще, сударыня, одно пагубное слово, которое вам не нравиться. Повторяйте имя глубокоученого вашему брату.

В четверток 23 Марта.

Позвольте дражайшие и почтеннейшие родители, чтоб я, которая не могла получить чести писать к вам прямо, отвлекла вас на минуту сим способом к прочтенью сего письма, если оно будет вам вручено. Да будет позволено мне уверить вас, что единое только непреодолимое отвращение может меня укреплять в противоборствии вашей воле. Что такое суть богатство,в сравнении с счастьем? для чего желают, чтоб я жестоким образом была предана такому человеку, к которому чувствую только омерзение? да будет мне позволено повторить, что самая вера воспрещает мне принадлежать ему: я имею весьма высокое мнение о должностях супружества. Когда предвижу злосчастную жизнь, когда сердце мое имеет менее тут участия, нежели душа моя: менее настоящее мое счастье, нежели будущее; то для чего бы лишили меня свободы отказать? сей единой свободы я требую.

Я бы могла проводить две недели в обращении с Г. Сольмсом, хотя бы не менее к тому находила трудности в преодолении своего отвращения. Но отдаленной дом, церковь, и малое сожаление моего брата и сестры устрашают меня чрезвычайною опасностью. И как может утверждать брат мой, что по просьбе Г. Сольмса не будут меня содержать в заключении у моего дяди, когда там должна я находится в теснейших пределах, нежели прежде? не угрожают ли мне тем, что мост будет опущен? Буду ли я иметь там своих родителей, к которым бы могла прибегнуть в отчаянном случае?

Я вас заклинаю не вручать брату и сестре своей власти над злосчастною дочерью, брату и сестре, которые угнетают меня жестокостью и поношениями, и которые стараются представлять вам в ложных видах мои речи и поступки, без чего бы не возможно было, чтоб я имея всегда столькое участие в ваших милостях, столь скоро была лишена вашей любви.

Все мои желания ограничиваются единою милостью. Позвольте мне дражайшая родительница служить при вас как горничною женщиною, и вы уверитесь собственным своим опытом, что не упрямство и не предубеждение мною управляет. По крайней мере не изгоняйте меня из своего дома куда Г. Сольмс может приезжать и приходить, как угодно будет моему отцу. Я прошу только позволения удалиться, когда его увижу; прочее оставляю на волю промысла.

Простите братец, если какая нибудь есть хитрость в том способе, которой я избрала для изъяснения своих мыслей моим родителям; когда мне воспрещено писать к ним, и являться пред их глазами. Весьма для меня жестоко быть приведенной к сему. Простите также с великодушием благородного сердца, и с нежностью, какою брат обязан своей сестре, ту вольность, которую я может быть весьма далеко простирала в последнем своем письме. Хотя с некоторого времени мало я вижу от вас милости и сострадания, однако не престаю требовать от вас сих двух чувствований, потому что несправедливо меня оных лишаете, вы мой брат с того времени, как благодаря богу родители мои живут для благополучия своей фамилии. Но я уверена, что вы имеете власть возвратить спокойствие злосчастной своей сестры.

Кларисса Гарлов.

Бетти пришедши ко мне сказала, что брат мой разорвал мое письмо, и намерен написать мне ответ, который бы мог меня принудить к молчанию; из того я заключаю, что могла бы тронуть сердце кого нибудь, если бы его не столько было свирепо. Да простит ему Всевышний.

ПИСЬМО LI.

В четверток в вечеру 23 Марта.

Я к тебе посылаю письмо, которым была угрожаема, и которое мне вручено. Брат мой, сестра, дядя Антонин и Г. Сольмс, читают теперь вместе копию, говорят мне, со всею торжественною радостью, как и опровергаемое сочинение, на которое они не опасаются ответа.

Если я еще к тебе пишу однажды, непреклонная сестра, т. е. для того, чтоб уведомить тебя, что прекрасная твоя выдумка, которою ты хотела чрез меня показать трогательное свое рыдание моим родственникам, не имела желаемого тобою действия. Я тебя уверяю, что поступки твои не были представляемы в ложных видах. Нет никакой в том нужды. Мать твоя, которая с столькою ревностью изыскивает случай, чтоб изъяснить в твою пользу все то, что от тебя происходит, принуждена как тебе известно, оставить тебя совершенно: и так намерение твое служить при ней есть со всем бесполезно. Жалобные твои коварства ей несносны: для собственного ее спокойствия запрещено тебе казаться при ней; и никогда ты ее не удивишь, если не примешь тех условий, которые ей угодно будет на тебя наложить.

Едва тетка твоя Гервей не учинилась жертвою твоего обмана. Вчера она сошедши от тебя стала защищать твою сторону. Но когда ее спросили, какое уверение она от тебя получила, то смотря на низ ничего не отвечала. Мать твоя, обольщенная также хитрыми выражениями, которые ты истощила на счет моего имени, (ибо я, не сомневаюсь о остроумной твоей увертке, начал читать письмо) требовала не отступно, чтоб оно было прочтено до конца, и говорила сперва, сложив руки, что ее Клари, ее дражайшая дочь не должна быть принуждаема. Но когда ее спросили, желает ли она своим зятем такого человека, который презирает всю фамилию, и который пролил кровь ее сына, и что она получила от своей любимой дочери, что бы могло внушить ей нежное чувствование, а особливо после, как была обманута уверениями о мнимой свободе сердца; то также потупила свои глаза. Тогда не желая совсем поборствовать бунтовщице, приняла она твердое намерение употребить свою власть.

Может быть думают, Клари, что ты имеешь высокое мнение о должностях супружества, однако я жизнь свою прозакладываю, что ты подобна всем женщинам, из которых я исключаю одну или двух, коих имею честь знать, будешь клясться в церкви в том, что позабудешь выход из оной, так что не вспомнишь о том во всю жизнь. Но, кроткое дитя, (как называет тебя честная твоя госпожа Нортон.) не думай еще столько о супружеском звании, по крайней мере пока не примешь обязательства оного, и исполняй с большим благоразумием девические свои должности. Как можешь ты сказать, что всему злу будешь подвержена, когда ты большую часть оного причинила своим родителям, дядьям, тетке, мне и своей сестре, которые столь нежно тебя любили осьмнадцать лет, с того времени, как ты произведена на свет.

Если я не подал тебе случая в сии последние дни, полагаться много на мою милость и сострадательность, то это для того, что ты в сие время учинилась почти недостойною и той и другой. Я не понимаю твоих мыслей, сколько ты ни злобна, когда говоря, что я только той брат, (степень родства по видимому для тебя весьма маловажный) ты утверждаешь, что не менее потому от меня зависит возвратить тебе сие спокойствие, которое находится в твоем произволении, когда ты захочешь быть им обязанною самой себе. Ты спрашиваешь, для чего тебя лишают свободы в отказе, это для того, прекрасная малютка, что уверены, что с оною будет соединена скоро свобода в выборе. Подлец, которому ты отдала свое сердце, не престанно говорит о том всем тем, которые его хотят слушать. Он хвалится, что ты принадлежишь ему, и не избегнет тот смерти, кто похитит у него сию добычу. О сем то мы думаем с ним поспорить. Отец мой присвояя себе с праведливостью естественнные права над одним своим ребенком, решился совершенно поддержать оные; и я спрашиваю тебя самую, что можно думать о том ребенке, который предпочитает подлого развратника своему отцу?

Вот в каком виде весь сей спор должен быть представлен. И так стыдись, нежность! Которая не может стерпеть слов стихотворца. Стыдись, девическая скромность. И, если ты можешь быть убеждена, Клари, то покорись воле тех, коим ты обязана послушанием, и проси у всех твоих родственников забвения и прощения в беспримерном упрямстве.

Письмо мое продолжительнее, нежели какое я думал когда нибудь тебе послать, после как ты по своей дерзости запретила мне писать. Но мне приказано объявить тебе, что все твои родственники столько же утомлены, содержа тебя в заключении, сколько ты, снося оное. И так приуготовляйся к скорому отъезду к твоему дяде Антонину, который несмотря на твой страх, велит поднимать свой мост, когда захочет, который будет принимать к себе гостей по своему произволению, и который неразломает своей домовой церкви для того, чтоб тебя излечить от сего отвращения, какое ты начинаешь иметь к местам определенным в божественной службе: мысль сия тем глупее, что если бы мы захотели употребить насилие, то покой твой столько же бы был способен, как и всякое другое место, к отправлению обряда.

Предубеждение твое против Г. Сольмса чрезвычайно тебя ослепило. Чувствительность и соболезнование заставляют нас открыть глаза. Сей честной человек одной только тебе кажется презрительным; и в уезном жителе, который по своей рассудливости не хочет быть беспутным петиметром, я не вижу, чего бы более должно желать со стороны обхождения. Относительно его свойства надобно тебе прежде его вызнать, чтоб по том судить.

На конец я тебе советую разпологаться за благовременно к сему краткому путешествию, как для собственного своего спокойствия, так и для уверения своих родственников, что по крайней мере в чем нибудь без огорчения можешь ты им показать послушание. Ты меня будешь считать между ими, если тебе угодно будет дать мне такое письмо, хотя я твой брат.

Жамес Гарлов.

П. П. Если ты соглашаешься принять Г. Сольмса, извинись пред ним в своем поступке, дабы после могла видеть его в каком нибудь месте с меньшею застенчивостью, то он приедет, куда тебе угодно. Если ты желаешь также прочесть договорные статьи прежде, нежели тебе их принесут для подписания; то они тотчас к тебе. будут присланы. Кто знает, не послужат ли они тебе к вымышлению нового возражения? сердце твое свободно, ты это знаешь. Без сомнения сие должно быть справедливо, ибо не говорила ли ты о том своей матери? И может ли благочестивая Кларисса притворяться?

Я не требую от тебя ответа. Он не нужен. Однако спрошу тебя, Клари, не имеешь ли ты еще какого нибудь продолжения?

Конец сего письма столько мне оскорбительным показался, хотя он мог быть придан и без участия прочих, что я тотчас взяла свое перо в намерении писать к своему дяде Юлию, дабы по твоему совету земля мне была возвращена. Но сия смелость исчезла, когда я представила себе, что не имею такого родственника, который бы мог меня подкрепить, и что таковой поступок послужил бы только к раздражению их, не соответствуя моим видам. О! если бы Г. Морден здесь был.

Не весьма ли несносно для меня, которая недавно почитала себя любимою всеми, не иметь никого кто бы мог сказать слово в мою пользу, принять участие в моих делах, или дать мне убежище, если бы необходимость меня принудила искать оного; для меня, которая по своему тщеславию думала, что имею столько друзей, сколько знаю особ, и которая ласкалась также, что не совсем их недостойна; потому что и в том и в другом поле, во всех состояниях, между бедными, как и между богатыми, все что носит образ моего творца, имело справедливое участие в нежной моей любви. Дай Бог, любезная приятельница; чтоб ты была за мужем! Может быть Г. Гикман по твоей просьбе согласился бы принять меня в свое покровительство до конца сей бури. Однако с другой стороны сим бы подвергнула я его многим беспокойствиям и опасностям, чего бы не за хотела ни за какие в свете выгоды.

Я не знаю, что должно предпринять, нет, не знаю, да простит меня в том небо. Но чувствую что терпение мое изтощилось. Я бы желала… Увы! Не ведаю, чего бы могла желать без преступления. Однако желала бы, чтоб всевышний благоволил меня призвать в свои недра: не нахожу более, что бы могло меня здесь прельщать. Что такое есть сей свет? Что он представляет привлекательнаго? Благия, на которые мы возлагаем свою надежду, суть столько разнообразны, что не знаем, на которую сторону должно обратить желание. Половина рода человеческого служит к мучению другой, и сама претерпевает столько же мучений, сколько причиняет. Таков есть особливо мой случай; ибо повергая меня в злосчастия, родственники мои не стараются о собственном своем благополучии, выключая только моего брата и сестры, которые кажется находят в том свое удовольствие, и наслаждаются тем вредом, коего они суть виновники.

Но время оставить перо, потому что вместо чернил течет только желчь раздражения.

ПИСЬМО LII.

В пятницу в 6 часов поутру.

Девица Бетти уверяет меня, что все говорят о моем отъезде. Ей приказано, говорит она, быть готовою ехать со мною вместе, и приметив некоторые знаки моего отвращения к сему путешествию, дерзнула сказать мне, что слышав некогда от меня великие похвалы о романическом положении замка моего дяди, она удивляется видя во мне столькое равнодушие к столь сходному с моим вкусом дому.

Я ее спросила, от нее ли происходит сие бесстыдство, или это есть примечание ее госпожи.

Ответ ее гораздо более причинил мне удивления, это весьма не сносно, сказала она мне, что ей не можно сказать хорошего и слова, без того, чтоб ее не лишили сей чести.

Как мне казалось, что действительно она почитала свои слова несколько удивительными, не помышляя о дерзости их, то я вознамерилась не открывать ее безчинства. Но в самом деле сия тварь приводила меня иногда в удивление своим бесстыдством, и с того времени, как она находится при мне, я видела в смелости ее более разума, нежели сколько прежде думала. Это показывает, что наглость есть ее дарование, и что счастье определив ее к услугам моей сестры, меньше изъявило ей милости, нежели природа, которая учинила ее больше способною. Я иногда рассуждала, что природа самую меня более произвела для того, чтоб им служить обеим, нежели чтоб быть госпожою одной или сестрою другой; и с некоторых месяцев счастье поступает со мною так, как бы оно того же самого мнения.

В пятницу в 10 часов.

Идя в свой птичник, слышала я, что брат мой и сестра смеялись из всей своей силы с своим Сольмсом и радовались по видимому о своем торжестве. Большой полисадник отделяющий двор от сада препятствовал им меня видеть.

Казалось мне, что брат мой читал им свое последнее письмо; поступок очень благоразумный, и который, скажешь ты, весьма много согласуется со всеми их намерениями, чтоб сделать меня женою такого человека, коему они открывают то, что по малейшей снисходительности должны мы скрывать тщательно в сем предположении, для пользы будущего моего спокойствия. Но я не могу сомневаться, чтоб они меня не ненавидели во внутренности своего сердца.

Подлинно сказала ему моя сестра, вы ее принудили к молчанию. Не можно запрещать ей к вам писать. Я об заклад бъюсь, что она со всем своим умом не решится ответствовать.

Без сомнения, отвечал ей мой брат, (с видом школьной гордости, которой он исполнен; ибо почитает себя как светским человеком, который сочиняет лучше всех) я думал, что дал ей последний удар. Что вы о том скажете Г. Сольмс?

Письмо ваше мне кажется безответным, говорил ему Сольмсь; но не послужит ли оно к большему ее против меня раздражению? Не опасайтесь, отвечал мой брат, и надейтись, что мы преодолеем, если вы первый не будете утомлены. Мы уже довольно твердое положили основание. Г. Морден должен возвратится скоро: надобно окончить прежде его прибытия, без чего бы она вышла из нашей зависимости.

Понимаешь ли дражайшая моя Гове, причину их торопливости?

Г. Сольмс объявил, что он не ослабит своей твердости, пока брат мой будет подкреплять его надежду, и пока отец мой останется непоколебимым в своих расположениях.

сестра моя говорила брату, что он весьма удивительно меня сразил относительно того побуждения, которое обязывает меня иметь обращение с Г. Сольмсом; но что проступки не послушной дочери не должны ему дать права простирать свои насмешки на весь пол.

Я думаю, что брат мой дал, на сие ответ нарочито жаркой и колкой. Ибо он и Г. Сольмс весьма много ему смеялись, и Белла, которая также смеялась, называла его дерзким, но я не могла ничего более слышать, потому что они удалились.

Если ты думаешь, любезный друг что рассуждения их не разгорячили меня, то ты увидишь себя обманутою, читая следующее письмо, которое я писала к своему брату в первом воспламенении ярости. Не уличай меня более в чрезмерной терпеливости и кротости.

В пятницу поутру.

Если бы я сохранила молчание, государь мой, на ваше последнее письмо, то бы вы могли из того заключить, что я соглашаюсь ехать к своему дяде на таких условиях, которые вы мне предписали. Отец мой будет разпологать мною. как ему угодно. Он может меня выгнать из своего дома, если ему так заблагорассудится, или наложит на вас сию должность. Но хотя я говорю о сем с прискорбием, однако весьма бы для меня было жестоко быть увезенной по принуждению в чужой дом, когда я сама его имею один, в которой могу удалиться.

Ваши и сестры моей гонения не принудят меня вступить во владение своих прав без позволения моего отца. Но если я не должна здесь долго остаться, то для чего бы не позволено было мне ехать в свою землю. Я обязуюсь с охотою. Если удостоена буду сей милости, не принимать ни какого посещения, которое бы можно было не одобрить. Я говорю сия милость и с радостью готова ее принять с сим условием, хотя завещание моего деда дает мне на то право.

Вы спрашиваете меня с видим довольно неблагопристойным брату, не имею ли я каких нибудь новых объявить предложений. Я оных имею три или четыре с того времени, как мне стал быть известен ваш вопрос; и почитаю их действительно новыми, хотя осмеливаюсь сказать, что по мнению всякой беспристрастной особы прежние, если бы вы не были предубеждены против меня, не должны быть отринуты. По крайней мере я так думаю. Для чего бы мне не писать о том? Вы не больше имеете причин огорчаться сею дерзостью, а особливо когда в своем последнем письме вы почитаете по видимому себе за славу, что принудили мою мать и тетку Гервей вооружиться против меня, сколько я имею оным быть оскорбленною не достойным со мною поступком брата.

Вот что я намерена вновь предложить: да будет мне позволено ехать в назначенное мною место с такими условиями, которые мне будут предписаны, и которые обещаюсь сохранить свято. Я не буду даже называть сие место своею землею; довольно имею причин почитать как злосчастием, что она мне некогда принадлежала.

Если я не получу сего позволения, то прошу, чтоб меня отпустили на месяц, или на сколько времени согласяться, к девице Гове.

Если же не более буду счастлива и в сем пункте, то когда необхомо должна быть изгнана из дома моего отца, да позволят по крайней мере мне жить у моей тетки Гервей, где я не нарушимо буду повиноваться ее повелениям и тем, которые буду принимать от своих родителей.

Но если и в сей милости также получу отказ, то всенижайше прошу послать меня к моему дяду Юлию, нежели к Антонину, не потому что я менее имею к одному почтения, нежели к другому: но положение замка, сей мост, который намерены снять, и сия церковь может быть, не смотря на ваше осмеяние моего страха, ужасают меня паче всего.

На конец есть ли равным образом отвергнут сие предложение, и если должно отправиться в такой дом, которой мне некогда казался приятным, то я требую не принуждать меня принимать там посещения от Г. Сольмса, с сим условием я еду с такою же радостью, как и прежде.

Таковы суть, милостивый государь, новые мои предложения. Есть ли они худо соответствуют вашим видам, потому что все относятся к исключению вашего любимца, то я откровенно скажу, что нет ни единого злосчастия, на которое бы я не согласилась лучше претерпеть, нежели вручить свою руку такому человеку, к коему никогда не могу ни чего чувствовать, кроме отвращения.

Без сомнения приметите некоторую перемену в моем слоге: но беспристрастный судия, которой бы знал, что случай позволил мне за час до сего слышать изустно от вас, и моей сестры причину, которая принуждает вас теперь столь скоро совершать свои гонеиия, почел бы меня совершенно оправданною. Помыслите, милостивой государь, что мне, которая навлекла на себя столько оскорбительных насмешек, жалобными своими молениями, время уже, хотя бы сим должно было следовать столь изящным примерам, каковы суть ваши и моей сестры, показать несколько свой нрав, и чтоб противостоять обоим вам, подражать столько вашему, сколько правила мои дозволят.

Я скажу еще, дабы обратить на вас все свои женския стрелы,[15] что вы не могли иметь другой причины запретить мне ответствовать вам, написав все ужу то, что вам угодно было, как убеждения собственного своего сердца, которое показало вам ощутительным образом, что все права нарушены в вашем со мною поступке.

Если я обманываюсь, предполагая вас снедаемого угрызением совести, то столько с другой стороны уверена о справедливости своего дела, что не зная и не обучаясь правилам умствования, и будучи младше вас третиею долею ваших лет, соглашаюсь учинить зависимым свой жребий от успеха спора с вами; т. е. государь мой, с таким человеком, которой был наставлен в университете, коего разум должен быть укреплен собственными своими рассуждениями и просвещением ученого общества, и который привык давать последний и совершенно поражающий удар тем, против которых воружается своим пером.

Я представляю вам выбор в судии и желаю, чтоб он был беспристрастный посредник. Возмите на пример, последнего вашего надзирателя, или добродетельного доктора Левина. Если которой нибудь из них будет со мною не согласен, то я обещаюсь отрещись от своей судьбы; только бы мне также дали обещание, что в другом предположении отец мой позволит мне отвергнуть ту особу, с которою против воли моей хотят меня соединить. Надеюсь братец, что вы тем охотнее примете сие предложение, что по видимому высокое имеете мнение о своих дарованиях, относящихся к умствованию, и с неменьшею выгодою отзываетесь о силе доказательств, которые вы употребили в последнем своем письме. Если вы уверены, что не преминете восторжествовать в сем случае, то кажется честь повелевает вам доказать пред беспристрастным судиею справедливость своей стороны и несправедливость моей.

Но вы ясно можете видеть, что сему прению нужно быть на бумаге, что истинны должны быть утверждаемы и признаваемы с обеих сторон, и решение надлежит давать по силе доказательств; ибо вы позволите мне сказать, что я довольно зная пылкой ваш нрав, не могу без опасности вступить в личные с вами прения.

Если вы не согласитесь на сей вызыв, то я из того заключаю, что вы не в состоянии оправдать своего поступка пред самим собою, и ничего не буду от вас требовать кроме почтения, коим одолжен сестре брат ищущий некоторой чести в знании и благопристойности.

Видите ли вы, что я начинаю теперь по своей твердости мало уважать ту честь, по которой имею принадлежать вам и своей сестре? Вы может быть также будете думать, что сим я удаляюсь от той чести своего нрава, которая меня некогда приводила у всех в любовь. Но рассудите, кому сия перемена должна быть приписана, и что я никогда бы не была способна к оной, если бы не узнала, что сему же самому нраву должна я приписать презрения и оскорбления, коими вы не престаете отягощать слабую и беззащитную сестру, которая не смотря на горестную свою печаль, никогда неуклонялась от почтения и нежности, коею она обязана своему брату, и которая хочет только побуждений к сохранению во всю свою жизнь сих чувствований.

Кларисса Гарлов.

Не удивнлась ли ты, любезная приятельница, силе и стремительности страсти? Сие письмо, в коем ты не найдешь ни малейшей подправки, есть подлинник и копия, которую я послала к своему брату, не имеет также никакой перемены.

В пятницу в 3 часа.

Бетти, которая ее отнесла, возвратилась скоро в великом удивлении, и при входе своем сказала мне: что вы сделали, сударыня? что вы написали? Письмо ваше причинило столько шуму и движения.

сестра моя лишь только теперь от меня вышла; она взошла в великой запальчивости, что меня тотчас принудило оставить свое перо. Прибежав ко мне; неистовое сердце, сказала она мне, ударив меня по плечу весьма сильно. вот чего ты хочешь!

Как, Белла ты меня бьешь?

Не ужели я тебя бью, прикасаясь тихо к твоему плечу, ударив меня еще, но гораздо тише? Мы того надеялись. Тебе нужна независимость; отец мой весьма долго с тобою жил.

Я хотела ей ответствовать; но она мне зажала рот своим платком: перо твое довольно о том говорило, сколь подлую имеешь ты душу.

Приходить слушать речи других! Но знай, что твоя система независимости, и план твоих посещений будут равномерно отринуты, следуй развратная девица, следуй похвальным своим склонностям. Призови на помощь своего подлеца, дабы свободить совершенно себя от власти своих родителей, и покориться ему. Не такое ли твое намерение? но тебе должно распологаться к отъезду. Что ты хочешь с собою взять, завтра надлежит ехать; завтра, будь в том уверена. Ты не будешь здесь более надсматривать и ходить около людей, чтоб слушать, что они говорят. Намерение уже принято, друг мой, ты завтра поедешь.

Брат мой хотел чем тебе о сем объявить; но я, чтоб поберег тебя, ему в том рассоветывала; ибо не знаю, чтобы с тобою произошло, если бы он взошел. Письмо! Сей вызыв с столькою надменностью и бесстыдством соединенный. Сколько ты тщеславна. Но приуготовляйся, я тебе говорю, завтра поедешь, брат мой соглашается на дерзкой твой вызыв. Знай только, что он будет личный; у моего дяди Антонина… Или может быть у Г. Сольмса.

В той ярости, которая почти произвела пену в ее рте, она бы продолжала долго, если бы я из терпения не вышла. Оставь все сие неистовство, сказала я ей. Если бы я могла предвидеть, с каким намерением ты пришла, то двери не были бы для тебя отворены. Поступай таким образом с теми людьми, кои тебе служат, хотя я, благодаря Бога, малое с тобою имею сходство, однако не меньше потому почитаю себя твоею сестрою, и объявляю тебе, что не поеду ни завтра, ни в следующий день, ни после того, если не повлекут меня насильственно.

Как! если твой отец., если твоя мать тебе прикажут?

Подождем, пока они не повелят, Белла: я тогда увижу, что надобно будет мне отвечать. Но я не поеду, не получив изустно от них повеления, а не от тебя или от твоей Бетти. Если мне скажешь еще какое дерзкое слово, то увидишь, что я, не рассуждая о следствиях, могу прямо дойти до них и спросить их, чем заслужила я сей недостойный поступок.

Поди, друг мой; поди, кроткое дитя, [взяв меня за руку и ведя к дверямъ] предложи им сей вопрос. Ты найдешь вместе сии два предмета твоего презрения. Как! сердце тебе изменяет. [ибо я не говоря, что она меня ввела с стольким насилием, возпротивилась ей и вырвала свою руку.]

Я не имею нужды в проводнике, сказала я ей. Я пойду одна, и намерение твое не служит мне извинением. В самом деле я пошла по лестнице; но она став между мною и дверьми, заперла их тотчас. Отважное творение, перехватила она, позволь мне по крайней мере уведомить их о твоем посещении. Я о сем тебе говорю для собственной твоей пользы. Брат мой теперь сидит с ним вместе. И видя, что я удивилась, она не преминула отворить опять двери: иди же, иди, девица; кто тебе препятствует идти? Она шла за мною до самого моего кабинета, повторяя двадцать раз сии слова: и я взошедши в оной заперла за собою двери, будучи приведена в необходимость искать облегчения скорьби в своих слезах.

Я не хотела отвечать на речи, которых она не оканчивала ниже обратиться к ней головою, когда она на меня смотрела сквозь стекло. Но будучи на конец не в состоянии сносить ее оскорблений, опустила занавес, что бы совершенно скрыться от ее виду; что ее раздражало; но я слышала, что она розточая свои ругательства от меня вышла,

Сие варварство не может ли довести до какой нибудь безрассудности такую душу, которая никогда о том не помышляла?

Как за довольно вероятное можно пологать, что я буду увезена в дом своего дяди, не имея времени в другой раз о том тебя уведомить, то не забудь, любезной друг, коль скоро узнаешь о сем насильствии, прислать на условленное место, чтоб взять там письма, которые бы я, могла для тебя оставить, или те, кои бы от тебя были туда принесены, и которые бы иначе там остались. Будь щастлнвее меня; сего желает верная твоя приятельница.

Кларисса Гарлов.

Я получила четыре твои письма, но в сем волнении не могу теперь на них отвечать.

ПИСЬМО LIII.

В пятницу в вечеру 24 Марта.

сестра моя прислала ко мне чрезвычайно колкое письмо. Я весьма надеялась, что она будет чувствовать то презрение, которое навлекла на себя в моем покое. Тщетно ум мой предается размышлениям. Единое буйство любовной ревности может только служить изъяснением ее поведения.

Я тебе доношу, что мать твоя истребовала еще тебе милость на следующий день, но не меньше по сему почитает тебя развращенною, как и вся фамилия.

В предложениях своих, и в письме к своему брату, показала ты себя столь глупою и разумною, столь молодую и старою, столь послушливою и упорною, столь кроткою и дерзкою, что никогда не видали столь смешенного нрава. Мы знаем, от кого ты получила сей новый дух. Однако начало оного должно быть сокрыто в твоем свойстве, без чего бы нельзя было тебе приобрести вдруг сию способность принимать на себя различные виды. Весьма бы худо усердствовали Г. Сольмсу, желая ему жену столь презирающую и столь уклонную, два другие твои противуречущию качества, истолкование коих предоставляю я самой тебе.

Не надейся, девица, чтоб мать твоя хотела здесь долго тебя терпеть. Она не может быть ни на минуту спокойна, когда столь близко от нее находится непокорная дочь. Дядя твой Гарлов не хочет тебя видеть у себя, пока ты не выйдешь замуж. И так, благодаря собственному твоему упрямству, один только дядя твой Антонин, соглашается тебя принять. Тебя к нему повезут скоро, там то брат твои в присутствии меня учредит все то, что принадлежит до скромного твоего вызыва. Ибо я тебя уверяю, что он принят. Доктор Левин может тут присутствовать потому, что ты сама на него обращаешь свой выбор. Ты также будешь иметь другого свидетеля, хотя бы сие было для уверения тебя, что мысли твои об нем ни мало не справедливы. Два твои дядья будут также, дабы уравновесить обе сто-роны, и не позволят много нападать на слабую и беззащитную сестру. Ты видишь, девица, сколько зрителей, твой вызыв должен к тебе привлечь. Приготовляйся ко дню отъезда; он не далек.

Прощай кроткое дитя маминьки Нортон.

Арабел. Гарлов.

Я тотчас переписала сие письмо, и послала его к своей матере, на чертав следующие строки:

,,Позвольте мне, дражайшая моя родительница написать к вам несколько слов. Если по приказанию моего отца или по вашему, сестра моя писала ко мне в таких выражениях, то я должна покоряться сей жестокости, признаваясь только, что она не может сравниться с тою, которую я от нее претерпела. Если же она происходит от собственных ее движений, то могу сказать, милостивая государыня, что когда я была отлучена от вашего присутствия… Но пока не уверюсь, имеет ли она от вас на сие позволение, скажу только то, что я есмь злосчастнейшая ваша дочь

Кл. Гарлов.

Я получила следующую записку со всем открытую, но замоченную в одном месте, которое я поцеловала, потому что знаю, что оно было орошено слезами моей матери. Увы! Я думаю, по крайней мере ласкаюсь, что она вопреки чувствований своего сердца написала сей ответ.

,,Весьма отважно просить покровительства у такой власти, которую попирают. сестра твоя, которая бы не могла показать столько упрямства, как ты в таких же самих обстоятельствах, с праведливостью тебя в нем упрекает. Однако мы приказали ей умерить свою ревность о презренных наших правах. Заслуживай, если можешь, от своей фамилии других расположений, нежели те, на которые ты жалуешься, и которые не могут быть столько для тебя оскорбительны, сколько причина их огорчает твою мать. Должноли всегда запрещать тебе, тоб не имела никакого отношения.

Подай мне, дражайшая приятельница, свое мнение, что я могу и должна предпринять. Я не спрашиваю тебя, к чему бы раздражение или страсть могли тебя довести в таких жестокостях, которым я подвержена. Ты мне уже говорила, что не показала бы столько умеренности, как я; однако признаешься также, что поступки внушаемые гневом, почти всегда сопровождаются раскаянием. Подай мне такие советы, которые бы разум и равнодушие могли оправдать после происшествия.

Я не сомневаюсь, чтоб сходство нравов, служившее основанием нашего союза не заключало в себе столько нежности с твоей стороны, сколько с моей. Но не можно тебе однако ж быть столько чувствительною к недостойным гонениям, сколько той, которая непосредственно их претерпевает; и следовательно ты лучше меня можешь судить о моем состонии. Рассмотри меня в сем положении. Довольноли я терпела, или мало? Если гонение продолжиться; если сей мерзкий Сольмс будет противиться отвращению в столь многих случаях обнаружившемуся, на что мне должно решиться? удалиться ли в Лондон и скрыться от Ловеласа и от всех своих родственников до возвращения Г. Мордена? или отправиться в Ливорну, в том намерении, чтоб сыскать во Флоренции единого моего покровителя? Сколько опасностей с сей стороны, когда рассуждаю о своем поле и младости? И не может ли случиться, что родственник мой отправиться в Англию в то время, когда я буду на дороге? Что делать? говорю я, скажи дражайшая моя Гове. Ибо я не могу на себя полагаться.

ПИСЬМО LIV.

В пятницу в полночь.

Спокойствие в душе моей несколько восстановляется. Зависть, честолюбие, огорчения, самолюбие, и все жестокие страсти без сомнения около меня успокоились. Для чего бы час тьмы и молчания не прекратил также прискорбные мои чувствования, когда гонители мои отдыхают, и когда сон усыпил по крайней мере их ненависть? Я употребила часть сего безмолвного времени на прочтение последних твоих писем. Хочу написать свои примечания на некоторые, и дабы меньше устрашить спокойствие, коим теперь наслаждаюсь; начинаю тем, что касается до Г. Гикмана.

Я думаю, что он не сидел пред тобою, когда ты рисовала его портрет. При всем том однако ж, это человек не завидный. В таких обстоятельствах, которые бы были спокойнее нынешних, я бы не усумнилась ожидать приятнейшего и сходственнейшего, нежели как он.

если Г. Гикман не имеет смелого вида, как прочие мужчины; то он особливо отличается благодушием и кротостью, коих лишены большая часть людей, и которые будучи соединены с беспредельною его к тебе нежностью, сделают его мужем самым приличнейшим такой особе, как ты. Хотя по видимому ты уверена, что я не желала бы его для себя, однако я уверяю тебя чистосердечно, что если бы Г. Сольмс был ему подобен своим лицом и нравами, и если бы мне не позволено было ограничить себя девическим состоянием, то я бы никогда не имела для него ссоры с своею фамилиею. Г. Ловелас, известным своим нравом не имел перевесу в моем уме. Я говорю о сем, с тем большею отважностью, что из сих двух страстей, любви и страха Ловелас может внушать последнюю в такой мере. которую я не почитаю совместною с другою, дабы учинить счастливым супружество.

Мне весьма было приятно слышать от тебя, что ты ни к кому не имеешь более склонности, как к Г. Гикману. Если разтрогаеть несколько свое сердце, то я не сомневаюсь, чтоб ты не познала скоро, что нет никого, к кому бы имела столько оной, а особливо когда ты вникнешь, что самые недостатки, кои находишь в его особе или в нраве, способны учинить тебя счастливою, по крайней мере если к благополучию твоему нужна только единая твоя воля. Ты имеешь такой ум, позволь мне сделать сие примечание, который со всеми твоими удивительными качествами приписывал бы вид глупого всякому, который бы в тебя влюбился, и который бы не был Ловелас. Надобно мне простить сию вольность, любезный друг, и также сие столь скорое мое прехождение к тому, что до меня непосредственно касается.

Ты утверждаешься на мнении Г. Ловеласа, дабы доказать еще необходимость требования моих прав, чтоб я с большею откровенностью изъяснилась о сем пункте. Однако кажется мне, что причины, коими могу я опровергнуть твои мысли, представляются сами собою столь естественно, что должно бы тебя принудить оставить сей неосновательной совет. Но как ты их не принимала в рассуждение, и когда вместе с Г. Ловеласом побуждаешь меня к возвращению своей земли, то я изъяснюсь о сем в кратких словах.

Во первых, друг мой, предпологая мое согласие на твое мнение, я спрашиваю тебя, кто бы мне помог в сем предприятии? Дядя мой Гарлов есть один из исполнителей завещания. Но он принял противную мне сторону. Г. Морден есть другой; но он в Италии; и не могут ли также преклонить к таким видам, которые от моих различны? При том брат мой объявил, что намерены приступить к решению прежде его прибытия, и судя по всему, весьма вероятно, что мне не позволят дожидаться его ответа, когда бы я к нему написала, нерассуждая еще, что будучи в таком заключении, не могу надеятся, чтоб он дошел до меня, если будут не по их мыслям.

Во вторых, родители весьма много имеют преимущества над дочерью; и я нахожу справедливость в сем предубеждении, потому что из двадцати примеров нет двух, где бы истинна не была на их стороне.

Я думаю, ты мне не будешь советовать принять помощь, которую Г. Ловелас предлагал мне в своей фамилии; если бы я думала искать другого покровительства, дай мне знать, кто бы согласился защитить дочь против родителей, которые столь долгое время любили ее нежно. Но хотя бы я и нашла такого покровителя, какого требует мое положение, то сколь долго продолжалась бы тяжба, уверяют, что завещание есть ничто. Брат мой говорит иногда, что поедет жить в мою землю, вероятно для того, чтоб меня оттуда выгнать, если бы я вознамерилась там поселиться, или чтоб противоположить Ловеласу всякие препятствия, пронырством изобретаемые, если бы я за него вышла замуж.

Все сии случаи для того я пересмотрела, чтоб показать тебе, что они не совсем для меня странны. Но я весьма малую имею нужду в большем сведении, или в таком человеке, которой бы хотел вступиться за мои пользы. Я тебе объявляю, любезный друг, что лучше желаю просить себе хлеба, нежели спорить о своих правах с своим отцом. Я почитаю своим правилом, что никогда отец и мать не могут столько уклониться от своей должности, чтоб разрешить робенка от его собственной. Дочь в тяжбе с отцом! Ета мысль меня ужасает. Я просила как милости, позволения удалиться в свою землю, если должна быть изгнана из дому; но дале не поступлю, и ты видишь, с каким духом приняли мою просьбу.

И так остается только единая надежда, что отец мой может быть переменит намерение; хотя счастье сие и самой мне не весьма вероятным кажется, когда рассуждаю о власти, которую брат мой и сестра имеют в фамилии, и о выгодах, которые они предпологают в продолжении своей ненависти, открыв мне ее явно.

Относительно одобрения, которое Г. Ловелас дает твоей системе, я не удивляюсь. Без сомнения предвидит он те трудности, которые бы я находила в учинении его счастливым без его содействия. если бы небо столько было ко мне благодетельно, чтоб я была свободна так как желаю, то сей чудный чело… не имел бы может быть столько хвалиться мною, сколько тщеславие его принужает сим льститься, не смотря на твое удовольствие, смеешься надо мною, относительно его успехов в приобретении моего сердца. Уверена ли ты довольно, ты, которая по видимому не берешь противной ему стороны, что все то, что кажется основательным и вероподобным в его предложениях, какое на пример есть то, чтоб ожидать решения своего жребия от моего выбора, когда я буду находиться в [что означает только в моих мыслях свободу отвергнуть сего ненавистного Сольмса] также, чтоб не видеть меня без моего позволения до возвращения Г. Мордена, и даже до того, пока я не буду довольна его исправлением: думаешь ли ты, говорю я, чтоб он не показывал сей вид для того единственно, дабы подать нам лучшее о себе мнение, предлагая, как бы сам собою такие условия, на которые он видит, что не преминули бы настоять в тех случаях, которые они предполагают?

При том я имею с его стороны тысячу причин к неудовольствию. Что значат все сии угрозы? утверждать, однако ж, что он не помышляет о устрашении меня, и просит тебя, ничего мне о том не открывать, когда знает, что ты ему в сем не поверишь, и когда он сам тебе говорит без сомнения с тем намерением, что бы уведомить меня о том сим способом. Какое подлое лукавство! он почитает нас вероятно, как двух глупых девиц, которых надеется привести к своей цели страхом. Я буду иметь такого дерзкого мужа! Собственный мой брат человек, коему он угрожает! и Г. Сольмс! Что ему сделал Г. Сольмс? заслуживает ли он порицание, если почитает меня достойною своей любви в том, что употребляет все его усилия к получению меня? Для чего мне не верят в сем пункте. И так, дала ли я столько преимущества Г. Ловеласу, чтоб он имел право угрожать? Если бы Г. Сольмс был такой человек, на которого бы я могла смотреть с равнодушием, то может быть приметила бы, что услуги терпеть для меня со стороны столь пылкого ума, не всегда бы было ему бесполезно. Жребий мой таков, чтоб подобно глупой сносить оскорбления от своего брата: но Г. Ловелас узнает… Я хочу ему сама изъяснить свои о сем мысли, и ты тогда с большею подробностью о том узнаешь.

Позволь, любезный друг, сказать тебе при сем случае, что не смотря на всю злость моего брата, не мало уязвляют меня колкие твои рассуждения о той победе, которую Ловелас над ним получил. Правда он не твой брат; но подумай, что ты к сестре его пишешь; подлинно Гове, перо твое всегда напоено бывает желчью, когда ты рассуждаешь о каком нибудь предмете, тебя оскорбляющем. Знаешь ли ты, что я читая многие твои выражения против него и других моих родственников хотя бы они были в мою пользу, сомневаюсь, имеешь ли ты столько умеренности, чтоб могла судить о тех, которые доходят до чрезвычайной вспыльчивости? Кажется мне, что мы должны больше всего старатся о предостережении себя от тех проступков, которые нас оскорбляют в другом. Однако я столько имею причин жаловаться на своего брата и сестру, что неучинила бы столь вольного выговора дражайшей своей приятельнице, если бы не почитались шутки чрезмерными относительно того происшествия, в котором жизнь брата подлинно была в опасности, и когда можно опасаться, чтоб тот же самый огнь не воспламенился с гораздо пагубнейшими следствиями.

Я бы охотно откреклась от самой себя, желала бы позабыть, если бы можно было то, что наиболее меня трогает. Сие отступление доводит меня до причины, а от сюда до жестоких волнений, в которых я находилась оканчивая последнее свое письмо, ибо ничего не переменилось в моем положении. День приближается, и может быть подвергнет меня новым искушениям. Я прошу тебя подать мне совет, в котором бы благосклонность и негодование ни какого не имели участия. Скажи мне, что я должна делать; ибо если принудят меня ехать к моему дяде, то не должно сомневаться, чтоб злосчастная твоя приятельница не погибла безвозвратно: однако какое средство к избежанию сего?

Первая моя забота будет отнести сей пакет на условленное место. Не замедли написать ко мне, коль скоро его получишь. Увы! Я весьма опасаюсь, чтоб ответ твой не пришол письма поздно.

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО LV.

В субботу 25 Марта.

Какой совет могу тебе подать, благородная моя приятельница? Достоинства твои вменяются в твое преступление. Тебе столько не не возможно переменить свойство, как и тем, кои производят на тебя гонения. Припиши свои злосчастия безмерному различию, которое находится между тобою и ими. Что ты от них требуешь! не показывают ли они своего своенравия? И относительно кого? чужой: ибо по справедливости, ты им не принадлежишь. Они утверждаются на двух пунктах; на собственной своей непроницательности (и я бы дала охотно ей истинное ее название, если бы смела) и на почтении, которого знают, что ты не можешь к самой себе не иметь; принимая также в рассуждение твой страх со стороны Ловеласа о котором почитают тебя уверенною, что ты повредила бы честь своего нрава, если бы прибегнула к нему, дабы избавиться от своих беспокойствий; им известно также, что памятозлобие и непреклонность тебе не свойственны; что волнение произведенное ими в твоей душе, будет иметь жребий, подобный всем чрезвычайным движениям, которые скоро утишаются, и что будучи однажды выдана замуж, ты ни о чем больше помышлять не будешь, как о утешении себя в своем положении. Но знай, что сын и старшая дочь твоего отца приуготовляют тебе несчастье во всю жизнь, если ты сочетаешься браком с таким человеком, которого они для тебя определяют, и который имеет уже с ними теснейшую связь, нежели какую бы ты могла когда нибудь иметь с таким мужем. Не видишь ли ты, сколько они стараются сообщать столь тесно сопряженной с ним душе все то, что знают о справедливом твоем к нему отвращении.

Относительно его неотступности, те, которые оной удивляются, худо его знают. Он не имеет ни малейшего чувствования нежности. Если он когда нибудь женится, то поверь, душа ни зачто будет почитаться в его мыслях. Каким образом искал он душу, когда ее не имеет? Всякой не ищет ли себе подобного? и как бы он знал цену того, что его превосходит, когда по самому предположению он того не понимает? Если случится, что принадлежа по несчастью ему, показалась бы ты ему очевидно меньше нежною, то я думаю, что он мало бы о сем сожалел, поскольку от того более бы свободы следовать гнусным склонностям, которые над ним владычествуют. Я слышала от тебя примечание госпожи твоей Нортон.,,Что всякой человек, которой есть добычею владычествующей страсти, охотно предпочтет удовлетворение оной двадцати другим подчиненным страстям, коих пожертвование будет стоить ему меньше, хотя бы они были гораздо похвальнее.,,

Как я не опасаясь, должна представить тебе его в ненавистнейшем виде, нежели в каком уже прежде ты его воображала, то за долг почитаю объявить тебе некоторые места не давно бывшего между им и кавалером Гарри Довнетон разговора, который кавалер вчера рассказывал моей матере. Ты тут увидишь подтверждение его начал, чтоб управлять страхом, как дерзкая твоя Бетти тебе изъяснила, слышав от него самого.

Сир Гарри без всяких околичностей, сказал ему, что он удивляется видя его столько упорно старающагося о получении тебя против твоей склонности.

Об етом я не много беспокоюсь, отвечал он.

Девицы, которые столько показывают притворства, обыкновенно бывают страстные женщины; (недостойная тварь:) и никогда бы его не тронули, продолжал он несколько подумав, неприятные ужимки пригожей жены, когда бы она подала ему повод к озлоблению своему. Притом земля твоя по выгодности своего положения вознаградила бы его довольно за все то, что он должен претерпеть от твоей холодности. По крайней мере надеялся бы он на твою снисходительность, если бы не имел успеха к твоей любви, и счастливее бы был по сей причине, нежели три четверти мужей ему известных. (бедный. Наконец добродетель твоя столько известна, что служилабы ему залогом всего, чего бы он мог желать.

Не опасаетесь ли вы, перервал Сир Гарри, чтоб она, если будет принуждена за вас выдти, не стала смотреть на вас так как Елисавета Французская смотрела на Филиппа II, когда он ее принял на своих границах в качестве супруга, которой ей казался свекром; т. е. с большим страхом и трепетом, нежели снисхождением и любовью? И вы может быть не лучшим будете казаться ей, как и сей старый монарх своей принцессе.

Страх и трепет, отвечал сей ужасный человек, столько приличны уговоренной девице, как жене; и начавши смеяться (подлинно, друг мой, Сир Гарри уверял нас, что сия гнусная тварь смеялась.) прибавил он, что его дело было внушать ей страх, если бы он имел причину думать, что его лишают любви; что с своей стороны уверен он, что если страх и любовь не должны быть совместны в супружеском состоянии, то мужчина, который заставляет себя бояться, есть самый рассудительный.

Если бы глаза мои имели силу, которую приписывают Василиску, то я бы ничего столько усильно не желала, как идти поразить взором сие чудовище.

Однако мать моя думает, что ты удивительную бы показала услугу преодолением своего к нему отвращения. Если там: говорит она, (я думаю, что уже о том тебя спрашивали) название и святость повиновения, если исполнение его ничего не стоит?

Какое несчастье любезный друг, что выбор твой не имеет лучших предметов! или Скилла, или Харибда.

Всякой другой особе, подобной тебе с которою бы поступали с такою жестокостью, я знаю, какой бы тотчас дала совет. Но я уже говорила, что малейшая безрассудность, предполагаемая неразборчивость в столь благородном нраве, каков твой, была бы рана для всего пола.

Пока я ласкалась несколько независимостью, к которой хотела тебя преклонить, сия мысль была единое средство, в котором я находила утешение. Но ныне, когда ты столь убедительно доказала мне, что должно оставить сие намерение, тщетно силюсь я искать какое нибудь пособие. Я хочу оставить перо, дабы подумать еще о сем.

Я думала, размышляла, рассматривала, и объявляю тебе, что не более как и прежде успела. Что я тебе намерена сказать, есть то, что я молода, как и ты, что имею рассудок гораздо теснее и страсти сильнее.

Я тебе давно говорила, что ты весьма много жертвуешь, предлагая о своем согласии не вступать ни когда в супружество. Если сие предложение будет принято, то земля, которую им столь жалко отделить от фамилии достанется со временем твоему брату, и удобнее может быть, нежели сомнительным возвращением., которым им льстит Г. Сольмс. Ты стараешься, любезный друг, вложить сию мысль в странные их головы. Тиранниечское слово власти, есть единое только возражение, которое можно делать против сего торжествования.

Не забудь, что если ты решишься оставить своих родственников, то почтение и нежность твоя к ним не позволили бы подать на них никакого объявления для своего оправдания. И следовательно ты бы имела против себя публику; и если бы Ловелас продолжал свое разпутство, и не поступал с тобою благопристойно, то какое оправдание для их с тобою поступка, и для ненависти, которую они ему открыли!

Я прошу небо, чтоб оно тебя более просветило. Имею еще сказать, что с своими мыслями могла бы я предпринять все, ехать во всякое место, нежели видеть себя женою такого человека, коего бы ненавидела, и не престала бы всегда ненавидеть, если бы он был подобен Сольмсу. Не более бы также стала сносить досады и оскорбления, коими ты отягощена, по крайней мере от брата и сестры, если бы я имела такое терпение относительно отца и дядьев.

Мать моя уверяет себя, что они по изтощении всех усилий к покорению тебя своим расположениям, оставит предприятие свое, когда будут отчаеваться о успехе. Но я не могу быть с нею согласна. Я не вижу, чтоб она имела другое основание, нежели собственные свои догадки. Иначе я бы подумала в твою пользу, что это есть тайна между ею и твоим дядею.

Надобно возпрепятствовать, если можно, чтоб ты не была увезена к своему дяде. Сей гнусный человек, священник и церковь, присутствие твоего брата и сестры… Без сомнения ты будешь принуждена отдаться Сольмсу; и чувствия непреклонности, столь новые для тебя, не оградят тебя в столь тесном случае. Ты прибегнешь к своему свойству. Будешь только себя защищать презренными слезами, молениями, и бесполезными рыданиями и обряд не прежде будет осквернен, если позволишь мне сие выражение, пока не осушат твои слезы, и принудят тебя молчать, и принять новый вид чувствования, которым бы ты могла получить прощение от своего нового обладателя и забвение всех опытов твоей ненависти. Словом, любезный друг, тебе должно будет его ласкать. Прежнее твое поведение зависело от скромности твоего состояния; а роль твоя здесь будет состоять в том, чтоб оправдовать его бесстыдную насмешку, что дp3;вицы, которые поступают притворно, суть обыкновенно страстные женщины. И так ты начнешь прохождение сего звания чувствительною признательностью, за ту снисходительность, которая будет причиною приобретенной тобою милости, и если он по своим правилам, не будет тебя принуждать страхом сохранять сие чувствование, то я узнаю тогда, что обманываюсь.

Однако при всем том истинный вопроса смысл я должна оставить неопределенным, и представить его собственному твоему решению, кое будет зависеть от степени жара, который ты увидишь в их поступках, или от опасности больше или меньше возрастающей быть увезенною в дом своего дяди. Но я повторяю еще моления свои к Богу, дабы он благоволил быть какому нибудь происшествию, которое бы могло тебе воспрепятствовать принадлежать когда либо тому или другому из сих двух людей. О естлибы ты могла остаться девицею, дражайшая моя приятельница, пока промысл покровительству достоинствам и добродетелям, не изберет тебе человека достойного тебя, или по крайней мере столько, достойного каким может быть смертный!

С другой стороны я бы не желала, чтоб с качествами служащими к столькому украшению супружеского звания, решилась ты ограничить себя незамужным состоянием. Ты знаешь, что я неспособна к ласкательству. Язык мой и перо суть всегда органы моего сердца. Ты должна довольно исследовать саму себя, по крайней мере в сравнении с прочими женщинами, дабы не сомневаться о моей искренности: в самом деле, почему бы утверждали, чтоб особа, которая почитает за удовольствие открывать и удивляться всему, что есть похвального в другой, не примечала такие же качества в самой себе, когда известно, что если бы она не обладала ими, не могла бы с таким удивлением зреть их в другом человеке? И для чего бы не приписывали ей похвал, которые бы она приписывала всякой другой имеющей половину ее совершенств; а особливо, если она неспособна к тщеславию или гордости, и если она столько отдалена от презрения тех, кои не получили таких преимуществ; сколько от того, чтоб возноситься чрезмерно получением оных? Возноситься чрезмерно, сказала я? ах! как бы ты могла когда нибудь сие показать?

Прости, прелестная моя приятельница. Удивление мое, которое усугубляется при каждом твоем ко мне письме, не всегда должно утушаться страхом, чтоб не оскорбить тебя, хотя сия причина часто служит обузданием моему перу, когда к тебе пишу, и моему языку, когда имею счастье с тобою находиться.

Я спешу окончить, дабы соответствовать твоей торопливости. Сколько однако ж примечений могла бы я придать на последние твои поверенности!

Анна Гове.

ПИСЬМО LVI.

В воскресенье по утру 26 Марта.

Сколько похвалы имеют прелестей в устах приятельницы! хотя бы льстились или нет приобретением оных, весьма восхитительно видеть себя в столь приятном положении в мыслях тех, от коих ищем благоросположения и почтения. Откровенная душа извлекает отовсюду сугубую пользу: если она не почитает себя еще достойною прелестной дани ею принятой, то со рвением старается приобрести качества, коих она не имела прежде, нежели почитатели узнают свою ошибку; сколько для того чтоб сделать честь себе самой, столько и потому, чтобы сохранить себя в почтении у своей приятельницы, и оправдать ее мнение. Ла будет сия цель всегда моею! Тогда я останусь одолженною тебе не только похвалою, но и самыми достоинствами, коих ты будешь почитать заслуживающими оной; и учинюсь достойнее дружества, которое есть единственное удовольствие, коим я могу превозноситься.

Благодарность моя есть столько чувствительна, сколько должна быть таковою за скорость последних твоих писем. Сколько я тебе обязана! сколько обязана и самому твоему честному письмоносителю! печальное мое положение заставляет меня быть одолженною всем.

Я буду отвечать, сколько возможно лучше на отделения благосклонного твоего письма. Не думай, чтоб я могла преодолеть отвращение свое к Г. Сольмсу, пока не будет в нем благомысленности, откровенности и снисходительности, учтивости и всех качеств, которые составляют достойного человека. О любезный друг! какое терпение, и великодушие должна иметь жена, чтобы не презирать мужа, который глупее, подлее и несравненно огранниченнее ее умом: которому однако ж преимущества ее дают права, кои он желает употреблять, и над нею коих не может оставить, не нанося равного бесчестия. той, которая управляет и тому, который позволяет собою управлять! как сносить такого мужа, какого я описываю, хотя бы по согласию или корыстолюбию он собственно нами был избран? Но видеть себя принужденною его принять, и принужденою еще недостойными побуждениями! возможноли победить отвращение, которое: основывается на столь справедливых началах? гораздо легче претерпеть временное гонение, нежели решиться питать постыдную и мучительную ненависть, коей тяжесть должна быть чуствуема во всю жизнь. Если бы я могла склониться, то не надлежало ли бы оставить своих родителей и следовать сему несносному мужу? может быть месяц продолжиться гонение; но союз такого супружества был бы вечным несчастьем. Каждой день ознаменован бы был каким нибудь новым нарушением обязательств, утвержденных клятвою пред олтарем.

И так кажется, что Г. Сольмс уже занят своим мщением. Все согласно меня в том утверждают. Вчера в вечеру бесстыдная моя тюремщица уверяла меня, что все мое противоборствие не более будет иметь действия, как щепоть табаку, указывая на меня своими пальцами, в которых держала его, что я буду госпожою Сольмс; и потому должна остерегаться простирать весьма далеко свои насмешки; поскольку Г. Сольмс есть человек способный к памятозлобию, и самой ей говорил, что я долженствуя без сомнения быть его женою, не сохранивю правил благопристойности, потому что если он не будет милосерднее меня, (так говорила Бетти, я не знаю, его ли это слова) то я должна подвергнуться раскаянию, которое бы могло продолжиться до последних моих дней. Но сего довольно о таком человеке, которой по уведомлению Кавалера Гарри Довнетон имеет всю дерзость своего пола без всякого качества, которое бы могло сделать ее сносною.

Я получила два письма от Г. Ловеласа со времени его к тебе посещения, что составляет три с тем, на которое я не отвечала. Я не сомневалась, чтобы он тем не был огорчен; но в последнем своем письме жалуется он на мое молчание в весьма надменных выражениях: это менее походит на слог преверженного любовника, презренного покровителя. Гордость его кажется уничиженною, видя себя принужденным, говорит он, шататься каждую ночь около наших стен, как вор или лазутчик, в надежде найти от тебя письмо, и отходить назад на пять тысящь шагов в бедное жилище, не получив никакого плода от своих беспокойствий. Я не замедлю прислать к тебе три его письма, и копию с моего; но вот кратко то что я ему вчера писала.

Я учинила ему весьма жестокий выговор, за то что он мне угрожал твоим способом, помощью которого надеяться изъясниться с Г. Сольмсом или с моим братом. Я ему говорила,,,что он по видимому почитает меня способною к претерпению всего, что недовольно для него, чтоб я была подвержена беспрестанным наглостям собственной своей фамилии, но еще должна и от него сносить оные; что весьма мне странно кажется, что дерзкий человек угрожает безрассудностями, которые не могут быть оправданы, и которые притом гораздо менее относятся до моих польз, нежели до его, если я неучиню какого нибудь столько же безрассудного поступка, по крайней мере в отношении к моему нраву и полу, дабы отвратить его от его намерений: я ему также открыла, что каким бы образом я ни думала о злосчастиях, которые бы со мною случались, могут однако ж найтися особы, кои предполагая его способным к той безрассудности, которою он угрожает Г. Сольмсу, не сожалели бы много, видя себя освободившимися от двух человеков, коих знакомство было бы причиною всех их неудовольствий.,,

Вот откровенные мысли, друг мой,,,и я думаю, что он сам изъяснит их еще с большею ясностью.

,,Я ему выговаривала за его гордость при случае его ходьбы для сыскания моих писем, которую он притворно столь важною почитает,,,смеялась над его сравнениями лазутчика и вора.,, Он не имеет причины,,говорила я ему, жаловаться на тяжесть своего положения, потому что собственным своим нравам должен приписать начало оного, и что в самом деле порок заглаждает отличности, и поставляет знатного человека наровне с глупцом. Потом я ему объявила, что он недолжен никогда ожидать другого от меня письма, которое бы могло его подвергнуть столь неприятным утомлениям.,,

Не более берегла я его относительно обещаний и торжественных уверений, которые ему столь мало стоят в таком случае. Я ему говорила,,,что слова сии тем менее имеют надо мною впечатления, что он сам чрез то объявляет, что имеет в них нужду, дабы вознаградить недостатки своего нрава; что дела суть единые опыты, которые бы я знала, когда должно судить о намерениях; и что я чувствую ежедневно неоходимость разторгнуть всякое сношение с таким человеком, коего попечения родственники мои никогда не могут одобрить, потому что он не в состоянии того заслужить. И для того, поколику его порода и имение всегда могут, если честь его нравов не будет препоною снискать ему жену, которая с достатком по крайней мере равным моему будет иметь более с ним сходства, во вкусах и склоностях, то я прошу его и советую от меня отказаться, тем более, что его угрозы и неучтивства относительно к моим родственникам, заставляют меня думать, что более ненависти к ним, нежели почтения ко мне заключается в его упорстве.,,

Вот, друг мой, какое я воздала награждение стольким беспокойствиям, коих цену он немало возвышает Я не сомневаюсь, чтоб он не имел столько проницательности, дабы, приметить, что менее одолжен он нашею перепискою моему почтенью, нежели жестокостям, которые я претерпеваю от своей фамилии. Точно, желалабы я его в том уверить. Смешное божество, которое требует как идол Молох, чтоб разум, должность и разборчивость, были пожертвованы при его олтарях.

Мать твоя думает, что родственники мои уступивт. Дай Боже, чтоб они уступили. Но брат мой и сестра имеют столькое влияние в фамилию, суть столько решительны и ревнующи о чести победы, что я отчаиваюсь о сей перемене. Однако если она не случится, я признаюсь тебе, что без трудности бы приняла всякое покровительство, которое бы не было предосудительно моей чести, дабы избавиться с одной стороны от угнетающих гонений, а с другой, чтоб не дать Ловеласу никакого над собою преимущества. Я всегда полагаю, что не остается мне другого средства, ибо при малейшей надежде, почитала бы я свое бегство как самым неизвинительным поступком, сколько бы честно и безопасно ни было покровительство.

Не взирая на сии мысли, которые почитаю я столько справедливыми, сколько чистосердечными, искреннее дружество обязывает меня открыть свое неведение в том, что бы я учинила, если бы мнение твое было действительно непреложно. Почто ты не была свидетелем, любезный друг, различных моих волнений при чтении твоего письма, когда ты в одном месте уведомляешь меня о опасности, которая мне угрожает в доме моего дяди; когда в другом признаешься ты, что не стала бы сносит все то, что я претерпела, и предпочла бы все возможные злосчастия тому, чтоб быть женою ненавидимого тобою человека; когда однако же в другом месте представляешь мне, какоебы нарекание получила моя честь от публики, и моя необходимость оправдает мой поступок нащот своих родственников; когда с другой стороны заставляешь меня размотреть непристойный вид,. в который бы должна я преобразиться в невольном супружестве, будучи принуждена показывать на лице своем спокойство, расточать мнимые ласки, представлять лицемерную роль пред таким человеком, к коему бы только имела отвращение, и прежнюю свою ненависть, поколику чувствование собственного его недостоинства исполнялобы сердце справедливою недоверчивостью; необходимость, в которую бы я по твоему рассуждению была приведена, чтоб изъявлять ему тем более нежности, чем менее была бы к тому расположена; нежность, если бы я имела способность употреблять сие притворство, которое бы могло быть приписано подлейшим побуждениям, потому что весьма очевидно, что любовь к нравственным или физическим качествам не имела бы тут никакого участия; прибавь подлость его души, яд ревности, которая бы его скоро заразила, его противоборствие к прещению, сохранивемую воспоминовением опытов моего отвращения и презрения, которые я обнаружила, дабы погасить его желания, преимущество объявленное потому же самому побуждению, и славу, которую он полагает в принуждении и угнетении жены, над коей бы он получил тиранническую власть… Если бы ты меня видела, говорю я, во всех волнениях, которых я не могла отторгнуть при сем чтении; то преклонивющуюся к одной стороне, то к другой, в одну минуту неизвестностью, в другую страхом колеблющуюся, раздраженную, трепещущую, нерешитительную; ты бы узнала, какую имеешь надо мною власть, и моглабы с праведливостью думать, что если бы советы твои были утвердительнее, то бы сила твоего определения меня превозмогла. Заключи из сего признания, любезный друг, что я довольно оправдана в сих священных законах дружества; которые требуют совершенной откровенности сердца, хотя бы оправдание мое учинено было может быть на счет моего благоразумия.

Но после новых размышлений, я повторяю, что сколь долго позволят мне жить в доме своего отца, ни что не может, разве только чрезмерные насилия, принудить меня его оставить; и я буду стараться сколько возможно отлагать под честными предлогами удар жестокой своей судьбы до возвращения Г. Мордена. Будучи исполнителем завещания, он то есть покровитель, к коему я могу прибегнуть безукоризненно; наконец я не зная другой надежды, хотя родственники мои кажется в том сомневаются, что касается до Г. Ловеласа, то хотя бы я была уверена о его нежности, и о самом исправлении, принять покровительство его фамилии, значит принять его посещения в доме его теток.

Не привела ли бы я себя чрез сие в необходимость принадлежать ему хотя бы я имела новые причины убегать его видя его столь близко? Я давно приметила, что между двумя полами расстояние служит только ко взаимному обману. О друг мой! сколько я ни старалась быть благоразумною, сколько ни силилась избирать или отвергать все то, что почитала выгодным или вредным для своего благополучия; однако к странному несчастью вижу, что все мое благоразумие будет сопровождаться глупостью.

Ты мне говорить с обыкновенным пристрастием твоего дружества, что от меня надеются того, чего бы от многих других женщин не надеялись. Чувствую, что относительно моем сердце мое тщетно бы было довольно своими побуждениями, если бы они не были известны публике. Жаловаться на худое расположение брата, есть обыкновенный случай в корыстолюбивых распрях. Но когда не можно обвинять брата, не обратив несколько порицания на жестокости отца, то кто бы мог освободиться от тяжести, дабы обременить оною столь дражайшую особу? Во всех сих предположениях ненависть Г. Ловеласа ко всей моей фамилии, хотя она есть возмездием той, которую ему объявила, не чрезмерно ли оскорбительною кажется: не показывает ли сие, что в его свойстве есть нечто непримиримое, как и чрезмерно неблагопристойное? и какая женщина могла бы выдти замуж, чтоб жить в вечной вражде с своею фамилиею?

Но опасаясь отяготить тебя, и будучи,сама утоммлена, я оставляю перо.

Г. Сольмс находится здесь беспрестанно; тетка моя Гервей, и дядья мои также не удаляются. Без сомнения что нибудь против меня замышляют: какое состояние, быть в беспрестанной тревоге, и видеть обнаженным меч, которой у нас висит над головою?

Я ни о чем не могу быть уведомлена, как только о дерзкой Бетти, которая всегда пускает на меня стрелы позволенного своего бесстыдства. Как! сударыня, вы не приводите дела свои в порядок! знайте, что надобно будет ехать, когда вы менее всего о том будете думать. Иногда она дает мне знать по полу слову, и как бы в намерении меня обеспокоить, что один, что другой обо мне говорит, и о их любопытстве, относительно употребления моего времени часто она вмешивает тут огорчительной вопрос моего брата, не занимаюсьли я сочинением истории о своих мучениях?

Но я принуждена слушать ее речи, ибо сим единым средством узнаю, прежде исполнения, предприемлемые против меня замыслы.

Я здесь останавливаюсь дабы отнести на условленное место то, что теперь написала, прощай любезный друг.

Кл. Гарлов.

Следующее написано было на обвертке карандашом по случаю следующего письма, которое девица Гарлов начала на условленном месте, принесши туда свое.

Я нахожу другое вчерашнее твое письмо; весьма благодарю твою мать за благосклонные мнения, которые ты мне с ее стороны сообщаешь. Посылаемое мною письмо может быть несколько будет соответствовать ее чаянию. Ты можешь ей из него прочесть, что тебе заблагорассудится.

ПИСЬМО LVII.

В субботу 25 Марта.

Письмо сие будет продолжение последнего моего, от того же числа, и которое я пишу к тебе по нарочному повелению. Ты видела в предыдущем мнение моей матери о той услуге, которую бы ты могла учинить, обязав своих родственников против собственной своей склонности. Сношение наше о сем было по случаю разговора, который мы имели с Кавалером Гарри Довнетон; и мать моя почитает его столько важным, что приказала мне написать к тебе об нем подробно. Я повинуюсь тем охотнее, что не малую находила трудность в последнем своем письме в сообщении тебе совета; и что не только ты здесь увидишь мысли моей матери, но может быть в них и отзыв публики, если он о том только был уведомлен, что она знает, т. е. если он не так был уведомлен как я. Мать моя рассуждает весьма не выгодным образом для тех особ нашего пола, которые предварительно ищут своего благополучия, выходя замуж за выбираемого ими человека. Не знаю, как бы я приняла ее рассуждения, если бы не ведала, что они всегда относятся к ее дочери, которая с другой стороны, не знает теперь ни кого, кому бы отдавала малейшее над другим преимущество, и которая не ценит за полушку того, о коем мать ее имеет самое высокое мнение. И так к чему клонится, говорила она, дело, которое причиняет столько беспокойствий? не ужели есть столь важной поступок для молодой особы отрещись от своих склонностей, дабы услужить своим родственникам?

Очень хорошо, матушка отвечала я сама в себе; вы можете ныне давать такие вопросы, будучи на сороковом году своего возраста. Но сказали ли бы вы это будучи осмнадцати лет? Вот о чем бы я хотела знать.

Или молодая сия особа, продолжала она, предубеждена в чрезмерной склонности, которой не может преодолеть, (чего несколько нежная девица ни когда не скажет) или нрав ее есть столько упорен, что она неспособна к тем расположениям, чтоб уступить, или он имеет таких родителей, которых мало старается обязывать.

Ты знаешь, любезный друг, что мать моя рассуждает иногда весьма хорошо, или по крайней мере, что никогда не достает жару в ее рассуждениях. Часто случается, что мы не согласуемся в истиннах, и обе столь высоким почитаем свое мнение, что весьма редко которая нибудь имеет счастье убедить другую; случай очень обыкновенный, думаю во всех спорах, с некоторою запальчивостью соединенных. Я имею довольно ума, говорит она мне прямо, довольно живности. Я ей отвечаю, что она весьма разумна, т. е. соображаясь ее вопросу, что она более не имеет той младости, какая прежде ее украшала; или в других словах, что она приобыкши к матерним поступкам, позабывает, что была некогда девицею. Отсюда с взаимного согласия, переходим мы к другому какому нибудь предмету; что не препятствует однако ж нам обращаться несколько раз к тому, который оставили. И так оставляя его и опять принимаясь с полуогорченным видом, хотя умеряемым принужденною улыбкою, который чрез целый день едва нас примиряет, мы не уходим, если время сна наступит, на свою постелю без какого нибудь не удовольствия; или, если говорим, то молчание моей матери прерывается некоторыми восклицаниями ах! Нанси! Ты столько горда, столько вспыльчива! Я бы желала, дочь, чтоб ты менее имела сходства с своим отцом.

Я на нее же обращаю ее укоризны, думая, что мать моя не имеет никакой причины отпираться от того, что говорила своей Нанси; и если дело пойдет с ее стороны далее, нежели сколько бы я желала, то любимый ее Гикман не имеет случая быть довольным ею в следующий день.

Я знаю, что я резва. Хотя бы я в том не признавалась, однако уверена, что ты так бы думала. Если я несколько замедлила над сими маловажными подробностями, то это для того, дабы предварительно тебя уведомить, что я в столь нежном случае не дам тебе более приметить своих дерзостей, ниже малых запальчивостей моей матери, не хочу ограничить себя холодною и важною частью нашего разговора.

,,Посмотри, сказала она мне, на супружества нам известныя, которые почитаются произведением склонности, и которые может быть одолжены сим именем глупой страсти по слепому случаю воспламененной, и сохранивемой духом разврата и упорности, (здесь, любезный друг, имели мы слабое прение, которым я тебя не отягощаю:),,Посмотри, счастливее ли они тех бесчисленных братьев, в которых главное побуждение к обязательству было сходство и намерение услужить фамилии? Большая часть из них кажутся ли тебе столько счастливы? Ты увидишь, что два побуждения сходства и послушания производят долговременное удовольствие, которое весьма часто усугубляется временем и размышлением; в место того любовь, которая не имеет никакого побуждения кроме любви, есть праздная страсть:,, (праздная во всяком отношении, сего то мать моя не может сказать, ибо любовь есть столько же деятельна, как обезьяна, и столько же злобна, как школьник.),,ето есть кратко продолжающийся жар, как и все прочия; лук чрезмерно натянутый, который тотчас переменяется в естественное свое положение.

,,Как она вообще основывается на мысленных совершенствах, коих сам предмет не предпологал в себе прежде, нежели они ему были приписаны, то чрез один, два или три месяца превращается все, с обеих сторон, в истинный свой вид, и каждый из двух прозрев совершенно, думает справедливо о другом, так как свет прежде об нем думал.

,,Мечтательные изящества по некотором времени исчезают. Природное свойство и прежние навыки, кои не с малым трудом скрывали, обнаруживаются во всей своей силе. Завеса разверзается и открывает с каждой стороны самые малейшие пятна. На конец, весьма счастливы, если не приемлют столь низкое один о другом мнение, сколько оно высоко было по воображению. Тогда страстная чета, которая не знала другого счастья, кроме взаимного удовольствия видеться, столько уклоняется от сих не оканчивающихся разговоров и сей бесконечной в них перемены, которая заставляла некогда думать, что всегда оставалось что нибудь сказать, что беспрестанное их упражднение есть в изыскании удовольствий вне самих себя; и вкус их может быть, заключила моя мать, будет состоять в избрании того, в чем другая сторона не имеет участия.,, Я ей представила, что если бы ты по необходимости учинила какой нибудь отважный поступок, то в том бы надлежало обвинять безрассудное насилие твоих родственников. Не отрицаю, сказала я ей, чтоб ее рассуждения о бесчисленных супружествах, коих успех не соответствовал чаяниям, не были весьма основательны; но я ее просила согласиться в том, что если дети не всегда исследывают трудности с таким благоразумием, как должны, то весьма часто также родители не имеют к их младости, склонностям и к недостатку их в опытности, всякой внимательности в которой должны они признаться, что имели нужду в таком возрасте. От сюда обратилась она к нравственным свойствам Г. Ловеласа и к оправданию ненависти твоих родителей к человеку провождающему столь вольную жизнь, и нестарающемусь переменить оной. От него самого слышили, сказала она мне, что нет такого зла, которого бы он не решился учинить нашему полу, дабы отмстить за худой с ним поступок одной женщины, когда он был весьма молод, которая не искренно любила.

Я отвечала в его пользу, что поведение сей женщины вообще признают дойстойным порицания, что он также был им тронут; что по сему случаю отправился он в путешествия, и дабы изгнать ее из своего сердца, он повергнулся в такой род жизни, которой сам охуждает; что однако ж почитает он клеветою приписываемые ему против всего нашего пола угрозы; что я могу то утвердить свидетельством, поскольку по учинении ему от меня при тебе сего выговора, он уверял, что не способен к столь несправидливому против всех женщин ожесточению, за вероломство одной.

Ты помнишь, любезный друг, и я также не позабыла приятного твоего рассуждения о его ответе.,,Тебе не трудно, сказала ты мне тогда, поверить чистосердечному его отрицанию, потому что не возможно для тебя кажется, чтоб столько тронутый человек, каким он себя показывал, несправедливым обвинениям был способен ко лжи.,,

Особливо старалась я напомнить своей матере, что нравы Г. Ловеласа не были предметом возражения, когда он имел посещения к девице Арабелле; что полагались тогда на благородство его крови, на его качества и чрезвычайное просвещение, которое не позволяло сомневаться, чтоб добродетельная и разумная жена не обратила его на путь чести. Я примолвила даже, к твоему неудовольствию, что если бы фамилия твоя состояла из честных людей, то бы не приписывали им, исключая тебя, чрезмерной нежности, в разуждении веры; что по сему не весьма прилично им упрекать других в таковых недостатках. И какаго же человека избрали они, сказала я еще, дабы опорочивать его на таком основании? Человека почитаемого в Англии по своему уму и дарованиям, и отличнейшего по своим природным и приобретенным качествам, сколько бы ни старались поносить его нравы; как бы они имели довольно власти и прав следовать только своей ненависти и своенравию.

Мать моя напоследок заключила, что послушание твое было бы гораздо похвальнее. Она утверждала, что между сими людьми столь отличными по своему уму и виду, никогда почти не находили доброго мужа, по тому что они обыкновенно столько ослеплены своими достоинствами, что почитают обязанною жену иметь об них такое мнение, какое они сами имеют. Здесь не должно сего опасаться, сказала я ей, по тому что со стороны разума и тела женщина всегда бы имела более преимущества над мужчиною, хотя он сам по признанию всех имеет много предпочтительности над собственным своим полом.

Она не может снести, чтоб я хвалила других мужчин, нежели любимого ее Гикмана; не рассуждая, что она навлекает на него некоторое презрение, которого бы он мог избегнуть, если бы она по сей снисходительности не приписывала ему такие достоинства, коих он не имеет и не умаляла тех, которые действительно имеет, но которые много теряют славы в известных сравнениях здесь, на пример: какое слепое пристрастие! она защищала, что исключая черты и осанку, которые не столько приятны в Г. Гикмане, и его вид не столько вольный и смелый, качества, говорила она, которые должны мало трогать скромную женщину, стоит он Г. Ловеласа во всех отношениях.

Дабы сократить столь огорчительное сравнение, я ей сказала, что если бы ты была свободна, и менее претерпевала жестокости, то я уверена, что никогда бы ты не имела противных твоей фамилии видов. Она думала меня поймать в словах: я ее потому нахожу еще не извинительнее, сказала она мне, ибо здесь находится более упрямства, нежели любви. Не о том я думаю, отвечала я ей. Я знаю, что девица Клариса Гарлов предпочла бы Г. Ловеласа всякому другому, если бы его нравы…

Если бы, перервала она: это если бы заключает все. Но думаешь ли ты, чтоб она в самом деле любила г. Ловеласа?

Что надлежало отвечать любезный друг? Я не хотела сказать тебе, какой был мой ответ: но если бы я другой выдумала, то кто бы мне в том поверил? При том я уверена, что ты его любишь. Прости, дражайшая приятельница: однако представь себе, что это не означает мое одобрение, но признание в том, что ты не должна иметь к нему такого расположения.

Подлинно, подхватила я, он достоин сердца женщины, если бы… Я бы повторила охотно: но родители, сударыня…

Ее родители, Нанси… (Ты знаешь, друг мой, что несмотря на то, что мать моя упрекает свою дочь в чрезмерной поспешности, сама беспрестанно перебивает.)

Могут принять не справедливые меры, не преминула я продолжать.

Не могут оказать обиды, и поступать праведно, я в том уверена, сказала она с своей стороны.

Коими, перехватила я, принудят может быть сию младую особу к какому нибудь безрассудному поступку, к которому бы она никогда не была способна.

Но если ты признаешься, что такой бы поступок был безрассуден, отвечала моя мать, то должна ли она о том думать? Разумная дочь никогда не почтет проступки своих родителей правом к учинению одного из них. Публика, которая бы порочила родителей, не более бы оправдывала и дочь их. Молодость и не опытность, кои бы могли представить в ее извинение, послужили бы разве к уменьшению бесчестия. Но столь удивительная девица как Клариса Гарлов, которой благоразумие почти не совместно с ее возрастом дойдет ли до того, чтоб употребить столь не основательное средство?

Впротчем, Нанси, я бы весьма была довольна, если бы она знала мои мысли. Я приказываю тебе представить ей даже и то, что какое бы она ни чувствовала отвращение к одному, и какую бы склонность ни могла иметь к другому, надеются однако, что столь известная по своему благородству и великодушию девица препобедив себя насилием, когда не имеет она другого способа услужить всей своей фамилии. Дело сие относится до десяти, или до двенатцати особ, которые суть то, что она имеет ближайшего и любезейшего в свете, между коими первыми она должна почитать отца и мать, от которых всегда зрела опыты благосклонности. С ее стороны, это может быть не что иное есть как прихоть возраста или нрава; но родители дальновиднее, и прихоть дочери не должна ли быть покорена мнению ее родителей?

Не сомневайся, дражайшая моя приятельница, чтоб я что нибудь сказала лишнего касательно сего мнения. Я писала все то, чтобы ты сама могла мне сказывать и все то, что прилично столь чрезвычайному положению, какое есть твое. Мать моя столько чувствует силу оного. что приказывая мне сообщить тебе ее мысли, запретила мне присоединить тут мои ответы, дабы они, говорила она, в столь критическом состоянии, не подали тебе повода к принятию таких мер, которые бы заставили нас обеих раскаеватся; меня в том, что их тебе внушила, а тебя в том, что им следовала.

Вот, любезный друг, что я тебе предлагаю со стороны своей матери тем охотнее, что не могу от себя дать тебе доброго совета. Тебе известно собственное твое сердце; там ты должна искать наставления и правил.

Роберт обещается мне отнесть сие письмо весьма рано, дабы ты могла его найти в условленном месте во время утренней своей прогулки.

Да просветит тебя небо, да будет оно твоим вождем! о сем беспрестанно молит нежная и верная твоя приятельница, Аина Гове.

ПИСЬМО LVIII.

В Воскресенье по полудни.

Я нахожусь в ужаснейшем страхе. Однако начну чувствительнейшею благодарностью к твоей матери и к тебе, за последнюю вашу милость. Я чувствую не малое удовольствие, что соотвествовала обязательным ее намерениям в предыдущем своем письме: но недовольно изъявила ей своей признательности в нескольких строках начертанных на обвертке карандашем. Позволь, чтоб она здесь видела изъяснения сердца, ощущающего цену малейших ее благодеяний.

Прежде нежели приступлю к тому, что до меня не посредственно касается, за долг почитаю побранить тебя еще один раз за несколько оскорбительные твои осуждения, относящияся ко всей моей фамилии, к рассуждении веры и нравственности. Подлинно, Гове, ты меня удивляешь. По учинении столь частых и бесполезных тебе выговоров, я бы опустила несколько важной случай. Но в самом сем моем прискорбии я бы почитала свою должность нарушенною, если бы прошла молчанием некоторое рассуждение, которого не нужно повторять слова. Будь уверена, что нет в Англии достойнее моей матери женщины. Отец мой также не более сходен с твоим об нем мнением, исключая один пункт, я не знаю такой фамилии, где бы должность более была уважаема, нежели в моей; будучи несколько тесна в познании одних прав, столь богатая фамилия; сие только единственное нарекание можно ей учинить. И так для чего бы ты осуждала их в том, что они требуют не порочных нравов от такого человека, о котором они по всему, имеют право судить, когда он думает вступить с ними в родство.

Позволь еще написать две строчки, прежде нежели я буду с тобою рассуждать о собственных своих пользах это будет если угодно о твоих отзывах касательно Г. Гикмана. Думаешь ли ты, чтоб весьма было великодушно раздражаться на невинную особу за малые досады, получивемые тобою с другой стороны, с которой я сомневаюсь, чтоб ни в чем не можно было тебя охулить? я знаю, чтобы ему откровенно сказала, и ты должна в сем винить себя, которая к тому меня подвигнула: я бы ему сказала, любезный друг, что женщина не поступает худо с таким человеком, которого не совсем отвергает, если она не решилась во внутренности своего сердца вознаградить его за то со временем, когда окончит свое тиранство, а он время своего раболепства и терпения. Но я не имею довольно свободного духа, чтоб представить во всей обширности сие отделение.

Приступим к настоящему случаю моего страха. Я тебе еще сего утра изъяснила свое предчувствие о некоторой новой буре. Г. Сольмс приехал по полудни в замок. Спустя несколько минут после его прибытия, Бетти вручила мне письмо, не сказав от кого оно было и надписано неизвестною мне рукою. Вероятно предполагала, что я бы его не приняла и не открыла, если бы не знала, от кого оно прислано прочти его копию.

Дражайшая девица!

[16]Я почитаю себя несчастливейшим человеком в свете в том, что не имел еще чести засвидетельствовать вам своего почтения, с вашего согласия в полчаса только, однако имею вам сообщить нечто касающееся до вас, если угодно будет вам принять меня в свой разговор. Честь ваша имеет тут участие, так как и слава всей вашей фамилии; предмет сего разговора есть тот человек, которого, как сказывают почитаете вы более, нежели сколько он того достоин; и некоторые его мерские поступки, на которые я готов вам дать убедительнейшие доказательства. Могли бы подумать, что я тут предполагаю свою пользу. Но я готов учинить клятву, что это есть сущая истинна; и вы увидите, какого свойства тот человек, коему говорят, что вы благоприятствуете. Но я не надеюсь, чтоб это так было для собственной вашей чести.

Я прошу вас, сударыня, удостоить меня выслушания для чести вашей фамилии и для вашей собственной. Вы обяжете дражайшая девица, вашего всепокорнейшего и нижайшего слугу, Рожер Сольмса.

Я жду на низу для чести ваших повелений.

Ты не более будешь сомневаться, как и я, чтоб это не было какое нибудь подлое лукавство, дабы принудить меня согласиться на его посещение. Я хотела послать ему изустный ответ, но как Бетти от того отказалась, то я нашла себя в необходимости или его видеть или отписать к нему. Я решилась послать к нему письмо, которого подлинник здесь полагаю; следствия меня ужасают, ибо слышу великое движение под низом.

Государь мой.

если вы имеете мне сообщить нечто касающееся до моей чести, то можете удостоить меня сей милости письменно, так как и изустно. Хотя бы я принимала некоторое участие в обстоятельствах Г. Ловеласа, не вижу, по какой бы причине вы имели тут право на свое посредствие; ибо поступки со мною, которые единственно для нас предприемлются, суть столько странны, что хотя бы Ловеласа не было, то и тогда бы я не согласилась видеть на полчаса Г. Сольмса, с такими намерениями, которыми он мне делает честь. Я никогда ни в чем не буду ссориться с Г. Ловеласом, и следственно все ваши сведения не могут меня тронуть, если предложения мои будут приняты. Я думаю, что они вам довольно известны, если же не известны, то представьте по своему великодушию моим родственникам, что если они намерены освободить меня от одного из двух, то я обязуюсь избавить их от другого. В таком предположении, какая будет нам всем нужда, что Г. Ловелас есть честный человек, или нет? однако если вы не престанете в том полагать своего участия, то я не сделаю ни какого возражения. Я буду удивляться вашей ревности, когда вы станете упрекать ему в тех пороках, которые вы приметили в его поведении, и когда вы будете стараться учинить его столько же добродетельным, как вы без сомнения, по тому что иначе бы вы не трудились в изыскании его недостатков и в объявлении оных.

Извините, государь мой, судя по упорству, которое я нахожу весьма неблагородным со времени последнего моего письма, судя по покушениям, которые вы предприемлете на счет другого, нежели ценою собственных своих достоинств, я не знаю для чего бы обвиняли вы в суровости ту особу, которая по справедливости может приписать вам все свои злосчастия.

Кларисса Гарлов.

В Воскресенье по утру.

Отец мой хотел взойти в мой покой в первом своем движении. Не без труда его удержали. Тетка моя Гервей получила повеление или позволение написать мне следующую записку. Решимости их не колеблються, любезный друг.

Племянница! все теперь уверены, что нельзя ничего надеяться от тебя кротостью и убеждением. Мать твоя не хочет, чтоб ты здесь долее осталась, потому что судя по гневу, на который странное твое письмо подвигнуло твоего отца, опасается она, что бы чего нибудь с тобою не случилось. И так тебе приказывают быть готовою к отъезду к твоему дяде Антонину, который не почитает себя заслужившим от тебя того отвращения, какое ты изъявляешь к его дому.

Ты не знаешь сего коварного человека, для коего ты не страшишься лишиться дружбы всех своих родственников.

Тебе запрещено мне ответствовать. Это бы было продолжать беспрестанно бесполезные повторения. Тебе известно, какое ты прискорбие на носишь всем, а особливо нежной твоей тетке

Не осмеливаясь к ней писать после сего запрещения, я решилась на отважнейшую вольность. Я написала несколько строк к своей матере, для испрошения ее милости, и что бы позволили мне, если я должна ехать, повергнуться к ногам моего отца и ее, без всяких других свидетелей, дабы истребовать от них прощения в том огорчении, которое я им причинила, и принять с их благословением извстное повеление к моему отъезду и касательно времени оного. Какая новая отважность. Отдай ей обратно сие письмо и пусть она научится повиноваться; такой был ответ моей матери; и письмо прислано было мне назад не развернутое.

Однако для удовлетворения своему сердцу и должности, я написала также несколько строк к своему отцу в том же намерении, т. е. просила его не изгонять меня из отеческого дому, не дав мне своего благословения. Но мне принесли сие письмо разодранное на две части, и которое не было прочтено Бетти показывая мне его в одной руке и поднявши другую из удивления, сказала мне, смотри девица! Сколь жалко! Единое только послушание может вас спасти. Отец ваш говорил мне о том самой. Он разодрал письмо и бросил мне его в глаза.

В столь отчаянном положении не остановило меня сие отвержение. Я схватила опять перо, чтоб написать своему дяде Гарлову, и положила со своим письмом в той же самой обвертке то, которое мать моя назад мне отослала, и две части того, которое отец мой разорвал. Дядя мой садился уже в свою карету, как их принял. Я не могу знать до завтрашнего дня, какой будет их жребий. Но вот содержание того, которое к нему относиться.

Дражайший и почтеннейший мой дядюшка.!

Не остается никого кроме вас, к кому бы я могла отнестись с некоторою надеждою, дабы удостоиться, по крайней мере принятия нижайших моих просьб и прочтения оных. Тетка моя Гервей дала мне такие повеления, которые имеют нужду в некотором изъяснении; но она мне запретила отвечать ей. Я осмелилась писать к своему отцу и матере. Одно из двух моих писем было разодрано, и оба присланы неразвернутыя. Я думаю, милостивой государь, что вам это известпо. Но как вы не можете знать содержания оных, то я прошу вас прочесть их оба, дабы вы могли засвидетельствовать, что они не наполнены молениями и жалобами, и ничего на заключают предосудительного моей должности. Позвольте мне, милостивый государь, сказать, что если столько будут невнимательны к изъяснениям страдающего моего духа, даже не выслушивая моих слов, и не читая моих строк, то скоро могут сожалеть о столь жестоком со мною поступке. Уверьте меня, милостивый государь, по чему столь упорно желают послать меня к моему дяде Антонину, нежели к вам, к моей тетке, или ко всякому другому родственнику. Если сему причиною есть то намерение, которого я ужасаюсь, то жизнь учиниться для меня несносною. Я прошу вас также из милости открыть мне; когда я должна быть выгнана из дому. Сердце мое довольно предчувствует, что если я буду принуждена выдти из оного, то никогда его не увижу. Впрочем должность обязывает меня объявить вам, что памятозлобие и раздражение не имеют никакого участия в сих строках. Небо ведает мои расположения. Но предвидимый мною случай, если принудят меня ехать к другому дядя, будет вероятно последний удар, которой свершит злополучия, коих мало заслужила несчастная ваша племянница,

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО LIX.

В понедельник по утру 27 Марта.

Дядя мой приехал сего утра очень рано, и приказал вручить мне весьма нежной ответ, которой я к тебе посылаю, и который заставил меня желать, чтоб я могла его удовлетворить. Ты увидишь, в каких видах изображены тут худые качества Г. Сольмса, и под какою завесою дружество скрывает ощутительнейшие пятна. Может быть говорят они обо мне, что отвращение столько же увеличивает недостатки. Не забудь прислать с первым своим письмом и то, которое я получила от своего дяди. Надобно мне каким нибудь образом изъясниться самой себе; по чему я учинилась столь страшною для всей своей фамилии, как он старается меня о том уверить, и уничтожить сие понятие, если возможно.

Против своего желания я располагаюсь к тебе писать. Все тебя любят, и тебе сие не безызвестно. Все нам от тебя драгоценно даже и та земля, по которой ты ходишь. Но как нам решиться тебя видеть? Не можно устоять против твоих слов и взглядов. Сила нашей нежности заставляет нас убегать твоего взора, когда ты решилась не делать того, чего мы от тебя требуем. Никогда не чувствовал я ни к кому столько нежности, сколько имел оной к тебе с самого твоего младенчества: и часто признавался, что никогда молодая девица столько ее не заслуживала. Но теперь что должно о тебе думать? Увы! увы! дражайшая племянница, сколь не к стате ты подвергаешься искушениям. Я прочел два письма, которые были в твоей обертке. В пристойнейшее время я бы мог их показать своему брату и сестре; но ни что бы от тебя не было для них ныне приятно.

Я не намерен скрыть от тебя, что не мог читать твоего письма ко мне, без чрезмерного умиления. Как может статься, чтоб ты была столько непреклонна, и в то самое время могла столь сильно трогать сердце другого? Но каким образом могла ты написать столь странное письмо к Г. Сольмсу? фу! племянница! сколько ты переменилась!

И притом поступать неблагопристойно с братом и сестрою. Объявлять им, что ты не хочешь читать их писем, ниже иметь с ними свидание. Не знаешь ли ты, что кроткий ответ уничтожает гнев? Если ты будешь предаваться колкости своего ума, то можешь язвить. Но коса не устоит против камня. Как можешь ты думать, что те, кои снесли оскорбление, не будут изыскивать средств к оскорблению тебя с своей стороны? Сим ли способом заслуживала ты от всех обожание? нет; кротость твоего сердца, и твоя учтивость привлекала к тебе внимание и почтение во всех местах, в которых ты являлась. Если ты возбудила зависть, то разумно ли изострять ее зубы и подвергать себя ее угрызениям? Ты видишь, что я пишу, как беспристрастный человек, которой еще тебя любит.

Но когда ты, обнаружив все свои пружины, не щадила никого, и приводя всех в умиление сама ни мало не трогалась, то мы принуждены были приступить к твердому отпору и к теснейшему против тебя соединению. Это то я уже уподоблял Боевому порядку. Тетка твоя Гервей запрещает тебе писать по той же причине, по которой я не должен, тебе того позволить. Мы опасаемся все тебя видеть; поскольку знаем, что ты всем нам вскружишь голову. Мать твоя столько тебя страшится, что услышавв, что ты намерена была однажды или два раза войти насильственно в ее покой, запиралась в нем в предосторожность; будучи уверена, что она не должна склониться на твои просьбы, и что ты решилась не слушать ее убеждений.

Окажи нам только малейшее послушание, дражайшая моя Клари; тогда ты увидишь с какою нежностью и рвением, будем мы попеременно прижимать тебя к восхищенным радостью своим сердцам. Если один из двух совместников не одарен таким разумом, качествами и красотою, как другой, то знай, что другой имеет самое худое сердце. Любовь твоих родителей, с умным мужем, хотя не столько просвещенным, не есть ли предпочтительнее развратника, сколько б не был приятен его вид? один по удивительным твоим дарованиям будет тебя обожать; другой напротив того, имея также преимущества в своем поле как и ты, не великую будет приписывать цену твоим, и часто такие мужья бывают весьма ревнительны к правам своей власти над разумною женою. По крайней мере ты будешь иметь добродетельного человека. Если бы ты не поступала с ним столь оскорбительным образом, ты бы услышавла от него такую о другом повесть, которая бы заставила тебя трепетать.

Удостой меня, дражайшая племянница, чести в преклонении тебя. Я буду разделять сие удовольствие вместе с твоим отцом и матерью. Все прошедшие оскорбления будут преданы забвению. Мы все обяжемся, касательно Г. Сольмса, что он никогда не подаст тебе справедливого повода к жалобам. Он знает, говорит он, какое сокровище получит тот человек, коего ты будешь удостоивать своей благосклонности; и все то, что он претерпел или может претерпеть, будет для него сносно за такую цену.

Склонись, дражайшее и любезное дитя; и склонись лучше с благопристойностью. Необходимость сего требует, с благопристойностью ли или иначе я тебя уверяю, что должно быть так. Ты не превозможешь своего отца, мать, дядьев и всех своих родственников.

Я употребил несколько часов ночи на начертание сих строк. Ты не можешь вообразить себе, сколько я был тронут, перечитывая твое письмо, и когда к тебе писал сие. Однако завтра буду я весьма рано в замок Гарлов. Если мои просьбы имеют некоторую силу над твоим сердцом; то прикажи призвать меня в свой покой Я тебе дам свою руку, чтоб сойти на низ; представлю тебя в объятия всей фамилии. И ты узнаешь, что ты для нас гораздо любезнее, нежели как думаешь в своем предубеждении. Сие письмо есть от такого твоего дяди, который долгое время был весьма доволен сим званием.

Юлий Гарлов.

Спустя час после сего, дядя мой прислал спросить меня, будет ли для меня приятно его посещение на тех условиях, которые означены им в его письме. Он приказал Бетти принести ему ответ на словах. Но я уже оканчивала копию с того, который к тебе посылаю. Бетти много отговаривалась от принятия его. Однако она склонилась потому побуждению, которому госпожи Бетти не противятся.

Какою радостью, дражайший дядюшка, исполняете вы мою душу чрезмерною своею благосклонностью! Столь нежное письмо! Столь сострадательное! Столь приятное для мятущагося сердца! Столь отличное на конец от всего того, что я видела с нескольких недель. Сколь я им была тронута! не говорите, милостивый государь, о том, как я пишу. Письмо ваше подвигнуло меня более, нежели сколько кто нибудь мог быть смягчен моими строками, или речьми и печальными моими взорами. Оно заставило меня желать от всего сердца, чтоб я могла заслужить посещение ваше на тех условиях, которых вы желаете, и чтоб я была приведена к ногам своих родителей, дядею, коего благосклонность обожаю.

Я вам скажу, дражайший мой дядюшка, на что я решилась, дабы восстановить свое спокойствие. Г. Сольмс конечно предпочел бы сестру мою той, которая имеет к нему столь откровенное отвращение: как я с справедливостью могу думать, что главное, или по крайней мере одно из главных его побуждений относительно его со мною брака, есть положение земли моего деда, которая находится в смежности с его дачами, то я соглашаюсь отказаться от всех своих прав, и сие отвержение будет неложное, потому что я дам обязательство в том, чтоб не вступать никогда в супружество. Земля останется моей сестре и ее наследникам в вечное владение. Я не буду иметь другой. Довольно для меня получить ежегодное жалованье от своего отца, сколько б мало он мне его не определил, и если я его по несчастью когда нибудь оскорблю, то он властен будет лишить меня оного.

Сие предложение не будет ли принято? без сомнения его не отвергнут. Я прошу вас из милости, дражайший дядюшка, сообщить его не медленно и подкрепить его своею силою. Оно соответствует всем видам. сестра моя изъявляет высокое мнение о Г. Сольмсе. Я весьма отдалена от таких об нем мыслей, по причине того намерения, с которым мне его представили. Но муж моей сестры будет иметь право на мое почтение, и я весьма много оного обещаю ему в сем звании. Если сие предложение не будет отринуто, то удостойте меня, милостивый государь, чести вашего посещения, и к неизреченному удовольствию приведите меня к ногам моим родителей.

Они узнают из излияния моего сердца существенность моего почтения и преданности. Я повергнусь также в объятия моей сестры и брата, которые найдут во мне самую ласковую и нежнейшую сестру.

Я ожидаю, милостивой государь, ответа, которой возвестит благополучие моей жизни, если он будет сообразен искренним желаниям вашей нижайшей и проч.

Клари Гарлов.

В понедельник по полудни.

Я начинаю, любезный друг, в самом деле ласкаться, что предложение мое будет иметь удачное действие. Бетти уверяет меня, что приказали призвать дядю моего Антонина и тетку Гервей; не имея нужды в присутствии Г. Сольмса; это весьма хорошее предзнаменование. С каким удовольствием отреклась бы я от того, что столько привлекало ко мне зависти! Какое сравнение для меня, между богатством и тою выгодою, которую я получу чрез столь маловажное пожертвование; нежность и благосклонность всех моих родственников! Вот истинное услаждение моего сердца. Какой изрядный предлог к пресечению знакомства с г. Ловеласом! и ему самому не гораздо ли легче будет позабыть меня при такой перемене.

Я нашла сего утра от него письмо, которое будет, как думаю, ответ на мое последнее. Но я еще его не разкрыла, и не прежде открою, пока не услышу о успехе новых представлений.

Пусть меня освободят от того человека, коего я не навижу; то и я отвергну со всею своею охотою того, которого бы могла предпочесть. Хотя бы я имела к одному такую склонность, какую ты предполагаешь, то и тогда бы избавилась от нее претерпением преходящей печали, от которой бы время и рассудок меня излечили. Сия жертва есть одна из тех, коими робенок обязан своим родственникам и друзьям, когда они неотступно того требуют: на против того другая, т. е. та, чтоб принять такого мужа, коего не можно терпеть, есть не только предосудительна нравственной честности, но и всем другим добродетелям, потому что она может только учинить худою женщиною ту, которая бы наиболее старалась о другом качестве. Как она может быть тогда доброю матерью, доброю госпожою, добрым другом? и к чему она будет способна, как не к тому, чтоб показывать собою худой пример и бесчестить свою фамилию?

В сей мучущей меня неизвестности я сожалею, что отнесу свое письмо на условленное место; потому что столько же бы тебе причинила оной, как и себе. Но много бы должно было противиться услужливым почтениям Бетти, которая уже, раза с два убеждала меня выдти на воздух. И так я намерена теперь сойти, чтоб посетить свой птичник, надеясь при том нечто от тебя найти.