Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов

ПИСЬМО LX.

27 Марта в понедельник после обеда.

Ты уже не без известна о всем случившемся сего утра до обеда; и я надеюсь что скоро за тем подробным описанием; которое я положила на условленное место, последует другое письмо, которым я обстоятельно тебя о всем уведомлю. Сие состояние не может привести тебя столько в замешательство, как меня. Моя кровь смущается при каждом шорохе слышимом по леснице, и при каждом скрыпе дверей, когда их отворяют или запирают.

Уже несколько времени они сидят вместе, и я думаю что теперь рассуждают с великою строгостью о всех наших происшествиях. Впрочем что причиною столь продолжительных споров, при толь простом предложении соответствующем всех их намерениям? могут ли они хотя одну минуту еще надеятся склонить меня к пользу Г. Сольмса, когда видят все, что им представляю для освобождения себя от него. Я догадываюсь, что замешательство сие происходит от разборчивости Беллы, которая старается, дабы другие понуждали ее принять поместье и мужа; или от ее гордости, по коей она с отвращением принимать должна отказ своей сестры; покрайней мере она мне некогда сие сказала. Может быть мой брат потребует себе чего нибудь равностоящего за отступлением своих прав на поместье. Сии не большие споры о прибытках достойны великого внимания в нашей фамилии. Без сомнения одной какой нибудь из сих причин я должна приписать продолжительность сего совета. Надобно мне посмотреть письмо Ловеласа. Но нет, я не прочту сего любопытного письма, пока не получу еще любопытнейшего ответа, которой приводит меня в недоумение. Извини меня, любезная моя приятельница, если я тебя утомляю моим сомнительным положением: но я ни о чем столь много не помышляю и мое перо следует движению надежды и страха: сии то две жестокие страсти меня колеблют.

Понедельник после обеда.

Повериш ли ты? Бетти уведомила меня, что мне откажут во всем.,,Меня почитают за хитрую и лукавую. Мне оказывали излишне много милостей. Дядя мой Гарлов в сем убежден; вот как выражают его преклонность ко мне. Они предвидели то, что не отменно бы произошло, еслиб он меня видел. или читал бы мои письма.

Ему вменяют в стыд преклоннной его нрав. Хорошую бы они заслужили честь в публике, еслиб ухватились за мое слово. Сие показывает ясно, что они употребляют жестокость единственно для того дабы склонить меня на свою сторону. Мои особенные друзья, а наипаче девица Гове, конечно не иначе изъяснит мне их поступки; и я сама постараюся подставить им сеть, дабы тем утвердить мои доказательства против Г. Сольмса. Удивительно, что мое представление удостоено внимания, и что могут из того надеяться некоторых выгод для фамилии. Оно оскорбительно закону и всякой справедливости. Белла и Г. Сольмс весьма бы могли надеяться овладеть поместьем, на которое я всегда имею право. Она и мой брат мои наследники! О хитрая! обещать отвергнуть брак, когда уже Ловелас столь во мне уверень, что явно о том разглашает. Когда ни есть, не будет ли мой муж иметь права истребовать у них обратно все завещание моего деда мне оставленное? и еще какая смелость! какая наглость! (Бетти мало помалу изъяснила мне все сие подробно, и ты узнаешь гонителей моих по их выражениям) в девице навлекшей на себя своим не послушанием, общую немилость, восставать явно против родственников, и предписывать законы своей фамилии? какое торжество для ее упорства давать свои повеления, не из темницы, как я оную называю, но как с высоты некоего престола, своим старшим, своим вышшим, даже своему отцу и матери! удивительное дело, что могли остановиться на каком ни есть исследовании сего рода! она самая хитрая девица. Это совершенно меня хотят означить. Повидимому дядя мой еще не допустит себя вторично обмануть.,,

Бетти тем удобнее склонилась уведомить меня о сем известии, что противясь моим мнениям, думала конечно сразить меня оным. Но как я приметила, в продолжение столь хитрых договоров, что кто нибудь еще говорил в мою пользу; то хотела от нее узнать, кому я обязана сею благосклонностью: но она не объявила мне о том для того, чтоб лишить меня утешения думать, что они еще не все против меня востали.

Но незнаешь ли ты, любезная моя, какого изверга удостоиваеш ты своей дружбы? Ты не можешь сомневаться о влиянии которое над мною имееш; для чего же ты научила меня прежде познать себя несколько лучше? для чего же та самая вольность, с которою я с тобою обращаюсь не принудила тебя изъяснить мне мои недостатки, и наипаче столь презрительного лицемерства? Когда брат мой и сестра способны были открыть оное, то каким же образом могли они избегнуть от столь проницательных глаз, каковы твои?

Кажется, что теперь они размышляют, как бы мне дать ответ, и кого на сие дело выбрать: ибо они не знают, да и не должны знать, что Бетти об том столь обстоятельно меня уведомила. Один требует чтоб его уволили от переписки со мною; другой не хочет взяться писать ко мне с такою жестокостью, какой от от него требуют. Иной не хочет уже со мною иметь ни какого дела; а если начать перепискою спор с такою девицею, которая только во зло употребляет свои способности; то конца тому ни когда не будет. И так те качества, по коим прежде сего приписывали мне похвалы, сделались ныне предметом укоризны. Однако ж должно будет меня уведомить каким нибудь образом о следствиях толь продолжительных переговоров. Признаться по истинне, любезная приятельница, отчаяние мое толь велико, что я страшуся развернуть письмо Г. Ловеласа. еслиб могла найти какое нибудь пособие в ужасе, в коем я теперь нахожусь, то решилась бы и на то, о чем может быть во всю бы свою жизнь разкаевалась.

В сию самую минуту принесла мне Бетти письмо следующего содержания.

Госпожа лукавица!

Твое удивительное предложение не удостоено особливого ответа. Стыдно твоему дяде Гарлову, что дался тебе в обман. Не приготовила ли ты новой какой хитрости для уловления дяди твоего Антонина? играй нами попеременно один за другим, пока еще имееш к тому охоту. Но я имею приказание написать к тебе только две строки, дабы ты не имела причины укорять меня так, как твою сестру, своим своевольством. Готовся к отъезду: ты завтра отвезена будешь к дяде своему Антонину. Ясно ли я тебе изъяснился.

Жамес Гарлов.

Сие письмо весьма меня тронуло; и в первой моей запалчивости, я написала к дяде моему Гарлову, которой расположился здесь ночевать, следующее письмо:

Государь мой,

,,Я теперь совершенно презренна, не зная тому причины. Не к брату моему, а к вам Г. мой я пишу, и от вас надеюсь получить на то ответ. Никто не имеет такого почтения к своим дядьям, как я. Однако ж осмеливаюсь сказать, что сколь ни велико различие между дядею и его племянницею; но оно не лишает меня сей надежды. Я не думаю чтоб мое предложение достойно было презрения.

,,Извините меня Г. мой, у меня сердце столь стесненно… Может быть вы некогда узнаете, что попустили себя убедить (увы! могу ли я в том сомневаться) дабы одобрить те поступки, коих я никогда не заслужила. если вы стыдитесь, так как брат мой мне пишет, что оказали о мне несколько нежного сострадания; то я прошу милосердия Божия; потому что ни от кого оного надеяться не должна. Но покрайней мере удостойте меня своим ответом. я вас о том униженнейше прошу; до тех пор, пока мой брат не соизволит вспомнить, чем он обязан сестре, не стану от него принимать ни каких ответов на те письмы, кои к нему ни писала, ни приказов его.

,,Я привела всех в жалость, и вы то Г. мой, изволили о мне пожалеть. Увы! кого же я тронула? я знаю одного в фамилии, которой лучше меня умеет приводишь других в жалость, без чего он бы не мог нанести стыда всем из того, что оказал некоторые знаки нежности к несчастной девице той же фамилии.

,,Пожалуйте Г. мой, не отсылайте мне сего письма с презрением, не дерите его, и не лишите меня своего ответа. Мой родитель имеет сие право равно как и те, которые ему угодно распространять над своею дочерью. Но ни кто из вашего полу не должен поступать столь жестоко с такою молодою девицею, какова я, когда она в подобном моему уничижении находится.

,,Судя по странным изъяснениям предшествующего моего письма, я должна опасаться, чтоб и сие также не было принято. Но я покорнейше вас прошу, Г. мой ответствовать на мое предложение хотя в двух словах, сколь бы они строги ни были. Но я надеюсь, что оно еще заслуживает некоторого внимания, я торжественно обяжусь дать ему силу, когда объявлю, что на всегда отрицаюсь от брака. Словом я сделаю все то, что не совершенно не возможно, дабы токмо войти в милость у всей фамилии. Что более еще могу я сказать? и не самая ли я несчастная девица во всем свете!

Бетти не хотела отнести сего письма, говоря, что из того выйдут новые ругательства, и что мне разодранное отошлют. Я пустилась на удачу, сказала я ей, и просила ее только вручить его тому, кому по надписи принадлежало. В ответ на наглости, коими сочла она за право заменить мне сию услугу, я ее уверяла что ей все говорить будет можно, только бы в сем случае меня послушала; я ее просила не казаться на глаза моему брату и сестре, дабы по их добрым намерениям, мое письмо не имело того следствия, коим она меня угрожала. Она на сие ни чего не отвечала. Но наконец она пошла, и я ожидаю ее прихода.

Имея толь мало надежды на правосудие или на милость, я решилась развернуть письмо Г. Ловеласа, я послала бы тебе оное, любезная моя приятельница, и все прочие в одном пакете, если бы не имела нужды в обстоятельнейшем о всем осведомлении, дабы решиться написать к нему ответ. Я лучше спишу тебе с него копию, пока ко мне придет Бетти.

,,Он мне приносит обыкновенные свои жалобы на худое мнение, которое я о нем имею, и также на мою легковерность, по коей принимаю за истинну все то, что клонится к его вреду. Он изъясняет столь же подробно, сколько я того ожидала, мое мнение о благополучии коего бы я достигла, еслиб предприяв какое нибудь отважное предприятие против Г. Сольмса, вдруг освободилась и от того и от другого. Он весьма раскаевается; говорит он мне, что говорил в сильных выражениях, кои как он признается, по справедливости мне были оскорбительны.

,,Он признается, что весьма пылкого нрава. Сей недостаток, говорит он, имеют все доброго свойства люди, так как чистосердечные имеют тот недостаток, что скрывают свое свойство. Но он относит ко мне причину своего состояния. Ежели что может,извинить несколько смелости в его выражениях; то не состояние ли его к тому принудило, в которое он приведен моим равнодушием и по злости своих врагов;

,,Он думает, что в последнем моем письме находит основательнейшие причины заключить, что я не дам себя преодолеть силою, а может быть кротчайшими способами явлю свое повиновение. Он весьма ясно предвидит, что я его приготовляю к сей пагубной перемене. В толь ужасной мысли, он заклинает меня не слушать коварных наущений моих неприятелей. Торжественные уверения о исправлении себя надежда будущего счастья мне и ему предстоящего, и засвидетельствования истинны, конечно не будут упущены в униженнейшем его письме. Впрочем он жалуется на жестокое подозрение, по которому я приписываю все его уверения нужде, в коей он, как сам думает, при столь худом о нем слухе, находится.

Он готов и теперь, говорит он, признать торжественно, что прошедшие его глупости самому ему стали омерзительны. Его глаза открылись, и ему не достает только особенных моих наставлений, для споспешествования к совершенному его исправлению.

,,Он будет делать все то, что может согласоваться с честью, дабы примирится с моим родителем. Он готов, если только я того потребую, приступить к сему примирению сперва с моим братом, с коим будет обходиться как с родным братом; потому что он брат мне, с тем только договором, чтоб не возобновлять ссоры новыми обидами, и предать все прошедшее совершенному забвению.

,,Он просит меня весьма униженно, самолично с ним повидатся хотя на четверть часа, дабы убедить меня в истинне всего того, о чем он мне пишет, и подать мне новые уверения о приверженности, а если нужно, и о покровительстве ко мне всей своей фамилии. Он признается что промыслил ключ к садовым дверям, которые ведут к Валежнику, и что если я токмо выну свнутри запор; то он войдет туда ночью, и будет ждать того часа, которой я ему назначу. Он не будет толь дерзок, чтоб стал мне делать угрозы; но если я откажу ему в сей милости; то в том смущение, в кое ввергнули его некоторые слова моего письма, он сам не знает к чему его тогда отчаяние приведет.

,,Он спрашивает у меня, что я думаю о решительном намерении моих друзей, и каким образом могу я избегнуть брака с Г. Сольмсом, когда отвезут меня к дяде моему Антонину; когда я не решусь принять покровительства предлагаемого мне от его фамилии, или удалиться в какое ни есть другое место, пока я могу еще избегнуть несчастья. Он советует мне обратиться к твоей родительнице; может быть она согласится принять меня тайным образом, и жить у нее потоле, пока утвердясь в своем владении не примирюсь с своими сродственниками, которые пожелают сего столько же сколько и я, как он говорит когда увидят, что я не в их руках.

,,Он уведомляет меня, (и я призиаюсь тебе любезная моя приятельница, что я чрезвычайно дивлюсь, что он все знает) что они писали к Г. Мордену, дабы предупредить его в свою пользу, и без сомнения привлечь его ко всем своим намерениям; из чего он заключает, что если мои избранные друзья откажут мне в убежище; то мне более ни чего не остается, как одно средство им предлагаемое. если я желаю, говорит он, сделать его счастливейшим всех, согласясь на оное по своей склонности; то вскоре он напишет все надлежащие к тому статьи, с пустыми местами, кои я наполню по моему соизволению; чтоб я объявила ему токмо словесно свою волю, сомнения и подозрения, и чтоб уверила его, что ни как не могу быть Сольмсовою женою, тогда сердце его будет спокойно. Но судя по письму, каково мое последнее, одно токмо свидание может уничтожить его страхи и для сего он просит меня вынуть запор в следующую ночь; или после оной, если сие письмо не столь скоро ко мне попадется. Он будет переодет таким образом, что не подаст о себе ни какого подозрения, когда примечен будет. Он отомкнет двери своим ключем. В валежнике он пробудет две ночи в ожидании благополучного часа; он просит меня чтоб не огорчила его противными сему приказами, или другими распоряжениями, могущими продолжить его прошение до другого случая.

Сие письмо означено вчерашним числом. Но как я не писала к нему ни единого слова, то совершенно уверена, что он препроводил прошедшую ночь в Валежнике, и что сию ночь там же пробудет: ибо теперь уже весьма поздно писать к нему на его письмо ответ. Я думаю он пойдет к Г. Сольмсу; и не надеюсь, чтоб не пришел сюда. если он поступит на одну из сих двух крайностей, то я прерву с ним знакомство совершенно.

К чему вознамериться с толь упорными людьми! О! еслиб я никогда не имела… Но к чему служат жалобы и желания? я в весьма великом беспокойстве; но тебе не нужно о том говорить, изобразив в сих строках мое плачевное состояние.

ПИСЬМО LXI.

Вторник, в 7 часов утра.

Дядя удостоил меня ответом. В сию минуту мне его письмо принесли, хотя оно писано и вчерась, но видно весьма поздно.

Понедельник в вечеру.

Кларисса.

Ты стала так дерзка, и так хорошо хочешь нас научить собственной нашей должности, хотя и весьма худо свою исполняеш, что не отменно должно тебе отвечать. Нет никому нужды в твоем имении. Но ты ли должна отвергать советы всех, и назначать супруга своей сестре. Твое письмо к Г. Сольмсу ни мало не извинительно. Я уже тебя за то хулил. Твои родители желают, чтоб ты им повиновалась, да и справедливость того же требует. Однако ж мать твоя упросила чтоб отложили твой отъезд до четверга; хотя она почитает тебя недостойною сей милости, равно как и всех прочих знаков ее нежной любви. Не пиши ко мне более, я не буду принимать твоих писем. Ты кажешся мне чрезвычайно лукава. Насколько ты неблагодарна и в наскольком заблуждении твой разум находится! Ты желала бы, чтоб воля твоя была всем законом. Ах! как ты переменилась!

Твой весьма недовольный

тобою дядя.

Юлий Гарлов.

ехать в четверг в замок, окруженной рвами, в церков, для принятия Г. Сольмса! Я не в состоянии снести одной сей мысли. Они меня доведут до отчаяния.

Вторник по утру в 8 часов.

Я получила новое письмо от Г. Ловеласа. Я думала развернув его, найти в нем свободные и смелыя жалобы за мое нерадение, что ему не могу ответствовать, дабы ему не препровождать две ночи на вольном воздухе, в весьма ненастное время. Но, вместо жалоб оно было наполнено нежнейшими знаками беспокойствия о том, что могло мне возпрепятствовать ему отписать. Не болезнь ли какая? не теснее ли я заключена? Так как он и неоднократно мне напоминал что я должна того ожидать.

Он уведомляет меня.,, Что в прошедшее Воскресенье он проходил целой день в разных платьях ходя во круг сада и стен Парка, и что в следующую ночь он не оставлял валежника, где каждую минуту ожидал что двери отопрутся, в сию ночь шел сильной дождь. У него сделался насморк, и почувствовал некоторые лихорадочные припадки, а как он был измочен в ту ночь; то лишился почти голоса.

Для чего неявляет он гнева, в сем письме? Судя по поступкам, кои я претерпеваю, опасно для меня быть обязанною терпению такого человека, которой не радеет о своем здоровье, дабы токмо мне услужить.

,,Он не нашел, говорит он, другого убежища, как токмо в в Плющевых кустах которые были окружены двумя или тремя старыми дубами, и сквозь кои тотчас дождем пробило.

Ты и я, моя любезная приятельница, я помню что в один жаркой день пришли под тень сего самого места.

Я немогла сокрыть своего негодования видя что он претерпел из любви ко мне. Но он сие должен причесть самому себе.

Его письмо писано было вчерашнего числа в семь часов в вечеру.,,,,Как он ни слаб, говорит он мне, но будет ждать до десяти часов вечера, в той надежде, что я соглашусь на свидание с ним, о чем он меня столь усильно просит. После чего должно ему идти целую милю до того места, где найдет своего служителя и лошадь, а оттуда еще четыре мили остается до его жилища.

Наконец он мне признался, что находится в нашей фамилии некоторой приверженной ему человек, которой не бывал к нему уже два дни. Он говорит, что его беспокойство тем более ему несносно, что он не знает, в каком состоянии я нахожусь, и как со мною поступают.

Посему обстоятельству я догадываюсь, кто есть сей изменник. Это Иосиф Леман, наш домашний человек, к коему мой брат имеет великую доверенность и коего наиболее употребляет к своим услугам; я не почитаю честным сей ступок в Г. Ловеласе. Не ужели перенял он сие бесчестное обыкновение развращать чужих слуг, при иностранных дворах, где он весьма долгое время жил? Мне весьма подозрителен сей Леман показался, когда я бывало прихаживала в свой птичник. Его принужденное почтение принудило меня почитать его за истинного поверенного моего брата; и хотя он желал мне угождать, удаляясь от сада и моего двора, когда меня увидит; но я удивлялась, что его объявления неуменьшили ни мало моей вольности; может быть сему человеку платят с обеих сторон, а он обманывает тех двух особ притворившись будто служит и тому и другому. Какая бы была нужда употреблять такие пронырства, когда намерения честны? честной человек должен огорчаться и на изменника и на тех, которые их употребляют.

Он опять настоит в своей прозбе, дабы позволить ему свидеться со мною.,,Он говорит, что когда я ему запретила казаться на дровяном дворе; то он страшится преступить мои повеления; но он представляет мне толь сильные причины, дабы позволила ему посетить моего родителя и моих дядьев, что надеется моего на то соизволения. На пример, присовокупляет он, не сомневается, чтоб мне не было столько же прискорбно как и ему, видя его приведенного к таким скрытным поступкам, кои весьма неприличны человеку его состояния и породы. Не если я соглашуся, чтоб он появился к ним с учтивым и твердым видом; то обещается мне, поступать с великою осторожностью и скромностью. Его дядя будет ему сотовариществовать, если я сие за блого приму, или его тетка Лавранс посетит сперва мою мать, или Г. Гервей, или двух моих дядьев; и договоры кои предложены будут, станут несколько тягостны моей фамилии.

,,Он просит еще у меня милости, дабы не отказала ему видеться с Г. Сольмсом. Он никак не намерен его огорчать или устрашать, но единственно хочет представить ему спокойным видом и с основательными причинами пагубные следствия бесполезного его искания. В прочем он повторяет свое намерение, ожидать моего выбора, и прибытия Г. Мордена для изпрошения у меня награды за долгое его терпение.

Не можно думать, говорит он, чтоб из сих средств хотя одно не имело некоторого успеха. Он примечает, что самое присутствие тех людей к коим худо расположен, утоляет гнев, которой напротив того воспламеняется более их отсутствием, по сему наблюдению своему, он опять начинает просить меня о свидании.,, Необходимые дела отзывают его в Лондон; но он не может прежде оставнть того неудобного жилища, в коем он скрывается под разными переодеяниями, неприличными его званию, пока совершенно не удостоверится что я не допущу себя убедить силою или какими ни есть другими средствами, и пока не освобожусь от обид моего брата. Честь предписывает ему тольже ненарушаемые законы, как и любовь, когда узнают люди что за него поступлено столь худо со мною. Но единое рассуждение, говорит он, которое неотменно будут иметь о сем деле, есть то, что мои сродственники не имели бы ни какого права лишить меня вольности, ради его, если бы они знали, как я сама поступаю с ним, и в каком расстоянии от себя его содержу. По другому же рассуждению видно будет, что сим поступком совершенно покажутся уверены что он заслуживает другой благосконности, и что почитают его довольно счастливым, дабы оной удостоится; между тем когда я с ним поступаю так как бы они того желали, питая во мне жесточайшую ненависть; выключая переписки, коею я его удостоеваю и которая для него столь драгоценна, что принуждает его сносить радостно многоразличные недостойные его поступки.

,,Он повторяет обещания о изправлении себя. Он чувствует, говорит он, что совершил продолжительной и опасной путь, и что время уже возвратиться к тем пределам, от коих он отдалился. По единому убеждению, если тому верить, человек препровождавший весьма распутную жизнь, приводим бывает к благоразумию, прежде нежели лета и слабости откроют ему должности его.

,,Все великодушные люди присовокупляет он, имеют отвращение от принуждения. Он при сем наблюдении останавливается, сожаллея, что всею своею надеждою одолжен сему принуждению, которое он называет мало рассудительным, а не моему почтенью. Однако он ласкается, что я ему сочту за некое достоинство слепую его покорность всей моей воле, и за его терпеливость к снесению обид причиняемых ему моим братом, которые столько же несносны его фамилии как и ему самому; его ожидания и опасности коим он подвергается не смотря на ненастливое время. Сие обстоятельство повторяет он только для того, что от того впал в болезнь, без чего он бы не унизил благородной своей страсти, обращая внимание на самого себя.

Я не могу скрыть, любезная моя, что его слабое здоровье меня опечаливает.

Я страшуся спросить вас, что бы вы учинили будучи в таком состоянии в каком теперь я нахожусь? но что я сделала, уже сделано. Одним словом, я к нему писала.

Я писала, любезная моя, что я согласна, если будет можно свидется с ним завтрашнего дня в вечеру, в девятом или десятом часу, у большего каскада, в конце сада, и что я постараюся вытащить запор, дабы он мог отомкнуть дверь своим ключем; если же свидание покажется мне не удобным, или я переменю свое намерение; тогда я уведомлю его другою запискою, которую он должен ожидать до наступления ночи.

Вторник в 11 часов.

Я пришла с дровяного двора, куда отнесла мою записку. Какое было его старание! Он без сомнения уже там дожидался; ибо едва я могла отойти оттуда на несколько шагов, как сердце мое стало меня укорять, я и сама не знаю о чем; я воротилась назад, дабы взять оную, в намерении прочитать еще и рассудить, должно ли ее там оставить; но как я удивилась не нашед ее там более!

Из всего видно, что одна только не весьма толстая стена была между мною и Ловеласом, когда я клала свою записку.

Я возвратилась в горницу в великой досаде на самую себя. Однако мне кажется, любезная моя, что я не худо сделаю, когда с ним увижусь. если я ему в оном откажу; то он может предпринять какое ни есть наглое намерение. Он знает как со мною для него поступают, дабы только лишить его всей надежды, и по сему может придти в отчаяние. Его поступок, в таком случае когда он меня застал в поздное время и в таком месте каков дровяной двор наш, заставляет меня опасаться только того, чтоб из замка меня не приметили, что он требует не противно рассудку и не может опорочить вольности моего выбора. Он желает единственно увериться от меня изустно, что я не буду ни когда женою такого человека, коего не навижу. если я могу безопасно сойти в сад, не будучи примечена, то он должен будет один дожидаться на условленном нами месте. Все его и мои прискорбия суть не иное что, как плоды его проступков. Сия мысль, сколь я ни отдалена от жестокости и гордости, весьма умаляет в моих глазах цену того, что он претерпевает, тем более, что мои старания происходящие от той же причины, действительно его превосходят.

Бетти утверждает меня, что неотменно в четверток я должна ехать. Она получила приказание готовиться к отъезду и пособлять мне в приготовлениях.

ПИСЬМО LXII.

Вторник в 3 часа. 28 Марта.

Я уже неоднократно тебя уведомляла о нахальстве девицы Бетти; есть либ я не в сем состоянии находилась; то может быть почла бы за удовольствие рассказать тебе тот опыт, коему она сего дня подвергла мою умеренность. Но я не имею довольно твердости написать из сего действия другое что, кроме того, что в самом деле относится к предмету моих несчастий. Видя некоторые знаки нетерпеливости, кои оказала я от бесстыдства сей девицы, она мне отвечала, когда молодые девицы удаляются от своей должности, то не удивительно, что они не взирают благосклонно на ту особу, которая тщательно свою исполняет.

Я весьма на себя дасадовала, что должна была сносить дерзость от такой твари, коей свойство мне уже было известно. Однако, рассудя что могу получить некую пользу в таком ее расположении в коем ее видела, я сказала ей хладнокровно, дабы тем побудить ее к разговору, что я понимаю то, что она называет своею должностью, по той мысли, которую она сама мне о ней подает, и что я весьма обязана тем, от коих она сие переняла.

Всяк знает, возразила она, что я умею с хладнокровием уязвлять людей колкими словами, но она желалаб чтоб я выслушала Г. Сольмса, он сказал бы мне о Г. Ловеласе, что мог…

Не знаешь ли ты, Бетти, что бы он мне сказал? Нет, сударыня, но я думаю что вы узнаете о том у вашего дяди, и может быть скажут вам более нежели вы и слышать захотите. Пусть говорят, что хотят, Бетти, но я от того не менее иметь буду отвращения к Г. Сольмсу, хотя бы мне то жизни стоило.

И так отдайте себя не волю Божию, отвечала она мне; ибо еслиб вы знали чем вам угрожают… А что же со мною сделают, Бетти? кажется не хотят меня убить. Что же они могут сделать?

Убить вас, нет. Но вы никогда не выдите из назначаемого вам места, пока не возвратитесь к своей должности, от вас отберут бумагу и перья, так как то и здесь бы сделали в том мнении, что вы оные вещи употребляете во зло, если бы вам не скоро было отсюда ехать. Вам не позволят видеться ни с кем; с вами ни кто не будет иметь переписки. Я не говорю вам, чтоб более что хотели с вами сделать. Хотя бы я то и знала, но неприлично бы было вас о том уведомить. Но вы ни на кого жаловаться не должны, кроме самой себя; потому что вы одним словом все предупредить можете. если должно мне сказать, что я думаю, то один человек стоит ли другого ему подобного? благоразумной человек, особливо не превосходит ли вертопраха? Очень хорошо, Бетти, сказала я ей вздохнувши; твоя наглость весьма бесполезна. Но я в самом деле вижу что небо определяет мне быть несчастною. Однако я попытаюсь написать еще письмо; а ты его отнесеш им, если не хочешь чтоб я тебя на всю мою жизнь не навидела.

Я пошла обратно в свой кабинет, где не взирая на запрещение дяди моего Гарлова, написала к нему несколько строк, в том намерении чтоб испросить у него хотя на несколько дней отсрочки, если они желают, чтоб я немедленно ехала; и сие самое, любезная моя, сделала я для того чтоб мне можно было миновать свидания, которое обещала я Г. Ловелассу: ибо колеблюсь такими предчувствованиями, кои меня устрашают, и кои еще более умножаются, хотя и не знаю тому причины. Повыше надписи написала я сии два слова: сделайте милость государь мой прочтите сию записку… я прилагаю здесь список оной.

,,В сей только один раз, высокопочтенной мой дядя, выслушайте меня с терпеливостью, и согласитесь на мое прошение. Я прошу только того, чтоб меня не прежде наступающего четверга из дому выгнали.

,,Для чего несчастная ваша племянница принуждена со стыдом отсюда ехать, не имея времени прийти в самую себя? изпросите для меня, государь мой, отсрочку хотя на две недели. Я надеюсь, что в сие время, жестокость всех против меня может уменьшиться. Не нужно будет моей матушке запирать свои двери, дабы не видеть своей дочери, лишившейся милостей всех родственников, я весьма остерегаться буду, чтоб не приходить на глаза перед нее, или пред моим родителем без позволения. На две недели отсрочить мой отъезд легко можно. если не намерены отвергать всех моих прошений. Однако сие весьма нужно для успокоения моего духа, и вы весьма чувствительно тем обяжете, столько же почтительную к вам, сколько и печальную вашу племянницу.

Клари Гарлов.

Бетти взялась отнесть мое письмо, не говоря мне слова. К великому моему счастью дядя мой еще не уехал. Он ожидает теперь от меня ответа на новое предложение, которое здесь прилагаю.

,,Твой отъезд неотменно назначен в сей четверток. Однако же твоя матушка с помощью Г. Сольмса столь усильно за тебя старались, что истребовали отсрочку коей ты просила; но с некоторым договором. От тебя будет зависеть продолжить оную более или менее двух недель, если ты не примеш сего договора; то твоя матушка объявляет, что никогда за тебя вступаться не будет; и что ты незаслуживаеш и той милости; которую тебе оказывают, когда твоя надежда, как ты говориш, менее клонится к твоей перемене нежели к нашей.

,,Сей договор состоит в том, чтоб ты согласилась дабы Г. Сольмс тебя посетил; и дабы он, пробыл у тебя один час. Он представлен тебе будет твоею матерью, или сестрою, или дядею Антонином: сие отдается на твою волю.

,,если ты будешь тому противится; то верь, что хотя готова или нет, но отправишся в четверток в тот дом, которой учинился тебе несносным. Отвечай мне чистосердечно на сие требование, увертки твои уже не уместа. Назначь к сему день и час. Г. Сольмс тебя не сьест. Посмотрим нет ли покрайней мере чего нибудь такого, в чем ты будешь нам повиноватся.

Юлий Гарлов.

По некоем размышлении, я вознамерилась их удовольствовать. Более всего я боюсь, чтоб Г. Ловелас о том не спроведал чрез своего поверенного, и чтоб его беспокойство не привело его к какому нибудь отчаянному намерению, тем более что получив на несколько дней отсрочку, я намерилась писать к нему, дабы миновать свидания моего с ним, в коем, как я думаю, он весьма уверен. Вот ответ, которой написала я к своему дяде.

Государь мой.

Хотя я не могу проникнуть, на какой конец предлагают мне сей договор; но я на оной согласна. Для чего не могу и я быть в ослеплении при всем том чего от меня требуют. если я должна назначить кого ни есть в сотоварищество Г. Сольмсу, и есть ли сего не может учинить моя матушка, коей присутствие почла бы я за великое счастье; то пусть с ним будет мой дядя, ежели он по милости своей на то согласиться. если же должна я назначить день (без сомнения мне непозволят отлагать оной долее) то я назначаю оное во вторник: в 4 часа после обеда: в большом кабинете или в малой гостинной, которую прежде сего позволяли мне называть моею.

Однако, Г. мой, окажите мне свою милость и упросите мою мать, дабы она в сем случае меня удостоила своим присутствием, я есмь Г. мой, и проч:

Клари Гарлов.

В сию минуту мне принесли ответ. Прочитаем его… я не думала, что согласятся назначить к сему дальной день; но я не ожидала чтоб оной был принят. И так я выиграла целую неделю времени. Прочитай и ты его любезная моя подруга.

,,Я поздравляю тебя с изъявлением твоей покорности. Мы судим благосклонно даже и о самых малейших знаках твоего повиновения. Однако кажется, что ты почитаеш тот день за пагубный, потому что ты отсрочила его столь далеко. Не хотят на оное согласится. Недолжно терять времени в надежде, коею мы ласкаемся найти в тебе столько великодушия после сего свидания, сколько ты видиш нашего к тебе снисхождения. И так я тебе советую не приходить произвольно в ожесточение, и наипаче не принимать впредь никакого намерения. Г. Сольмс находится в большем замешательстве, и смею сказать в большем трепете, при единой мысли появится пред тебя, нежели ты в ожидании его посещения: причина сему есть любовь. Но ты не изьяви ему ненависти. Мой брат Антонин будет ему сотоварищем. Он надеется что ты заслужиш его любовь, принявши весьма учтивым образом друга нашей фамилии. Твоя мать, властна так же быть у тебя если она заблагорассудит: но она мне сказала; что ни за что в свете не пойдет к тебе, пока не получит с твоей стороны тех уверений, каких она желает. Позволь мне при оканчивании сего письма дать тебе дружеское наставление: употребляй с умеренностью и скромностью свои перья и чернила. Мне кажется что молодая особа при некоей разборчивости должна писать не так вольно к человеку, когда она определена другому.

Я не сомневаюсь, чтоб ты по скромности своей не приобрела себе большей пользы; а сие вскоре может восстановить спокойствие в фамилии. Сего наипаче желает любящий тебя дядя.

Юлий Гарлов.

Сей человек, моя любезная, дрожит больше меня от страха, коим наступающее наше свидание его наполняет. Как это можно думать? есть ли бы он имел хотя половину моего страха; то конечно не желал бы свидания. Любовь причиною! так, любовь к самому себе; он другой не знает. Истинная любовь не столько ищет себе удовлетворения, сколько своему предмету. Ежели такое рассуждение взять основанием, то название любви будет осквернено в устах Г. Сольмса. Чтоб я не принимала на перед ни каких намерений? Сей совет весьма поздно мне подан.

Я должна скромнее употреблять свои перья. В том смысле, какой они имеют и каким образом они во всем поступали со мною, я весьма опасаюсь, чтоб мне не столь же было невозможно сие делать, как и другое.

Но писать к человеку, когда уже я определена другому; можешь ли ты найти что нибудь язвительнее сего выражения? а как я совершенно не ожидала сей милости, то разкаясь о обещании, данном Г. Ловеласу, и получив отсрочку, я не усумнилась от оного немедленно отречся. Я тотчас к нему написала, что для меня весьма опасно увидется с ним, так как я предполагала; что не приятные следствия сего поступка, если по какому ни есть случаю оной откроется, не могут быть оправданы ни какою разумною отговоркою; что по утру и ввечеру, прогуливаясь по саду, я приметила что за мною один служитель примечает более всех других; сего служителя подозреваю я тем самым, на коего он положился, я для того считаю за долг уведомить его, чтоб он менее вверялся изменникам, и что я в своих поступках не привыкла полагаться на скромность слуги: что мне досадно что он употребил в свои намерения такой поступок, коего я не могу и сама пред собою оправдать, что поскольку то опасное время приближается, которое должно решить все дело между моими друзьями и мною, то я не вижу ни какой нужды в свидании; а наипаче когда намерения, служившие нам доселе причиною к переписке, ни кем не были подозреваемы, и когда он мог свободно изъяснять мне свои мысли. И что одним словом, я предоставила себе на волю судить о томь, что сходствовало с обстоятельствами, особливо когда он мог быть уверен что я предпочла бы самую смерть Г. Сольмсу.

Во вторник в вечеру.

Я отнесла на условленное место сие письмо к Г. Ловеласу. Несмотря на новые опасности, кои мне угрожали, я теперь довольнее собою, нежели прежде. Конечно, я не сомневаюсь, чтоб сия перемена ни привела его в досаду. Но я сохранила у себя право переменять мысли. А как он легко судить может, что в доме случается великое множество таких происшествий, о коих вне его будучи судить не можно, и в коих некоторые ему я сама объявила, то для меня покажется весьма странно, если он не примет моих изъяснений с благосклонностью, дабы уверить меня что последнее его письмо было исполнено сердечными его чувствованиями. если он столько же тронут прошедшими своими проступками, сколько сам объявляет; то не должен ли он несколько исправиться от природной своей стремительности. Мне кажется, что первой шаг к исправлению состоит в том, чтоб укрощать вспыльчивость от коей часто проистекают великие несчастья, и хладнокровно взирать на несчастье. Как можно надеятся чтоб какой человек управлял сильнейшими своими страстями, если не может преодолеть своей нетерпеливости?

Любезная моя подруга, сделай мне удовольствие, употреби какого ни есть верного человека для осведомления, под каким переодеянием Г. Ловелас поселился в той маленькой деревне; которую он называет Нил. если сие место есть такое, как я об том думаю, то я непочитаю его за без именное сельбище, не имеющее постоялого двора.

А как он видно давно там живет, ибо всегда столь близко от нас находится; то я почитала бы себя весьма довольною, когдаб хотя несколько узнала о его поступках, и о мнении, которое имеют о нем тамошние жители. Не можно статься, чтоб живя там столь долгое время не подал какой ни будь причины к поношению себя, или надежды к исправлению. Окажи мне, любезная моя, сию милость; я в другом письме уведомлю тебя о причинах, по которым я оного желаю, если и самые твои исследования того тебе не откроют.

ПИСЬМО LXIII.

В среду, по утру в 9 часов.

Прохаживаясь по утру, нашла я и ответ от Г. Ловеласа на то письмо, которое я писала к нему вчера в вечеру. Конечно он имел с собою перо, чернила и бумагу; в нем означено что написал он его в валежнике, и при том, держал сию бумагу на колене, стоя другим коленом на земли. Однако ты увидиш, что сие делал он не из почтения к той, к коей писал. Сколь разумно поступают что за благовременно наставляют нас держать сей пол от себя в отдаленности! Простое и откровенное сердце, которое опасается оскорблять других, можно довести иногда далее, нежели само оно того желает Оно весьма легко управляется движениями отважного духа, которой и самомалейшие выгоды почитает за право умножать свои требования. Ни что столько не трудно, любезная моя, для молодой особы хорошего свойства, как произнести слово, нет, когда она ни какой не доверчивости не имеет. Такой опыт может быть, служит, к сокрушению, и ожесточению сердца, когда оно сею излишнею наклонностью исполнено, да и справедливость того же требует; без чего бы неравенство опровергалось естественными законами человеческого общества.

Извини что я пишу к тебе толь важные рассуждения. Сей странной человек меня весьма тронул. Теперь я вижу, что его скромность не инное что было, как одно лукавство. Главнейшее его свойство есть наглость, и я нахожу в нем человека весьма сходного с теми, коих жестокость я здесь претерпеваю. В таком состоянии к каком я теперь нахожусь, сомневаюся, чтоб когда ни есть ему оное простила, по тому, что ни что не может извинить его нетерпеливость, особливо когда я изъяснила ему мои договоры. Чтоб мне сносить то, что за него претерпеваю, и видеть над собою такие поступки, как будто я обязана сносить его обиды!

Но примите на себя труд прочесть его письмо.

Боже мой!

Что со мною должно сделаться? Где могу я найти столько силы, дабы перенесть столькое несчастье! без причины, без всякого другого основания, которое покрайней мере могло б хотя несколько усладить горесть моего сердца… я пишу на колене, стоя другою коленою в грязи: ноги мои отяжелели, я ходил всю ночь по самой густой росе, волосы мои и все белье обмокли, на рассвете еще до восхождения солнца… О! еслиб оно ни когда для меня не восходило, когда не принесет какого облегчения отчаянному моему сердцу. То, что я претерпеваю соразмерно услаждению тщетной моей надежды.

И так действительно наступает для нас то опасное и сумнительное время? Как и сия самая причина, не должна ли была подать мне надежду к свиданию, которое вы мне обещали!

Я могу, писать все что думаю! Нет, нет; мне невозможно того сделать. я не мог написать и сотой доли моих мыслей, моих мучений и моего ужаса.

О не постоянной пол! пол любящей перемену! Но возможно ли девице Клариссе.

Простите, сударыня, смущению несчастного, которой не знает сам что пишет.

Однако, я должен настоять, и настою о вашем обещании. Вы должны явить милость, или яснее оправдать перемену своих мыслей, или признаться что убедили ваш рассудок какими нибудь причинами, коих вы мне не сообщаете. Тот только, которому дают обещание имеет право от оного освобождать; если только случится какая ни есть очевидная необходимость, не допускающая исполнить оное.

Сие было первое ваше мне обещание! обещание, от коего может быть зависят смерть и жизнь! Ибо, разве уверены в том; чтоб мое сердце мо-гло сносить те варварския жестокости, с коими для меня с вами поступают.

Вы предпочли бы смерть Сольмсу! [насколько моя душа поражена толь ненавистным стечением обстоятельства.] О дражайший предмет моей любви, но что значут одни слова? И о ком; о достойнейшей обожания… Но о той, которая не могла сдержать и первого своего обещания. Видя, что вы столь легко оное отменили, как могу я положиться на уверения, кои будут опровергаемы противоречущими им должностями, гонениями жесточайшими прежних, и ненавистью явно против меня изъявленною?

если вы хотите предупредить заблуждение моего отчаяния, то возвратите мне надежду, коей меня лишили. Возобновите свое обещание: жребий мой ведет ее поистинне к несчастью.

Простите, дражайшая Кларисса! Простите смятенью моему. Я страшуся, что излишне следовал движению моей скорби. Я пишу при первом дневном свете, при коем и ваше письмо прочел, или лучше сказать определение моего несчастья. Я не осмеливаюсь прочесть то, что написал. Вы должны видеть выражения моего восторга. Они покажут вам чрезмерную мою боязнь и несчастное предчувствование, которое мне подает знать, что забвение первого вашего обещания будет последуемо страшнейшими для меня переменами. В прочем, у меня не остается более бумаги, дабы снова писать письмо в том темном месте, где я теперь нахожуся. Все мне кажется объято сею мрачностью; душа моя и вся природа вокруг меня. Я полагаюсь на ваше добродушие. если излишне сильные выражения мои, произведут в вас более не удовольствия нежели сожаления ко мне, то тем оскорбите вы мою страсть, и тогда ясно увижу что я должен быть жертвою многим врагам. Простите мне, еще повторяю мою просьбу: я говорю только о Г. Сольмсе и о вашем брате. Но есть ли поступая по единому своему великодушию, извините вы мои восторги. И возобновите обещание со мною свидется, то да вознаградит вас Бог, коему вы покланяетесь, Бог любящий истинну и хранящих обещания, за возвращение жизни и надежды обожающему васъ

Ловеласу.

В беседке обведенной плющем

у валежника на рассвете.

Я оставила ему ответ, и прилагаю здесь с него список не сожаллея о том.

По утру в среду.

Я весьма удивляюсь Г. мой что вы с такою вольностью меня укоряете. Вышедши из терпения не отступными твоими прозбами, которые принудили меня согласится против моей склонности на тайное с вами свидание, должна ли я быть предметом ваших обид и рассуждении о моем поле, потому только, что почла за благоразумное дело переменить свое намерение. И не пред оставила ли я себе сей вольности, когда подавала надежду, которую вам угодно назвать обещанием? я знала по многократным примерам нетерпеливой ваш нрав; и теперь почитаю за счастье узнав то, что ваше уважение ко мне не далее простиралось как и к прочим. Две причины видно вас к сему принудили: мое мягкосердечие: в коем я разкаяваюся: и собственное ваше высокоумие, сие последнее вы употребили во зло, и тем привели меня в такое беспокойство, что я не желаю дабы последнее ваше письмо было заключением всех мучений, кои вы претерпеваете для.

Клариссы Гарлов.

Я уверена, что ты меня похвалиш, любезная моя, когда я наблюдаю твердость в моих разговорах или в моих письмах. По несчастью я должна по нужде употреблять оную, поскольку те особы с коими я имею дело, поступают со мною не так как требует того благопристойность и справедливость, а как они о моем мягкосердечии рассуждают. До сего времени похваляли тихой мой нрав; но сия похвала происходила всегда от тех, коим я никогда не имела случая учинить равного учтивства. Ты мне говорила, что как гнев совсем мне несвойствен, то оной и не может долго продолжатся. Сие мнение может сделаться справедливым относительно моей фамилии; но я тебя уверяю, что никогда таковым не будет относительно Г. Ловеласа.

В среду в 12 часов.

Нельзя знать будущего времени, но дабы совершенно тебя уверить, что я твердо стоять буду в намерении своем относительно сего Ловеласа, как ни колко мое письмо, и хотя уже три часа прошло, как оное писано, но уверяю тебя, что ни малейшего об том не имею сожаления, и что совсем не помышляю дабы оное переправить; сие бы от меня зависело, потому что я видела еще оное на том месте, где его положила. Однако не помню, чтоб я учиня что ни есть с досады чрез полчаса о том не раскаялась, и чтоб основательно не рассудила хорошоли сделала или нет.

В продолжении отсрочки: которая продолжена до вторника, имею я у себя еще несколько времени, которое без сомнения употреблю я на рассуждения о своих поступках. Наглость Г. Ловеласа принудила меня с строгостью рассудить о себе самой, но от того не более надежды имею преодолеть своего отвращения к Г. Сольмсу. Он уверен что сие предприятие свыше моих сил. Но есть ли я совершенно прерву знакомство с Г. Ловеласом, и есть ли дам о сем убедительные опыты моим друзьям, то кто знает что они возвратя мне свою дружбу, оставит нечувствительно и прочих своих относительно меня намерений? покрайней мере может быть я буду несколько спокойна до прибытия Г. Мордена. Я думаю к нему писать, а наипаче, потому что я уведомлена от Г. Ловеласа, что мои друзья уже его предъупредили.

Со всею моею бодростью, я не без страха помышляю о будущем вторнике и о следствиях моей твердости, ибо я буду не поколебима, любезная моя, и соберу все свои силы к великому сему дню. Мне повторяют беспрестанно, что они вознамерились употребить все средства, дабы восторжествовать над моим сопротивлением. Я готовлюся также ничего не щадить для одержания победы. Ужасное противуборства между родителями и их дочерью, в коем какие бы ни произошли следствия, каждой из супротивных надеется другого преодолеть.

Как должна я в таком случае поступить? помоги мне своими советами, моя любезная. Известно что или с одной или с другой стороны справедливость оскорбляется странным образом; родители доселе столько снисходительные, упорствуют в жестокостях своих противу дочери! дочь, изъявлявшая всегда покорность и почтение к родителям, намеряется казаться в их глазах непокорною. О брат! о сердце честолюбивое и свирепое! как оправдаеш ты себя в сих злополучиях, тобою произведенных.

Вспомни, любезная моя подруга, что последнее твое письмо писано было в субботу. Ныне уже середа, и я еще нахожу все мои письма на условленном между нами месте. Не случилось ли чего нибудь такого о чем ты опасаешься меня уведомить? Ради Бога, не скрывай от меня ничего, и сообщи свои известия. Я в весьма трудных нахожусь обстоятельствах. Но я уверена что ты меня еще любишь, а в таком состоянии думаю, что не менее меня любить будешь. Прости, нежная и великодушная моя приятельница.

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО LXIV.

В четверток 30 Марта на рассвете.

Непредвиденной случай, есть причиною моего нерадения. Так я называю остановку моих писем, потому что пока тебе сего не изъясню подробно, не думаю чтоб ты могла назвать сие иначе.

В воскресенье в вечеру прибыл курьер от госпожи Ларкин, о состоянии коей я объявила тебе в предшедшем моем письме, с прозбою, дабы матушка моя к ней возвратилась. Сия бедная женщина ежеминутно страшася смерти, имела толь слабое воображение, что подписанное завещание считала за неотменное предзнаменование смерти. Когда ей говорили дабы она о том помыслила, то всегда ответствовала, что не долго проживет по сем обряде; и я представляю себе что она почитает себя обязанною оправдать свои слова; ибо с самой той минуты она все хуже становится. А как ее страх столько же действовал над ее разумом как и над телом, то сказывали нам, что надеяся выздороветь, она несколько раз покушалась сжечь завещание. Наконец когда доктора объявили, что ей осталось весьма мало жить, то она приказала объявить моей матери, что не дождавши ее умереть не может. Я представляла себе, есть ли мы желаем дабы она выздоровела, то не для чего с нею и видется. Но моя матушка неотменно хотела ехать; и что еще хуже, она желала меня взять с собою. Есть ли бы я имела более времени представит ей свои отговорки, то может быть была бы от оного уволена; но как курьер приехал весьма поздно, то я сей приказ получила на другой день по утру, за час перед отъездом; и мы намерены были того же дня возвратится назад. На мои представления отвечали мне, что я почитаю за удовольствие противоречишь и дурачить других своим разумом, и что в сем случае требуется моего послушания.

Я не могу дать иного изъяснения о своенравии моей матушки кроме се-го: Она желала взять в сотоварищи с собою Г. Гикмана, и доставить ему удовольствие препроводить тот день со мною, (как бы я желала быть в сем уверена!) дабы отдалить меня, как я думаю от сообщества, которого она как для него так и для меня опасается. Поверишъли тому, любезная моя? право она страшится о своем любимце с того самого времени, когда меня Г. Ловелас в последнюю свою отлучку посетил. Я надеюсь что ты ревновать за оное не будешь. Но действительно мне иногда случается, когда утомленна бываю слыша что хвалят Гикмана более, нежели он заслуживает, отмщевать за себя несколько тем, что открываю в Ловеласе те личные качества коих другой ни когда иметь не может. Мое намерение, как я сказала, есть то, чтоб ее несколько беспокоить. Для чего бы мне ей сим не заменять своих беспокойств, как бы то ни было, но я ее дочь. Ты знаешь, что она страстна; и что я весьма смела; и так не будешь удивляться что такие случаи без споров не проходят. Она меня оставляет: должность моя как ты знаешь не позволяет мне удалятся от нее прежде; и тогда нахожуся на свободе к тебе писать. Я тебе признаюсь, что ей весьма не нравиться наша переписка: по двум причинам: как она говорит; во-первых, что я не сообщаю ей, что между нами происходит; во вторых; воображает она, будто я стараюсь утверждать тебя в упорстве против того, что она называет твоею должностью: а есть ли ты хочешь знать, по чему она так оное называет, то по ее мыслям, как я тебе уже изъясняла, родители всегда бывают правы, а дети ни когда. Ты можешь судить, по всему тому, что я пишу, с скольким принуждением подвергла я себя сему действию матерней власти, которая мне казалась совершенно неосновательною. Но когда требовалось повиновения, то и надлежало повиноватся, хотя я и не менее была уверена, что справедливо рассуждала.

Ты всегда укоряла меня за такие поступки, но более всего в последних своих письмах. Основательная тому причина, говориш ты мне есть та, которую я никогда столько не заслуживала. И так должно тебя благодарить за сие исправление, и обещать еще тебе, что я буду всячески стараться сим воспользоватся. Но позволиш ли ты мне сказать, что последние твои приключения, заслужила ли ты оные или нет, но немогут ни мало уменьшить моей к тебе чувствительности..

Мы не ранее прибыли к умирающей нашей старухе как в понедельник после обеда; а все для Г. Гикмана, которой более двух часов надевал свои сапоги. Ты легко себе вообразить можешь, что во время дороги я несколько оказывала досады против его. Сей бедняк смотрел на мою мать. Она столь была тронута печальным моим видом, и моими отговорками к сей поездке, что проехавши с половину дороги не говорила со мною ни слова, и как начала говорить, то сказала мне: я не хотела бы взять тебя с собою. Ты не знаешь что значит обязывать других. Я тому причиною, а не Г. Гикман, что ты взята против воли; по том усугубила она свое о нем внимания, как то обыкновенно случается, когда она приметит что с ним худо поступаю.

Боже мой, любезная моя, я не столь виновата как ты воображаеш. То время в которое стараются нам нравится есть самое лучшее в нашей жизни. Благосклонности истребляют уважение. Удаление же умножает оное. Ибо оно действительно от сего зависит. Есть ли несколько рассмотрим, сколько сии вероломные мужчины к нам ласкаются, когда усмотрят хотя одну улыбку, и в какое приходят опасение если видят что мы нахмурим брови, то ктоб не веселился тем, чтоб их не выводит из сего состояния, и чтоб наслаждатся тою властью, которая толь мало продолжительна. Не обвиняй меня за такие чувствования. Природа произвела меня такою, какова я есть. Я собою, довольна и в таком случае уверяю тебя, что не хотела бы быть инакою. И так оставь свои важные о сем мнения, я тебя покорно о том прошу. Я не почитаю себя за совершенное творение. Гикман пусть потерпит. О чем ты беспокоишся? моя матушка не вознаграждает ли своими о нем попечениями его беспокойства? и если он жалуется на свое состояние, то не заслуживает никогда быть счастливым.

Мы застали бедную сию женщину при последнем издыхании, как того и ожидали. Хотяб мы прибыли туда и ранее, но невозможноб было в тот же день возвратится назад. Ты видиш что я извиняю Г. Гикмана, сколько могу; но и уверяю тебя что не имею к нему твоей склонности, по коеи ты все свои дела подоговорам управлять желаешь. Матушка моя просидела всю ноч почитая каждой вздох старой своей приятельницы последним. Я сидела с нею до третьяго часа. Я ни когда не видала умирающего старого человека, и сие чувствительно меня тронуло. Такое зрелище весьма ужасно для тех, которые в совершенном здаровье находятся. Приходиш в жалость когда видишь такие страдания, сожалееш и о самой себя, рассуждая, что и мы определены к сему же жребию; и сие вдвое более поражает. Г. Ларкин прожила до утра вторника, объявя моей матушке что назначила ее исполнительницею своего завещания, и что в статьях оного оставила нам некие знаки своей любви. Остаток дня препроводили в рассуждениях о наследстве, по коим двоюродная моя сестра Десдаль весьма хорошие получила выгоды. И так мы не ранее поехали как в среду по утру, и столь рано что до полудня еще прибыли домой, по тому что не было уже тех сапогов, кои могли бы нас задержать; но хотя я тотчас послала Роберта в зеленую алею, которой принес мне все твои письма даже до среды в полдень писанныя, но столь была утомлена и поражена зрелищем, которое еще глазам моим представлялось, [так как и моей матушке, которая негодует уже на сей свет, хотя и никакой причины не имеет не навидеть жизнь свою] что не могла писать к тебе в то самое время дабы отослать их с Робертом перед сумерками.

А как сие письмо; которое найдеш при утренней своей прогулке извиняет только мое молчание, то я не премину в скором времени писать к тебе другое. Будь уверена, что я постараюс осведомится подробно о поведении Ловеласа в его жилище. Столько пылкого человека по самым его поступкам изведать можно.

Но должна ли я верить теперь, чтоб ты была равнодушна к нему, и к его поступкам ибо ты прежде объявила свое требование, нежели ту смертельную обиду, на которую жалуешся. Но я от того не менее стараться буду все разведать весьма вероятно, что сии разведывания более еще утвердят непримиримое твое к нему расположение. Однако если сей бедной человек, (могу ли я о нем пожалеть для вас, любезная моя приятельница) лишен будет величайшего счастья, какого только смертный надеятся может, и если с толь малыми достойнствами он по высокоумию своему того желать станет; то подвергнется величайшим опасностям, разным болезням, простуде, как то лихорадке, должен переносить величайшие прискорбия, и пренебрегать жестокость непогоды, не получивя от того ни какого плода! Твое великодушие покрайней мере не предстательствует ли хотя мало за него? Бедной Ловелас!

Я не хотела бы привести сердце твоего в трепетание, или в подобные тому ощущения, ни произвести в нем тот жар, которой проницает оное на подобие молнии, и которой в то же время уничтожается скромностью, в коей бы другие особы нашего пола не могли подать лучшего опыта, как ты; нет я того не желаю, но чтоб лучше изведать тебя по самым твоим свойствам, нежели по непристойным и излишным моим насмешкам, коиб ты конечно простила моему дружеству.

Хочу я подражать тем, которые звенят о фальшивую монету. Дабы изведать, и испытать тебя еще раз, повторяя: бедной Ловелас.

И так любезная моя, что с ним теперь происходит? Так и матушка моя говорит Г. Гикману, когда видит его в смущении от жестоких поступок своей дочери, спрашивая его, каково вам теперь?

ПИСЬМО LXV.

В четверток по утру.

Начнем с последнего твоего письма. Но как я от тебя очень отстала, то и должна несколько ограничить свои мысли.

Во первых, отвечаю я тебе на твои укоризны: думаешь ли ты чтоб в таком случае, и по временам, я весьма желала их не заслуживать, когда удивляюся, с какими выражениями ты мне их оказываеш, и когда от того действительно более еще любви к тебе ощущаю. Впрочем не уважаемы ли в том бывают твои поступки собственным твоим свойством. Сие есть средство открывать в тебе недостатки, покрайней мере чтоб дражайшие твои родители не могли найти в тебе каких других не больших недостатков, дабы тем менее быть униженными от своих собственных, кои весьма часто они оказывают, за сие я бы им была обязана, так как и вы; ибо я осмеливаюсь сказать, что тот самой судия, которой найдет справедливость с твоей стороны читая твои письма, не найдет и в моих не основательности.

Намерение, которое ты приняла не оставлять дома твоего родителя, весьма для тебя похвально, есть ли ты можешь в оном остаться неучинясь женою г. Сольмса.

Я нахожу твой ответ к сему Сольмсу таким, каким-бы и сама его сделала будучи на твоем месте. Нельзя лучше сего написать.

В письмах своих к твоему дяде и к прочим твоим мучителям, ты поступила так, как долг от тебя требовал. Какие бы ни были от того следствия, но ты ни в чем виновата быть не можешь. Предложить, что оставляеш им свое поместье! Я бы весьма того остерегалась. Ты видишь что от сего они пришли в недоумение. Они рассуждали об оном несколько времени. Мое сердце трепетало во время их рассуждений, я страшилась чтоб они не привязались к твоему слову: и верь что удержались от того из стыда и опасения от Ловеласа. Ты с своей стороны поступила весьма благородно. Сие предложение еще тебе повторяю, есть такое которое бы я весьма остерегалась им представить. Я прошу тебя, любезная моя, не подвергать их более подобному искушению.

Я признаюсь тебе чистосердечно, что их поступки с тобою, и толь отличное поведение Ловеласово изъясненное в том письме, которое ты получила от него в тоже самое время, совершенно бы меня к нему преклонили. Как жалко говорила я, что он толь мало уважал свое звание, дабы совершенно оправдать подобный поступок в Клариссе Гарлов.

Я не удивляюсь тому свиданию, коим ты его обнадежила. Может быть вскоре коснусь я опять сего обстоятельства.

Сделай милость, любезная и дражайшая подруга, пришли ко мне каким ни есть образом свою Бетти Барнес. Думаеш ли ты чтоб закон Конвентри[17] касался до женщин. За малейший проступок должно бы было ее хорошенько выбить по щекам, или потоскать в глубоком пруде. Я тебя уверяю, что еслиб она ко мне пришла, то во всюб свою жизнь праздновала минуту своего от вас освобождения.

Сколь ни бестыден ответ Ловеласа, но ни мало мне неудивителен если он тебя любит так, как должно, то конечно твоя перемена была для него несносна. Одно только омерзительное лицемерие могло дать ему силу к сокрытию оного.

Умеренность какой ты от него ожидала, особливо в сем обстоятельстве, едва ли чрез пятдесят лет стала свойственна человеку его свойства. Однако я не отнюдь не хулю твоего гнева. Я с нетерпением ожидаю на каком основании решится сие дело между им и тобою. Какая разность от стены толщиною в четыре дюйма, к тем горам, кои теперь тебя разделяют? уверена ли ты что твердо в своем намерении стоять будешь?… Сие дело не невозможное.

Ты ясно видиш, говориш ты, что его скромность в прежднем его письме была притворна. Разве ты когда думала что она естественна. Опасные змии, вкрадывающиеся с столькою же наглостью как и коварством, и простирающиеся, стократно далее нежели сколько им в своем пути позволяется! И самого Гикмана ты увидишь столь наглым как и своего Ловеласа, если он стольже смел будет. Он и в половину не столь нагл как Ловелас. Природа лучше научила его скромности, но в сем одном и все состоит его дарование. Поверь что когда он будет иметь власть оную пренебречь, то столь же жестоко будет поступать как и другой.

Может быть случится что я убеждена буду сочетатся с ним браком. И тогда намерена я примечать внимательно, по какому степени повелительный муж превращатся станет в покорного любовника; различие того и другого; одним словом, каким образом вступим мы в союз супружества, дабы обращатся к первым моим мыслям без всяких сильных причин, так как употребляются слабыя усилия приходящего в упадок государства, для сохранения остальной вольности оного.

Все доброго свойства люди бывают страстны, говорит г. Ловелас. Прекрасное извинение обожаемому предмету имеющему полную власть! все равно, еслиб сказать другими словами: хотя я вас и весьма почитать сударыня, но не стану стараться воздерживать свои страсти из угождения вам. Я весьма бы была рада, когдаб слышила такие слова от Гикмана!

Мы весьма мягкосердечны, любезная моя, что упускаем некоторые недостатки, но прежней снисходительности оправдаемые, и следственно обращающиеся во зло, навыком потверждаемое. если допускают к сему пылкого свойства человека когда еще он в зависимости, то чего он не станет требовать, когда будет иметь власть предписывать законы? Ты знаешь одного такого мужа, коему как я думаю, излишне много таковых ложных угождений делали, и видиш, что ни он, ниже другой кто от сего не сделался счастливее.

Согласие нравов, между двумя особами, вместе жить долженствующими выгодно, однако я бы еще желала, чтоб взаимное согласие простиралось токмо до известных пределов, коих бы никогда непозволялось им преступать, и чтоб один помогал другому в оных держатся, без чего рано или поздно, с обеих сторон может случится повреждение. если бы пределы трех состояний составляющих политической наш союз не столь были ведомы, и в случае нужды не подтверждаемы, то чтобы с ними могло сделатся? Две партии законодательства устремились бы взаимно одна против другой, а исполнительная власть не преминулабы поглотить их обеих. Ты мне скажешь, что два разумные человека сопряженные супружеством… Так, любезная моя, если бы только одни разумные сочетовались браком. Но не удивилали бы я тебя, когдаб сказала, что большая часть из них препровождают холостую жизнь? Они думают что нужно рассуждать о том столь долго, что и ни когда на исполнение сего предприятия решится не могут. Не делают ли тем чести мне и тебе, когда говорят, что мы обе мало рассудка имеем? И которая б из нас двух согласилась выдти за муж, если бы наши друзья и прочие докучливые любовники оставили нас в полной свободе.

Но возвратимся к прежнему, еслиб так ко мне писал Ловелас [покрайней мере, чтоб я не допустила себя убедить причинами сильнейшими нежели склонность ваша, дабы всем располагать по условию] при первом опыте того, что он осмелился назвать добрым свойством; я запретила бы ему никогда на глаза к себе не казаться.,,Честной друг могла бы я ему сказать, еслиб я почла его хотя нескольких слов. Все что ты претерпеваеш, не составляет и сотой части того, что еще ты должен претерпевать живучи вместе со мною. И так прости, я тебя отпущаю, я не желаю такой страсти, которая бы превозмогала ту, коею как ты говориш ко мне наполнен.

Что касается до женщины такого тихаго и уклонливого свойства как ты, то все бы равно было выдти или за Ловеласа или за Гикмана. Следуя правилам повиновения, ты может быть сказала бы весьма кроткому человеку, имеющему право повелевать, что муж не должен употреблять прозбу, и что он себя тем унижает когда не требует покорности, торжественно при жертвеннике ему обещанной. Я давно знаю, любезная моя, что ты думаешь о сем смешном обряде супружества, которой, какой ни есть хитрой законодавец включил в число протчих уставов, с тем намерением дабы вменить нам в должность то, чего б люди не осмелились требовать как некоего права.

Наше воспитание и нравы, говориш ты, подвергают нас покровительству сильнаго. Я в том согласна. Но не славно ли и не честно ли сему самому сильному защищать нас от всяких обид, выключая тех, кои наиболее нас трогают, то есть от собственных его? С каким искусством Ловелас, в выписке, которую ты мне из его писем сообщила, сообразил сие рассуждение с твоим нравом; великодушные души не навидят принуждения! Он гораздо проницательнее, любезная моя, нежели мы о нем думали. Он знает, как ты приметить может, что все его худые поступки не могут быть не явны, и в сем уверении он признается во всем том что нужно для представления в лучшем виде тех, о коих ты может быть другими средствами уведомлена, приобучая тебя слушать оные без удивления. Покрайней мере почтут сие за знак остроумия; и что со всеми своими пороками он не может быть лицемером. Самое ненавистное свойство для нашего пола, когда мы оное открываем, потому что подает нам причину сомневатся о справедливости тех похвал, кои произтекают от столь худого источника, когда добровольно уверяяся что мы оные заслуживаем.

Сие мнимое остроумие приносит Ловеласу те хвалы, коих он желает, вместо хулы, которую заслуживает. Он так как очищенный кающийся грешник, которой прощен будучи в одном преступлении, начинает другое.

Благоприятствующий ему человек не станет увеличивать его недостатки; и когда женщина будет уверена что может надеется в будущее время лучшего, то конечно не преминет приписывать ненависти или предубеждению все то, что благорасположение и милость могли бы загладить в изображении недостатков. если доказательства столь сильны что поступки в хорошую сторону изтолкованы будут, то она будет наслаждаться надеждою будущего благополучия, в коей непрестанно ее утверждать будут, тем более что если она почитать их станет подозрительными, и сие то окажет сим, что сомневается о собственной своей власти, а может быть и о своем достоинстве. И так по степенно она доведена будет до того, что самые явные пороки почитать будет замененными чистейшими видами добродетели.

Я имею причины, любезная моя, и еще новые причины разпространятся в нравоучении касательно того предмета которой ты мне подала, но я не прежде изъяснюсь, пока о всем лучше не осведомлюсь. если я в том успею, так как по моему искусству надеюся, и если узнаю обстоятельно все то, что так сказать, теперь только сквозь пальцы вижу; то твой обожатель настоящей изверг, злодей и омерзительное чудовище. Я желала бы лучше видеть тебя… Я хотела сказать за Г. Сольмсом нежели за ним.

Но в ожидании моих уведомлений, желаешь ли ты знать, как может он поступить во всех своих озлоблениях, дабы искусно вкрасться к тебе в милость? выслушай меня! он во-первых представит за себя ходатаем излишество своего свойства; и как скоро в сем его убедиш; то не будешь уже в нем усматривать наглости и неистовства. Ему ничего более не останется, как токмо приучить тебя сносить его оскорбления, и прощать оные попеременно его покорности. Сия хитрость будет иметь такое действие, что гнев твой станет некоторым образом укрощаться, и не допустит ни когда до того чтоб оной был продолжителен. Потом будет претерпевать несколько более обид, а меньше видеть от него покорности; и сие нечувствительно доведет тебя до того что ты всегда видеть будешь первые, но никогда последних. Тогда ты станеш страшится раздражить столь горячей нрав, и наконец столь искусно и столь понятно выговаривать будешь слово повиновение, что весело будет тебе слышить. если ты сомневаешся о сем его поступке, то пожалуй, любезная моя приятельница, потрудися спросить о том мнения у своей матушки.

Обратимся к другим предметам. Твои обстоятельства столь учинились важны; что я не могу останавливаться на общих местах твоего описания; ибо сии легкия и шутливыя выражения притворны бывают. Мое сердце искренно делит с тобою все твои несчастья. Мой разум затмевается. Глаза мои, если бы ты могла их видеть в те минуты, в кои почитаеш столь веселыми, как меня за то укоряла, едва ли не всегда орашаются слезами, даже и в таких случаях, кои почитаеш ты торжеством моей радости.

Но теперь, несносная жестокость и не ограниченная злоба некоторых из друзей твоих (из твоих сродственников должна я сказать, в сию ошибку я всегда впадаю), странное намерение прочих, теперишная твоя разпря с Ловеласом, и приближение твоего свидания с Сольмсом, от коего как ты справедливо имееш причину судить, могут произойти великие следствия, суть столь важные обстоятельства что требуют всего моего внимания.

Ты желаешь чтоб я подала совет, как должно тебе поступить с Г. Сольмсом, ты требуеш, от меня того что свыше моих сил. Я знаю сколь многаго надеются от сего свидания, без чего, ты не получила бы столь долговременной отсрочки. Все что я могу сказать, состоит в том, что есть ли ты не поступиш с Сольмсом благосклонно, и несклонишься в его пользу, особливо когда почитаеш себя обиженною Ловеласом, то ничто не может произвести сей перемены. После свидания я без сомнения от тебя буду о всем уведомлена, и верю уже что все учиненное и сказанное тобою будет столь хорошо, что лучше быть нельзя. Однако, если я думаю иначе, то не сокрою от тебя оного. Вот все что я не сомневаюс тебе обещать.

Я желаю ободрить тебя против твоего дяди, если тебе будет случай с ним говорить. Вознегодуй на тот наглой поступок, в коем он имел столько участие; и пристыди его в том если можно.

Размышляя об оном обстоятельно, я не знаю не обратится ли сие свидание в твою пользу, в какой бы надежде оного ни желали. Когда Сольмс узнает [покрайней мере если ты твердо в своем намерении стоять будешь] что ничем от тебя ласкатся не может, и когда твои сродственники не менее во оном уверятся, то должно будет одному удалиться, а протчим представить предложения, которые исполнить, будет тебе стоить некоего труда, или я обманываюсь, что ты освободишся от жесточайших своих мучений и трудов. Я привожу на память многие места из последних твоих писем, и из первых, которые принуждают меня писать к тебе таким образом; но в таких обстоятельствах в коих ты теперь находишся, все чтобы я хотела сказать было бы не вместно.

В заключение сего объявляю тебе что я чрезмерно ожесточена видя тебя, игралищем жестокости брата и сестры. Видя толикия опыты твоей твердости, какой еще ожидают они надежды?

Я хвалю тебя что вздумала сокрыть от их взоров письма и бумаги, которые не должны им в руки попадатся. Я думаю что ты согласишся принести на условленное для наших писем место, несколько белья и платья накануне свидания с Сольмсом, дабы после того не трудно было тебе сыскать к тому случай. Роберт принесет мне оное по первому приказанию, хотя бы то было днем или ночью.

если тебя доведут до крайности; то я надеюсь упросить мою мать чтобы приняла тебя в дом тайным образом. Я обещаюся ей слепо во всем повиноваться, то есть хорошо принимать да и еще благосклонно обходится с ее любимцем. Я уже несколько времени помышляла о сей выдумке; но не осмеливалась еще тебя уверить о успехе оной.

Но не отчаивайся в том. Твоя ссора с Ловеласом много к сему способствовать может; и последние твои предложения, в письме писанном к твоему дяде, будут для нее второю причиною.

Я уверена что ты простишь все посторонния объяснения твоей по природе излишне пылкой подруги весьма горячо тебя любящей.

Анна Гове.

ПИСЬМО LXVI.

В пятницу, 31 Марта.

Ты весьма учтиво извинилась в своем молчании. Нещастные всегда бывают в недоумении, всегда склонны переменять самые неизбежимые случаи в холодность и в пренебрежение, наипаче со стороны тех к коим они желают сохранить почтение. Я уверена что любезная моя Анна Гове никогда не будет из числа тех приятельниц, кои прилепляются токмо к благополучию: но твоя дружба для меня столь драгоценна, что я по крайней мере сомневаюсь заслуживаю ли я чтоб ты ко мне ее сохранила.

Ты столь великодушно даешь мне вольность себя укорять, что я опасаюсь и пользоваться оною. Я лучше буду не доверять собственному моему рассуждению, нежели дражайшей моей приятельнице, которая позная свои погрешности не может быть подозреваема дабы произвольно оные делала. Я страшуся и спросить у тебя не считаешь ли ты себя излишне жестокою весьма мало великодушною относительно такого человека, которой столь нежно тебя любит, и которой впротчем столь честен и чистосердечен.

еслиб это не была ты, то я бы сомневалась, чтоб кто нибудь в свете мог превзойти меня в сем истинном величии душе, которая внушает в нас признательность за огорчения наносимые истинным другом. Я может быть виновата что поступила надъмеру нескромно; а сие не иным чем извинено быть может, как смущением в коем я нахожуся, есть ли только сие может почестся за извинение. Каким образом должна я просить тебя, (о чем и всегда не отступно утруждать тебя стану) смело следовать тому разуму, которой под приятными видами проницает проступки совершенно? Больной весьма бы был нерассуден, если бы опасался врачебного какого орудия от толь нежной руки. Но я с замешательством предлагаю сию просьбу, боясь чтоб она не подала тебе причины быть осторожнее и скромнее в выражениях. Желаемый или из позволенной сатиры, весьма удобно может переменить в похвалу тот великодушной цензор, которой примечает, что его насмешки производят пользу. Твои шутки клонятся всегда к наставлению, хотя они несколько язвительны, но всегда приятны. Не можно опасаться толь легких ран какие ты причиняеш, по тому что не умышленно и не ко вреду уязъвляешь оными. Такое искусство знали и новейшие наши писатели прославившиеся своими творениями. Для чего ж? для того что оно должно брать первоначальные свои основания из доброты души, и что должно быть направляемо правотою сердца. И так нещади меня, ибо я твоя приятельница; и сия причина должна тебя принудить еще менее меня щадить. Я могу проницать в тонкость твоих выражений, сколь ни совершенно ты оные объясняеш: я толь буду поважаема: и ты не достигала бы своего предмета, еслиб меня в смущение не приводила. Но после такой чувствительности как я говорила тебе не однократно; я вдвое тебя любить буду: исправленное мое сердце будет совершенно тебе предано, и сделается достойнешим тебя.

Ты меня научила что я должна сказать Г. Ловеласу, и что должна о нем думать. Ты представила мне, с великою приятностью, каким образом по-видимому он поступать должен дабы примириться со мною. если он в самом деле сие предпримет, то я уведомлю тебя о всем что ни произойдет при сем случае, дабы получить от тебя известия если они токмо к тому поспеют, и твое исследование или похвалу когда получу твои письма не столь рано. Что мне ни позволят и что ни принудят предпринять, но как мне кажется, благосклонные судии должны меня почитать за особу вытедшую уже из естественного своего положения. Будучи носима на удачу быстрыми ветрами пристрастного противоречия, и жестокостью, которую осмеливаюся назвать неправодушием, я вижу вожделенное пристанище девической жизни, к коей все мои желания стремятся: но будучи отрываема от оного кипящими волнами, ненависти брата и сестры. и яростными вихрями власти почитающей себе оскорбленною меж тем, когда с одной стороны мои взоры усматривают в Ловеласе подводные камни, о кои по несчастью могу я разбиться, а с другой в Сольмсе пески, на кои волны выбросить меня могут. Ужасное состояние, коего одно изображение приводит меня в трепет!

Но ты, милосердый мой кормщик, показуеш мне весьма спасительное пособие, есть ли токмо по несчастью приведена буду к такой крайности! я не хочу излншне полагаться так как ты из предосторожности меня уведомишь, на успехи какие от просьб у своей родительницы получить можешь: я знаю что она полагает за правило дабы дети слепо повиновались родителям. Однако я при том ласкаюсь некоторою надеждою, ибо она узнает что подав мне в толь нужное время некое покровительство, избавит меня от величайшей отважности. В сем счастливом для меня расположении, она будет управлять всеми моими поступками. Я ни чего не буду делать без ее и твоих советов. Я ни кому не буду казаться, я не буду писать ни каких писем, и ни кто без ее согласия не узнает где я нахожусь. В какой бы избушке она меня не поместила; но я не иначе буду из оной выходить, как в каком ни есть переодеянии или как горнишная твоя девушка, пусть мне не дозволят и с тобою по вечерам прогуливаться: я требую сего тайного покровительства, токмо до прибытия Г. Мордена, которой конечно не замедлит приехать. Твое предложение, чтоб положить несколько платья на условленное для наших писем место, кажется мне весьма опасно исполнить; и я буду принужена отложить особ несколько белья с моими бумагами. С некоего времени Бетти с великим любопытством смотрит на мои шкапы, когда что нибудь при ней вынимаю. Некогда приметя оное нарочно оставила я ключи и пошла в сад, по возвращении моем я весьма удивилась увидя их у ней в руках как будто она отпирала шкапы. Она пришла в смущение не ожидая, чтоб я столь скоро назад возвратилась… притворилась будто того не приметила, но как она вышла, то рассмотрев платья, увидела что они не в таком порядке положены, как я их раскладывала.

Я не сомневалась чтоб ее любопытство происходило от важнейших каких причин; и опасаясь чтоб не прекратили моих прогулок, есть ли я подам какое подозрение, с того времени, обыкновенно между другими небольшими хитростями, я не только оставляю ключи свои в шкапах, но иногда посылаю сию девицу вынимать из оных платья по одиначке, под тем видом, чтоб отрехать пыль, и смотреть чтоб цветы не изпортились, или единственно для провождения скуки, не имея другого важнейшего упражднения, сверх удовольствия, кое и малые и большие находят в рассматривании богатых платьев, я приметила что сия должность весьма ей нравилась; как будтоб сие наблюдение составляло часть ее прислуг.

Я думаю что не запрещают мне прогуливаться по одной только доверенности, которую они имели к некоему верному своему шпиону, и что у меня ни единого нет поверенного в фамилии, (по тому что я ни от кого помощи не искала, хотя и была всеми служителями любима) может быть они не видя ни чего такого, по чему бы могли уверится, что я намерена удалиться от них тайно, действительно из того заключают, что наконец я буду убеждена их гонениями. В противном случае они должны б были помыслить что столько раздражают мое терпение, что принуждают меня старатся отважным каким небудь, намерением избавится от толь жестоких их поступок: я молю Бога дабы меня простил есть ли я в том обманываюсь; но я не думаю чтоб мои брат и сестра тем много были опечалены.

Но есть ли сверх всякого чаяния должно будет не минуемо поступить на сию пагубную отважность, то принуждена довольствоваться тем чтоб уйти в том платье которое на мне случится. А как я после завтрака обыкновенно одеваюсь один раз во весь день; то сие предупредит всякую недоверчивость, и белье, которое я положу на условленное место, следуя твоему совету, не будет мне бесполезно.

Не удивляйся сколь далеко простирается мое внимание, и как я остроумно нахожу средства, к ослеплению моей подсмотрщицы, дабы удалить подозрения ее господ? Я испытываю что несчастье есть мать изобретения. Ты не поверишь всему тому что я делывала, дабы преобучить моих надсмотрщиков видеть как часто хожу в сад и в птичник. То нужно мне прогуляться на свежем воздухе, и тогда бывает мне лучше когда выхожу из своей горницы. То бываю задумчива, и тогда мои кулички и фазаны, или каскад разгоняют мою скуку: первые, скорыми своими движениями, кои так сказать, возбуждают мои мысли, а каскад своим шумом и глухим журчанием. Иногда уединения составляют единые мои утехи. Какую нахожу я помощь к размышлениям в тихую ночь, на свежем воздухе, взирая на восхождения и захождения солнца! иногда не имея посторонних каких намерений, и не ожидая писем, я беру с собою из учтивства Бетти. Однажды случилось мне позвать ее с собою прогуливатся, не зная того, что она была занята другим делом и не могла идти со мною. Вот главные мои упражднения; но я разделяю их на многие части, и составляю из них множество других, переменяя наименования и виды. Оне всегда имеют на себе не токмо вид вероятности, но и самой справедливости, хотя редко бывают главною для меня к тому причиною. Коль быстры движения воли! Сколь тягостно и с какими трудностями сопряжено сопротивление. Самое малейшее препятствие, умножающие отвращение наше, подобно великой тяжести привязанной к ногам, кои тогда бывают не движны.

В пятницу, по утру в 11 часов.

Я уже приготовила не большую связку своего белья. Не мало я мучилась во все то время которое к сему употребила; одна мысль что сия предосторожность для меня сделалась не обходимою.

Когда ты получиш сию связку столь благополучно, как я того надеюся, то пожалуй разверни ее: ты найдеш там два другие запечатанные пакета; в первом, лежат те письма, коих ты еще не видала, то есть те, кои я получила с последнего моего с вами свидания; а во втором собрание писем и список всех тех, кои мы друг ко другу писали, с того же времени, с некоторыми другими бумагами касающимися до различных предметов, столь для меня важных, и превосходящих мое понятие, что я не желаю дабы они попались не какой снисходительной особы, как ты. если мой рассудок с летами созреет, то я может бы захочу их пересмотреть.

В третей связке, которая также запечатана, ты найдеш все письма Г. Ловеласа, с того времени как запрещен ему вход в наш дом, и копии со всех моих ответов. Я надеюся по дружбе твоей ко мне, что ты развернет последнию связку, и прочитавши все то, что во оной ни содержится, ты скажешь мне чистосердечно что думает о моих поступках.

Мимоходом заметь, что я не получила от сего человека ни единого слова; мой ответ положен на условленное место в среду. Он пролежал там до утра. Я не могу тебе сказать в котором часу вчера он взят, потому что я не думала о том наведатся до вечера. Но тогда его уже там не было. Сего дня до десяти часов не было там еще ни какого ответа! Я думаю, что и он в такой же скуке и досаде как и я. Пусть его сердится.

Он может быть имеет столь подлую душу, что еслиб имел власть надо мной, конечно бы отмстил мне за причиненные мною ему беспокойства. Но теперь, я осмеливаюсь уверить тебя, что он никогда не будет иметь к тому случая.

Я начинаю его познавать, и ласкаюсь что мы равномерно один другому противны. Мое сердце теперь в беспокойствии, если могу употребить сие отважное выражение; беспокойна потому, что должна готовится к свиданию с Сольмсом, и к следствиям которыми я угрожаема, без чего я была бы совершенно спокойна по тому, что не заслужила тех жестокостей, которые теперь претерпеваю; и еслиб я могла так же вырваться от Сольмса, как освободилась от Ловеласа; то ухищрение моего брата и моей сестры, внушающих вредные для меня советы моему батюшке, матушке и моим дядьям, скоробы прекратились.

Сделай милость отдай пять гвиней, которые найдешь завязанные в конце платка, как малое награждение верному твоему Роберту за его услуги. Не протився тому, любезная моя, ты знаешь что я бываю очень довольна, забавляя себя такими малостями. Я думала было сперва послать к тебе так же несколько денег, кои я имею, и не много каменьев; но сии вещи такие, кои с собою носить можно, и коих я позабыть не могу. В протчем если захотят видеть мои каменья, а я не в состоянии буду их показать; то сие будет явным доказательством, что имею какое нибудь намерение, которое конечно не приминут вменить мне в преступление.

В пятницу во втором часу на дровяном дворе.

Еще ничего не получила в ответ от того, кому писала! Я принесла сюда благополучно свою связку, и нашла твое письмо писанное вчера в вечеру. Роберт взяв мое письмо не понес связки, пожалуй скорее отошли его назад, и скажи ему, чтобы он и ее взял. Я положила ее так, что протянувши несколько руку он достать ее может. Ты можешь судить по своему письму, что я не замедлю к тебе ответом.

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО LXVII.

В четверток в вечеру 30 Марта.

Приготовся к повествованию моих исследований о поведении и подлости твоего омерзительного чудовища, живущего в бесчестном питейном доме, которой он называет постоялым двором.

Крапивннцы и воробьи не достойны быть добычею сего голодного ястреба. Его неусыпность, бдения, ночные его опасности, ненастья, кои он претерпевает столь бодрственно, не все к одной тебе относятся. Он нашел утеху к услаждению столь жестоких своих трудностей: девушка, приятная и прелестная, так как мне описывали, невинная до его прибытия, но бедная! Кто может сказать какова она теперь?

Ей от роду минуло только семнадсять лет.

В протчем, он имеет в обществе своем одного друга, сотоварища в безчинствах, человека столь же веселого и пронырливого нрава как и сам, с которым ему не соскучится ежеминутно опорожнивать стаканы; а иногда бывают с ним еще один или два гуляки, совершенно переодетые по его нраву. Сия веселая шайка никогда печальна не бывает. Не беспокойся, любезная моя, о насморке твоего Ловеласа. Его голос не так осип, чтоб его Бетсей,[18] его роза, как ее мерзавец называет, не могла его расслышать.

Он в нее влюблен до дурачества. Думают что она еще невинна, покрайней мере ее отец и ее бабушка в том уверены. Говорят он хочет ее выдать за одного молодого человека в той же деревне. Бедной малой! Бедная и простосердечная девушка!

Г. Гикман сказывает, что часто видает его в городе на зрелищах с женщинами, и всегда с разными. Ах, любезная моя приятельница! Но хотя бы и все сии обвинения были истинны, какаяже тебе до того нужда? если бы ты имела лучших друзей в свете, то и тогдаб сие изъяснение не преминуло произвести своего действия.

Гнусное чудовище! Возможноли чтоб его старания, его относительно тебя происки, не сильны были его обуздать? Но я оставляю его тебе. Нет от него никакой надежды. Я бы желала только, еслиб было можно, извлечь из гнусных его когтей ту бедную девицу. Я расположила уже план к сему намерению, покрайней мере когда я еще уверена, что она невинна.

Он выдает себя за военного офицера, которой по причине поединка принужден жить скрытно, пока еще жизнь его противника в опасности. Его почитают знатным человеком. Его друг выдает себя за офицера пониже его чином, с которым он живет в согласии. С ними бывает еще третий, которой подчинен второму. При нем самом живет только один служитель. О любезная моя! Как приятно умеют все таковые злости проводить свое время, когда мы по легковерию столь чувствительны бываем к мнимым мучениям, которые они за нас претерпевают!

Я уведомилась, что по желанию моему доставит мне случай видеть отца и дочь. Я бы тотчас все разведала. Мне весьма легко будет проникнуть в сердце молодой столь простодушной девицы; не развратил ли он ее, если то уже сделано, то и тогда не труднее мне будет усмотреть оное. если же я усмотрю как с одной, так и с другой стороны более хитрости нежели откровенности, то их тотчас оставлю. Но поверь что девица пропала. Говорят, что он страстно ее любит. Он при столе дает ей всегда первое место. Он с удовольствием слушает ее разговоры. Он не хочет чтоб и друзья его к ней подходили. Она лепечет как умеет; он удивляется простоте ее во всем том что она ни говорит, слышали так же что он ее некогда называл прелестною своею девушкою. Не сомневайся, чтоб он не называл ее таким образом. Он заставляет ее петь; хвалит деревенския ее песенки. Она погибла, любезная моя, она не может миновать опасности. А всему етому причиною Ловелас, ты его знаешь. Пусть приведут к тебе Виерлея, если хотят тебя выдать, то есть со всем другого, а не Ловеласа или Сольмса. Сего желаетъ

Анна Гове.

Любезная моя приятельница, сочти сей питейной дом его гарнизоном, его самого за врага, а его своевольных сотоварищей за его союзников или помощников: но твой брат и твои дядья не будут ли опасаться, если узнают, сколь близко он от них находится, когда они почти ежеминутно приходят в сие место. Решились, как уверяют меня, чтоб тебя не везть к дяде твоему Антонину. Как поступишь ты при сем, или без сего отважнаго? Наполни белое сие место, которое я оставляю, по тому что не нахожу столь омерзительного слова, чтоб оное здесь поместить.

ПИСЬМО LXVIII.

В пятницу в 3 часа.

Ты вдруг возбуждаешь во мне, гнев, негодование и ужас! пожалуй любезнейшая моя приятельница, окончи свои осведомления о столь подлом из всех человеков.

Но не соединяй никогда невинности и простоты с именем несчастной сей девицы. Не должна ли она знать, что такой человек будучи высокой породы и скрывающийся под различными рубищами, не может иметь добрых намерений; когда он дает ей первое место, и называет ее столь нежными именами? Могла-либ девушка семнадсяти лет простосердечная и искренная, поступать по воле незнакомого ей человека, которой скрывает собственное свое состояние? еслиб ее отец и бабушка были честные люди, и внимательно смотрели за ее поступками, дали ли бы они ей такую волю?

Не может терпеть чтоб его друзья к ней подходили! Верь что его умыслы бесчестны если он уже их не исполнил. Уведом, любезная моя; если еще не поздно, уведом сего отца не видящего погибель своей дочери. Нельзя статься чтоб в свете был такой отец или такая мать, котораяб пожелала продать добродетель своей дочери. Нещастная девица!

Я чрезвычайно желаю знать следствия твоих исследований. Ты увидиш сию девушку, говориш ты мне, опиши мне ее вид; приятность и прелести, любезная моя! Вот приятнейшие и прелестнейшие выражения: но твои ли они или точно его? если ты почитаешь ее столь чистосердечною, столь простою в ее поступках, и в сельских ее песенках, [ибо поистинне, любезная моя, ты весьма пристрастно представляешь мне сие изображение] как могла такая девушка, какою ты мне ее изображаешь, привлечь к себе разращенного и безчинного человека, ибо я теперь вижу, что должно ее почитать за привыкшую ко всем городских женщин пронырствам; привлечь его к себе, говорю я, столь сильно, и без сомнения не на долгое время; ибо лишившись своей невинности, она заменит своим искусством то, чего не достает ей от воспитания? Прекрасная надежда к исправлению столь развращенного гуляки! Ни за что в свете, любезная моя, не согласилась бы я, чтоб он считал меня о всем том уведомленною. Будь уверена, что не имею нужды о нем размышлять. Я не развертывала его письма, и весьма буду остерегаться развернуть оное. Обмащик! Лицемер! С своим насморком, и с своими лихорадочными припадками, кои может быть он получил от ночного какого буянства, и кои только усилились в валежнике.

Быть уже в таком состоянии…! Я разумею, касательно его уважения, любезная моя. По истинне, он совершенно стал мне презрителен. Я ненавижу сама себя, что столь много говорила о его подлости, и о его приятной и прелестной девушке. Поверь любезная моя, что нет ни чего приятного, прелестного и любви достойного, без смиренности и добродетели.

Другой подлец, иосаф Леман, уведомил Бетти, что не преминули мне тотчас сказать, что Ловелас оказал себя с бесчестным человеком в том месте, где уже с некоего времени видели его переодетаго. Но он хочет прежде яснее оное узнать, присовокупил он, нежели обстоятельнее о том ее уведомить. Она обещалась ему хранить оное втайне, надеясь что он изъяснить ей все то обстоятельнее. О сем самом и я тебя просила подробнее осведомится. Теперь я вижу, что обвинения его врагов были весьма основательны. если его намерение состояло в том, дабы погубить невинную девушку; и если он узнал ее только послучаю своих посещений в замке Гарлов, то должна сугубое принимать участие в том, что до нее касается, и вдвое более должна на него огорчаться. Мне кажется, что я ненавижу его более, нежели самого Сольмса. Но я тебе не скажу о нем более ни слова, пока не уведомишь меня как можно скорее о всем том, что ни разведаеш… По тому что до того времени я не разверну его письма; а если твои изъяснения будут такие, как я себе воображаю, и в чем почти уверена, то обратно отнесу его не разпечатывая в то же место, где его взяла, и никогда не буду иметь с ним дела. Прощай, любезнейшая моя приятельница.

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО LXIX.

31 марта в пятницу около обеда.

Справедливость требует, чтоб я не медлила ни одной минуты, после последнего моего письма, чтоб сие как можно скорее к тебе сообщено было. Я откровенно тебе говорю, что твой Ловелас невинен. Мне кажется в сей раз, что покрайней мере должно его оправдать, и я весьма сожалею, что столь скоро сообщила тебе мои необстоятельные исследования.

Я видела молодую девицу. Она действительно весьма прелестна, и весьма приятна; и что почла бы ты за величайшее достоинство. Сия молодая девица столь невинна, что надлежало бы быть адскому извергу, дабы умыслить на ее погибель. Ее отец человек весьма простодушной и честной, которой чрезвычайно доволен своею дочерью и новым ее знакомством.

Теперь, когда я совершенно проникла в сие приключение, незнаю, не должна ли страшиться о твоем сердце, когда тебе скажу, что сей Ловелас может поступать благородно. Молодую девицу выдают на будущей неделе за муж, и сим то она ему обязана. Он вознамерился (по словам ее отца) соединить счастливую чету, и желал бы, как он говорит, сделать сие счастье и многим.

Вот и для тебя нечто, моя любезная. А как он полюбил и того молодого человека, к коему она склонна; то подарил ей сто Гвиней, кои отдал под сохранение ее бабушке, и кои соответствуют небольшому имению ее жениха, при том же и его сотоварищ, будучи побужден примером, дал двадцать пять гвиней на платье сей девушке.

Бедной человек рассказывал мне, что при их прибытии, они старались казаться ниже своего состояния: но теперь сказал он мне с доверенностью, он знает что один из них есть Полковник Барров, а другой Капитан Слоан. он признается, что в первые дни их прибытия, полковник очень приставал к его дочери; но ее бабушка просила его пожалеть бедную и молодую невинную девушку, он клялся, что будет подавать ей токмо добрые советы; и что сдержал свое слово как честной человек. Глупенкая девушка думает, что сам священник не мог бы дать ей лучших наставлений из Библии. Я признаюсь, что она мне весьма понравилась, и я подала ей причину не жалеть о своем посещении, как о потерянном времени.

О Боже мой! любезная моя, что мы должны теперь делать? Ловелас не токмо исправился, но еще сделался проповедником! Что должны мы делать? впротчем, нежная моя приятельница, твое великодушие конечно обратится в его пользу. Но не являй сего великодушия. Я всегда думала что оно столько зла приносит изящному сердцу, сколько внушает любви в обыкновенных людях. Я опасаюсь только того, чтоб бывшее прежде склонностью основыющеюся на условиях, не сделалось бы склонностью ни на каких договорах не утверждающеюся. С сожалением вижу себя обязанною переменить толь скоро мои нарекания в похвалы. Большая часть женщин, или покрайней мере те, кои со мною сходствуют, лучше согласятся пребывать в недоумении касательно отважного какого рассуждения, хотя и точно знают неосновательность оного. Не все так великодушно признаются в проступках как ты. Сия жестокость, отдавать себе справедливость, требует некоего величия души: так что я относительно к сему простерлась далее в своих исследованиях о жизни, поведении и всех поступках твоего Ловеласа, надеясь найти в них что ни есть хулы достойного, но все кажется его одобряет.

Словом, Г. Ловелас по сим исследованиям такую заслуживает похвалу, что хотя б при том была и самомалейшая вероятность, то я моглаб подозревать, что заключается в том какой нибудь умысел, дабы из черного представить белое. Прощай, моя любезная.

Анна Гове.

ПИСЬМО LXX.

В субботу 1 Апреля.

С торопливостью и опрометчивостью учиненное исследование какого нибудь дела, часто показывает слабость и непостоянство наших рассуждений или мнений: но на сие не должно жаловаться, ибо когдаб ты сама, любезнейшая моя, в теперешнем примере имела столько отвращения, как сама говоришь, к признанию заблуждения, то думаю, что я гораздо бы менее тебя за то любила. Но ты не предъупредила столь благовременно моего рассуждения, еслиб не имела самого лучшего свойства, какое только женщины иметь могут. Хотя Г. Ловелас кажется здесь и оправдан, но протчие его недостатки столь велики, что заслуживают самое строгое рассмотрение. если бы я была с ним в такой связи, как он желает, то уведомила бы его, что вероломной Леман не из числа его друзей, как он о нем думает. В противном случае, он бы не столько поторопился открыть к своему стыду, а особливо Бетти Барнес, дела и обстоятельства пригожей поселянки. Правда что он сказал сие Бетти за тайну, и обещался ей еще более о том сообщить, когда сам подробнее все дело узнает, а при том рассказать оное и своему господину. Сие то и препятствует етой девице оное разгласить, хотя ей и нетерпеливо хочется чрез сие войти в большую милость моего брата и сестры: ей так же хочется обязать иосафа, которой оказывает к ней некия любовные ласки, коих она не отвергает, хотя и почитает себя выше его. Обыкновенно большая часть женщин, когда не Имеют случая обращаться в любовных делах с теми, кои им нравятся, и кои для них приличны, обходятся ласково с теми, к коим никакой склонности не имеют.

Но чтоб не говорить более о тех двух особах, о коих я весьма худого мнения, то должна признаться, что как имела всегда бы одно презрение к господину Ловеласу, еслиб знала, что он способен к толь подлым проискам при таких намерениях, кои привели его так близко к замку Гарлов, и поскольку не преминула усмотреть в том многой вероятности, то объяснение, как говорить, производит во мне столько же великодушия сколько и опасения, и может быть более, нежели должна бы была того желать. Издевайся надо мною, любезная моя, сколько тебе угодно; но я спрашиваю тебя, не произвелолиб сие и над тобою подобного действия? а похвальной его поступок… Я уверяю тебя, искренная моя приятельница, что если с сего дня пожелает он препроводишь остаток своей жизни добродетельно; то с охотою простила бы ему большую часть прошедших его заблуждений, хотя б то было для одного того опыта, которой уже мы о нем имеем, и по коему думать можем, что он может оказывать изящные и великодушные чувствования,

Ты легко вообразить себе можешь, что получивши второе твое письмо, я уже ни мало не усомнилась развернуть Ловеласово, я буду на оное отвечать; по тому что не нахожу в нем ничего такого, на чтоб жаловаться могла. Он тем более будет доволен моими словами, что я почитаю себя им обязанною за то, что он поправил несправедливое мое о нем мнение, хотя и ничего о том не знает.

Я весьма счастлива, что сие происшествие по твоему старанию столь скоро мне объяснено; ибо еслиб я прежде ему отвечала на оное, то конечноб подтвердила ему, что я с ним никакого дела иметь не хочу, а может быть изъяснила ему причину, которая чувствительнее меня трогала, нежели было должно. Какуюб тогда подала ему над собою выгоду; еслиб дошло до объяснений столь для него похвальных.

Ты увидишь, в последнем его письме, сколько он унижен, с какою откровенностью признает, как уже ты мне предсказала, сродную свою пылкость и все свои проступки. Я должна согласиться, что получив те известия, кои ты мне доставила, сии слова совершенно в другом виде мне представляются, такъже кажется мне, любезная моя, что не видав ни когда сей деревенской девушки, я могу теперь желать, чтоб она была гораздо прелестнее, нежели какою прежде ее почитала; ибо добродетель есть совершенство красоты.

Ты увидишь, каким образом он извиняется в своем слабом здоровье.,,Не мог придти сам за моим письмом; и что старается в сем выправиться, как будтоб думал что я за то на него несколько рассержусь.,,Мне весьма досадно, что сделалась причиною расстроенного его здоровья и легко вообразить могу, что его беспокойствия в продолжение некоего времени должны были весьма огорчить человека столь нетерпеливого свойства, как он. Но в самом деле, он не может никого иного в том обвинять, кроме самого себя.

Ты увидишь, что когда я расположена его простить; то он наполнен вымыслами и способами, дабы меня освободить от наглостей, кои меня угрожают.

Я всегда говорила, что первая степень невинности состоит в том, дабы познавать свои проступки, по тому что нельзя иадеяться перемены и иеправления от таких, кои стараются защищать оные. Но ты увидишь в сем письме некоторую надменность даже и в самом его унижении. Правда я не нахожу в его словах никакой причины к укоризне, но при его покорности, не вижу знаков сей добродетели, и не думаю, чтоб она от искренняго, сердца происходила.

Известно, что он ни мало не имеет истинного свойства вежливого человека, хотя и нельзя о нем сказать, чтоб он был совсем противного тому сложения. Такую учтивость имеет всякой человек, которой не обращая на себя довольного внимания, и основываясь на излишнем снисхождении в первых своих летах, а может быть и на излишних в том успехах в сих молодых летах полученных, столь оказывает некоторой род высокоумия, которое по привычке превратилось в наглость, и которое никак не сообразно разборчивым нравам и чувствительности.

Мнение ваше, что должно всегда сей пол держать от себя в отдалении весьма справедливо, короткое знакомство уничтожает почтение: но с кем? поверь, любезная моя, что сего не случиться, когда будем иметь обхожденье с человеком разумным, великодушным и благодарным.

Я в том согласна, что желая избегнуть одной крайности, весьма трудно миновать другой. Из сего может быть следует, что Г. Ловелас почитает за знак великой души, когда показывает более гордости, нежели чувствительности. Но проницателен ли тот человек, которой не может различить такие качества, кои и всякой человек с посредственными дарованиями усмотреть может.

Он горестно жалуется,,что я толь легко даю себя в обиду, что навсегда его от себя удаляю.,,Я его прощу, говорит он мне, если он осмелится представить мне, что сей мой поступок весьма горд, и ни мало не может способствать к уменьшению ее страха и гонений моих родственников, понуждающих меня решиться в пользу Г. Сольмса.

Ты увидишь также, что он в моей власти считает всю свою надежду к благополучию, как в сей так и в будущей жизни, его желания и его обещания с таким жаром объяснены, что кажется из одного сердца произтекают; по какому же другому признаку можно судить о сердце человеческом.

Ты также увидишь, что он уже известен о свидании, которое я обещала Г. Сольмсу, и какими словами выражает свою печаль. Я намерена ему изъяснить свое мнение о подлых средствах, кои он употребляет для осведомления о всем том, что ни происходит в нашей фамилии. если честные люди не востают против тех поступок, кои оскорбляют честность, то кто же будет пещись о пресечении оных, покрайней мере хотя стыдом?

Ты увидишь с каким страстным усилием он меня просит,,написать к нему покрайней мере хотя несколько строк за день до моего свидания с Г. Сольмсом, дабы утвердить его в надежде, что я не от негодования моего к нему располагаюсь благосклонно принять столь ненавистного соперника. Я должна ему простить, говорит он, что толь часто приходит в сей страх; наипаче, когда я рассуждаю, что в сей же самой милости и ему было отказано, и что мои родственники не столь бы много желали того, еслиб не обещавали себе из того великих выгод.

В субботу 1 Апреля.

Ответ мой к нему отослан. Я объявляю ему,,что не намерена была ни единой строки писать к такому человеку, которой может восставать против всего моего полу и против меня, по тому только, что я заблагорассудила пользоваться своим рассуждением.

если я согласилась на свидание с Г. Сольмсом, то сие произошло единственно из повиновения, дабы тем показать моим друзьям, что я всегда буду повиноваться тому, что не превосходит моих сил. Я несколько надеюсь, что Г. Сольмс оставит свое намерение, когда узнает что я решительно его отвергаю.

,,Что мое к нему отвращение столь откровенно, что в сем то случае ни малой доверенности к самой себе не имею. Но чтоб Г. Ловелас не должен себе приписывать честь сего пожертвования: что если мои друзья оставит меня токмо в полной свободе, то почитая за величайшее счастье свою вольность и независимость, не соглашусь подвергнуть себя человеку столь пылкого свойства, которой меня наперед уже уведомил чего должна от него ожидать, когда он будет иметь надо мною власть.

,,Я ему объявила, что весьма не одобряю тех средств, кои он употребляет для осведомления о всем том, что ни происходит в посторонней фамилии. Я присовокупила, что средства его развращать чужих служителей, в замену хитрости шпионов, коим приказано над ним присматривать, ни мало к его извинению не служат; что как бы кому ни угодно было толковать собственные свои деяния, но есть некоторые независящие ни от чьего правила, определяющие добропорядочные и безчинные поступки. Осуждать несправедливость и считать себя таким, коему предоставлена власть заменять оную другою, не то ли значит, что и разпространять общее развращение? если нет такого предела, на коем бы человек учиня великое множество несправедливостей остановлялся, то должно необходимо отречься от всякой добродетели. Человек изящной души помыслит, зачем я прежде всех не остановлюсь на таком пределе?

,,Я оставляю ему судить, имеет ли он право судя по сему правилу включить себя в число сих изящного свойства людей, и должно ли мне ласкать его надежде, когда знаю стремительной его нрав, и когда вижу столь мало вероятности чтоб он мог когда нибуть примириться с моею фамилиею?

,,Я ему говорю, что при всех сих погрешностях и проступках для одной его только выгоды могу желать, чтоб он принял справедливейшие и естественнейшие правила, и что я по справедливости презираю все те своевольства, кои он себе позволить может постепенно; следственно наши свойства чрезвычайно несогласны; а что он обещается себя исправить, то столь многократные признания не последуемые никакою действительною переменою, почитаю я за пустыя слова, кои ему гораздо легче выговорить можно, нежели оправдаться или исправиться от своих заблуждений; что с некоего времени я уведомилась (и в самом деле я узнала о том от Бетти, которая также слышала то от моего брата,) что он иногда по безрассудной вольности своей говорит против бракосочетания: я весьма язвительно за то его укорила, и спрашивала его, с каким намерением может он сии неблагопристойные делать насмешки, и в то же время оказывать мне свое усердие и старания?

,,если отвезут меня, сказала я ему, к дяде моему Антонину, то из того не должен он заключять, что я неотменно буду за Г. Сольмсом по тому, что я не столь много буду колебаться избегнуть такого места, в которое отвезут меня против моей воли, нежели оставить дом моего родителя; и в самых труднейших обстоятельствах я найду средство продержать моих гонителей в недоумении до прибытия Г. Мордена, которой будет иметь право, если я того потребую, отдать в мою власть наследство моего дедушки.,,

Может быть находится несколько хитрости в сем заключении главное мое намерение состоит в том, дабы принудить его оставить наглыя свои намерения; ибо поистинне, если меня от сюда увезут, когда буду в разуме, или может быть без чувства, и отдадут во власть моему брату и сестре; то не надеюся, чтоб они не употребили наглости и силы, дабы принудить меня выдти за Г. Сольмса. Без сего пагубного опасения, еслиб я могла выиграть несколько времени под какими нибудь остроумно то выдуманными предлогами, или в самой крайности, принять что нибудь вредное моему здоровью, но весьма бы остерегалась и подумать о том, чтобы оставить даже и дяди моего дом. Как согласить с моими правилами такой поступок, которой столько не соответствует повиновению, коим я обязана моему родителю, где бы ему ни угодно было меня поместить? Но когда ты подаешь мне приятную надежду для избежания одного из двух моих требователей, то я не буду иметь нужды отдавать себя в покровительство посторонней фамилии; и не думаю еще чтоб мои обстоятельства были совершенно сомнительны. я не вижу никого из своей фамилии, и не усматриваю ни от кого знаков дружбы или внимания. Не должна ли я из того заключить, что и они весьма не много успеха надеются получить от своих совещаний, коих исполнение отложено до вторника, о коем я и подумать без ужаса не могу? Присудствие моего дяди Антонина не почитаю за великую себе милость; но я предпочитаю оное присутствию моего брата или сестры. Мой дядя весьма неумерен в своем гневе. Я не думаю,чтоб Г. Ловелас имел в том против его преимущество. Покрайней мере, он не имеет столь свирепого виду, как мой дядя, коего все черты оказывают уже жестокость. Сии любимцы морской фортуны, не знавшие никогда других препятствий, кроме свирепых волн, и полагающие всю свою славу в пренебрежении оных, иногда делают столько же шуму, как и ветры, коим они противуборствовать привыкли.

Я воображаю, что Г. Сольмс и я будем казаться друг другу настоящими дураками; если правда, как мне писал о том дядя мой Гарлов, и как Бетти мне весьма часто повторяла, что он столько же страшится моего взгляду, сколько и я его.

Прости, счастливая моя приятельница: счастливая, три краты счастливая тем, что не видишь никакой жестокости к исполнению долга своего относящейся, а следуешь единственно выбору своей матери, и против коего ни какого не имеешь, да и иметь не можешь справедливого возражения: разве только то, что сей выбор не сама предполагаешь. Поврежденная природа возбуждает нас противу всего того, что имеет вид власти: но должно признаться, что пылкая молодость не столь способна, нежели зрелой возраст и опыт к учению хорошего самым собою выбора. Одним словом, все то, чего не достает к твоему благополучию, состоит в том, дабы познать оное, или не заражать оного рассуждениями о том времени, когда имели власть выбирать; хотя и весьма вероятно, что посоветуясь с здравым своим рассудком, ты то же бы самое сделала.

Клар. Гарлов.

ПИСЬМО LXXI.

В Воскресенье 2 Апреля.

Я должнаб была для спокойствия твоего уведомить тебя вчерась, что я получила твой пакет. Роберт мне сказал, что вероломной твой Леман видел его на конце Аллеи, и что спрося его, за чем он зашел в сие место, сказал, не дав ему времени отвечать: скорее Г. Роберт, скорее, не медли ни минуты, ступай от сюда вон.

Ты не должна сомневаться, что вольностью в своих прогулках обязана единственно доверенности, которую твой брат имеет к сему человеку и к Беттн. Но ты одна такая в свете, которая в подобных обстоятельствах не имеет на своей стороне ни одного служителя, на верность коего моглабы положиться. Стихотворец, любезная моя, не станет воспевать, какой нибудь Ангелики, не придав ей наперсницы, которую назовет прекрасным каким ни есть именем, или покрайней мере, представит ее старою кормилицею.

Я читала моей матери многие места из твоих писем; но ни что не сделало в ней толь сильного впечатления, как последние слова вчерашняго. Она оными пленилась; она мне сказала, что никак не может отказать тебе в своем дружестве. Я желала возспользоваться счастливою сею минутою, дабы учинить ей мое предложение, и просить ее сколько можно, чтоб оное исполнить, как вдруг вошел любезной Гикман, и начал делать нам свои поклоны, подергивая у себя то галстук, то манжеты. Я съиграла бы с ним хорошую шутку за такие его неблагопристойности; но взяв другую мысль дабы показать ему свою досаду, Разве сдесь ни кого нет, сказала я и с которых пор входят сюда без докладу? Он просил о том прощения, и пришел в крайнее замешательство, не зная, остаться ли ему у ней или выдти. Мать моя, с обыкновенною своею жалостью, сказала, что между нами не было ни какой тайны, и просила его сесть. Ты знаешь как он запинается, когда выходит из терпеливости. С… Вашего… Позволения, сударыня, говоря мне. Так, так, Г. мой, садитесь если вы устали; но только, если вам угодно, подле моей матушки, я люблю чтоб мои фижмы всегда были круглы, и не знаю к чему иному сия неудобная прикраса служит, как не к чищенью грязных башмаков; или к тому чтоб держать в отдалении от себя неучтивых людей. Удивительная девица! вскричала моя мать с великим не удовольствием; и вдруг обратившись к нему весьма приятным голосом сказала, так Г. Гикман сядьте подле меня; я не люблю сих глупых прикрас препятствующих честным людям приближаться. Я приняв веселой вид, внутренно радовалась, что сии слова моей матери не клонились к твоему дяде Антонину.

При вольности, какую обыкновенно имеют вдовы, она не преминула бы, как я в том уверена, обратиться весьма искусным образом на первый предмет нашего разговора, и рассказать своему любимцу те слова из твоего письма, кои весьма клонятся в его пользу. Она уже начала говорить ему, что он много обязан девице Клариссе, и что может его в том уверить. Но я в ту же минуту спросила Г. Гикмана, не получил ли он каких новостей из Лондона в последних своих письмах; таким вопросом обыкновенно давала я ему разуметь, что желаю переменить разговор, да и всегда почти в сем намерении ему оной предлагаю; лиш бы только он молчал, а я ни мало не сержусь за то, что ничего мне не отвечает.

Я не имела намерения открыть при нем своего предложения, не узнав лучше как оно будет принято моею материю, ибо если я к тому не найду ее благорасположенною то буду почитать самого его за помощника, коего хочу употребить в сем деле. С другой стороны я ни мало не забочусь быть им обязанною, если токмо могу от него избавиться. Человек имеющий такие намерения как он, представляется важным, и принимает столь заботливой вид, когда женщина на его услугу согласна, что наконец выводит из терпения. Но если я сего дня не сыщу случая изъяснится, то неотменно постараюсь завтра свое намерение исполнить.

Для чего желаешь ты, чтоб я без тебя развернула пакет? Ты не имеешь нужды в своем поведении предомною оправдаться; а выписками из писем Ловеласа и из своих собственных, ты ясно меня уведомила, на каком положении ты с ним находишся: я бы несколько пощекотала тебя своими колкими издевками: но поскольку ты желаешь, чтоб почитали тебя из всего нашего пола превосходнейшею в искусстве управлять сама собою, да и в самом деле заслуживаеш такое о себе мнение, то хочу тебя пощадить. В протчем признайся, что ты хотела мне некогда открыть свое сердце, и что воспрепятствовал тебе один только, которой остается тебе преодолеть. Ты оной совершенно преодолеешь и тогда пожалуй изъяснись мне без всякой утайки.

Я не могу извинить тебя за излишнию твою щедрость к такому человеку; которой и то за великое счастье считает, что может тебе служить. Годовое его жалованье! Думаешь ли ты о том? Я опасаюсь чтоб ты не привела его в погибель. По своим деньгам найдет он случай женится в соседней деревне, и может быть прежде трех месяцев будет иметь причину приписывать свое несчастье твоим благодеяниям. Должно оставить теб123;, говоришь ты, вольность удовлетворять себя такими малостями. Так, я очень знаю, что в сем случае напрасно потеряешь труд, когда будешь тебе противоречить. Ты всегда весьма высоко ценишь самомалейшие услуги тебе оказываемые, а весьма за малое почитаешь то, что оказываешь другому, хотя твои благодеяния излишны бывают велики. Правда что за все сие награждаемы бываем удовольствием от того получивемым. Но для чего желаешь ты, чтоб благородные чувствия твоей души учинились предметом укоризны для всего человеческого рода, для своей фамилии также и для моей? если сие правило, изящно как я от тебя слышала, что можно слышать слова других, но не иначе разпологать свои рассуждения, как по действиям; то что должно думать о такой молодой особе, которая старается сыскать в своих словах отговорки и извинения в защищение подлых поступок тех, коих сама она осуждает своими деяниями? Ты должна стыдится, любезная моя, что среди многочисленной фамилии, кажешься столь отменною. Когда ты найдешь такого человека, коего сердечные чувствования твоим соответствуют, тогда смело оказывай великие свои качества: но до того времени, мне кажется, что из жалости к другим, ты должна приобучить себя и свое сердце сносить несколько противоречия.

Я не более двух строк к тебе писать хотела, в том только намерении, чтоб ты была спокойна относительно своего пакета, однако моя бумага вся исписана. Как можно удержать перо, занимаясь столь приятною и столь плодовитою материею как описание твоих похвал! Дабы наказать тебя за сию малость, за которую я тебя укоряю, и коею весьма раздражена, сожалею, что малое пространство места не соответствует моему желанию, описать изящные деяния составляющие всю твою жизнь, в коей ей самой поступок весьма особливой пример представляет. Сия мысль мне нравится. Я некогда сделаю тому опыт, дабы понудить твою воздержность умерять излишество других твоих добродетелей.

Анна Гове.

ПИСЬМО LXXII.

В Воскресенье в вечеру, 2 Апреля

Сколь подробно могу я рассказать тебе, любезная приятельница, случившияся у нас происшествия, и как удивлю тебя переменою поступок моих друзей! Я бы ни когда не подумала чтоб между нами употреблено было столько хитрости, сколько я теперь о том узнала. Сие повествование не требует другого порядка, кроме последовательного описания происшествий.

Вся наша фамилия сего дня поутру была в церкви. Они привели с собою Пастора Левина, коего пригласили отобедать в замке… Спустя несколько минут после их прибытия, Пастор просил у меня позволения видеть меня в моей горнице. Ты легко рассудишь, что я ему в том не отказала.

Он вошел ко мне. Посещение его продолжалось с час; но я не удивлялась, что он старался всячески удаляться говорить о том, о чем как я подозревала, пришел он со мною изъяснится. Наконец, я его спросила не удивляютсяли тому, что я не кажуся в церкви.

Он с учтивостью мне поклонился; и сказал, что почитает всегда за правило, не входить в дела постороних фамилий, когда его к тому не приглашают.

А как ничто не противоречило моему ожиданию, то я вообразила себе, что имея о его правосудии хорошее мнение, они не осмелились предложить ему мое дело на суд, и я ни чего уже такого не говорила, чтоб могло привести нас к сей материи. Когда же ему сказали, что обед готов, то я приметила, что он ни малейшего удивления не изъявил о том, что я с ним вместе не пошла.

В первой раз, со времени, моего заключения, сожалею я, что не обедала в низу. Провожая его до лестницы, навернулись на глазах моих слезы против моей воли. Он сие приметил, и по доброму своему свойству столько был тронут что и на его глазах появились слезы, но он спешил скорее сойти, не произнося ни единого слова, опасаясь, без сомнения изъявить мне свою жалость изменением своего голоса. Я весьма тщательно старалась подслушать, как он хвалил не токмо те добрые свойства, кои мне приписывал, но наипаче то участие, которое я в нашем разговоре принимала. И полагала, что как его просили не говорить со мною о предмете моих несчастий; то он и желал им изъявить, что ни мало не касался сего важного дела.

Я была столь не довольна, и изумлена сим новым их поступком, что никогда еще в таком замешательстве не находилась; но другие происшествия к большему приумножению оного оказываться начинались. Сей день должен был для меня казаться, днем таинственных приключений, но сопряженных с будущими; ибо я не сомневаюсь, чтоб в сих хитростях не скрывались важнейшие какие нибудь намерения.

После обеда, все выключая моего брата и сестры пошли в церковь с пастором, которой приказал засвидетельствовать мне свое почтение. Я сошла в сад. Мой брат и сестра, кои там прогуливались, долгое время, за мною примечали, останавливаясь нарочно в тех местах, гдеб я их могла видеть; в том намерении, если не обманываюсь, чтоб показать мне свою веселость и свое дружеское обхождение. Наконец они вошли в Алею, из коей я выходила, держа один другого за руку, как будто два нежные любовника. Ваш покорной слуга, сударыня, ваша покорная услужница, Г. мой. Вот все что произошло между моим братом и мною; не холодна ли несколько погода вам кажется Клари, спрашивала меня моя сестра приятным голосом, и остановясь передо мною, поклонилась? Я также остановилась, и поклонившись ей вдвое ниже. Я того не примечаю, сестрица моя, отвечала я ей. Она пошла далее. Я еще поклонилась ей весьма низко, и пошла к своему птичнику; но как они пошли пократчайшей додороге, то пришли туда прежде меня. Вы бы должны, Клари, сказал мне мой брат, подарить мне несколько своих птиц, для птичного моего двора в Шотландии. Оне к вашим услугам братец. я для вас выберу, сказала моя сестра, и между тем, как я давала им корм, она выбрала их с полдюжины. Я не знаю, какое их было притом намерение, если они тем не хотели оказать мне веселого своего нрава и естественного ко мне благорасположения.

По оканчивании службы, дядья мои также вознамерились оказать мне некое уважение. Они уведомили меня чрез Бетти, что желают пить чай со мною в моей горнице. Теперь то, сказала я сама себе, начнутся предварительные условия, коих исполнение отсрочено до вторника. Однако, они отменили свое намерение пить чай со мною, и дядя мой Юлий один только ко мне пришел.

Вид, с коим он ко мне появился, показывал равномерно холодность и любовь. Я подошла к нему с великою торопливостью и просила его покровительства. Не опасайся, сказал он мне, не беспокойся, любезная моя племянница, будь впредь уверена в милости всей фамилии: мы уже достигаем до счастливого конца, любезная Клари. Я с великою нетерпеливостью желал тебя видеть. Я не мог долее терпеть, не имея сего удовольствия; поцеловав меня, и называл прекрасною своею племянницею.

Однако, он весьма остерегался коснуться важного пункта. Все примет новой вид; все счастливо распоряжено будет. Жалобы прекратятся. Тебя любит вся фамилия. Я желал прежде всех отдать тебе мое почтение, [ето обязательное его выражение,] тебя видеть, и изъявить тебе мою нежность. Прошедтее должно предано быть забвению, как будтоб того никогда и не было.

Я осмелилась было сказать несколько слов о бесчестии, что содержусь в заключении. Он прервал мою речь; о бесчестии, моя любезная? Ах! Оно никогда до тебя не коснется, доброе твое имя весьма твердо основано. Я нетерпеливо желал тебя видеть, повторяет он; я никогда не видал столь любви достойного, после той долговремянной разлуки,

Он опять начал целовать мне щеки, кои как я чувствовала, горели от печали и нетерпеливости. Я не могла снести, что мною с такою жестокостью играли. Какую благодарность должна была я воздать за посещение, которое мне казалось не иным чем, как весьма гнусным коварством, в том только намерении, чтоб меня искусным образом приготовить ко вторнику, или показать меня неизвинительною при всей моей фамилии. О коварной брат! Теперь то я познаю твои умыслы. При сей мысли в гневе своем вспомнила я, какой торжественной вид показывал мой брат и сестра, когда изъявили мне столько дружбы и следуя за мною, называли меня Клари, и своею сестрою, с принужденным снисхождением; но я усматривала в их глазах более отвращения ко мне, нежели нежности. Думаешь ли ты, чтоб при таких рассуждениях могла я почесть посещение моего дяди за великую милость? Я о том судила так, как надлежало; и видя, что он старается предъупреждать всякие объяснения, я вознамерилась следовать его,примеру, и говорить с ним токмо о посторонних вещах. Он продолжал свой разговор таким же голосом, осматривая все что около меня ни находилось, то на не большую мою работу, то на что нибудь иное, как будто видел оные в первой раз, целуя иногда руку, которая оные рисовала или вышивала; не столько для того, чтоб им удивляться, но чтоб токмо удалить сим отвлечением то, что наиболее впечатлено бы в его разуме, а в моем сердце.

Выходя от меня, он казался поражен неким рассуждением, которое привело его в изумление. Как могу я тебя здесь оставить, любезная моя? тебя, коей присутствие составляет радость в сем доме. Правда, что тебя вниз не ожидают; но я хочу удивить твоего отца и мать… Покрайней мере еслиб я знал, что не произойдет от сего ничего неприятнаго; племянница моя, дражайшая моя Клари! Что ты о том скажешь? (могла либ ты подумать, дражайшая моя Гове, чтоб мой дядя мог быть столь притворным) Не угодно ли сойти со мною? Не желаешь ли видеть своего родителя? Имеешь ли ты столько бодрости, чтоб перенести первое его неудовольствие, при взгляде на столь любезную дочь, любезную племянницу, которая привела всю фамилию в великое смущение! Можешьли обещать, что впредь…

Он приметил, что я начала выходить из терпения. В протчем, любезная моя, возразил он, если ты несовершенно себя забыла, то я не буду принуждать тебя к такому поступку. Мое сердце колеблясь между почтением и негодованием, столь было поражено, что я с трудом могла дышать. Ты знаешь, любезная моя приятельница, что я никогда не могла сносить того, чтоб столь подло со мною поступали. Ах! государь мой, сказала я ему, прерывая вздохами свои восклицания: вы, мой дядя! вы! можно ли сему статься, государь мой… Как вы можете… Бедная твоя приятельннца, любезная моя, не имела более силы выразить своих понятий.

Я признаюсь любезная Клари, отвечал мне дядя, если ты еще не решилась повиноваться, то лучше остаться тебе там, где ты находишься; но судя по свидетельству, которое ты подала…

Свидетельство, которое я подала! Какое свидетельство государь мой?

Так! так! любезная племянница, если ты столь чувствительно печалишься о своем заключении, то лучше еще остаться тебе, где ты и теперь. Но сия не большая не благоприятность скоро пройдет. Прощай любезная моя Клари. Я скажу только два последние слова: будь чистосердечна в своей покорности и продолжай меня любить как и прежде, я тебя уверяю, что поместья твоего деда не превзойдут моих.

Он поторопился сойти вниз, не дав мне времени ему отвечать, как будто бы радовался, что убежал и окончил свою ролю. Не усматриваешь ли ты, любезная моя, сколь твердое намерение они приняли, и не имею ли я причины страшиться вторника? Из сего ясно вижу, что они думают будто получили какую выгоду из моего согласия на сие посещение. если бы оставалось мне о том хотя малое сомнение, то новые непристойности Бетти конечно бы оное изтребили. Она беспрестанно поздравляет меня вторником, которой называет великим днем, и посещением моего дяди. Более половнны уже трудностей говорит она, преодолено. Она уверена, что я не согласилась бы видеть Г. Сольмса, если бы не намерилась его принять. Уже с некоего времени она находит больше дела, нежели прежде. Свадебные приготовления весьма ей нравятся. Кто знает, чтоб вскоре после моего брака не последовал другой какой нибудь?

Я получила после обеда ответ Г. Ловеласа на последнее мое возражение. Оно наполнено обещаниями, благодарностью, вечною благодарностью, это любимое его выражение, между прочими, кои не менее прежних его слов превосходны. Одного из всех писем мужчин, кои я видала, в его письмах я нахожу гораздо менее таких нелепостей, я не имела бы к нему больше почтения, когдаб он много употреблять их начал. Слова его, кажется показывают ограниченный разум, которой считает женщину глупою, или надеется сделать ее такою.

,,Он жалуется на мое равнодушие, которое не позволяет ему на другом основании утверждаться в надежде моей к нему благосклонности, как на худых поступках, которые претерпеваю от моих друзей. Что касается до укоризны учиненной ему мною за пылкость его свойства; то он отвечает, что хоть не может ни как в том оправдаться, однако постарается принести мне основательное извинение.,,Что я налагаю на него молчание, чрезмерно строгим изъяснением, но коему признание его недостатков, я приписываю равнодушию, какое он по мнению моему, имеет исправить себя более для славы, нежели от искреннего желания; что между возражениями до сего времени против его нравов разглашенными, он не знает еще ни одного справедливого; но что впредь, он намерен предъупреждать оные. Какие то обещания, спрашивает он надлежит ему исправиться по моему примеру: но каким образом мог бы он исполнить оное, если бы не должен был исправиться от пороков, или покрайней мере больших пороков? Он надеется, что признание его погрешностей никто не сочтет за худой знак, хотя я по строгой добродетели оное и не таким почитаю. Он уверен, что я посправедливости укоряла его за те умышленные знакомства, кои он в замену другим также и с ним поступающим, заводит в самой моей фамилии. Свойство его и нрав побуждают его входить в посторонния дела, но он ласкается что обстоятельства могут его извинить, наипаче когда для него теперь весьма важно знать движения такой фамилии, которая восстает против меня, по причине несправедливого огорчения, которое до него одного касается. если жить столь добродетельно, как Ангелы, говорит он, то должно и обращаться с Ангелами. Он еще не научился трудному знанию за добро платить злом, а если когда принужден будет тому научится, то конечно не чрез те жестокости, кои претерпевают от известных людей, которые почли бы за удовольствие, еслиб он унижался пред ними, и кои сталибы пренебрегать его столько же, как и меня.

,,Он весьма худо извиняется в той вольности, с какою он иногда смеивался супружеской жизни. Это такая материя, говорит он, о коей он с некоего времени не говорил с толь малым уважением. Впрочем он признается, что о сем многократно и до него так рассуждали; и что всем известно что сие есть общее мнение, имеющее столь мало рассудка и столь давнее, что он умер бы со стыда разглашая оное. Он почитает то за безрассудное посмеяние законам и надлежащему порядку общества, которое относится к издевкам наших предков; и за большее еще преступление в таком человеке, как он, которой не пред иным кем может хвалится своим произхождением и своим сродством, как пред такими, кои не столько обязаны своей породе: он обещается мне весьма тщательно остерегать себя в словах и поступках, дабы учинится достойнейшим моего почтения; и дабы меня убедить, что если он когда получит то благополучие, к коему стремится; то будет наблюдать искренно основательные правила чести и добродетели, в которых он смотря на мой пример более и более утверждатся будет.

,,Он думает, что я совершенно погибну, если только отвезена буду к моему дяде. Он весьма ясно описывает положение места, рвы оное окружающие, церковь, непримиримую злобу моего брата и моей сестры, их власть над всею моею фамилиею: но что не менее меня устрашает, он ясно мне дал выразуметь, что он скорее погибнет, нежели допустит меня туда везти.,,

Твои обязательныя, твои великодушные прозбы, любезная моя приятельница, обретут мне в милости твоей матушки, единое средство к избежанию столь жестоких крайностей. Я прибегну к ее покровительству, если она по своей благости на то согласится. Я исполню все свои обещания. Я не буду ни с кем иметь переписки. Я не буду ни на единую минуту от тебя отлучатся. И ни с кем иным видеться не буду. Уже время свернуть свое письмо и отнесть немедленно на условленное место. Ах! не нужно говорить тебе, что я вся твоя.

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО LXXIII.

В понедельник 3 Апреля.

Благодарю за твое старание; мои бумаги теперь в твоих руках. Я всячески буду стараться дабы заслужить твое почтение, и не помрачить бесчестием твоего благоразумия и моего сердца.

Я вновь получила письмо от Г. Ловеласа; он по видимому весьма тревожится о свидании, которое я должна завтра иметь с Г. Сольмсом. Поступки, говорит он мне, которые сей бедняк почитает уже за право по сему случаю оказывать, весьма много увеличивают его беспокойство; и он с трудом удерживается его видеть, дабы ему дать знать, чего он должен ожидать, если насильственные средства будут употреблены в его пользу. Он уверяет меня, что Сольмс уже торговал у купцов экипажи; и что в новом расспоряжении своего дома [слыхала ли ты что не сноснее] он назначил уже такую то и такую горницу для кормилицы, и для прочих служителей, коих мне определяет.

Как могу я снести слыша предложения о любви из уст сего изверга? конечно не станет у меня терпения. Впрочем я бы не подумала, чтоб он осмелился тщеславится; сими бесстыдными приготовлениями, столь мало согласуются они с намерениями моего брата. Но я спешу оставить столь несносную для меня материю.

При отважном удостоверении Сольмса с меньшим удивлением увидишь ты смелость Ловеласа, которой меня явно понуждает именем всей своей фамилии избегнуть от насилий, коими меня угрожают у моего дяди, и которой предлагает мне цуг лошадей и карету Милорда М… которая дожидаться будет меня за двориком у забора, от коего ход к валежнику. Ты увидишь с какою смелостью говорит он, о заключенных своих условиях относительно к сему делу, о конвое стоящем во всякой готовности, и об одной из его двоюродных сестер, которая будет сидеть в той карете или ждать нас в близь лежащей деревушке, для препровождения меня к его дяде или к его теткам, или и до самого Лондона, если я на то решусь; на всех тех договорах и условиях, кои я заблого рассужу ему предписать. Ты видишь с какою яростью он грозится присматривать над всеми и день и ночь, и употребит великую силу, дабы меня отнять у тех, кои намерятся провожать меня к моему дяде. Сие он учинит неотменно, хотя б я на то была согласна или нет; по тому что он почитает сию поездку конечным разрушением своей надежды.

О! любезная приятельница, ктобы мог подумать о сем странном приуготовлении, когда бы не был к тому доведен чрезвычайною печалию и страхом! о опасной пол! какое дело имею я с каким ни есть человеком или люди со мною? Я не заслуживала бы ни от кого сожаления, еслиб своим проступком, собственным своим легкомыслием, дошла до такого состояния. Как бы я не желала… Но к чему служат желания в крайнем несчастии, когда нет средства освободиться от оного?

Однако милость твоей матери почитаю спасением на кое еще могу надеятся. если токмо могу избежать того, чтоб не впасть в руки тому или другому до прибытия Г. Мордена, то примирится тогда легко будет, и все кончится благополучно.

Я написала ответ к Г. Ловеласу, в коем ему напоминаю, что если он не желает на всегда прервать со мною знакомство, то должен избегать всех отважных поступок, и не ходить к Г. Сольмсу, от чего бы изъискали случай к какому ни есть новому против меня насилию. Я потверждаю ему, что лучше соглашусь лишится жизни, нежели видеть себя женою сего человека. Но как бы со мною ни было поступлено, и какие бы от сего свидания ни произошли следствия, но требую от него, чтоб никогда не употреблял оружия против моих друзей; я спрашивала его, на каком основании думает он иметь власть оспаривать право моего родителя, относительно к отправлению меня к моему дяде. Я однако присовокупляю, что не упущу ни какой просьбы, ни вымыслов, хотя и притворюсь больною, только чтоб избавиться от сей несчастной поездки.

Завтра у нас вторник. Сколь скоро время проходит? Сколь скоро наступает тот день, коего страшимся! Я бы желала, чтоб глубокой сон овладел всеми моими чувствами во все сии сутки. Но завтра все будет тот же вторник, со всеми опасениями и ужасом, без коих как я опасаюсь, он не пройдет. если ты получишь сие письмо до рассвета; то пожалуй помоги мне своими просьбами и советами.

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО LXXIV.

Во вторник поутру в 6 часов.

День настал. О естли бы он прошол благополучно! я препроводила сию ночь весьма худо. Едва могла я сомкнуть глаза, занимаясь беспрестанно о приближающем свидании. Довольно долгое время, на которое все согласились оное отсрочить дает им при собрании торжественный вид, которой еще более умножает мои беспокойства. Поверь, что человек способный размышлять не всегда бывает завиден, если не имеет такой счастливой живости, как ты, ибо ты умеешь наслаждатся настоящим временем, не заботясь с лишком о будущем.

Во вторник в 11 часов.

Тетка моя Герьей удостоила меня своим посещением. Бетти, с таинственным своим видом, уведомила меня, что ко мне будет завтракать одна госпожа, которую я мало ожидала, давая чрез то мне догадываться, что то будет моя мать. Сие известие столь чувствительно меня тронуло, что через четверть часа, когда я услышавла идущую какую то женщину, которую действительно я сочла своею матушкою и не могши изъяснить себе причину ее посещения по столь долгой разлуке, я оказала своей тетке все знаки чрезвычайного смущения.

Как! сударыня сказала она мне вошедши, ты кажешься изумленна? То правда, для такой разумной девицы удивительно, что ты выводишь столь странные мнения из безделиц, и взявши меня за руку, спросила: о чем ты беспокоишься? Право, любезная моя, ты дрожишь. Знаешь ли, что ты теперь не в силах никого принять или видеть? ободрись, любезная Клари, целуя мои щеки! ободрись. Сии смеха достойные движения, о приближающемся свидании покажут тебе и прочие твои отвращения, когда оно кончится, и ты будешь сама себе смеятся что могла придти в такой пустой страх.

Я отвечала ей, что все то, о чем весьма сильно воображают, со временем производит более действия, нежели простыя воображения, хотя другие и не так о том судят, что я во всю ночь ни на час заснуть не могла: как та бесстыдная девка, коей меня подвергли, пришедши еще умножила мое беспокойство, дав мне знать, что я должна ожидать посещения моей матери, и что в таком случае я не могла видеть тех, коих взгляд мне мог бы быть неприятен.

Это то были, сказала она мне, естественные побуждения, коим возпротивиться не можно. Она предполагала, что сия последняя ночь столко же не спокойна была для Г. Сольмса, как и для меня.

И так кому, сударыня, может принести удовольствие свидание столь несносное обеим нам?

Обеим, любезная моя, как все твои друзья того надеятся смеют, когда первые сии движения успокоятся; обыкновенно бывают после самого опасного начала, чрезвычайно счастливыя заключения; и я предвижу, что вы оба будете довольны: сие то, любезная племянница, будет последнее заключение всему делу.

При сем она представляла мне сколь буду несчастна, когда не соглашусь на желание всех моих сродственников. Она меня увещевала принять Г. Сольмса с благопристойностью приличною моему воспитанию. Страх, происходящий в нем по случаю наступающего со мною свидания, не от иного чего происходит, как от его уважения и любви. Это самолучшее доказательство истинной нежности, покрайней мере гораздо вернее, нежели тщеславие и хвастовския угрозы такого любовника, которой известен только по своей гордости.

Я отвечала ей на сие наблюдение, что должно наипаче внимательно наблюдать, что благородной души человек поступает всегда благородно, и не делает ничего подлаго: что подлой души человек бывает обыкновенно ласкателен, когда надеется получить какую выгоду, и нагл тогда, когда имеет что в своей власти или когда не имеет к получению таковых выгод никакой надежды. Я присовокупила, что со мною о сем говорить не для чего, что я весьма ясно сию материю рассматривала, что свидание почитаю я за весьма жестокой закон, предписанной мне поистинне теми, кои имеют право требовать от меня сего доказательства моего повиновения, но что я приняла оное с чрезвычайным нехотением, дабы тем доказать, насколько я отдалена от оказывания непокорности, и что по одному только несогласию нравов располагала я все свои намерения, а из сего не инного ожидать могу, как новых причин к оказанию мне больших жестокостей.

Она укоряла меня в несправедливом предубеждении. Она долго разговаривала о должностях дочери. Она по милости своей приписывала мне весьма многие хорошие качества, но между коими не доставало только покорности, дабы сею увенчать все прочия. Она долго изъясняла достоинство повиновения, не касаясь моего вкуса и моих желаний. А как я некоторыми словами дала ей выразуметь что все, что ни произошло между Г. Сольмсом и мною, послужило только к умножению моего к нему отвращения, то она не постыдилась мне сказать, что он весьма мягкосердечен и легко может за все причиненные ему обиды прощать; ни что не может сравнится с тем почтением, которое он ко мне имеет; и не знаю сколько других сего же роду слов она проболтала.

Во всю мою жизнь я не была столь печальна как в сие время. Я чистосердечно в оном призналась моей тетке, и просила у ней за то извинения. Она отвечала мне, что я весьма искусно умею то скрывать; но тому что она не инное что во мне приметила, как обыкновенное смущение молодых особ, когда они видят в первой раз своих обожателей, имя сие он весьма заслуживает по тому, что в самом деле в первый раз согласилась я его видеть под сим названием… Но конечно и во второй раз соглашусь на оное.

Как! Сударыня, прервала я, не ужели представляют, что я согласисилась видеть его под сим названием?

Так что, Клари.

если вы в том столь уверены сударыня, то не изумитесь, что беру обратно свое согласие. Я не хочу и не могу его видеть, если он хочет быть принят под сим названием.

Нежная разборчивость, смущение! Настоящая чувствительность, любезная моя племянница. Могла ли ты подумать, чтоб свидание, на которое явно согласилась и определила день, место и час, изъяснено было простою церемониею, без всякого намерения начинаемою? Я тебе объявляю любезная моя, что твой отец, мать, дядья, и все вообще, почитают сие обязательство за первое действие твоей покорности их воле. И так берегись отступить от своего обещания, я тебя о том усильно прошу, и окажи в себе новое достоинство, допустив то, чего более миновать не можешь…

Странное чудовище!… Простите мне сударыня… Мне показатся с таким человеком, в той мысли, что я одобряю его намерение; и ему предстать пред меня в сем ожидании. Но невозможно, чтоб он того надеялся, как бы прочие о том ни думали. Один страх его, меня видеть, показывает, сколько он отдален от такого чаяния, еслиб его надежда была столь отважна сударыня тоб он не боялся, так как вы о нем сказываете.

Он конечно надеется, и его надежда весьма основательна: но я уже тебе сказала, что уважение к тебе приводит его в сей страх.

Его уважение! Скажите лучше его недостоинство. Было бы весьма странно, когда бы он не отдавал другим всей той справедливости, которую все ему оказывают. Из того то и происходят его условия.

Вот цена, которую он полагает за не изведанное свое недостоиство.

Ты очень опрометчиво судишь, любезная моя племянница. Не опасаешься ли ты, что излишно далеко простираешь то мнение, которое сама о себе имеешь? Мы приписываем тебе весьма много достоинств: впротчем ты бы не худо сделала, еслиб в собственных своих глазах несколько менее совершенною казалась, хотя бы ты была и превосходнее, но чтоб твои друзья в том были удостоверены.

Мне весьма прискорбно сударыния, что могут меня подозревать в опрометчивости, когда я почитаю себя достойною другого мужа, но не Г. Сольмса. Я под сим разумею качества души и самую особу; ибо что касается до счастья то благодаря Бога, я презираю все то, что могут выводить в его пользу из столь презрительного источника.

Она мне сказала, что одни речи ничего производить не могут, и что я не безызвестна о том, что вся фамилия от меня ожидает.

Я право того не знаю, отвечала я ей, и никогда не уверю себя,чтоб могли когда основывать столь странное ожидание на согласии, которым я желала единственно показать, насколько я расположена к повиновению всему тому, что исполнить мне можно.

Мне было легко судить, сказала она, какая была надежда всей фамилии от дружбы оказанной мне в прошедшее Воскресенье моим братом и моею сестрою, и посещением любящего меня дяди, хотя я по справедливости не приняла его с достодолжною его ласки благодарностью; но он по милости своей ко мне приписывал мое хладнокровие печальному моему состоянию, говоря, что я намерена постепенно возвращаться к своей должности, дабы не столь много стыдиться прошедших моих сопротивлений.

Теперь ты видишь, любезная моя приятельница, все подлое их коварство, в тех ласках, которые оказаны мне были в прошедшее Воскресенье? Ты видишь теперь по какой причине, священник Левин меня навестил, и для чего ему запрещено было касаться того предмета, для коего как я воображала, он пришел со мною говорить? Ему конечно дали выразуметь, что бесполезны словопрения о таком предмете, которой они почитали решеным. Видишь также в каком намерении мой брат и сестра должны были показывать ко мне мнимую дружбу, коей внешный вид, как они рассуждали, покрайней мере будет нужен к их намерениям, между тем, как я не стараясь рассмотреть, что они в худшем ко мне расположении находятся, нежели в самом деле кажутся, усмотрела в их глазах и в поступках гораздо менее ко мне любви, нежели ненависти.

И так могла ли я без изумления слышать слова моей тетки? Я не знаю, сказала я ей, как должна я наименовать такой поступок, и какого конца намереваются они достигнуть столь подлыми средствами; но я знаю кому оные должна приписать. Тот, кто мог склонить дядю моего Гарлова поступить на такое дело в неправедном своем предприятии, и получить одобрение от всех прочих моих друзей, должен иметь столько власти над ними, что может убедить их поступать со мною со всякою жестокостью.

Моя тетка воротясь сказала мне, что когда я подала им истинную надежду; то предложения, слова, и нападки мои, не будут уважены, и что она может меня уверить, что если я откажусь от оного, то мои обстоятельства будут в худшем состоянии, нежели когдаб я и не начинала соглашаться на их намерения. Соглашаться? Сударыня! Кто бы мог сказать, чтоб я соглашалась? Это подлое и недостойное коварство, для уловления меня вымышленное. Простите, дражайшая моя тетушка; я не думаю, чтоб вы имели в том участие; но скажите только мне, будет ли матушка моя присутствовать при сем ужасном свидании? Не сделает ли она для меня сей милости?… Хотя бы токмо оправдать…

Оправдать, моя любезная! мать твоя и дядя Гарлов не согласятся ни за что быть при сем свидании.

То как же, сударыня, могут они считать данное мною слово на сие свидание за согласие с их намерениями?

Тетка моя показалась мне изумленною от сего ответа, любезная Клари, сказала она мне, с тобою говорить весьма трудно. Щастливо бы было для тебя и для всех когда б ты оказывала столько повиновения, сколько имеешь разума. Я тебя оставляю.

Я ласкаюся сударыня, что вы на меня не гневаетесь; я намерена единственно наблюдать, каким бы образом свидание ни кончилось; но чтоб никто не мог быть обманут в своем ожидании.

О сударыня, ты кажется мне, совершенно решилась… Г. Сольмс будет сюда в назначенной тобою час; и помни, еще тебе повторяю, что с наступающего вечера зависеть будет спокойствие твоей фамилии и собственное твое благополучие.

При сих словах она меня оставила. Я остановляюсь в сем месте и не могу знать, когда позволено мне будет взяться опять за перо, и о чем тебя уведомлять в следующем моем письме. Я в чрезвычайном беспокойстве; не получила ни какого ответа от твоей матушки, сколь я начинаю сомневатся о ее ко мне расположении. Прощай лучшая и единая моя приятельница.

Клар. Гарлов.

ПИСЬМО LXXV.

Во вторник в вечеру, и во всю ночь.

Помоги мне, любезная моя! достойно возблагодарить Бога за его ко мне милосердие. Я еще жива, и нахожусь у моего родителя: но не могу вам ручаться, долго ли продолжатся сии две великие милости. Я расскажу тебе бесчисленное множество происшествий; и может быть не будет довольно времени к описанию оных.

Однако я должна начать с тех беспокойств, в кои наглая Бетти меня привела, принеся мне почтение от Сольмса, хотя я была в таком состоянии, как ты из последнего моего письма видела, которое не должно бы было обременять новыми горестями.

Сударыня, сударыня, сударыня, кричала она в дверях моей горницы, поднявши руки к верху и разтирая пальцы; не угодно ли вам сойти в низ? вы увидите там всю фамилию в полном собрании, я вас уверяю. И что сказать вам о Г. Сольмсе? Вы увидите его в великолепном убранстве, как Английского Пера, в прекрасном, белорусом парике, у него самые лучшия в свете кружева, платье обшито серебреным гасом, камзол самой богатой и лучшего вкусу… Словом, право все на нем прекрасно. Вы удивитеся перемене. Ах! сударыня, качая головою, как жаль., что вы столь на него разгневались! Но вы очень хорошо знаете, каким образом должно заглаждать прошедшие проступки: я надеюся что еще не поздно будет все поправить.

Нахалка! отвечала я ей, ты лишь, только придешь; то приводишь уже, меня в страх. Разве тебе приказано так поступать со мною?

Я взяла свой вейер, и прохладила себя несколько. Ты говоришь, что все там собрались? что ты разумеешь чрез всех?

Что я разумею, сударыня (разжав руку с некоторым удивлением, сопровождаемым насмешливым взором, и щитая по пальцам при каждой особе, которую она именовала) это ваш батюшка! ета ваша матушка! это дядя ваш Гарлов! это дядя ваш Антонин! это ваша тетушка Гервей! это молодая моя госпожа и молодой мой господин! вот на конец и Г. Сольмс, имеющий вид придворного человека, которой тогда встал, когда произнес ваше имя, и сказал мне: (бездельница сделала тогда поклон, протянув ногу стольже искусно как и тот, коего она представить хотела),,Девица Бетти, пожалуй,,засвидетельствуй покорнейшее мое почтение госпоже Клариссе, и доложи ей, что я имею честь ожидать здесь ее повелений.,,

Видалали ты когда, любезная моя, столь злую тварь? Я была в таком трепете, что едва могла держаться на ногах. я села, и в печали сказала Бетти, что видно ее госпожа приказала ей раздражить меня таким приступом, дабы я была не в состоянии появиться с умеренным видом, которой мог бы привести в жалость моего дядю.

Боже мой, сударыня, как вы горячитесь, отвечала мне нахалка! и ухватив мой вейер, которой уже я положила, сказала мне, не угодноли вам, чтоб я вас несколько прохолодила?

Перестань Бетти. Но ты говоришь, что вся фамилия находится с ним, то не знаешь ли ты, должна ли я показаться пред всем сим собранием?

Я не могу вам сказать, чтоб они там остались, когда вы к ним придете. Мне показалось, что они хотели и тогда еще удалится, когда я получила повеления от Г. Сольмса. Но какой ответ прикажите ему сказать.

Скажи ему, что я не могу сойти… Однако подожди… Это дело будет кончено: скажи что я сойду… я пойду… я в сию ж минуту сойду… Скажи что ты хочешь, для меня все равно. Но отдай мне мой вейер, и принеси поскорее мне стакан воды.

Она пошла. Во все то время я прохлаждала себя вейером. Я была в великом жару, и в ужасном противоборствовании сама с собою. По возвращении ее, я выпила большой стакан воды. Наконец в надежде придти несколько в лучшее состояние, я приказала ей идти впереди меня, а сама следовала за нею с великою скоростью; мои колена так дрожали, что, если бы я хотя несколько тише шла, то сомневаюсь, чтоб могла ступить хотя и один шаг. О любезная моя приятельница! Сколь бедное орудие есть тело, когда душа в нем колеблется смятением.

В горнице называемый малым залом, есть двое дверей. В самую ту минуту, как я вошла в первую, мои друзья вышли в другую, и я приметила платье моей сестры, которая после всех вышла. Мой дядя Антонин так же удалился; но весьма скоро опять возвратился назад, как о том услышишь. Они все находились в боковом зале, которой был отделен от того зала весьма тонкою перегородкою. Сии две горницы некогда составляли один зал, которой разделили по согласию двух сестер, дабы каждая могла свободно принимать своих знакомых.

Г. Сольмс подошед ко мне, наклонился почти до земли. Его смущение усматривалось в каждой черте его лица. Произнесши раз с шесть сударыня, охриплым голосом, он мне сказал: что ему было весьма досадно… Что он находился в чрезвычайной печали… что он почитал себя несчастнейшим… Здесь он остановился, не могши сыскать слов дабы окончить свою речь…

Его замешательство придало мне несколько смелости. Трусость противника обыкновенно вперяет в нас более бодрости; я испытала сие в сем случае, хотя впротчем, может быть, вновь ободренный противник бывает трусливее другого.

Я обернулась к одному из стульев стоявших перед огнем, и села прохлаждая себя вейером. Теперь учиня сие, мне кажется что я казала тогда весьма смешной вид. Я бы за то презирала самую себя, еслиб имела некое благорасположение к человеку, стоявшему предо мною. Но что ж сказать в случае столь истинного к нему отвращения?

Он прокашлянул раз пять или шесть, что и составило целую его речь. Я должна была, сказал он мне, приметить его смущение. Сия речь произвела две или три других. Я думаю что он получил такие наставления от моей тетки, ибо его замешательство, возразил он, не от инного чего происходит, как от уважения к такой особе… Толь совершенной… И в сем то расположении, он надеется, он надеется… (он три раза надеялся прежде, нежели мог изъяснить чего надеялся) что я буду толь великодушна; ибо великодушие сродная мне добродетель, что не приму с презрением столь… столь… столь истинных доказательств его любви.

Правда, государь мой, отвечала я ему, что я вижу вас в некоем смущении, и из того надеюсь, что сие свидание, хотя принужденное, не может произвести столь счастливыя следствия, каких я и не воображала.

Он принялся опять кашлять, дабы тем возобновить несколько своей бодрости.,,Вы не можете и думать, сударыня, чтоб был такой человек, которой бы не ослепился вашими достоинствами, и мог бы удобно отрещися от одобрения и подтверждения, коими он почтен достойною вашею фамилиею, когда еще ему подают надежду, что его твердость и ревность, приобретут ему некогда ваше благорасположение.

Я весьма разумею, Г. мой, что на сем то одобрении и подтверждении основываете вы свою надежду. В протчем совсем невозможно бы было, чтоб имея хотя несколько попечения о собственном своем благополучии, возпротивились объявлениям, кои ваша польза равно как и моя собственная, меня принудили сообщить вам изустно и на письме.

,,Он видел, говорил он мне, множество примеров молодых девиц, которые оказывая великое отвращение, убеждены были иные из сожаления, другие по уверению своих друзей переменить свои мнения и кои в последствии времени, не менее от того были счастливы. Он надеется, что я удостою его такою же милостью.

Хотя не требуется, Г. мой, церемонии в сем важном случае; но я весьма сожалею, что нахожу себя принужденною говорить вам с такою откровенностью, которая может быть вам не понравиться. И так знайте, что я своего отвращения к вашим неотступным стараниям преодолеть не могу; я изъявляла оное с такою твердостью, которая может быть беспримерна. Но я думаю также, что и то беспримерно, что будучи в таком состоянии, в каком я рождена, молодая особа должна претерпевать такие поступки, каким я за вас подвержена.

,,Надеются, сударыня, что можно получить со временем на то ваше согласие. Вот надежда; если в том обманываюсь, то я самой несчастной человек в свете.

Позвольте мне, государь мой, сказать вам, что если кто должен быть несчастен; то справедливее быть таким одному вам, нежели желать, чтоб и я была купно с вами несчастною.

,,Может быть вам донесены, сударыня, какие ниесть ложные о мне объявления. Каждой имеет врагов. Сделайте милость объявите мне, что вам о мне сказано: я признаюся в моих погрешностях и исправлюся в оных; или могу вас убедить, что оные несправедливы, но токмо к помрачению моей чести вымышлены. Я знаю также, что вы огорчились за некоторые произнесенные нечаянно мною слова; но я уверен, что ни чего такого не сказал, котороебы не означало уважения мною вам оказываемого,и намерения пребывать твердо в своем мнении, доколе буду иметь надежду.,,

Вы не обманываетесь, государь мой; я слышала много таких вестей, кои не весьма к вашей чести служат. И не с удовольствием узнала то, что вы говорили: но как вы для меня не составляете ничего, да и никогда ни чем значить не будете, то я ни мало за то не досадовала, и слова меня весьма мало тронули.

,,Мне весьма прискорбно, сударыня, что вы так со мною объясняетесь. Но по истинне признаюсь, что о каком бы вы проступке меня не уведомили, я от него охотно исправлюсь.

Очень хорошо, государь мой! и так исправте себя от сего самого, не желайте, чтоб употребляли насилие к принуждению молодой особы на такое дело, от коего зависит все счастье ее жизни, такими средствами, которые она презирает, и в пользу такому человеку, коего она почитать не может; между тем как она по собственным своим правам предпочитает себя их представлениям, и по своему свойству довольна своею участью.

,,Я не усматриваю из того, сударыня, чтоб вы были счастливее, когда бы я и отрекся от моих желаний; ибо…

Я прервала его речь: сие старание, государь мой, до вас нимало не касается. Оставте токмо ваши гонения; и если, в наказание мне, за благорассудят возбудить против меня какого ниесть другого человека, то вы в том виноваты не будете. Вы будете иметь право требовать от меня благодарности, и я обещаю вам оказывать весьма искренную за то признательность.

Он пребывал в молчании, и в великом смущении; я хотела было продолжать с большею силою, как дядя мой Антонин вошел.,,Моя племянница сидит! А Г. Сольмс стоит! Сидит как царица, допускающая величественно к себе на аудиенцию! Почему же столь уничижительное принимаете положение любезной Г. Сольмс? Для чего такая отдаленность? Я надеюся вас увидеть к вечеру в большем согласии.

Я тотчас встала, как скоро его увидела; и наклоня голову и колено, ему сказала примите, Г. мой, уважения от такой племянницы, которая печалиться, что столь долгое время не имела чести вас видеть, позвольте ей просить у вас милости и вашего сострадания…

,,Ты получишь милость от всей фамилии, когда будешь стараться заслужить оную.,,

если. я ее могу когда заслужить, но теперь должно бы мне оную оказать. Со мною поступлено с великою жестокостью, я подала такие представления, кои не должно было отвергать, представления, коих бы никогда от меня не потребовали.

Какое же я учинила преступление, что вижу себя со стыдом изгнанную и заключенную? Для чего лишают меня вольности располагать тем, что равномерно касается до теперешнего и до будущего моего благополучия.

,,Клари, отвечал мне дядя, ты до сего времени поступала единственно по своей воли. Сие то побудило твоих родителей поступить с тобою по всей власти, какую Бог дал им над тобою.

По моей воли, Г. мой…! позвольте мне спросить вас, не была ли до сего времени моя воля, волею моего родителя, вашею, и дяди моего Гарлов? не поставляла ли всю свою честь в повиновении вам. Я никогда не просила милости не рассудя основательно, прилична ли она, чтоб мне оную оказали и теперь дабы оказать вам мое повиновение, не представляла ли я, что хочу остаться девицею? не отрекалась ли от благодеянии моего деда? И так для чего же, дражайший мой дядя…

,,Не желают, чтоб ты отрекалась от даров твоего деда; не требуют, чтоб ты проводила жизнь в девстве. Ты знаешь наши причины, а мы отгадываем твои. Я могу тебе без всякого затруднения сказать, что при всей к тебе нашей любви, мы прежде доведем тебя до гроба, нежели увидим исполнение, твоих намерений.

Я никогда не выйду замуж без согласия моего родителя, и вашего, Г. мой, равно как всей нашей фамилии. Подала ли я вам когда причину не доверяться моим словам. Я готова здесь же обязаться к тому страшнейшими клятвами…

,,Клятвою брака, хотела ты сказать? Хоть сей час с Г. Сольмсом. Вот тот союз, которой я тебе обещаю, племянница Клари; и чем более будешь ты в том делать сопротивления, тем в худшее я тебя уверяю, приведешь ты себя состояние.

Сии слова, сказанные при Г. Сольмсе, которой от того стал смелее, весьма меня тронули. Так Г. мой отвечала я, тогда то можете вы довести меня до гроба. Я предпочту сему жесточайшую смерть, я с желанием сердца сниду в обиталище моих предков, и скорее прикажу оное заключить надо мною, нежели соглашусь препроводить в несчастии последние дни мои. А вы, Г. мой, оборотяся к Г. Сольмсу, примечайте со вниманием, что я говорю, ни какая смерть не может меня столько устрашить, как обязательство быть вашею, то есть, вечно несчастною.

Ярость сказывалась в глазах моего дяди. Он взял Г. Сольмса за руку, и отведши его к окну сказал.,,Не удивляйся сей буре любезной Сольмс и не беспокойся о том нимало; мы знаем, что женщины могут сделать…, И подтверждая свое увещание ужасною клятвою:,,продолжал, ветр еще нестремительнее и непеременчивее. если вы считаете, что не без пользы провели время при сей неблагодарной, то я даю вам мое слово, что мы принудим ее опустить паруса, я вам то обещаю:,,и для подтверждения своего обещания он еще поклялся. По том подошел он ко мне, когда я стояла у другого окна, дабы выдти несколько из смущения; стремительное его движение заставило меня думать, что он станет меня бить. У него кулак был сжат, лице горело; зубы были сжаты.,,Так, так племянница моя, ты будешь женою Г. Сольмса. Мы знаем средство согласить тебя на оное, и даем тебе не больше,одной недели сроку. Он клялся в третий раз. Такое есть обыкновение как ты знаешь, большой части тех которые повелевали на море.

Я чрезмерно сожалею, государь мой, сказала я ему, видя вас в таком гневе. Я знаю причину оного: это наущение моего брата, которой однако и сам не изъяснил бы того примерного повиновения, какого от меня требует. Лучше надлежит мне удалиться. Я страшусь, чтоб не раздражить вас еще более; ибо несмотря на все то удовольствие, которое принимала бы я, повинуяся вам, еслиб учинить оное могла, мое намерение столь твердо, что я и сама не могу желать переменить оное.

Можно ли мне было употребить меньше выразительности в объяснениях моих пред Г. Сольмсом. Я подошла уже к дверям, между тем как они взирали друг на друга, как будто советовались глазами, и казались в недоумении, не зная остановить ли меня или отпустить. Кого же я встретила на сем пути? Брата мое-го, тирана которой подслушивал все, что ни говорено было.

Рассуди о моем изумлении, когда он толкнул меня в горницу, и вошедши со мною замкнул дверь, он схватил меня весьма крепко за руку.,,Ты воротишся красавица, воротишся, если тебе угодно. От тебя не требуют, чтоб ты низшла во гроб; наущения твоего брата не воспрепятствуют ему оказывать тебе услуги. Как невинной Ангел!,,(взглянув пристально на мое лице),, столько приятности в физиогномии, и столько упорства, сокрывающагося под сими прекрасными чертами!,,(ударяя меня рукою по шее) тото настоящая женщина, в столь не совершенных летах! Но рассуди хорошенько [понижая голос как будто бы желал соблюсть благопристойность пред Г. Сольмсомъ] ты уже не будешь поступать по своей воле: и опять начав прежним своим голосом, говорил сей честной человек по благодушию своему не допустит тебя погибнуть, ты будешь некогда благословлять ту минуту, когда найдешь причину возхвалять его снисхождение.,, Вот те слова, кои яростный мой брат не постыдился произнести.

Он подвел меня к Г. Сольмсу, взял его руку, но не упуская еще моей руки.,,Примите, Г. мой, сказал он ему, вот рука непокорной, я вам ее даю. Она подтвердит сей дар еще до прошествия сей недели, и я ей объявляю, что у ней не будет более ни отца, ни матери, ни дядей, коими бы она могла хвалится.,,

Я с негодованием вырвала свою руку.

Как, сударыня, сказал мне повелительной брат?

Как, Г. мой! какое имеете вы право располагать моею рукою? если вы управляете здесь всею фамилиею; то не можете еще иметь надо мною власти, в таком обстоятельстве, которое единственно до меня касается, и коим вы никогда располагать не будете.

Я хотела вырвать было у него свою руку; но он держал ее весьма крепко. Пустите меня, Г. мой, вы несносно меня обижаете. Не намерены ли вы покуситься на какое кровопролитие? Я вас еще спрашиваю, какое имеете вы право поступать со мною с таким варварством. Он весьма сильно отбросил мою руку так, что я почувствовала великую боль да же до плеча. Я заплакала и нанесла другую свою руку на больное место. Г. Сольмс и мой дядя хулили его за такую вспыльчивость. Он отвечал что не мог более иметь терпения, вспомня тогда о том, что слышал от меня, когда я говорила о нем пред его приходом: в протчем, он ничего другого не сделал, как отпустил руку, к которой я не заслуживала чтоб он прикасался, и что сие оказание печали было одно мое коварство.

Г. Сольмс ему сказал, что он лучше не станет более ласкаться своею надеждою, нежели видеть, чтоб столь жестоко со мною поступали. Он стал за меня предстательствовать, поклонившись мне, как будто тем испрашивал моего ободрения. Я благодарила его, что намерен избавить меня от жестокостей моего брата; но присовокупила к тому, что не желала бы быть обязанною такому человеку, коего неотвязчивость была причиною, или покрайней мере предлогом всех моих несчастий?

Сколь вы великодушны! Г. Сольмс возразил мой брат, когда принимаете участие в делах сей непокоривой девицы! Но я вас прошу, пожалуйте будте тверды в своем намерении. Я требую того от вас в пользу нашей фамилии, и для ее самоей если вы ее любите. Постараемся, если можно, не допустить стремится ее к своей погибели. Посмотрите на нее. Рассудите о удивительных ее качествах. Все оные знали, и мы оные доселе считали приносящими нам честь. Она достойна всех наших усилий дабы токмо ее спасти. Два или три раза приступим еще к ней с с убедительными причинами, и я вам тогда в ней ручаюсь. Поверьте что она совершенно вас вознаградит за терпеливость. И так не говорите об оставлении своего предприятия, видя некоторые знаки притворной ее печали. Она говорила в таких выражениях, кои по том по смущению своему пресечет с небольшими приятностями свойственными ее полу. Вам стоит только преодолеть ее надменность и упорство. Я вас уверяю что в две недели вы будете столь счастливы, каким только муж быть может.

Тебе не безызвестио, любезная моя, что одно из дарований моего брата есть то, чтоб издеватся над нашим полом и над супружеским состоянием он не стал бы того говорить, еслиб не был уверен что такое мнение приносит честь его разуму; равно как Г. Виерлей и некоторые другие тебе и мне знакомые особы, за великую честь вменяют, когда издеваются над священными предметами: все такие заблуждения от одного источника проистекают. Они желают, чтоб их считали более разумными, нежели честными.

Г. Сольмс, с видом изъявляющим удовольствие, отвечал с торопливостью.,,Что он желает претерпеть все, дабы токмо обязать мою фамилию, извлечь меня из погибели; ни мало не сомневаясь, присовокупил он, чтоб не был совершенно вознагражден, еслиб в том предуспел.,,

Я не могла снести столь оскорбительных поступков: Г. мой сказала я ему, когда вы несколько уважаете собственное свое благополучие [не спрашивается о моем; вы но столь великодушны чтоб могли о нем стараться], то я вам советую, не простирать далее своих требований. Справедливость требует объявить вам, что и прежде жестоких поступок, кои я за вас претерпевала, я не ощущала в моем сердце ничего иного как отвращения к вам; и можете ли полагать во мне столь низкия чувствования, чтоб насильственными средствами оные переменить было можно?

А вы, Г. мой, [обратяся к моему брату говорила] если думаете, что скромность бывает всегда знаком хитрости, и что нет ни единой возвышенной души без надмения, то признайте, что вы на сей раз в том обманулись. Вы впредь узнаете, что великодушной человек не должен быть принуждаем силою, и что… Перестань, я тебе приказываю, сказал мне повелительной брат, и подняв глаза и руки к небу обратился к моему дяде: слышите ли, Г. мой? Вот непорочная ваша племянница, любимица всей фамилии.

Дядя мой подошед ко мне, окинул меня быстрыми глазами с ног до головы.,,Возможно ли, чтоб это была ты Клари? Не уже ли все, что я слышал, ты говорила?

Так, Г. мой, все сие причиняющее вам сомнение, дело возможное, и я сомневаюсь сказать еще, что сильные мои выражения суть не иное что, как свойственные следствия того поступка, какой я над собою вижу, и варварства, с коим со мною поступают даже и в вашем присутствии, такой брат, которой не более имеет надо мною власти, как и я над ним.

,,Сей поступок, любезная племянница, не прежде оказан, как по многих других средствах, кои бесполезно для убеждения тебя употреблены были.

Для убеждения, Г. мой, в каком намерении? Простираются ли мои желания далее вольности отказывать в том, в чем я за благорассудить могу? Вы можете Г. мой, обратяся к Г. Сольмсу, вы можете без сомнения находить причины твердо оставаться в своем намерении, видя как я переносила все гонения, кои вы на меня навлекли. Сей пример вам ясно показывает, что я все снести могу, если когда по несчастью буду вашею.

О Боже мой! Вскричал Сольмс, с различными кривляниями тела и лица, какое объяснение, сударыня, вы по жестокости своей придаете моим чувствованиям.

Объяснение весьма справедливое, Г. мой; поскольку тот, кто может видеть, и одобрять дабы с тою особою, коей он старается изъявлять некое уважение, столь худо поступали как со мною, должен быть способен поступать с нею равным же образом: и нужно ли другое какое доказательство сего вашего ободрения, когда вы явно упорствуете в своем намерении, довольно зная, что я изгнана, заключена, и оскорбляема единственно для того, чтобы извлечь из меня согласие на такое дело, на которое я никогда не соглашусь?

Простите, мне Г. мой, [обратившись я к моему дяде]? я обязана почитать безмерно брата моего родителя. Я прошу у вас прощения, что не могу вам повиноваться. Но брат мой есть не инное что, как мой брат. Он ничего страхом от меня не получит.

Толь сильное движение привело меня в чрезвычайное расстройство. Они молчали разхаживаясь по зале, в таком же смущении как и я, казалось, изъяснялись своими взглядами, что нужно им еще собраться вместе для нового совета. Я села, прохлаждая себя вейером. По случаю я села против зеркала, и примечала что цвет в лице у меня то показывался, то опять пропадал. Я почуствовала в себе слабость, и опасаясь лишиться чувств я позвонила в колокольчик, чтоб приказать принести себе стакан воды. Бетти пришла. Я приказала принести воды, и выпила целой стакан. Никто казалось о мне не помышлял. Я слышала как мой брат говорил Сольмсу: одна хитрость, одна хитрость; сие то по видимому препятствовало ему ко мне подойти сверх того, что боялся быть худо от меня принят. В прочем, я приметила, что он более был тронут моим состоянием, нежели мой брат. Между тем не чувствуя ни какого облегчения, я встала и взяла за руку Бетти; сказала ей, поддержи меня; хотя колена мои дрожали, но я не преминула поклониться моему дяде, и подошла к дверям. Мой дядя спросил меня, куда я иду?,,Мы еще не все с тобою кончили. Не выходи; Г. Сольмс желает тебе сообщить такие сведения, кои приведут тебя в изумление, и ты неотменно должна оные выслушать.,,Я имею нужду, Г. мой, проходиться несколько минут на свежем воздухе. Я возвращуся, если вы приказываете. Нет ничего такого, чего бы я не хотела выслушать. Я ласкаюсь что сие будет единожды на всегда. Выдь со мною Бетти.

И так, не видя запрещения, вошла я в сад; и села на первую скамью, закрывши лице фартуком Бетти, опершись об нее головою, и держа ее за руки; я предалась всей моей печали, проливая источники слез: может быть сие то и спасло мою жизнь, ибо я вскоре почувствовала облегчение.

Я тебе уже столь часто говорила о нахальстве Бетти, что бесполезно представлять тебе новые тому примеры. Не взирая на чрезмерную мою печаль, она наделала со мною много своевольств; когда увидела что мне стало несколько лучше, и что довольно имею силы дабы податься далее в сад. Я принуждена была приказать ей молчать. Тогда она шла позади меня, в великой досаде как я могла о том судить по ее ворчанью.

Прошло почти с час времени, как меня туда опять позвали. Сей приказ послан был ко мне с двоюродною моею сестрою Долли[19] Гервей, она подошла ко мне, с видом сострадания и почтения; ибо ты знаешь, что она всегда меня любила, и сама называет себя моею ученицею. Бетти нас оставила. И так хотят, чтоб я возвратилась к мучениям, сказала я ей. Но что ето, сударыня, кажется, что ты плакала? Кто бы мог удержаться от слез, отвечала она мне? да какая была тому причина, возразила я? Я думала что во всей фамилии одна только я имею причину плакать. Она мне сказала, что причина тому весьма справедлива. Для всех тех, которые меня столь же любят сколько она. Я ее обняла. И так любезная сестрица, о мне сердце твое страждет и извлекает из тебя слезы. Никогда между нами дружба не прекращалась. Но скажи мне чем меня угрожают, и что возвещает мне сей нежной знак твоего сострадания.

,,Не показывай, что ты знаешь все то, что я тебе сказать хочу; но не одна я о тебе плачу. Моя мать с великим трудом скрывает свои слезы, никогда не видано, говорила она, такой злости, какую оказывает мой брат Гарлов; он погубит цвет и украшение фамилии. И так, любезная сестрица, не ужели она не довольно изъяснилась? Как любезная моя?

,,Так: говорила она, что Г. Сольмс оставил бы все свои требовании, ибо познает что ты его ненавидишь, и что не остается ему никакой надежды; что твоя матушка сама желает, дабы он от того отказался, и чтоб приняла в уважение твое обещание по коему ты,обязалась не выходить никогда замуж без согласия фамилии. Моя матушка того же мнения, по тому что мы слышали все то, что ни происходило в твоей зале, и из того ясно видели что невозможно убедить тебя к принятию Сольмса. Дядя мой Гарлов кажется в таких же мыслях; или покрайней мере, моя матушка говорила, что он по-видимому не противиться оному. Но твой родитель непоколебим в своем намерении. Он за сие чрезвычайно разгневался на твою и мою матушку. Сверх того твой брат, сестра, и дядя мой Антонин к нему присоединились, и дело приняло совершенно другой вид. Одним словом, моя мать говорит теперь, что заключены весьма твердые обязательства с Г. Сольмсом, что он почитает тебя за молодую и совершенную особу; что возьмет терпение, если не будет любим тобою; и что, как сам уверен, почтет себя счастливым, если может прожить шесть месяцев в звании твоего мужа; что касаеться до меня, то я разумею его слова, и полагаю что он на седьмой месяц уморит тебя с печали; ибо я уверена, что его сердце нечувствительно и свирепо.

Друзья мои, любезная сестрица, могут прекратить мою жизнь, как ты говоришь жестокими своими поступками; но Г. Сольмс никогда не будет иметь сей власти.

,,Сего то я и не знаю, сударыня сколь о том судить могу, ты весьма будешь счастлива, если от него избавишься. Мать моя говорит, что они теперь еще в большем согласии между собою, нежели прежде, выключая ее, которая видит себя принужденною скрывать свои чувствования. Твой родитель и брат, столь теперь сердиты!

Я мало смотрю на слова моего брата, любезная Долли; он не иное что как мой брат, но я обязана оказывать моему родителю столько же повиновения, как и почтения, еслиб только могла повиноваться.

Нежность нечувствительно увеличивается к своим друзьям, любезная моя Анна Гове, когда они принимают участие в нашем несчастии и скорьби. Я всегда любила сестру мою Долли; но нежное участие принимаемое ею в моих несчастьях, учиняет мне ее стократно любезнее; я ее спрашивала, чтоб она сделала будучи на моем месте. Она отвечала мне решительно:,,я бы вышла за Г. Ловеласа; вступила бы во владение моей земли, и о мне потом ничего бы не слыхали.,, Г. Ловелас, сказала она мне, человек такой достойной, коему Г. Сольмс и в услуги не годится.

Она также сказала.,,Что просили ее матушку придти за мною в сад; но она от того отговорилась, и что она обманывается, если я не буду судима пред всем собранием фамилии.

Я ничего столь много не желала. Но после мне сказали, что мой отец и моя мать не хотели мне показаться; один по-видимому для того, чтоб излишне на меня не разгорячиться; а мать моя, по своей нежности.

Между тем мы вошли в дом. Девица Гервей, проводивши меня даже до моей залы, оставила меня в оной одну, как жертву преданную несчастной своей судьбе. Не видя там ни кого я села; и углубясь в печальные рассуждения имела свободу плакать.

Вся фамилия находилась тогда в боковом зале. Я услышила смешенный шум голосов, одни были весьма громки, и заглушали слабейшие и к состраданию склонные. Я удобно различить могла, что последние голоса, были женские. О, любезная моя! какую жестокость усматриваем мы в другом поле! Как можно, чтоб дети одной крови были столь жестоки один против другого? Разве в путешествиях сердца людей ожесточаются? или в обхождениях их? Каким образом могут они терять нежные склонности своего младенчества? Однако, моя сестра казалась столь же жестока как и прочие. Но может быть ее одну только исключить можно из нашего пола, ибо всегда в ней усматриваемо было нечто злобное, как в виде так и в разуме. Может быть имеет она душу другого пола в нашем теле. Что касается до чести женщин, то сие рассуждение, хочу я написать впред для всех тех, кои соображаясь с жестокостью мужчин удаляются от тихости приличествующей нашему полу.

Не удивляйся, любезная приятельница, что я прервала свое повествование такими рассуждениями, если бы я все сряду оное продолжала, не отвлекая себя несколько другими мыслями, то почти не возможно бы было для меня сохранить власти и над собою. Пылкой гнев всегда бы превышал прочие страсти; вместо того что прохлождая себя сею помощью оставляю некое время моему смущенному разуму успокоить себя, покамест пишу такие размышления.

Я не менее четьверти часа пробыла одна и без всякого облегчения, преданная печальным моим размышлениям, и никто, казалось не обращал на меня внимания. Они были в великом споре. Моя тетка первая выглянула ко мне в зал: ах! Моя любезная, сказала она, ты уже здесь? И обратившись тотчас к протчим, сказала им, что я уже возвратилась.

Тогда услышавла я, что шум начал утихать; и в следствие своих рассуждений, как я полагаю, дядя мой Антонин пришел в мой зал, говоря громким голосом, дабы тем более придать смелости Г. Сольмсу:,,я буду вам руководителем, любезной мой друг.,, и в самом деле повел он его за руку, между тем как сей щеголь следовал за ним, но не очень скоро, дабы не наступить на пяты своего путеводителя. Прости мне любезная моя, за сию не весьма приличную шутку; ты знаешь, что все кажеться смешным в таком человеке, к коему чувствуешь несносное отвращение.

Я встала. Дядя мой показывал печальной вид. Сядьте сказал он мне, сядьте, и поддвинув один стул к моему, посадил на нем своего друга, которой хотел было сперва от того отговариться. Но потом сел сам насупротив его, то есть, с другой стороны подле меня.

Он взял меня за руку и сказал:,,и так, моя племянница, нам остается мало говорить о том предмете, которой тебе кажется весьма неприятен; если только ты воспользовалась данным тебе временем, дабы о всем рассудить основательнее и принять благоразумнейшие меры; я желаю сперва знать о том ваши мысли.,,

Дело сие, Г. мой не требует рассуждения.,,Хорошо, очень хорошо, сударыня, (покидая мою руку.) Мог ли я когда ожидать сего упорства?,,

Ради Бога, любезная девица! сказал мне благосклонно Г. Сольмс, сжавши руки: голос у него пресекся и не дал ему окончить свою мысль.

Ради Бога, Г. мой? да что же общего имеет, скажите пожалуйте, призываемое вами имя Божие с вашими желаниями.

Он замолчал. Мой дядя рассердился; да и прежде еще был сердит.,,Перестаньте, сказал он Г. Сольмсу, не должно более помышлять о униженных просьбах. Вы не имеете столько к себе доверенности, сколь бы я того желал, дабы можно было ожидать того, что вы заслуживаете от женщины:,, И обратившись ко мне, он начал пространно говорить о всем том, что предполагал сделать в мою пользу. Более до меня, нежели для его племянника или другой своей племянницы, решился он по возвращении из индии не вступать в супружество: но поскольку развратная девица презирает великие выгоды от него ей предлагаемые, то он намерился переменить все свои предприятия.

Я отвечала ему, что тронута благодарностью за его благотворительные ко мне расположения; но что, по своим правилам, я предпочитала бы с его стороны уважение и нежность всем прочим его милостям…

Он озирал вокруг себя с изумленным видом. Г. Сольмс повесил головушку, как будто преступник отчаивающийся получить милость. А как они оба молчали, то я присовокупила, мне весьма прискорбно, что мое состояние принудило меня предлагать им такие истинны, которые могут казаться язвительными, и я имела причину думать, что если бы мой дядя принял только на себя труд убедить моего брата и мою сестру, что он хочет переменить те великодушные свои намерения, когда обратить желал в мою пользу, то конечно бы он мог возбудить ко мне как в одном так и в другой такие чувствования, которых бы я не надеялась от них ожидать в других обстоятельствах.

Мой дядя дал знать что сии слова ему не нравятся, но он не имел времени изъясниться. Брат мой, вошедши тогда с яросным видом, называл меня различными язвительными именами. Его власть, кою он столь твердо основанною почитает, кажется выводит его из благопристойности. Такое ли сказал он мне изтолкование даю я из досады братним его о мне стараниям, и дальным его просьбам, кои весьма худо успевают, хотя он и хочет избавить меня от гибели.

Так, я равномерно ему отвечала, впрочем не можно иначе изъяснить все те поступки, которые я от вас притерпеваю; и я не стыжусь повторить пред вами моему дяде, так как скажу тоже самое и дяде моему Юлию, когда мне будет позволено его увидеть; что я стану просить их обоих изливать свои благодеяния на вас и мою сестру, а для меня сохранить токмо уважение и нежность, сие то единственное блого, которого я желаю, и по коему, когда оное получу могу себя почесть счастливою.

Естльлиб ты видела с каким они удивлением друг на друга смотрели. Но, в присутствии Сольмса, могла ли я изъясниться с меньшею силою.

А что касаеться до ваших стараний, Г. мой, продолжала я, обратившись к моему брату, то еще вас уверяю, что они бесполезны. Вы не иное что как мой брат. Отец мой и мать слава Богу еще живы; и когда бы по несчастью я их лишилась, но вы подали мне право объявить вам, что вы будете последним человеком в свете, коему бы я захотела поручить старание о моих выгодах.,,Как, моя племянница, отвечал мой дядя? Не ужели родной брат для тебя ничего не значит? не должен ли он отвечать за честь своей сестры и всей своей фамилии? Не за чем ему стараться о моей чести; честь моя, Г. мой не была в опасности прежде того старания, которое ему угодно стало о ней приложить. Простите мне, Г. мой; когда мой брат поведет себя побратски, или покрайней мере так как должно честному человеку, то он может получить от меня более уважения, нежели сколько я ему теперь оказывать обязана.

Я думала что мой брат бросится на меня в своей ярости. Мой дядя весьма его уличал за вспыльчивость; но и сие не могло ему воспрепятствовать называть меня самыми обидными именами, он сказал Г. Сольмсу, что я недостойна его внимания. Г. Сольмс вступился за меня с таким жаром, что я тому удивилась. Он объявил что не может более сносить, чтоб со мною поступали без всякой пощады. Однако ж он изъяснялся о сем в столь сильных выражениях, а брат мой, казалось так мало смотрел на сей его жар, что я стала подозревать его в лукавстве. Я вообразила себе, что сей вымысел по согласию был приготовлен с тем, чтоб уверить меня, будто я чем ниесть обязана Г. Сольмсу, и что самого свидания домогались только для сей одной надежды. Единое подозрение столько подлого лукавства, достаточно бы было возбудить во мне как негодование так и презрение; но оно было достоверное, когда я услышавла что мой дядя и мой брат оказывали великое, но не менее притворное почтение Г. Сольмсу за благородное его свойство и за чрезмерное его великодушие, по коему он за зло воздает добром. Я не хотела откровенно дать им знать что проникла в их намерение. Вы счастливы Г. мой, сказала я моему защитителю, что можете приобретать столь удобно права на благодарность от всей фамилии; но однако выключите из сего числа то, которое особливо обязать желаете. Поскольку ее несчастья происходят от той милости, в какой вы теперь находитесь, то она не щитает себя много вами обязанною, когда вы ее и защищаете от оскорблений брата.

Меня называли, неучтивою, неблагодарною, и недостойною.

Я во всем согласна, отвечала я, я принимаю все те имена, которые мне могут быть приписаны, и признаюсь что их заслуживаю… Я признаю свою недостойность относительно Г. Сольмса. Я почитаю его, по вашему засвидетельствованию, одаренного чрезвычайными качествами, коих я ни времени, ни охоты рассматривать не имею. Но я не могу его благодартть за его ко мне ходатайство, по тому что я весьма ясно усматриваю [смотря на моего дядю] что здесь считают себе за честь надо мною издеваться. По том обратилась я к своему брату, коего как казалось твердость моя принудила замолчать. Я так же познаю, Г. мой, преизбыточество ваших стараний; но я вас от оных освобождаю, покрайней мере на столь долгое время, пока небо сохранит ближних и дражайших моих сродственников; по тому что вы не подали мне причины лучше думать о вашем благоразумии, как и о моем. Я нимало от вас не завишу, Г. мой, хотя никогда не желаю быть независимою от моего родителя; что же касается до моих дядей, то чрезвычано желаю приобрести их почтение и любовь, вот все чего я от них желаю. Я сие повторяю, Г. мой, для вашего и для сестры моей спокойствия. Едва окончила я последнии сии слова, как Бетти вдруг вошла в зал, и взглянув на меня с таким презрительным видом какого только могла я ожидать от своей сестры, сказала моему брату, что желают ему сказать слова два в боковой горнице. Он подошел к дверям, кои оставил не совсем притворены, и я услышавла сей разительный приговор из уст того, которой имеет право требовать от меня всякого уважения: сын мой, в сию минуту, отвези непокорную к брату моему Антонину, в сию же минуту говорю я. Я не желаю, чтоб она более часа пробыла здесь в доме.

Я вострепетала; и конечно побледнела. Я чувствовала приближающийся обморок. Однако не рассудя, что должна делать, и что говорить, я собрала все мои силы, дабы дойти к дверям, и конечно бы их отворила, еслиб мой брат, которой оные притворил, увидя меня к нему приближающуюся, не запер их ключем. Будучи не в состоянии отворить их, я упала на колени протянув руки к замку. О мой родитель! Дражайший мой родитель! вскричала я, допустите меня покрайней мере хотя к вашим ногам. Позвольте мне вам изъяснить все мое дело. Не отвергайте слез несчастной вашей дочери!

Мой дядя покрыл у себя платком глаза. Г. Сольмс показал вид сожаления, от которого лице его стало еще страшнее. Но жестокое сердце моего брата ни мало не тронулось.

Я прошу на коленях, вашей милости продолжала я: и не встану пока не получу оной: я умру от печали в сем положении. Да будет дверь сия дверию милосердия. Прикажите, Г. мой отворить их; я заклинаю вас на сей единой только раз, когда они с сего времени должны на всегда от меня быть затворены.

Некто стараясь с другой стороны отворит; и сие по-видимому принудило моего брата в ту минуту оставить ключ: а я в том же положении все еще толкала в двери, так что упала лицом в другой зало, однако столь счастливо, что не ушиблась. Все уже из оного вышли, выключая Бетти, которая помогла мне встать. Оглядываясь на все стороны, и не видя никого, я ввошла в другую горницу, опираясь о Бетти, и бросилась на первой стул. Источник слез довольно послужил к моему облегчению. Мой дядя, брат, и Г. Сольмс оставили меня, дабы опять соединиться с протчими моими судьями.

Я не знаю что произошло между ими; но оставив меня несколько времени одну, дабы могла собраться с силами, мой брат возвратился с угрюмым и горделивым видом: твой отец и твоя мать сказал он, повелевают тебе немедленно готовиться ехать к твоему дяде. Не заботься ни о чем потребном для своих нужд. Ты можешь отдать свои ключи Бетти. Возми их Бетти, если они у сей развращенной, и отнеси их к ее матери. Не преминут прислать к тебе все то, что надобно; но ты и сей ночи в сем доме не пробудешь.

Я отвечала, что никому другому не отдам моих ключей кроме моей матери, и в собственные ее руки; что она увидит расстроенное мое здоровье, что столь незапной отъезд будет стоить мне жизни; и что я по прошу из милости отсрочить оный покрайней мере до вторника.

На сие сударыня ни кто не согласиться. Приготовся сего же вечера и отдай свои ключи Бетти, если ты не хочешь отдать их самому мне. Я отнесу их к матушке.

Нет, братец, нет. Пожалуйте извините меня в том.

Ты их отдашь. Должно их отдать неотменно, во всем ты непокорна. Госпожа Клари, не имеешь ли ты чего скрытного, коего бы не должно было видеть твоей матушке?

Нет, еслиб только позволено мне было при ней все мои вещи рассмотреть. Он вышел, говоря мне, что хочет им сказать о моем ответе. Вскоре я увидела вошедшую любезную Долли Гервей, которая с печалию сказала мне, что ей весьма прискорбно порученное ей дело. Но что мать моя неотменно требовала ключей от моего кабинета и от моих ящиков. Скажи моей матушке, что я повинуюсь ее повелениям. Скажи ей, что я не делаю никаких условий с своею матерью; но она в сих поисках ничего такого не найдет, за что бы могла меня укорять, я покорно ее прошу позволить мне пробыть еще несколько дней здесь в доме. Поди, любезная сестрица, окажи мне сию услугу. если можешь. Нежная Долли не могла удержаться от слез. Она взяла у меня ключи, и обняла меня, говоря что ей весьма прискорбно видеть, сколь далеко простирается против меня их жестокость. Я приметила, что присутствие Бетти не позволяет ей более изъясняться. Сокрой свою жалость, любезная моя, не могла я удержаться чтоб не сказать ей, тебе причтут сие в преступление. Наглая Бетти презрительно улыбнувшись осмелилась сказать: молодая девица, которая сожалеет о другой, находя ее в подобных моим обстоятельствах, и сама впредь добра себе много обещает. Я поступила с нею весьма худо, и приказала выдти ей вон. Весьма охотно сказала она мне с такою же смелостью, еслиб повеления вашей матушки не обязывали меня здесь остаться.

Я узнала, что ее остановляло, когда желая войти опять в мою горницу. По выходе моей сестры, она мне объявила, [хотя с великим сожалением, как она говорила, что ей приказано меня задержать. О! Етого с лишком много. Такая нахалка как ты, нимало мне не воспрепятствует… Она тотчас позвонила в колокольчик, и мой брат прибежав, встретился со мною на проходе. Он принудил меня возвратиться, повторяя мне несколько раз, что еще не время выходить мне. Я возвратилась; села на стул, и начала горько плакать.

Сообщением тебе непристойных речей, произнесенных им в то время как служил мне тюремником с Беттиею, и язвительные издевки его над моим молчанием и слезами, ничего не могу я присовокупить полезного к сему изображению. Я несколько раз просила позволения возвратиться в мою горницу. Но мне отказывали. Конечно обыск еще не кончился. Моя сестра была из числа тех, кои употребляли при сем все свои старания. Ни кто не может употребить большего рачения, как она. Сколь я счастлива, что они в злобных своих намерениях обманулись.

Узнав что напрасно трудились, вознамерились они подвергнуть меня новому посещению Г. Сольмса, которой в сей раз приведен был теткою моею Гервей, она не охотно принялась за сие дело, как я оное могла приметить, с ними был однако дядя мой Антоннн, конечно для того, чтоб подкреплять твердость моей тетки в случае нужды

Но я начинаю приходить в чрезвычайную слабость; уже два часа по полуночи. Я лягу ко всей одежде, на свою постелю дабы несколько, заснуть если только могу сомкуть глаза.

В среду поутру в три часа.

Я не могла заснуть. Я в продолжении получаса только продремала.

Тетка моя сказала мне сии слова, подходя ко мне. О любезная моя, какие печали причиняешь ты всей своей фамилии! Я не могу придти в себя от изумления.

Я о том весьма сожалею сударыня.

Ты о том сожалеешь; племянница! Какие речи! Но что ж; всегда ли ты будешь упорна! Сядем; любезная моя. Я сяду подле тебя; тогда она взяла меня за руку.

Дядя мой посадил Г. Сольмса по другую сторону. Сам он сел насупротив, и сколько мог блиско. Ни единая крепость не бывала еще столь искусно осаждена, как тогда меня стеснили.

Твой брат, сказала мне моя тетка, чрезвычайно вспылчив. Ревность его к твоим выгодам выводит его несколько из границ благопристойностт.

Я также о том думаю, сказал мне мой дядя. Но не станем больше об оном говорить. Мы хотим испытать, какое действие произведет над тобою тихость, хотя ты довольно знаешь, что и не думали толь поздно оную употреблять.

Я спросила мою тетку, какая бы была нужда, чтоб Г. Сольмс был с нами? Ты вскоре увидишь, сказала она мне, что он здесь не без причины: но я должна с начала уведомить тебя, что твоя мать считая слова брата твоего несколько жестокими, обязывает меня другим образом испытать столь великодушное свойство, каким мы всегда твое почитали.

Позвольте мне также сказать вам, сударыня моя, что ничего получить от меня не надейтесь, если то будет относиться к Г. Сольмсу.

Она взглянула на моего дядю, которой кусал себе губы, глядя на Г. Сольмса; а сей потер рукою по подбородку своему. Я тебя спрашивала, подхватила она, оказалалиб ты тогда более покорности, еслиб поступали с тобою снисходительнее?

Нет, сударыня; я не могу вам сказать, чтоб показала оной более в пользу Г. Сольмса. Вы знаете, сударыня моя; да и мой дядя не менее о том известен, что я всегда считала себе за честь, когда оказывала справедливые мои чувствования. Не за долго до сего времени была я счастлива, что заслуживала некое почтение за сие свое свойство.

Дядя мой встал, и отведши Г. Сольмса к стороне, сказал ему весьма тихо, однако я все его слова слышала:,,не беспокойтеся; она ваша; она будет вашею женою. Мы увидим кто возьмет верх, отец или дочь, дядя или племянница. Я не сомневаюсь чтоб мы не касались конца, и чтоб сие исступление не подало,,материи к многим остроумным изъяснениям.

Я была тогда в весьма несносном положении.,,Хотя мы не могли узнать, продолжал он, от чего происходит сие упорство в столь скромной девице, но мы оное угадать можем; друг мой, поверь что сие сопротивление ей не свойственно; я не брал бы столько участия, еслиб не был уверен в том что я говорю, и еслиб не решился сделать более для ее пользы.,, Я не перестану просить о сем счастливом времени, отвечал Г. Сольмс, довольно громким голосом: никогда, никогда не буду я напоминать ей о том, что мне причиняет теперь столькое мучение.

Я пе скрою от тебя, сказала мне моя тетушка, что отдав ключи твоей матери без всякого договора, ты более сделала, нежели могла надеется когда бы другими, средствами к тому тебя понудили. Сие повиновение и радость, что не нашли ничего, которое бы могло помрачить твою честь, соединились с ходатайством Г. Сольмса. Ах! Сударыня, если бы я никогда не была обязана Г. Сольмсу. Я не иным чем ему оное заплатить могу, как благодарностью, с тем однако ж договором, чтоб он оставил свои требования. Так, Г. мой, (обратяся к нему) если вы имеете некое чувство человеколюбия; если то почтение, по коему вы щитаете за долг почитать меня, имеет хотя некое отношение ко мне, то я вас прошу удовольствоваться моею благодарностью, я чистосердечно вам ее обещаю; но будте великодушны и заслужите оное.,,Верьте, верьте, мне, сударыня, пролепетал он несколько раз, сие дело невозможно, я буду сохранять столь долгое время мою надежду: пока вы будете девицею, и столь же долгое время, пока буду подкрепляем достойными моими друзьями; долг того требует чтоб я оную сохранивл. Я не должен иметь к ним презрения, ибо вы очень много мне оного изъявляете:,, презрительной взгляд мой служил ему ответом; я тогда обернувшись к моей тетушке, сказала: скажите мне сударыня, какую пользу доставило мне мое повиновение?

Твоя мать и Г. Сольмс, возразила она, упросили, чтоб ты до вторника не уезжала, если тогда обещаешься добровольно ехать. Пусть дадут мне волю исключать из того те посещения, которые такую причиняют мне печаль, тогда я с великою радостью поеду к моему дяде.

А! Сказала тетка, это такое дело, которое еще требует рассмотрения. Коснемся до другого, к коему не можешь ты довольно обратить своего внимания, из него ты узнаешь, по какой причине должен теперь здесь быть Г. Сольмс. Так, племянница, слушай со вниманием, прервал мой дядя; он уведомит также тебя кто таков тот известной человек, коего не хочу я назвать по имени. Я вас прошу, Г. Сольмс, прочтите сперва письмо, которое получили вы от искреннего своего друга: вы меня разумеете, то безъименное письмо. С охотою, Г. мой; и взяв свой бумажник, Г. Сольмс вынул из оного письмо; это ответ, сказал он потупя глаза, на письмо писанное к некой особе, надписано оно Г. Рогеру Сольмсу Шталмейстеру; оно начинается следующим образом: Г. мой, и любезной друг… Извините меня, Г. мой, сказала я ему, если я вас прерву; я прошу вас мне сказать, с каким намерением хотите вы мне читать сие письмо? Дабы уведомить тебя, отвечал за него мой дядя, коль презрителен тот человек, которому как думают предала ты свое сердце.

если подозревают, Г. мой, что сердце мое расположено в пользу другого; то какая еще надежда быть может для Г. Сольмса?

Слушай только, возразила моя тетка, слушай, что Г. Сольмс будет читать, и о чем тебя уведомить может.

если Г. Сольмс объявит мне, что не имеет в том ни какого пристрастия, то с великою охотою буду слушать; но если же подаст мне о том другие мысли, то позвольте мне сударыня ему сказать, что сия самая причина должна весьма ослабить в разуме моем то, о чем он хочет мне читать или уведомить.

Слушай только, новторила моя тетка.

Как! Ты не хочешь его слушать, сказал мне дядя? Ты столь скоро вступаешься за…

За всех тех, Г. мой, коих обвиняют без имянными письмами и без всяких причин.

Г. Сольмс начал читать свое письмо. Письмо, как казалось содержало в себе великое множество обвинений против того несчастного виновника; но я прервала бесполезиое сие чтение. Я тому не виновата, сказала я, если тот, коего обвиняют, не столько ко мне равнодушен как такой человек, которого я никогда не видала. Я не изъясняю, какие имею к нему чувствования; но если они и таковы, как их почитают, то надлежит приписать оные странным средствам, коими желают оные предупредить. Пусть согласятся на мое предложение, я желаю провождать мою жизнь в девстве, но он для меня никогда не будет более значить, как и Г. Сольмс.

Мой дядя вторично просил Г. Сольмса читать письмо; а меня принуждал слушать. К чему послужит его чтение, сказала я? Может ли он отречься, что не имеет при том каких намерении? Впрочем о чем же хуждшем может он меня уведомить, как не о том, что я беспрестанно с нескольких месяцев слышать принуждена? Так, сказал мне мой дядя; но он может подать тебе и доказательства при сем деле. И так без доказательств, знаю сказала я, что хулили до сего времени свойства Г. Ловеласа. Я вас прошу Г. мой, не подавать мне о нем излишне хорошего мнения; вы можете сим понудить меня принять оное, когда уже я вижу с каким рвением хотят, чтоб его представил виновным его противник, которой нимало не старается о своем исправлении, и которой мыслит только о том, чтоб самому себе оказывать услуги.

Я вижу ясно, сказал мне дядя, твое предубеждение, глупое твое предубеждение в пользу такого человека, которой ни какого не имеет образования нравов. Моя тетка присовокупила к тому, что я весьма оправдала их опасение, весьма удивительно, говорила она, что честная и добродетельная молодая особа имеет столько почтения к человеку совершенно противных свойств.

Я возразила с равномерною торопливостью: любезнейшая тетушка, не делайте против меня столь опрометчивого заключения. Я почитаю Г. Ловеласа весьма отдаленным от добродетели, коей исполнение вера ему долгом предписывает; но еслиб всякой к несчастью своему был примечаем во всех обстоятельствах своей жизни, и при том такими особами, кои стараются находить в нем недостатки, то не знаю, кто бы тогда мог сохранить доброе о себе имя. Я люблю добродетельные свойства, как в мужчинах, так и в женщинах. Я оные почитаю равномерно нуждным для обеих полов, и если бы я имела волю располагать собою, то предпочла бы оные достоинству государя, неимеющего столь драгоценного сокровища…

Но к чему оное относится, прервал мой дядя…

Позвольте мне, Г. мой, сказать, что бесчисленное множество людей, кои избегают таковой критики, не более имеют права требовать похвалы. Я могу приметить что и сам Г. Сольмс не может быть совершенно без недостатков. Слух о его добродетелях еще никогда до меня не доходил. Я слышала о некоторых его пороках… извините, Г. мой; вы здесь теперь находитесь… То место священного писания, где сказано: верзи первый камень; представляет весьма изящное наставление.

Он потупил голову, не произнося ни единого слова.

Г. Ловелас, продолжала я, может быть имеет такие пороки, коих вы не имеете. А вы может быть имеете другие, коих он не имеет. Я не намерена обвинять вас, ни защищать его. Не бывает ни зла, ни добра без какой нибуть примеси.

Г. Ловелас, например, слывет непримиримым человеком, и которой ненавидит моих друзей; я не более за то его почитаю. Но да позволено будет мне сказать, что и они не менее его ненавидят. Сам Г. Сольмс не без сих проступок; я говорю о том, что он к собственным своим сродственникам имеет отвращеиие? Я не думаю, чтоб это был их проступок, по тому что они весьма хорошо живут с протчею фамилиею. Но они могут так же иметь и другие пороки; я не скажу что омерзительнейшие, ибо сие кажется невозможным. Извините меня Г. мой, еще повторяю. Но как должно думать о таком человеке, которой гнушается родною своею кровью?

Вы неизвестны о том, сударыня. Ты того не знаешь, племянница; ты не знаешь Клари; все трое мне сие вдруг отвечали.

Может быть, что я того не знаю; да и не желаю о том знать, по тому что никакого не имею в том участия. Но когда его публика обвиняет, Г. мой, и если публика несправедливо обвиняет одного, то не может ли она так же и другого опорочивать. Вот что я из всего того заключить могу; я присовокуплю только то, что величайшей недостаток в достоинствах состоит в том, чтоб помрачать свойства другого, дабы прославить свое собственное.

Весьма мне трудно изобразить тебе вид его смущения розпрастранившейся по всей его гнусной фигуре. Я думала, что он заплачет. Все его черты, казалось переменились от напрежения его и кривляния. Рот его и нос уже более не казались посреди его лица. если бы хотя мало имел он ко мне жалости, то конечно бы и я почувствовала к нему оную.

Они все трое смотря друг на друга молчали. Я приметила из глаз моей тетки, что она нимало бы не сердилась, когдаб могла им дать выразуметь, что одобрила все мною сказанное; и когда она начала говорить, то слабо меня хулила, что я не хочу выслушать Г. Сольмса. А что касалось до него, то он не имел уже такой охоты принуждать меня к слушанию; дядя мой сказал, что не возможно меня привести в разум. Словом, я бы конечно привела их обоих в молчание, если бы мой брат не возвратился к ним на помощь.

Он вошел с торопливостью, глаза его блистали яростью, и в своем исступлении говорил весьма странные слова.,,я вижу что сия спорщица своим болтанием привела вас в молчание. Но ободрись, Г. Сольмс, я слышал все до одного слова, и не вижу другого средства к соединению вас, как дать ей восчувствовать всю вашу власть, когда будете ее мужем, так как она ныне поступает с вами с наглостью.

О! племянннк, сказала ему моя тетка. Можно ли быть брату столь яростну против своей сестры.

Он укорял ее, в свое защищение, говоря что тем сама тетка ободряет непокорную.,,Так, сударыня, вы весьма одобряете надменность своего пола. Впротчем, она бы не осмелилась привести в молчание своего дядю недостойными своими рассуждениями, ни отказаться выслушать такого друга, которой желал ее уведомить о опасности, коей подвергается ее честь со стороны одного своевольного, и коего, как она явно показала желает просить покровительства против всей своей фамилии.,,.

Я привела своего дядю в молчание недостойными рассуждениями! Как смеете вы меня сим укорять, спрашивала я его с великим гневом? Какое ужасное изъяснение! в едином только вашем разуме произойти оно может.

Моя тетка заплакала с печали, видя с какою жестокостью с нею поступлено было. Племянник мой, сказала она ему, если такой должна я была ожидать от тебя благодарности, то уже дело кончено. Твой родитель конечно бы так со мною не поступил. Я скажу, не сомневайтесь о том, что речи, кои ты произнес, недостойны нимало произнесены быть братом.

Столь же недостойны, возразила я, как и все протчия его поступки. По сему примеру, я ясно вижу, каким образом он успел привлечь всю фамилию к своим намерениям. если бы я хотя мало опасалась впасть во власть Г. Сольмса, сие действие могло бы меня чрезвычайно тронуть. Вы видите, Г. мой, говоря Г. Сольмсу, какие средства хотят употреблять, дабы довести вас к концу ваших великодушных предприятий. Вы видите, какое мой брат оказывает мне почтение за вас.

А!… Сударыня, я не похвалю вспыльчивость Г. Гарлов. Я никогда вам о том не буду упоминать…

Будте спокойны, Г. мой, я постараюсь соделать так, чтоб вы никогда не имели к тому случая.

Ты очень вспыльчива, Клари, сказал мне мой дядя; но ты племянник! ты столь же кажешься в моих глазах хулы достойным как и сестра твоя.

В самую сию минуту вошла Белла. Ты не сдержал своего обещания, сказала она моему брату. Тебя и с другой стороны так же хулят, как и здесь. еслиб великодушие и признательность Г. Сольмса менее были известны, то непростительно бы было то, что ты упустил. Батюшка мой тебя спрашивает; вас также тетушка, и вас дядюшка, да и Г. Сольмса вместе с вами если ему угодно. Они все четверо пошли вместе в боковую горницу. Я находилась в молчании, дабы получить от своей сестры изъяснение нового сего явления.

Какь скоро она увидела себя наедине со мною, то нахмурив лице и пожимая руками, она мне сказала весьма язвительно, хотя и тихим голосом: развращенная тварь, какие печали причиняешь ты всей фамилии! Я ей отвечала, с великою скромностгю, что она и мой брат произвольно оные на себя навлекают, по тому, что ни тот ни другой не имеют нужды вмешиватся в мои дела. Она продолжала меня обременять своими ругательствами, но все тихим голосом как будто опасаясь, чтоб не слыхали. Я рассудила что нужно, дабы от нее освободиться, привести ее несколько в больший гнев, а сие весьма легко можно сделать с человеком горячего свойства. В самом деле, она чрезвычайно разгорячилась. В то время. девица Долли Гервей, пришла ей сказать, что ее туда требуют. Сего первого приказания для ней было не довольно. Она опять оказала движения своего гнева, к коему я ее нарочно приводила хладнокровными, но чрезвычайно колкими ответами; когда девица Долли вторично пришла объявить ей, что ее не отменно туда требуют. Ах любезная сестрица, сказала я сей дражайшей девице, мне не могут еще оказать сей милости. Она отвечала мне токмо киванием головы, не могши удержатся от слез. Столь простосердечный знак нежности и сожаления ее не преминул навлечь на нее от Беллы некия ругательства.

Однако я думаю, что сия яростная сестра так же претерпела несколько укоризн от моей матери или моих дядьев как я оное могла судить по ее ответу. Я говорила с ней столь язвительно, сказала она, что не можно было сохранить умеренности.

Мне дали несколько времени на отдохновение. Г. Сольмс возвратился назад один, делая разные кривляния и поклоны. Он пришел со мною простится, но он столь искусно был научен и столь ободрен, что не подал мне ни малейшей надежды в перемене. Он меня просил не оказывать к нему ненависти за те жестокости, коих он был сам к печали своей очевидцем. Он просил меня и того что он считал за долг назвать моим сожалением.

Решение всего дела, сказал он мне, состоит в том, что в его несчастии подавали ему еще некую надежду; и хотя он был отвергнут и презрен предметом своего обожания, но решился столь долго пребывать в своем намерении, пока меня будет видеть девицею, не сожаллея о тех своих весьма продолжительных и трудных услугах, коим едва примера найти можно.

Я ему предложила в весьма сильном выражении, чего он ожидать должен; он мне отвечал, что он тем более решился пребывать твердо в своем намерении, пока я не буду за кем ни есть другим и он все еще будет надеятся. Как! Сказала я ему, надеятся, и стоят твердо в своем намерении когда я вам объявляю, как и теперь то оказываю, что мое сердце уже занято… Как бы мой брат не мог изъяснить сего признания…

,,Он знал мои достоинства. Он их уважал. Он свидетельствовал, что может составить мое благополучие, и не менее уверен, что я желаю учинится таковою.,,

Я его уверяла тем, что отъезд мой к дяде хуже соответствовать будет его намерениям: если же учинят мне сие насилие, то я его не увижу во всю мою жизнь, не приму ни одного его письма, и не буду слушать ни единого слова, какое только захотят мне сказать в его пользу, комуб он ни поручил старание о своих выгодах.

,,Он от того был в отчаянии. Он будет несчастнейшим из всех человеков, если я буду твердо стоять в сем намерении. Но он не сомневался, чтоб мой отец и мои дядья не могли внушить в меня благоприятнейших чувствий.

Никогда, никогда, Г. мой; в сем то вы должны быть весьма уверены.

,,Предмет был достоин его терпения, и всех усилий, на кои он решился покуситься:

,,к моему вреду Г. мой! К уничтожению всего моего благополучия!

,,Он надеется видеть меня некогда обязанною переменить свои мысли. Его имение гораздо богатейшее, нежели как о том думали, его страсть, превосходящая все те чувствия, какие токмо имеет кто к женщине…

Я его остановила, и просила поговорить о тех его богатствах, по коим причитали столь великие достоинства, я его спросила, о втором пункте, что должна думать о его страсти молодая особа, которая чувствует к нему столько отвращения, сколько никто и никогда еще к человеку не чувствовал, и имеет ли он какое ни есть доказательство, которому бы сие объяснение не соответствовало?

,,Дражайшая моя, залепетал он бросившись на колени, что могу я сказать! Вы видите меня у ваших ног. Не поступайте со мною с таким презрением.,,

В самом деде он изъявлял глубокую печаль, но под безъобразными и омерзительными чертами. Однако не без сожаления видела я его в сем унижении. Я ему сказала: мне также случалось, Г. мой, неоднократно, но бесполезно стоять на коленях, для убеждения нечувствительных сердец. Я готова и еще приклонить их да и пред вами, если в том заключается достоинство, лишь бы вы не были орудием жестокого брата, для довершения его свирепостей.

,,Ежели услуги, кои во всю мою жизнь, оказывать вам не престану; если почтение, которое переменится в обожение вас… Ах! Сударыня, вы обвиняете прочих в жестокости, для чего ж сами не желаете, дабы и милосердие совокуплялось с прочими вашими добродетелями?,,

Разве должна я быть жестокою сама к себе, когда окажу вам то, что вы называете милосердием? Возмите себе мое имение, Г. мой, я на то согласна, поскольку здесь к вам весьма все благорасположены. Не требуйте меня в супружество, прочее все я оставляю вам. Впрочем весьма бы хорошо сделали, если бы то милосердие, которое для себя требуете, оказали другому.

,,если вы говорите о моих сродственниках, сударыня, то сколь они недостойны моего внимания, прикажите только, и ваша воля будет законом и обратиться в их пользу.,,

Чтоб я Г. мой, намерилась возвратить вам горячность, какую сродственники друг к другу иметь должны когда вы ясно показываете, что природа вам оной не внушила, или чтоб искупила у вас благополучие ваших сродственников потерянием собственного своего. Милосердие, коего я от вас требую касается до самой меня. Поскольку вы имеете некоторую власть над моими сродственниками, то будьте великодушны и употребите ее в мою пользу. Скажите им, что вы начинаете усматривать во мне не преодолимое к вам отвращение. Скажите им, когда вы разумны, что собственное ваше благополучие столько вам дорого, что не хотите подвергать себя опасности, лишиться оного столь явным к вам омерзением. Скажите им, если угодно, что я недостойна ваших предложений, и что для своей и для моей пользы, вы более не желаете просить такой руки, в которой упорно вам отказывает.

Я на все отважусь, отвечало мне ужасное чудовище, вставая с лицом побледневшим, видно от ярости, бросая пламя из впалых глас, и кусая верхьнию губу, дабы тем мне показать, что он может быть человеком. Ваша ненависть, сударыня, не будет еще сильною причиною, которояб могла меня остановить в моем намерении. Я не сомневаюсь, чтоб в короткое время не имел власти…

О естилиб вы не имели власти Г. мой…

Он счастливо из того выпутался… Оказать вам более великодушия, нежели сколько вы мне оного являете, хотя все хвалят благородные чувствования вашего сердца. Его физиономия сходствовала с его гневом. Она казалась единственно для того и произведена, чтоб выражать яростную сию страсть.

В самую ту минуту вошел мой брат и сестра, сестра, сказал он мне скрежеща зубами, окончи свою геройскую ролю, которую так искусно начала; она к тебе весьма пристала. Однако верь что не долго продолжится. Мы увидим будешь ли ты обвинять других в тиранстве, когда сама с такою наглостью поступаешь. Но оставьте ее, оставьте ее, Г. Сольмс; власть ее коротка. Вы вскоре ее увидите уничиженною и тихою. Сия безрассудная, когда привыкнет к людям, возчувствует угрызение своей совести, тогда будет она просить у вас прощения, и весьма счастливою себя почтет, когда оное получить возможет.

Сей свирепой брат продолжал бы еще доле такие ругательства, еслиб Хорей пришед, не позвал его по приказанию моего отца в другой покой. В печали и ужасе, видя над собою столь скотские поступки, я пересела на другой стул, оказывая все знаки сильного колебания. Г. Сольмс отважился извинять себя, уверяя меня, что ему весьма была прискорбна вспылчивость моего брата. Оставте меня, Г. мой, оставьте меня, или увидите меня без чувственну. В самом деле я едва было не упала в обмарок.

Он препоручал себя в мою милость с видом уверения, которое казалось более умножалось от слабости, в коей он меня видел. Он воспользовался сим моим положением и ухватил дрожащую мою руку, все мое сопротивление не сильно было воспрепятствовать ему поднести ее к омерзительиому своему рту. Я удалилась от него с негодованием. Он вышел с своими кривляниями, и делая поклоны, весьма доволен самим собою, как я могла то судить, и радуясь моему смятенью. Я еще вижу его пред глазами: мне кажется, что вижу как не проворно он идет за дом, и сгорбясь кланяется при каждом шаге даже до тех пор, как двери были отворены, и о которые он ударился, по счастью напомнили ему, чтоб он оборотился ко мне спиною.

Как скоро я увидела себя одну, то Бетти пришед, уведомила меня что наконец позволено мне возвратиться в свою горницу. Ей было приказано, сказала она мне, увещевать меня, чтоб рассудить о всем основательнее, по тому что время весьма коротко, хотя мне и дала выразуметь, что могут отложить мой отъезд до субботы.

А как я дала ей волю говорить о всем; то она мне рассказала, что моего брата и сестру бранили за вспыльчивость, с коею они со мною говорили; но собрав все обстоятельства, и все известия дяди моего, решились еще более стараться о пользе Г. Сольмса. Он сам говорит, что его страсть ко мне еще сильнее сделалась, нежели была прежде, и что ни мало не страшась моих возражений он еще с приятностгю оные слушал. Он говорил с восхищением о моих прелестях и важном виде, с коим я составлю честь его фамилии. Бетти представляет мне другие столь же ласкательные изображения, но я не могу судить она ли их вымыслила, или он сам говорил. Следствие всего дела, говорила она с обыкновенною своею наглостью, состоит в том чтоб я повинилась родителям с доброй воли; или она еще более мне советует, чтоб я сама с собою положила условия; если же я упущу случай, то она может ручаться, что вместо Г. Сольмса она не лучше будет поступать со мною: и какая бы в свете женщина, повторяла мне несколько раз сия нахалка, лучше согласилась удивляться качествам молодого развратного человека, нежели самой быть предметом удивления разумного человека изящных свойств? Она к тому присовокупила, что должно весьма удивляться моему счастью, или хитрости когда я могла сыскать средства скрывать свои бумаги. Ты должна воображать, сказала она мне, что она беспрестанно видит в моих руках перо; и как я всячески стараюсь записки свои от нее скрывать, то и она не обязана хранишь мою тайну. Однако она не любит огорчать других; она на против того склонна более к оказыванию услуг, искусство примирять других было ее дарованием. если она хотела мне причинить столько зла, сколько я себе от нее ожидать думаю, то может быть не былаб я более у моего родителя. Все сие однако, говорит она, не с тем чтоб заслужит от меня честь, ибо в самом деле было бы для меня полезно, когдаб дело скоро решилось: своей выгоды она в том мало видит, так как и все прочие, это дело уже известно. А чтоб все сие привести к концу присовокупила она, то может подать мне некое известие: хотя мой отъезд скоро последует, но сродннки хотят отобрать у меня перья и чернила; и когда я лишусь сего увеселения, то увидят как будет провождать свое время стол деятельной разум, каким мой почитают.

Сия речь, которую может быть она на удачу сказала, столько сделала во мне впечатления, что я начну немедленно прятать в различных местах перья, чернила и бумагу. Я положу также несколько сих вещей в какой нибудь куртине сада, если найду там безопасное место. если и сие не удастся, то у меня есть несколько карандашей для рисованья. А узоры мои послужат мне вместо бумаги, если мне ни чего другого не оставит.

Я в самом деле удивляюсь счастью, что спрятала столь удачно писменные свои свидетельства. Обыск был весьма строг: я приметила сие по беспорядку, которой я находила во всех моих комодах. Ты знаешь, что я люблю порядок, и что пологая оной в самых безделицах, могу зажмуря глаза найти кусок кружева или лент. Я увидела такой же беспорядок и в своих ящиках; они были совершенно не так расставлены и положены, иные стояли лицом в низ, а другие разкрыты. Платье мое не менее разрыто было; и я вижу что ни что от их осмотра не ушло. Тебя благодарю я за ту дружбу, которая все их труды сделала бесполезными.

Моя рука остановляется от усталости; но как я тебе весьма по сему случаю обязана, то и могу тебе сказать, что на всегда и во всяком звании, пребуду весьма тобою обязанная и вернейшая приятельница

Клар. Гарлов

ПИСЬМО LXXVI.

В среду 5 Апреля, в 11 часов.

Я доведена до того, что должна употребить тайно несколько минут для написания к тебе сих строк, и для употребления скрытных моих вещей. Не преминули у меня отобрать все перья и чернила и все, что только могли найти в моей горнице. Я коснусь опять сего обстоятельства.

Более не прошло часа, как я отнесла длинное мое письмо на условленное место. Я положила там в самое то время записку к Г. Ловеласу, в коем опасаясь, чтоб его нетерпеливость не привела его к какой ни есть отважной поступке, уведомляю его в четырех строках.,,Что свидание прошло, и я ласкаюсь, что мой отказ уменьшит бодрость в Г. Сольмсе и в его покровителях.,,

Хотя от чрезвычайного моего утомления, и от того что во всю почти ночь, которую я препровела, писавши к тебе письмо, принуждена была пролежать в постеле столь долгое время, что не могла ранее отнести моего письма, однако надеюсь что ты будешь иметь довольно времени отвечать мне на оное сего же вечера; или завтра еще до восхождения солнца. Я теперь наипаче нетерпеливо знать хочу, могу ли надеется на снисхождение твоей матери или нет? Ты узнаешь важность оного ожидания, когда рассудишь что они решились отвесть меня в Субботу в дом моего дяди, а может быть и завтра.

Прежде, нежели коснемся до нового усилия когда отобрали у меня бумаги и перья, то должно в коротких слов уведомить тебя о некоторых обстоятельствах предшестовавших сему происшествию.

Моя тетка, как кажется не имеет другого дома, кроме нашего, так как Г. Сольмс и оба мои дядья пришли ко мне в самую ту минуту, когда я проснулась. Она мне говорила что я не должна упорствовать выслушать то, что Г. Сольмс будет рассказывать о Г. Ловеласе, ибо сие нужно мне для объяснения многих обстоятельств, могущих меня уверить о подлых его свойствах, и что он не может быть добрым мужем, что я вольна толковать оные по своей мысли и принимать их, если хочу, ко вреду Г. Сольмса; но я тем более должна о том знать, что некоторые из оных лично ко мне относяться. Я ей отвечала, что ни малого к тому любопытства не имею, поскольку я уверена, что они не могут помрачить моей чести, и что Г. Ловелас не имеет никакой причины приписывать мне ту ревнительность, в коей некоторые из моих друзей несправедливо меня обвиняют.

Он хвалился, сказала она мне, знатною своею породою, и говорил о нашей фамилии с презрением, как бы считал за подлость вступить с нами в союз. Я согласилась, что если сия укоризна основательная, то он весьма недостойной человек, а когда говорит худо о такой фамилии, которая, выключая Перства ни чуть не ниже его породы. Я присовокупила к тому, что сие самое достоинство не столько кажется приносит чести, сколько стыда тем, кои менее придают ему украшения, нежели от оного получивют; что по справедливости безрассудная гордость моего брата, по коей он повсюду объявлял, что ни с кем иным в сродство не вступит как с первейшим дворянством, произвела обидные сомнения для нашей фамилии, но еслиб я была уверена, чтоб по другой какой гордости, в коей бы одну только подлость найти могла, что Г. Ловелас мог употребить право случайных своих выгод, дабы только нас поносить или с лишком себя уважать; то я его почитала бы стольже презрительным по рассудку, каким он быть может по своим правам. Ей угодно было повторить мне, что он часто принимал такие оскорбительные вольности, говоря, что может дать в том доказательства, которые меня приведуть в изумление.

Я отвечала, что какуюб достоверность ни находила она в доказательтельствах; но как он ненавидим всею нашею фамилиею, которая явно и во всяком случае оказывает против него свою ненависть, то правила справедливости требуют, чтоб основательно узнать, по какому случаю он учинился виновным в том преступлении, коим его укаряют, и не ругательства ли некоторых из моих друзей, чрезвычайно надутых своим богатством, по коему может быть презирали они всех прочие выгоды, и помрачали собственное свое благородство, издеваясь над его состоянием, принудили говорить о них с равным презрением. Одним словом, заключила я, не можете ли вы сказать, сударыня, чтоб ненависть не столько же с нашей стороны к нему сильна, как и с его к нам? говорит ли он о нас с меньшею, нежели мы о нем пощадою? А что касается до возражения столь часто повторяемого, что он добрым мужем быть не может, то думаете ли вы чтоб он когда ни есть мог столь худо поступать с женою, как теперь со мною поступают, а наипаче мой брат и сестра?

Ах! Любезная племянница, Ах! Любезная Клари, сколь сильное впечатление сделал сей гнусной человек в твоем сердце!

Может быть вы обманываетесь сударыня. Но справедливость требует, чтоб отцы и матери желающие согласить свою дочь с своими мнениями, в сих обстоятельствах весьма остерегались покушаться на такие дела, которые могут принудить ее оказывать свое великодушие и вменять в честь то, что относится до человека им отвратительнаго. Однако рассмотрев все так, как я на всегда от него отказалась, не знаю от чего происходит в других беспрестанная сия охота говорить мне о нем; и для чего требуют чтоб я выслушала подробности до него касающиеся.

Но ты, племянница моя, не можешь думать, чтоб было в том, что ни есть худого, когдаб допустила Г. Сольмса рассказать как Г. Ловелас о тебе отзывается. Как, жестоко ты с ним ни поступила но он нетерпеливо хочет тебя видеть. Он из милости тебя просит выслушать его.

если вы думаете, сударыня, что прилично оное выслушать… Так любезная Клари, прервала она с живостью, весьма прилично.

То, что он о мне сказал, сударыня, уверило ли вас в подлости Г. Ловеласа?

Так, моя любезная, и что ты должна его проклинать.

И так, сударыня, пожалуйте сами раскажите мне оное. Я не имею нужды видеть Г. Сольмса, когда известие, которое он сообщить хочет, будет принято с большим уважением от вас. Уведомьте меня, сударыня, что осмелился говорить он о мне.

Мне казалось, что моя тетка пришла в крайнее замешательство, однако оправясь несколько, сказала мне: очень хорошо, я вижу сколь сильно прилеплено к нему твое сердце. Я весьма о том печалюсь, сударыня; ибо я уверена, что на то ни мало не по-смотрят. Ты будешь женою Г. Сольмса и гораздо скорее, нежели думаешь.

если сердечное согласие и словесное засвидетельствование оного к бракосочетанию нужны, то я уверена, что никогда не буду женою Г. Сольмса: не будут ли повинны в великой жестокости мои родители, если они употребят насилие, дабы руку мою отдать ему и держать оную до окончания церемонии, между тем как я от ужаса приведена будучи вне себя, может быть не в состоянии буду то чувствовать.

Какое романическое изображение представляешь ты мне о насильственном браке! Другие бы тебе отвечали, моя племянница, что это происходит от собственного твоего упорства.

Сего могла бы я ожидать от моего брата и моей сестры: но я уверена, что вы сударыня можете различишь упорство от врожденного отвращения.

Мнимое отвращение, любезная моя, может иметь свой источник в действительном упорстве.

Я знаю свое сердце, сударыня, и желалабы, чтоб вы его столько же знали.

Но покрайней мере согласись еще раз свидется с Г Сольмсом. Тогда будут поступать по твоей воле, и ты тем сделаешь для себя более, нежели вооброжаешь.

За чем же с ним видеться, сударыня? разве он щитает за удовольствие видеть то отвращение, которое я к нему имею? Разве он хочет еще более огорчить против меня моих друзей? О коварство, о жестокое честолюбие моего брата!

Тетка моя взглянула на меня с жалостным видом, как будто проникала в смысл моего восклицания. Однако она мне отвечала, что мое воображение было наполнено пустою мечтою; что я думаю несправедливо об огорчениях и о увеличении их.

Без сомнения, их огорчение увеличится, сударыня, если они считают за оскорбление, когда объявляю Г. Сольмсу, что я не хочу совершенно иметь его своим супругом.

Г. Сольмс, сказала она мне, поистинне достоин сожаления. Он тебя обожает. Он с великою нетерпеливостью желает тебя видеть. Он почитает тебя еще прелестнее, после того жестокого поступка, которой ты ему оказала. Он всегда говорит о тебе с восхищением.

Безобразное чудовище, думала я сама в себе! Он восхищается?

Сколь жестоко должно быть его сердце, возразила я, когда может взирать на толикия мучения, коим он охотно сам способствует!

Но я вижу, сударыня, я вижу, что меня почитают здесь за птицу посаженную в клетку, меня уязвляют и раздражают, но для чего? для того, чтоб сделать из меня игралище моему брату, моей сестре и Г. Сольмсу. Они находят в моих несчастьях предмет жестокой своей радости. Чтоб я сударыня, согласилась видеть сего человека! Человека недостойного жалости! Я никогда его не увижу, если только могу того избегнуть. Нет, нет, я его не увижу! Какое знаменование, придаеш ты тому удивлению, которым Г. Сольмс совершенно к тебе наполнен! Не взирая на вчерашний твой гнев, на все твои презрения, он находит тебя обожания достойною, даже и в самых твоих жестокостях; я тебя уверяю, что он не столь мало великодушен и не столь нечувствителен, как ты о нем думаешь. Согласись, любезная моя племянница; отец твой и мать того ожидают; долг того требует, чтоб ты еще раз согласилась его видеть и выслушить, что он тебе говорить будет.

Как могу я на то согласиться, сударыня, когда вы сами по примеру всех прочих изъясняли вчерашнее свидание, как некое ободрение его требований, когда я торжественно объявила, что если соглашуся опять с ним видется, то оно будет изъяснешо в сем же смысле; и когда я на против того решилась никогда не терпеть его?

Тыб могла сударыня, не простирать своих рассужений на меня. Я вижу, что и с одной стороны и с другой, не более могу ожидать благодарности.

Она от меня побежала. Я звала ее назад, следуя за нею даже до лестницы; но она меня не слушала; скоропостижной ее выход прииудил также уйти и того подлого шпиона, которой нас подслушивал, и коего шум я слышала, когда он удалялся.

Едва я несколько освободилась от сего нападения, как превосходная девица Бетти ко мне взошла: сударыня ожидают от вас чести, дабы вы пришли в свой зал.

Да кто ето, Бетти? Почему я знаю, сударыня! Может быть ваша сестрица, может быть ваш братец.

Я уверена, что они сюда к вам не придут.

Г. Сольмс ушел?

Я думаю, сударыня, что ушел. Не хотите ли, чтоб его воротили? спросила меня сия нахалка.

Я сошла: и кого же могла я найти в моем зале, как не моего брата и Г. Сольмса, которой скрылся за двери, чтоб его не видала, между тем как мой брат вел меня за руку до первого стула, я ужаснулась как будто увидела какое привидение.

Тебя просят сесть, Клари. А еще что братец? Еще что, сестрица? Должно оставить тебе сей презрительиой вид и принять на себя труд выслушать, что Г. Сольмс говорить будет. Я тогда думала сама в себе, что опять призвана за тем, чтоб служить им игралищем.

Сударыня, поспеши немедленно, сказал Г. Сольмс, как будто опасался что не имеет довольно времени, говорить со мною, Г. Ловелас явно показывает свое отвращение к бракосочетанию, и его намерение есть похитить у вас честь, если когда…

Подлой клеветник! прервала я с досадою, вырвав свою руку от моего брата, которой с наглостью тащил ее, дабы ему отдать оную. Вы сами враги моей чести, если можно назвать бесчестием то, что вы насильно приневолить хотите свободную душу.

О наглая! вскричал мой брат. Но ты еще не уехала отсюда сударыня? [сопротивляясь усилиям, которые я употребляла дабы от него освободится]

Чего вы требуете, Г. мой, сим ужасным насилием? удержать вас здесь, сударыня; и видя, что скоро вырвус, он обхватил меня обеими руками. И так прикажите выдьти вон Г. Сольмсу, для чего столь жестоко со мною поступаете? Пусть не будет он свидетелем для чести вашей, варварства брата сестре оказываемого,которая не заслуживает сего недостойного поступка. Я с такою силою от него вырывалась, что он принужден был меня отпустить, назвавши меня фуриею. Видите, сказал он г. Сольмсу, какую силу придает упорство женщине; я не мог ее удержать. Я прибежала уже к дверям, которые были отворены; и вошед в свою горницу с такою же легкостью, замкнула их ключем, дрожа и запыхавшись.

С полчаса после того, Бетти пришедши весьма крепко стучала, прося меня отворить таким голосом, которой мне столько же ужаса причинил, в каком и сама она казалась. Я отворила. Помилуйте, сказала она мне! Никогда еще не видно было подобного смятения; (разхаживая с стороны в сторону и прохлаждая себя платком) господа и госпожи в гневе; другие упрямятся! Бедной любовник отчаевается! Дядья в ярости! один,… О Боже мой! Боже мой, какой то будет конец сего смятения! И от чего же, происходит такое смятение? От того, что одна молодая девица может быть счастлива, да сама того не хочет; и от того, что ета молодая девица желает мужа и не желает. Какой великой беспорядок в том доме, в коем все привыкли жить спокойно!

Она продолжала несколько времени сие явление, не переставая говорить сама с собою; между тем, как я сидя на стуле с терпением слушала сей прекрасной моналог, будучи весьма уверена, что препорученное ей дело не будет мне приятно, наконец она обернувшись ко мне, сказала: я должна исполнить то, что мне приказано, я в том не виновата. Вы не должны сударыня, на меня гневаться. Но мне велено, в сию минуту отобрать у вас перья и чернила.

Кто это приказал?

Ваш батюшка и ваша матушка.

Кто же меня уверит, что они точно сие приказали? Она пошла к моему кабинету.

Я ее предупредила. Только осмелься тронутся за какую ни есть вещь, в сию минуту вошла девица Долли. Увы! Так любезная моя, сказала мне нежная сия приятельница, проливая слезы, должно отдать тебе свои перья и чернила Бетти или мне.

Так должно отдать сии вещи, любезная сестрица? Я тебе их отдам: но не сей нахалке. Я отдала ей мою чернилицу. Мне весьма прискорбно, сказала мне с печалию сия девушка, что прихожу к тебе всегда с огорчительными приказаниями: но твой родитель не хочет более тебя терпеть в сем доме. Он клялся, что завтра, или много что в субботу, отвезут тебя к дяде моему Антонину. А перья и чернила отобрали у тебя для того, чтоб ты не могла кого о том уведомить.

Она оставила меня с видом печальнейшим, нежели ее слова, взяв мою чернилицу с прибором, и пучек перья замеченной при вчерашнем обыске, и коего особенно приказано ей было от меня потребовать. К счастью моему, что не имея в нем никакой нужды, по тому что спрятала с дюжину оных в различных местах, пучок сей был цел, ибо я не сомневаюсь, чтоб они не пересчитали в нем перьев.

Бетти осталась у меня, рассказывая, что моя мать теперь так же на меня рассердилась как и протчие, что мой жребий уже определен, что мой свирепой поступок не оставил мне ни какого защитника, что Г. Сольмс кусает у себя губы, ропщет, и кажется, говорит она, более размышляет, нежели говорит. Однако она думает, что сей жестокий гонитель считал за удовольствие меня видеть. Хотя уверен о том мучении, которое мне причиняет, но желает еще меня видеть. Не настоящий ли это дикой человек, моя любезная?

Дядя мой Гарлов, говорила она, объявил, что меня оставляет: и сожалеет о Г. Сольмсе, но он ему однако советует не вспоминать впредь о моем презрении, но дядя мой Антонин совсем противного мнения, он желает чтобы меня сколько я заслуживаю, наказали. Что же касается до нее, говорит она, как о принадлежащей так же к нашей фамилии девице, не скрывает от меня что она была бы весьма согласна с последним мнением.

А как мне не остается более никакого средства, кроме ее, дабы быть уведомляемой о их разговорах и намерениях, то я иногда сношу такие ее наглости, коих бы в другое время ни как снести не могла. Впротчем, кажется мне, что мой брат и сестра допускают ее во все свои советы.

В сию минуту вошла ко мне девица Гервей, требуя от меня чернил, примеченных в моем кабинете. Я тотчас ей отдала оные; чем менее они будут подозревать меня в переписках, тем более надеюсь, что согласятся дать мне небольшую отсрочку.

Ты видишь, любезная моя, в каком я теперь нахожусь состоянии? Вся моя надежда, вся моя доверенность зависит от милости твоей матушки. если же я лишусь и сей помощи, то не знаю что со мною будет: и кто знает, чего должна ожидать с минуты на минуту твоя несчастная приятельница?

ПИСЬМО LXXVII.

В среду в 4 часа после обеда.

Я возвращаюсь с условленного нами места, на кое я отнесла свое письмо с тем письмом Г. Ловеласа, коего я к тебе еще не посылала. Я удивилась нашедши там мое прежднее письмо. И так ты оба оные вдруг получишь.

Однако я еще беспокоюсь о замедлении того, которое ты получить была должна. Но мне не безызвестно, что твой посол не всегда бывает свободен. Я не премину относить всего того, что ни напишу, как скоро свое письмо кончу. Благоразумие не позволяет мне теперь хранить у себя никакой бумаги. Я принуждена всегда запирать двери, когда начинаю что писать, опасаясь быть усмотренною, с тех пор, как думают, что у меня нет ни чернил ни перьев.

Я получила новое письмо от того старательного и услужливого человека. Он подтверждает, что ни чего не произошло в сем доме такого, о чем бы он немедленно не был уведомлен; ибо письмо сие было писано прежде, нежели он мог получить последнюю мою записку, и по-видимому положено тогда, как взята была моя записка. Однако он благодарит меня за твердость, которую в сем случае оказала я моему дяде и Г. Сольмсу.

Но он меня уверяет:,,что они еще более прежнего решились принуждать меня к браку с Г. Сольмсом. Он свидетельствует мне почтение от всех своих родственников. Они наипаче желают, говорит он, видеть меня в своей фамилии. Он меня просит оставить сей дом, пока еще можно, и просит у меня еще позволения прислать карету своего дяди, запряженную цугом, ожидая моих приказаний у забора ведущего к валежнику.

,,Он повторяет, что все условия будут зависеть от моей воли; Милорд М… и две его тетки поручатся за его честь и добросердечие. Но если я не желаю избрать к убежищу которой ни есть дом из его теток, и сделать его счастливейшим человеком, как он того желает, то советует мне удалится в собственное мое поместье, и находится там под покровительством и хранением Милорда М… до прибытия Г. Мордена. Он знает средство, говорит он, утвердить мне сие жилище с столькою же легкостью как и честью. По первому приглашению моему оно будет наполнено всеми его сродственниками. Госпожа Нортон и девица Гове конечно не допустивт себя долго просить, чтоб ко мне приехать и препроводить со мною несколько времени. Тогда не будет ни каких препятствий, ни предлогов к коварству и поношению; и если я на сие решуся, он никогда ко мне не придет; и не прежде будет упоминать о браке как по восстановлении спокойствия, по произведении в действо тех средств, которые я ему предпишу для примирения себя с своими друзьями; по приезде моего двоюродного брата, и по сделании всех тех условий, на кои Г. Морден даст свое одобрение; когда я буду довольна доказательствами, кои получу о его исправлении.,,

Не смотря на отвращение, какое может чувствовать девица моего свойства при оставлении родительского дома то он примечает, [и я почитаю его примечание весьма справедливымъ] что поступки, которые я претерпеваю, известны уже всей публике. Однако он меня уверяет, что слова публики относятся в мою пользу. Да и сами мои друзья, говорит он, надеются, что я отдам себе справедливость, без сего, какую бы они имели причину содержать меня в некоем роде темницы? Он думает, что поступки, кои я претерпела, и независимость, к коей я имею право, есть такая причина, которая может оправдать перемену моего пребывания, если только я на сие решусь, или захочу вступить во владение моего поместья, когда только на сем ограничиться пожелаю; если же я опасаюсь какого нибуть бесчестия, то поступки моих родственников явно на меня оное обратили: что он в моей чести не менее берет участия, как и все его родственники, поскольку он надеется иметь меня навсегда своею; а если можно, говорит он, довершить потерю моей фамилии, то он не без причины думает, что мало столь способных к вознаграждению сего урона находится фамилий, как его собственная, каким бы образом не оказала ему чести принятием его покровительства и его услуг.

,,Но он объявляет, что готов на все отважится толькоб не допустить меня везти к моему дяде, ибо уверен, что я безвозвратно погибну, если только попадусь я в сей ужасной дом. Он уведомляет меня, что мой брат, сестра и Г. Сольмс будут там для принятия меня, а мой отец и моя мать не придут туда прежде торжествования брака; но по том они оба придут ко мне в той надежде, чтоб примирить меня с ненавистным моим мужем, представляя мне священные законы сугубой должности.,,

Увы! моя любезная, с какою силою повергаюсь я от одной крайности к другой? Однако сие последнее известие весьма вероятно. Каждой шаг, которой здесь усматриваю клонится по-видимому к сему намерению: не явноли почти мне оное объявлено?

,,Он признается, что по известиям, в коих он уверен, принял уже все свои меры; но во уважение ко мне ибо я должна думать, говорит он, что его гнев иначе обуздан быть не может, он столь желает избежать крайностей, что допустит одну мало подозрительную особу, которая притвориться будто со всем его не знает, открыть моим сродственникам какие его намерения, если они будут упорствовать в намерении отвезти меня против моей воли к моему дяде. Его надежда, говорит он, состоит в том, что они страшася какого ни есть печального случая, принуждены будут переменить свои меры; хотя он [полагая что такое намерение, и не произведет сего действия] подвергается, по оному известью опасности видеть усугубление их стражи.

Не удивляешься ли ты, моя любезная, смелости и намерению сего человека?,,Он просит у меня ответа в нескольких строках, около вечера или завтра по утру. если же он не получит сей милости, то конечно из того заключит, что надо мною еще более надсматривают, и что он не упустит ни единой минуты, чтоб не произвести в действо сего представления.,,

Ты увидишь из сей выписки, как и из предъидущего его письма, которое почти такого содержания, сколько он ожидает для себя выгод из моего состояния, в своих предложениях, объявлениях, да и в самых своих угрозах. Но я бы весьма их остерегалась, еслиб не имела к противным тому поступкам столь основательной причины.

Не смотря на все сие, я должна неотменно на что ни будь решиться, если не хочу придти немедленно в такое состояние, в коем не можно мне будет самой себе помочь. Но я посылаю к тебе его письмо в сем пакете, дабы ты лучше могла судить о его предложениях и намерениях. Я бы освободила себя от труда сделать из оного сию выписку, еслиб о том за ранее вздумала, и еслиб рассудила, что не должно более оставлять у себя его писем. Я не могу забыть содержания оного, хотя и в чрезвычайном замешательстве нахожусь отвечать на оное: отдать себя под покровительство его фамилии, есть такой поступок, о коем я и подумать не могу… Но я не буду вникать подробно в его предложения, не получив от тебя на то объяснения, коего замедление весьма беспокоить будет мою нетерпеливость. Известно, что от милости твоей матушки зависит та единая надежда, которуюб я для намерения моего предпочла всему. Я не вижу ни какого покровительства, могущего доставить мне более чести как ее, тем более, что мой побег не будет тогда невозвратною гибелью, и что я опять могла бы возвратится к моему батюшке, с тем договором дабы освободить меня от Сольмса, ни мало не освобождая себя от родительской власти. Я ни как не думаю о независимости, а сие тем более уменьшить затруднения со стороны твоей матушки; когда я бы и принуждена употреблять свои права, но никогда не пожелала простирать оное столь далеко, как мой брат, которой пользуется своим правом в том поместье, которое ему отказано, не находя в том никакого сопротивления. Сохрани меня Боже, чтоб я когда ниесть подумала свергнуть с себя иго природы, какое бы право ни могла я получить от завещания моего деда! Оставя мне свое поместье в награждение за мою покорность и мое почтение, он не имел намерения вывесть меня из пределов моей должности; и сие то рассуждение, которое представляли мне, весьма справедливо, приводит меня в страх, что не соответствую его намерениям. О! если бы мои друзья проникли в мое сердце. если бы они имели о нем, покрайней мере то мнение, которое прежде имели, ибо я еще повторяю, если оно меня не обманывает, то оно не переменилось, хотя сердца моих друзей и весьма противное ко мне ощущают чувствие. еслиб твоя матушка позволила тебе прислать мне свою карету или насилки на то место, на которое Г. Ловелас хотел прислать карету своего дяди. То в беспрестанных моих опасениях, я не замедлила бы ни единой минуты на оное решиться. Ты бы меня поместила там, как я уже тебе сказала, где тебе заблагорассудится; в хижине, в избушке, переодетою в служанку, или если хочешь, под именем сестры одного из твоих служителей. И так я бы избегла, с одной стороны Г. Сольмса; а с другой печали искать убежище в такой фамилии, которая находиться в несогласии с моею. Я была бы довольна моим жребием. если же твоя матушка мне откажет, то какое убежище, какая надежда останется мне в сем свете? Дражайшая Гове, помоги своими советами несчастнейшей приятельнице.

Я оставила перо, по чрезмерному своему беспокойству опасалась я предаться собственным своим размышлениям. Я сошла в сад, дабы несколько успокоить свой дух переменою места. Едва вошла я в аллею из ореховых дерев составленную, как Бетти ко мне пришед сказала: берегитесь сударыня, здесь ваш батюшка, дядя ваш Антонин, брат и сестрица; они прогуливаются не далее двадцати шагов от вас; батюшка ваш приказал мне смотреть за вами опасаясь с вами повстречатся.

Я бросилась в поперечную аллею; и увидя сестру, то едва могла я скрытся за белой буковник, дожидаясь пока они пройдут. Мне кажется, что моя матушка нездорова; она не вы-ходила из своей горницы. если же Она в самом деле нездорова, то сие еще более умножило бы мое несчастье, в том мнении, что все сии перемены сделалиб весьма сильное впечатление в моем сердце.

Ты не можешь себе представить, любезная моя, в каком я была смущении стоя за буковником, и видя проходящего моего родителя. Я с удовольствием на него смотрела сквозь ветви; но дрожала как лист, когда я услышавла произнесенные им ужасные сии слова:,,Сын мой, Белла, дочь моя, и ты брат мой, я оставляю вам на волю заключение сего дела.,, Я не могу сомневаться чтоб сие не до меня касалося. Однако, для чего же я столь чувствительно было тронулась, когда уже давно претерпевала его жестокость?

Между тем, как мой отец находился в саду, я приказала засвидетельствовать мое почтение матушке, и спросить о ее здоровье чрез Хорея, которой нечаяно показался мне на лестнице: ибо, выключая моей караульщицы, никто из служителей не осмеливается мне казаться. Я получила столь язвительной ответ, что не сожаллея о беспокойствии своем ради столь драгоценного для меня здоровья, я раскаевалась о сей моей посылке.,,Скажи ей, чтоб она не входила в мои дела с таким любопытством, за те беспорядки каких она причиною. Я не хочу принимать от нее никакого почтения.

Такия слова весьма жестоки, любезная моя! Ты знаешь что они весьма жестоки.

Между тем, я с удовольствием узнала, что моей матушке становилось лучше. Это был припадок колики, которой как ты знаешь, она подвержена, и от коей как думают ее излечили.

О еслиб было Богу угодно, чтоб она всегда была здорова! ибо все то, что ни случится худого в сем доме, относят на меня.

Столь хорошая весть заслуживала, чтоб не быть сопровождаемою неприятным обстоятельством. Бетти объявила мне, что она имеет повеление мне сказать, что мои прогулки в саду и проходы в мой птичник подозрительны, и если я пробуду здесь до субботы или до понедельника, то они мне будут запрещены. Может быть имеют они только то намерение, чтоб найти во мне менее отвращения ехать к моему дяде. Они так же сказали Бетти, что если я буду жаловатся на сии повеления, и что не имею вольности писать, то она может отвечать мне:,,Что чтение для меня приличнее, нежели письмо; по тому что первое научает меня познавать свой долг; вместо того, что другое служит токмо к утверждению меня в упорстве; что мои рукоделия гораздо для меня будут полезнее, нежели столь частые прогулки, в коих ежеминутно меня видят.

И так любезная моя, если я не поспешу на что ни есть решиться, то увижу себя в совершенной невозможности избежать несчастья меня угрожающего, и лишусь утешения сообщать тебе мои несчастья.

В среду в вечеру.

Вся фамилия кажеться в беспорядке; Бетти служит шпионом и внутри и вне дома. Выдумали что то сделать, но я не знаю что произойдет. Я стольже слаба телом, как и душою. И в самом деле я чувствую, что сердце мое весьма угнетено.

Я хочу сойти вниз, хотя уже около ночи, с тем намерением чтоб прохладиться на свежем воздухе. Теперь ты конечно получила последние мои два письма. Я отнесу сие также на условленное место, если можно будет с письмом Г. Ловеласа, которое я вложила в один пакет опасаясь, чтоб опять не вздумали меня обыскивать.

Боже мой, что со мною будет?

Вся фамилия в странном движении! Я слышу, что без милосердия хлопают дверьми. Переходят только из одной горнице в другую. Бетти с устраненым видом, входила ко мне в продолжении четверти часа два раза. Она смотрела на меня не говоря ни слова, как будто бы я угрожаема была каким чрезвычайным стремлением. Хорея позвала ее во второй раз с великою торопливостью, ее взгляды и телодвижения были еще выразительнее, когда она меня оставила. Может быть нет ли чего такого, которое бы заслуживало мое описание… Я вижу возвращающуюся Бетти с своими восклицаниями и притворными вздохами.

Сия наглая девка беспрестанно мучила меня не понятными своими словами. Она не хотела их изъяснить.,,Положим, сказала она мне, прекрасное сие приключение кончится убийством; но я буду раскаиватся во всю мою жизнь за мое сопротивление, как она об том судить может. Родители не могут снести,. чтоб похищали у них детей с такою наглостью, да и непристойно, чтоб они снесли оное. Сей удар обратится на меня, когда я наименее того ожидаю.

Вот то, что я узнала от сей плутовки, которая считала за радость увеличивать мое мучение. Может быть она находится в первых беспокойствах от уведомления, которое Г. Ловелас тайно им подал, без сомнения чрез подлого своего шпиона о том намерении, что не допустит меня отвести к моему дяде. если сия догадка в самом деле справедлива, то действительно их гнев должен быть чрезвычаен! Но, я! Как я колебаюсь… Я подвергаюсь постепенно то гневу, то несправедливости и страстям других, когда мое отвращение равно к одному так как и к другому простирается. Тайная переписка, в кою вошла против моей воли, подала причину ко многим нескромностям, о коих я никогда не хотела основательно рассудить, а теперь по несчастью я не имею воли избирать, то что желаю; хотя б моя гибель (ибо должна ли я иначе назвать лишение доброго моего имени?) была ужасным следствием моего поступка. Увы. Любезная моя Гове! Какой будет мой жребий?

если я не найду средство отнесть сие письмо на условленное место, как хочу попытаться, то как бы поздно не было, я присовокуплю к тому описание новых происшествий, когда улучу время.

Кларисса Гарлов.

Пять следующих строк сверх надписи, писаны карандашом в птичникp3;.

Мои два письма еще здесь! Как я тому удивляюсь. Я ласкаюсь, что ты находишься в добром здоровье; я ласкаюсь, что ты в добром согласии находишься с своею матерью.

ПИСЬМО LXXVIII.

В четверток по утру 6 Апреля.

Я получила три твои письма. Я с нетерпеливостью желала знать следствия свидания, и никогда столь важное сомнение не производило толь великой нетерпеливости.

В несчастном состоянии находящейся дражайшей моей приятельнице, я считая за должность объяснить с моей стороны самомалейшей знак нерадения или замедения. Я вчера весьма рано посылала Роберта на условленное место, в той надежде, что найдет там что нибудь. Он бесполезно там простоял даже до десяти часов. По том, послан будучи с письмом моей матери к Г. Гунту, которому должен он был отдать оное своеручно, и принести его ответ, он не мог отказаться от исполнения ее приказаний. Г. Гунт не ранее трех часов домой приезжает, по причине великого расстояния от Гарловского замка до его дому. Роберт при всей тщательности, столь поздно назад возвратился, что не возможно было его опять на условленное место послать. Я только приказала ему идти туда сего утра до рассвета; и если там найдет какое ниесть письмо, принести мне его как можно скорее.

От нетерпеливости я препроводила сию ночь весьма неспокойно. Я пролежала на постеле более обыкновенного времени; и не прежде встала как Роберт принес мне три твои письма. Меня начали одевать. Я приказала все оставить; и хотя они очень продолжительны были, однако я их прочитала с начала до конца, и весьма часто останавливаясь с досадою разгорячалась я на тех сумозбродных, которым ты предана.

Насколько презирает их мое сердце! Сколь подло их намерение, когда они ободряют Сольмса таким свиданием, к коему насильно принудили тебя согласится! я весьма досадую, чрезвычайно досадую на тетку твою Гервей. Столь скоро отречься от собственного своего рассуждения! не стыдиться, что делается орудием коварства других! Но вот каков свет! Я его весьма знаю. Я не менее познаю и свою мать. Она по своей дочери, ни к кому столько не имеет горячности, как к тебе: однако все сие заключается в сих словах: Нанси, разве не довольно у нас собственных дел? для чего еще нам вмешиватся в посторонния дела?

Посторонния! Сколь обидно мне сие слово, когда относится все сие дело к дружбе, и чтоб оказать покровительство, которое может быть столь важно для приятельницы, когда нет ни какого относительно самой себя опасения?

Однако я радуюсь, что ты оказала такую бодрость. Я от тебя столько еще не ожидала, да они и сами того не думали, я в том уверена: да может быть и сама ты столько бы в себе не могла оной ощутить, еслиб известие Г. Ловеласа о определенном кормилице покое, не послужило к возбуждению оной. Я не сомневаюсь, чтоб тот мерзавец не более от того чувствовал к тебе любви; какая честь быть может такой женщине! Но при всем том бракосочетание, учинить его тебе равным. Сей человек, как ты говоришь, поистинне должен быть настоящий дикой, однако его неоступность не столь учиняет его хулы достойных как тех из твоей фамилии, к которым ты величайшее имела уважение.

Великое для меня еще счастье, как я часто повторяла, что я не буду подвергатся опытам сего рода. Может быть я бы уже давно последовала совету двоюродной твоей сестры! Но это такое дело, до коего я коснуться не осмелниаюсь. Я всегда буду любить чувствительную сию девицу за ту нежность, которую она тебе оказала. Я не знаю что тебе сказать о Ловеласе, и что подумать о его обещаниях и предложениях. Известно, что его фамилия имеет великое к тебе почтение. Госпожи живут весьма честно. Милорд М… Сколько можно сказать о людях и о Перах, есть человек честной. Всем прочим, выключая тебя, я конечно не отважилась бы подавать советов. Но о тебе имеют весьма хорошее мнение! Ты особенное являешь в себе достоинство! оставить дом своего родителя и прибегнуть под покровительство, хотя правда честной фамилии, но в коей находиться такой человек, о коем думают, что чрезвычайные его качества, намерения и объявления привлекли к себе все ваше почтение. Что до меня касается, то я лучше бы тебе советовала тайно уехать в Лондон, и не объявлять где ты находишься, ни ему, ни прочим, кроме меня, до возвращения Г. Мордена.

Что касается до нового заключения у твоего дяди, то ни мало о нем не думай, ежели можешь его избегнуть; не должно ни малой оказывать склонности к Сольмсу, это надежнейший путь; не токмо по тому, что он любви недостоин, но еще и по тому что ты весьма явно объявила к нему свое отвращение, которое теперь предметом всех в публике разговоров, и дает знать о расположении сердца твоего к другому. И так твоя слава, и описание могущих случится несчастий, принуждают тебя избрать, или Ловеласа или умереть в девстве. если же ты желаешь решится ехать в Лондон, то поспеши меня о том уведомить. Я надеюсь, что мы еще будем иметь время приготовить нужное к твоему отъезду, и доставить пристойное тебе жилище. Тебе легко можно, для снискания нужного к тому времени, несколько притвориться и принять на себя какой нибудь вид, когда не изыщешь другого средства. Приведеной тебе в такую крайность было бы странно не убавить несколько удивительной твоей разборчивой.

Я думаю, что ты уже довольно узнала из письма моего, что я худой получила успех и не могла склонить моей матери. Сие меня приводит в смущение, мне это до крайности досадно, и признаюсь тебе, что в моем предприятии нет ни малейшего успеха. Мы о сем весьма спорили. Но выключая презрительного своего доказательства, чтоб не вмешиваться в чужия дела, она думает что твоя должность есть.,,Повиноваться. Такое было всегда ее мнение, говорила она, о должности дочерей. Она сама управляема была сим правилом. Мой родитель был избран прежде моей фамилии, нежели самою ею.,, Вот то, что она без престанно говорит в пользу своего Гикмана, как бы могу сказать в пример и Г. Сольмсу. Я не должна о том сомневаться, ибо моя матушка говорит, что и она по сему правилу располагала свои поступки. Но я имею основательную причину тому верить; и ты то узнаешь, хотя мне и не пристойно тебя о том уведомить, что сей брак, от коего однако же я произошла в свет.

Я знаю одного человека, которой не в лучшем состоянии почтет себя, как я уверена за сугубую сию политику моей матери. Поскольку она почитает себя обязанною столь рачительно сообщать ему все его намерения, то справедливость требует, чтоб он терпел такое же беспокойство, какое и я претерпевала в толь важном для меня обстоятельстве.

Рассуди, любезная моя, в чем может тебе услужить верная твоя подруга? если ты на то согласна, то я объявляю, что готова ехать тайно с тобою, мы будем иметь великое удовольствие жить и умереть вместе. Подумай о том, рассмотри все сие, и предпиши мне свои повеления.

Меня прервали… Ах! Какая мне нужда до завтрака, когда я исполнена приятнейшими размышлениями!

Я всегда слышала, что говорят, будто Лондон для скрытнейшего жития самое лучшее место во всем свете. Впрочем, ни чего еще такого я не писала, чего б не решилась исполнить в самом деле при первом уведомлении. Женщины иногда любят вступать в дела странствующего рыцарства, и почитают за честь преклонивть к тому и мужчин: но в сем случае все, что я ни предполагаю, не имеет ни чего тому подобного. Я считаю за исполнение моей должности, когда услужу и утешу любезную и достойную свою подругу обремененную злосчастиями, коих она не заслужила. Я окажу благородные мои чувствования, если ты на то согласна, когда буду сотоварищем тебе в печалях.

Я клянусь моею жизнью, что мы не проживем в Лондоне и месяца, не увидя преодоленными все препятствия, с тою выгодою, что не будем ни чем обязаны сих свойств людям.

Я еще сие повторяю, что уже тебе несколько раз говорила: виновники твоих гонений никогда не осмелились бы так с тобою поступать, еслиб не уверены были в том мнении, которое о твоей тихости имеют. Но теперь как уже они весьма далеко простерли свои жестокости, и что исполнили всю свою власть (ты брани меня сколько хочешь) то и тот, и другие, находятся в равном замешательстве, как бы без стыда отойти от сего дела. Когда ты будешь не в их власти, и как они узнают что я живу с тобою, то увидишь с каким смущением они оставит тебя гнать.

Однако я сожалею, что ты не писала в самое то время к Г. Мордену, как они начали с тобою худо поступать.

С какою нетерпеливостью я желаю знать, отвезут ли тебя к твоему дяде! Я помню что отставленной управитель Милорда М… давал Г. Ловеласу шесть или сем сотоварищей, столь же злобных как он и сам, так что все в том месте радовалось как от них освободились. Меня уверяют, что он действительно при себе держит сию честную шайку. Поверь, что он не допустит тебя спокойно отвезти к твоему дяде. Кому, думаешь ты будешь принадлежать, если он посчастью отнимет тебя у твоих мучителей? Я страшусь о тебе от одной мысли сражения, коей предвижу я ужасные следствия. Должно думать, что он почитает себе за должность мстить другим, сие то усугубляет мою печаль, не могши испросить от своей матушки покровительства, коего я столь усильно для тебя получить желала. Я думаю, что она не станет без меня завтракать. Ссора имеет иногда свои выгоды. Однако излишнее и весьма малое притворство мне не нравятся.

У нас теперь лишь был новой спор. По правде, любезная моя, он так, так… как бы сказать? так труден что нельзя тебя о том уверить. Ты должна быть весьма довольна сим выражением.

Как назывался тот древний Грек, о котором говорят, что он управлял Аѳинами, его жена управляла им, а сама была управляема своим сыном? Матушка моя не виновата; ты знаешь что я пишу сие к тебе, что не могла управлять моим родителем. Что же касается до меня, я не иное что, как дочь: однако, когда захочу в чем ни есть упорно стоять, то не думаю, чтоб моя власть столь была ограничена, как я то прежде видела.

Прощай, любезнейшая моя приятельница. Мы увидим еще счастливейшие времена, они от нас не отдалены. Весьма туго натянутые струны, не могут долгое время держаться в одном напряжении; они должны или лопнуть или ослабеть: как в одном, так и в другом положении достоверность предпочтительнее противуположенного состояния дела.

Я присовокупляю еще одно слово.

Я по моему мнению советую тебе избирать одну из сих двух крайностей, или бежать вместе тайным образом в Лондон; в сем случае, возму я на себя труд приготовить коляску и принять тебя в самом том месте, на которое Г. Ловелас предлагал тебе прислать карету своего дяди, или отдаться в покровительство Милорда М… и госпож его фамилии. По истинне тебе остается и третий способ, если ты совершенно не мыслишь о Г. Сольмсе, то есть ехать вместе с Ловеласом и немедленно обвенчаться с ним.

Какой бы не был твой выбор, но ты будешь извинена публикою и сама собою, по тому что с самых первых беспокойств твоей фамилии вела себя всегда одинаково по принятому тобою правилу; то есть, выбирала всегда малейшее зло, в надежде избежать большего.

Прощай! О если бы небо внушило любезной моей Клариссе то, что ее наипаче достойно! Сего всеусердно желает верная твоя.

Анна Гове.

ПИСЬМО LXXIX.

В четверток 6 Апреля

Я не могу достойно возблагодарить тебя, любезнейшая моя подруга, за труд, которой ты приняла в изъяснении мне с такою любовью того, что воспрепятствовало тебе получить вчера мои письма, и за великодушное покровительство, которое бы ты мне конечно доставила, еслиб твоя мать склонилась на усильные твои просьбы.

Сего покровительства, без сомнения, желала бы я как величайшего для меня счастья. Но я познаю, что мои желания менее утверждались на основательной какой надежде, нежели на отчаянии, которое принуждало меня изъискивать другие средства к своему избавлению. В самом деле, зачем вмешиваться в посторонния дела, когда можно и без них обойтись?

Единое мое утешение, как всегда говорю, есть то, что не могут обвинять меня тем, будто я впала в несчастье по моему нерадению, или по безрассудности. еслиб я достойна была сей укоризны, то не посмела бы поднять глаз своих для испрошения помощи, или покровительства. Однако невинность не дает ни кому права требовать для себя или для другого тех благодеяний, коих не заслужила; ни жаловаться, когда в оных ей откажут. Не должна ли ты по основательнейшей причине обиженною быть, что твоя мать столь разумная не рассудила за блого вмешаться в мои несчастии с таким жаром, как ты того желаешь. если моя тетка меня оставит, хоть и против своей воли, ибо думаю что могу сие сказать; если мой родитель, моя родительница и дядья, которые прежде столь нежно меня любили, не усумнятся востать против меня, то могу ли, и должна ли я ожидать покровительства от твоей матушки?

По истинне, нежная и верная моя приятельница, если позволишь так говорить мне, я страшусь, чтоб за собственные мои погрешности, за проступки моей фамилии, или за общие наши недостатки, небо не определило мне быть несчастнейшею, столь несчастнейшею, чтоб могла подать собою пример его правосудия; ибо не видишь ли ты, с какою непреодолимою жестокостью печали и скорьби изнуряют мое сердце?

До сих последних нестроений мы были все благополучны; мы не знали других несчастий, ни печали, кроме тех, коим все люди сами в себе причину находят в естественном беспокойстве своих желаний. Наше богатство, столь же скоро скопленное как и приобретенное, составляло вокруг нас такой оплот, которому казалось никакое злосчастие приближатся не могло. Я гордилась своими друзьями, да и сама в себе ощущала то тщеславие, которое казалось им внушали; и прославляла себя собственными своими преимуществами, но кто знает, что приготовляет для нас небо, дабы явить нам что мы не укрыты от ударов злосчастия; и тем научить нас утверждать свое упование на основательнейших правилах, а не на оплошности.

По своей пристрастной ко мне дружбе, ты всегда будешь почитать меня изъятою от всего того, что называют великими произвольными погрешениями. Но увы! Мои несчастья начинают меня столько уничижать, что должна уже бываю проникать внимательно во глубину моего сердца: что же в смущении своем я в нем созерцать могу? Поверь мне, любезная моя приятельница, я вижу в сей непроницательной бездне более тщеславия, более сокровенной гордости, нежели воображала.

если я избрана единственно к наказанию себя самой и своей фамилии, коей некогда называли меня украшением, то молись за меня, любезная моя, чтоб я вовсе не предалась самой себе, и чтоб мне еще осталось силы соблюсти свое звание, или покрайней мере, чтоб не была виновною по своим погрешностям и противно моим знаниям. Провидение да совершит во всем прочем свою волю. Я буду следовать с терпением и без сожаления всему тому, что оно мне ни определит. Мы не вечно жить будем: дай Бог только, чтоб мне провесть последние мои дни благополучно.

Но я не хочу обременять тебя моею скорбию, столь печальными рассуждениями; они должны остаться во мне одной. Довольно имею я времени ими заниматся, содержать в себе оные. Да и нет другого предмета, которой бы мог упражнять мой разум. Но несчастья мои столь жестоки, что не могут долго продолжаться. Решение приближается. Ты подаешь мне надежду к лучшему: я буду надеется.

Однако чем ласкаться могу от лучшего будущего времени; я повергаюсь из одной крайности в другую, и столь уничижена, что когда буду и в благополучнейшем находится состоянии, то и тогда немогу без стыда показаться публике! А все сие происходит по внушению корыстолюбивого брата и зависливой сестры!

Остановимся: призовем в помощь рассуждение. Не происходят ли сии язвительные размышления о самой себе и о других, от тайной гордости, которую я теперь лишь порицала? Столь я нетерпелива! Я в сию минуту решилась претерпевать все без роптания. Я на то согласна; но трудно, чрезвычайно трудно, успокоить сердце исполненное горести, и душу огорченную свирепостью неправосудия, наипаче в самых жестоких искушениях. О жестокой брат… Но что! Мое сердце еще воздымается? Я хочу оставить перо, коим не в силах управлять. Должно с усилием преодолеть нетерпеливость, которая лишила бы меня плода моих несчастий, если они мне насланы для моего исправления. И которые моглиб вовлечь меня в такие заблуждения, кои достойны и другого наказания. Я возвращаюсь опять к тому предмету, от коего я столько удалилась: наипаче ссылаюсь я на те три предложения, которые заключают последнее твое письмо.

На первое из трех твоих представлений, то есть, чтоб ехать в Лондон, я отвечаю, что представление, коим оное сопроводится, приводит меня в совершенной страх. Да и действительно, моя любезная, будучи в своем состоянии благополучна, и видя столькое нисхождение матери тебя любящей, без сомнения ты не можешь мне подать сего предложения. Я почитала бы себя презрения достойною еслиб оное слышать хотела. Чтоб мне быть причиною несчастья, такой матери, и тем может быть прекратить ее жизнь! Тем ты окажешь благородство своей души дражайшая моя! Увы! такое заступление, которое обыкновенно употребляют все из одной отважности, и которое сумнительно по своим причинам, когдабы они казались извинительными в глазах тех, коиб оные столь же хорошо знали как и я, такое заступление, говорю я, напротив того, более способствовать будет к твоей гибели! Но я не хочу и на одну минуту останавливаться при сей мысли. Умолчим о сем, для собственного твоего благополучия.

Что касается до второго твоего предложения, то есть, отдаться в покровительство Милорда М… И госпож его фамилии, то признаюсь тебе, как и прежде признавалась, что не могши скрыть от себя самой, что таковою поступкою, по суждению публики отдалась бы я в покровительство Г. Ловеласа. Я все еще думаю что на то бы прежде решилась, нежели захотела быть женою Г. Сольмса, если уж ни какого другого средства мне не останется.

Ты видишь, что Г. Ловелась обещается сыскать надежное и на чести основанное средство, дабы востановить меня в моем доме. Он присовокупляет, что вскоре отправит в оной госпож своей фамилии, однако по такому приглашению я буду обязана сама заслужить честь их посещения. Сие предложение я почитаю весьма не рассудительным, и не могу на то ни как согласиться. Не былоли сие основанием моей независимости? если бы я уверила его лестными выражениями, не рассудя о следствиях их, то рассуди до какой крайности единой сей совет мог бы меня довести: каким иным средством могу я вступить во владение моего поместья, как не по силе обыкновенного правосудия, которого исполнение, конечно не преминулиб отложить вдаль, когда бы я была более, нежели когда либо расположена употребить оное или посредством явного насилия, то есть, изгнав вооруженною рукою пристава и многих других в доверенности у моего родителя находящихся людей, коих он там содержит для смотрения за садами, за зданием, за уборами, и кои с недавнего времени получили, как я знаю, хорошие наставления от моего брата? Третие твое представление, то есть, соединится с Ловеласом, и немедленно с ним сочетаться… С таким человеком, коего нравы ни мало мне не нравяться… По таком поступке, ни мало не могу надеется когда либо примириться с моею фамилиею… Напротив которой великое множество возражений сердце мое изъявляет… О сем и думать не должно.

По основательном размышлении, наименее беспокоит мои мысли то, чтоб ехать в Лондон. Но я охотнее бы отреклась от всей надежды счастья в сей жизни, нежелиб согласилась, чтоб ты вместе со мною ехала, как ты о том столь отважно предлагаешь. еслиб я могла прибыть безопасно в Лондон, и найти благопристойное себе убежище, то кажется мне, что я осталась бы независима от Г. Ловеласа, и поступалаб с моими друзьями как хотела, или когдаб они отвергли мои предложения, то ожидала бы спокойно прибытия Г. Мордена. Но весьма вероятно, что они тогдаб приняли мое представление, чтоб препроводить свою жизнь в девстве, и когда бы они увидели, что я столь свободно оное опять возобновила, то покрайней мере были бы убеждены, что я предлагала им оное чистосердечно. По истинне, моя любезная; я бы оное верно исполнила, хотя в шутках твоих ты кажется уверена, что мне оное многаго бы труда стоило.

Когда ты могла обнадежить меня доставлением двуместной коляски, то может быть нетрудно для тебя будет найти одноместную для меня одной. Не думаешь ли ты, что можешь сие исполнить, не поссорясь сама с своею матушкою, или не поссоря ее с моею фамилиею? Нет нужды, хотя в карете, хоть в носилках, или в телеге, или на лошади, но только чтоб ты не ехала со мною. Но еслиб ты достала что ниесть одно из двух последних, то я думаю у тебя просить какого нибудь платия твоей служанки, по тому что я ни какого короткого знакомства с своими не имею. А чем оно простее, тем для меня будет приличнее. Ты можешь прислать оное на дровяной двор, где я переоденусь, и по том потихоньку пойду площадкою лежащей у зеленой Аллеи. Но, ах! любезная моя, и сие самое предложение не без великих затруднений, которые кажутся непреодолимыми для столь непредприимчивого духа, каков есть мой. Вот мои рассуждения о опасности.

Во первых, я опасаюсь что не имею потребного времени для приготовления себя к сей поездке.

если по несчастью о том узнают, пошлют за мною погоню, задержат меня в побеге и отвезут обратно в сей дом, то конечно подумают, что сугубую будут иметь причину принудить меня выдти за Г. Сольмса; и в столь смутном обстоятельстве, может быть я не буду в состоянии столько сему воспротивиться, как в первое свидание.

Но положим, что я приеду в Лондон благополучно, но я ни кого там иначе не знаю, как по имени. если я появлюся к купцам, служащим для нашей фамилии, то не должно сомневаться, чтоб их прежде всего о том не известили, и не преклонилиб их мне изменить. если Г. Ловелас откроет мой побег, и если встретится с моим братом, то какие от того не могут произойти несчастья, хотя б я согласилась или нет возвратиться в замок Гарлов.

Положим еще, что я могу сокрыться; но чему молодость моя и толь худые обстоятельства не могут меня подвергнуть в сем великом и распутном городе, коего ни улиц ни частей не знаю? Едва моглаб я осмелиться выдти в церков. Мои хозяева удивяться, увидя каким образом провождаю я свою жизнь. Кто знает, что не станут почитать меня за подозрительную особу, укрывающуюся для избежания наказания за какое ниесть злое дело.

Ты сама, любезная моя, котораяб одна токмо знала о моем уединении, не будешь иметь ни минуты покою. Станут примечать все твои движения и все твои посылки. Матушка твоя, которая теперь не очень довольна нашею перепискою, тогда конечно будет иметь причину считать оную оскорбительною и не может ли произойти между вами какого расстройства, коегоб я не могла узнать, не учиняся от того еще несчастнее?

если Г. Ловелас узнает о моем пребывании, то все будут о мне судить как будто я действительно с ним убежала. Может ли он удержаться, чтоб не приходить ко мне, когда я между чужими жить буду? Какую же буду я иметь власть запретить ему такие посещения? И его худые свойства, (безрассудной человек) не могут сохранить доброго имени молодой девице старающейся укрываться. Словом, в каком бы месте и у каких бы особ не нашла я себе нового убежища, но по истинне будут почитать его за участника в сей тайне, и все припишут сие его изобретенью.

Такия суть те затруднения, коих я не могу отделить от сего предприемлемого покушения. В таком состоянии, в каком я нахожусь, они могут устрашить и гораздо меня отважнейшего человека.

если ты знаешь, моя любезная, каким образом можно оные преодолеть, то потрудись меня ободрить своими советами. Я ясно вижу, что не могу решиться ни на одно предприятие, которое бы не имело своих затруднений.

если бы ты сочеталась браком, любезная моя приятельница, тогда бы конечно, как с твоей стороны так и со стороны Г. Гикмана, нашла бы убежище несчастная девица, которая, не имея друга, и покровителя, почти погибает от собственного своего страха.

Ты сожалеешь, что я не писала к Г. Мордену с начала моих несчастий: но могла ли я вообразить, чтоб друзья мои мало помалу не одумались, видя совершенное мое к Г. Сольмсу отвращение? Я несколько раз покушалась к нему отписать. Но в то же время ласкалась, что буря утишиться еще прежде, нежели я могла бы получить от него ответ. Я откладывала сие намерение со дня на день, с недели на неделю. А впрочем я имею столько же причин, опасаясь, чтоб двоюродной мой брат не принял противную сторону, как и все те, коих ты знаешь.

С другой стороны, чтоб преклонить двоюродного брата, то конечно надлежало писать с негодованием против отца, а я ни одного человека, как ты знаешь, не имела своим ходатаем; да и мать моя равномерно объявила себя против меня. Известно, что Г. Морден покрайней мере остановил бы их рассуждения до своего возвращения. Может бы он и не поспешил бы приехать, в той надежде, что сие зло мало помалу само собою уничтожится. Но если бы он писал, то в своих письмах оказал бы себя примирителем, которой бы мне советовал покориться; а моим друзьям не поступать столь жестоко со мною; или если бы он склонился в мою пользу, то представления его почли бы ни за что. Думаешь ли ты, что и самого его слушать стали если бы он приехал, в намерении меня защитить. Ты видишь сколь твердое намерение они приняли, и каким образом они преклонили страхом всех на свою сторону. Ни кто не осмеливается и слова промолвить в мою пользу. Ты видишь, что по наглости, с какою мой брат поступает, думает он наложить на меня иго прежде возвращения двоюродного моего брата.

Но ты мне сказала, что дабы воспользоваться временем, должно употребить притворство, и показать будтоб в чем нибудь с моими друзьями соглашаюсь. Притворяться! Ты бы не желала моя любезная; чтоб я усильно старалась дать им знать, что я вхожу в их намерения, когда я решилась никогда в оные не входить.

Ты не желала бы чтоб я старалась пользоваться временем в том намерении, чтоб их обмануть. Закон запрещает делать зло, хотя от того и может произойти благо. Желаешь ли ты, чтоб я сделала такое зло, коего следствие не известно? Нет, нет! Сохрани Боже, чтоб я когда думала защищать себя, или избавиться от гибели, в предосуждение чистосердечия веры, или изученою хитростью.

И так не истинно ли то, что мне не остается другого средства избежать большего зла, как впасть в другое? Какая странная жестокость моего жребия! Молись за меня, любезная моя Нанси. Будучи в таком смущении, едва могу я молится за саму себя.

ПИСЬМО LXXX.

В четверток в вечеру.

Безпокойствия, о коих я говорила вчера в вечеру, и не понятные слова Бетти, не имели другой причины как ту, о которой я не доверялась; то есть, известие, которое Г. Ловелас нашел средство подать моей фамилии о наглом своем намерении: я не могу оное назвать иначе. И в то же время рассуждала, что оно столько же худо расположено было для собственных его выгод, сколько должно казаться наглым; ибо мог ли он подумать, как Бетти то весьма ясно заметила, и по-видимому от своих господ, чтоб родители допустили похитить у себя власть разпологать своею дочерью наглому человеку, коего они не терпят, и которой не имеет никакого права противуречить их власти, когда бы он и думал, что оную получил от той, которая и сама нимало оной над собою не имеет? Сколько сумозбродная сия наглость должна была их раздражить наипаче, когда прикрашена всеми теми вымыслами, коими мой брат весьма искусно мог оное украсить?

Тот отважной человек в самом деле успел в одной части своих умыслов; он привел их в такой страх, что они оставили свое намерение везти меня к моему дяде: но он не предвидел, что принудил их тем принять другое надежнейшее и отчаяннейшее предприяите, которое меня самую ввергнуло в чрезвычайное отчаяние, и коего следствия может быть весьма будут соответствовать первому его намерению, хотя он мало заслуживает, чтоб окончивние оного дела было столь неблагоприятно. Одним словом, я покусилась на самой отважной поступок, какой только во всю свою жизнь могла предпринять. Но я изъясню тебе мои причины, а действие само по себе из того последует.

Сего вечера, в шесть часов, тетка моя пришедши, постучалась в дверь моей горнице, где я запершись писала. Я отворила; она взошла; не поклонившись и не поцеловавшись, сказала мне, что она пришла еще раз меня навестить, хотя против своей воли по тому, что имела мне объявить самые важные решения как для меня так и для всей фамилии.

Ах! что думают со мною делать, сказала я ей, приготовясь с великим вниманием ее слушать.

Тебя не повезут к твоему дяде, любезная моя; сия новость должна тебя утешить. Видят твое отвращение от сей поездки. Ты не поедешь к своему дяде.

Вы возвращаете мне жизнь, сударыня; (я ни мало не помышляла о том что должно было последовать за притворным сим снисхождением,) ваше обещание есть как бы целительный балсам для ран моего сердца; и не переставала благодарить Бога за столь хорошую весть и внутренно радовалась, что мой родитель не решился довести меня до крайности. Тетка моя дала мне несколько времени наслаждаться сим приятным удовольствием, своим молчанием.

Послушай, моя племянница, наконец она прервала мою речь, недолжно совершенно предаваться радости. Не удивляйся, любезное мое дитя… Для чего смотришь ты на меня с столь нежным и с столь внимательным видом? Не менее истинно и то, что ты будешь женою Г. Сольмса.

Я пребыла безмолвна.

Тогда она мне рассказала, что по уведомлениям вероятия достойным узнали, что некоторой разбойник, (она просила извинить ей за сие выражение,) собрал к себе других подобных же людей с тем, чтоб дожидатся на дороге моего брата и моих дядей, дабы меня похитить. Конечно, сказала она мне, ты не согласишься на такое насильственное похищение, от коего может быть последует смертоубийство или с одной стороны, или и с обеих.

Я не прерывала своего молчания.

Твой родитель раздражившись теперь еще более нежели прежде, оставил свое намерение отсылать тебя к твоему дяде. Он намерен в наступающей вторник ехать туда сам с твоею матерью: и для чего же бы скрывать от тебя такое намерение, которое столь скоро исполнится? Не нужно долго спорить. В среду ты должна дать руку Г. Сольмсу.

Она продолжала мне говорить, что приказано уже было просить позволения по духовным обрядам, что бракосочетание будет совершено в моей горнице, в присутствии всех моих друзей, выключая моего отца и моей матери, которые не прежде положили возвратиться как по учинении обряда, да и не хотят со всем меня видить, если не получивт хороших засвидетельствований о моем поведении.

Признаешь ли ты, любезная моя, самые те известия, которые я получила от Г. Ловеласа?

Я все находилась в молчании, которое прерывалось только одними вздохами.

Она не оставила тех рассуждений, которыми думала меня утешить, представляя достоинство повиновения, и говоря мне, что если я пожелаю, то Гжа. Нортон будет также присутствовать при том обряде; что касается до такого ствойства, каково мое, то удовольствие примирить с моими друзьями, и принять их проздравления, должно превозмочь слепое чувствование сердца, и чувственное услаждение. Что любовь есть скоро преходящее действие воображения, мечта почтенная хорошим именем, есть ли она основана на добродетели и на хороших нравах: что такой выбор, при коем одна сия страсть действует редко бывает счастлив, или не бывает таковым на долгое время; сие и не весьма удивительно, ибо свойство безрассудной сей страсти есть, то, чтоб увеличивать достоинство своего предмета, и скрывать его недостатки. Из чего и происходит, что когда короткое обхождение обнаружит сии мнимые совершенства, то обе стороны часто приходят в изумление, видя свое заблуждение, и равнодушие заступает тогда место любви: что женщины дают излишне великое преимущество мужчинам и вперяют в них много тщеславия, когда признают, себя побежденными сердечными своими чувствиями; что явно открытое сие преимущество обыкновенно раждает наглость и презрение; вместо того, что человек, которой почитает себя обязанным иметь к своей жене чувствования, кои и она к нему ощущает, показывает обыкновенно одну только благодарность и уважение. Ты думаешь, сказала она мне, что ты не можешь быть счастлива с Г. Сольмсом: твоя фамилия иначе о том думает. А с другой стороны она не сомневается, чтоб ты не была несчастна с Г. Ловеласом, о коем знают, что он весьма поврежденных нравов. Положим, что как с одним так и с другим твой жребий равномерно был бы несчастлив, но я спрашиваю тебя, не былолиб сие для тебя чрезвычайным утешением думать, что ты следовала единственно совету своих родителей; и сколь напротив того было бы для тебя мучительно, что должна укорять себя саму в своем несчастии.

если ты помнишь, любезная моя, то сие доказательство есть одно из тех, которыми Гж. Нортон старалась наипаче меня убедить.

Сии наблюдения и множество других, которые показались достойными здравого рассудка и опытности моей тетки, можно представлять большей части молодых девиц, которые противятся воле своих родителей. Но предложенные мною пожертвования весьма отличают мое состояние, и должны по своей цене быть уважены. Мне весьма было удобно сделать ответ соответственной сему правилу. Однако после всего того, что я сказала в других случаях моей матушке, моему брату, сестре, да и самой моей тетке, я почла забесполезное повторить оное; и будучи в величайшем смущении, в которое ввергнули меня ее объяснения, хотя я ни одного слова из ее речей не пропустила, но я не имела ни силы ни свободы ей отвечать. еслиб сама она не остановилась, то бы я дала ей волю говорить два часа не прерывая ее.

Она меня примечала. Я сидела из глаз моих текли слезы, лице было закрыто платком, и сердце чрезвычайно стеснено, что она могла приметить по частым воздыманиям моей груди. Сие зрелище казалось ее тронуло. Как! моя любезная, ты ничего мне не отвечаешь! К чему столь мрачная и ужасная скорбь? Ты знаешь, что я тебя всегда любила. Ты знаешь, что я не имею ни какой пользы в том, чего от тебя требуют. Для чего же не позволишь Г. Сольмсу рассказать тебе много таких происшествий, которые раздражили бы твое сердце против Ловеласа? сказать ли тебе, хотя некоторые из оных? говори, любезная моя, сказать ли тебе оные?

Я отвечала ей только вздохами и слезами.

И так, моя племянница, тебе после сие расскажут, когда ты будешь лучше расположена оное выслушать; тогда ты с радостью узнаешь из какой опасности тебя избавили; сие послужит к некоему извинению за те поступки, которые ты оказывала против г. Сольмса до вашего брака. Ты никогда не думала, скажешь ты тогда, чтоб находилось столько подлости в душе Г. Ловеласа.

Я была в исступлении от нетерпеливости и гнева, слыша, что мне брак почитают уже за окончивнное дело. Однако, я не прерывала своего молчания. Я бы и не могла говорить с умеренностью.

Удивительное молчание! Прервала моя тетка; поверь, любезная племянница, что твои опасения несравненно большими перед тем днем тебе представляются, нежели какими после будут. Но не огорчися на то, что я хочу тебе предложить: хочешь ли ты увериться собственными своими глазами о чрезвычайном великодушии, с каким расположены все статьи вашего договора?

Твой разум весьма превосходит твои лета. Посмотри на сие условие на, моя любезная, прочитай его. Оно недавно начисто переписано, и только должно его подписать. Твой отец приказал его отдать тебе. Он желает чтоб ты его прочитала. Тебя просят токмо его прочесть, моя племянница; я не вижу в том никакой трудности, по тому что он был еще тогда написан, когда были в твоем повиновении уверены.

Она думала меня совершенно поразить страхом, вынимая из своего платка несколько паргаментных листочков, которые она сперва держала спрятанными, и вынувши оные, положила на мой коммод. Змей, коего бы она выпустила из своего платка, не мог бы мне причинить такого ужаса.

О любезнейшая моя тетушка! (отворотив лице и поднявши руки) сказала я ей, сокройте, сокройте от моих глаз ужасные сии писания. Но скажите мне, прошу вас из чести, из нежности вашей, и для родства скажите, не ужели они неотменно решились, не смотря на все то, что может случиться, предать меня предмету моего отвращения.

Любезная моя, я уже тебе сказала ясно, что ты будешь женой Г. Сольмса.

Нет, сударыня, я не буду его женою. Сие насилие, как я то стократно говорила, в самом своем начале не происходит от моего родителя… Я никогда не буду женою г. Сольмса. Вот единой мой ответ.

Однако сия есть воля твоего родителя; и когда я рассуждаю сколь далеко простираются хвастовския речи Г. Ловеласа, которой конечно намерился похитить тебя у твоей фамилии: то не могу не согласится, чтоб не имели причины восстать против столь ненавистного тиранства.

Ах! Сударыня, я ничего более не могу сказать; я в отчаянии. Я не знаю ничего такого, котороеб могло меня привести в ужас.

Твое благочестие, благоразумие, моя любезная, и свойство Г. Ловеласа, съединенное с его дерзкими обидами, которые должны в тебе возбудить столько же негодования, как и в нас, одобрят совершенно твою фамилию. Мы уверены, что ты некогда весьма различные будешь иметь мнения о том поступке, которой твои друзья почитают необходимо нужным для опровержения замыслов такого человека, которой столь справедливо заслуживает их ненависть. Она вышла. Я осталась одна, предавшись гневу равно как и скорби; но весьма была раздражена против г. Ловеласа, которой сумозбродными своими вымыслами, еще паче умножает мои несчастья, лишает меня надежды воспользоваться временем для получения от тебя советов, и средств удалится в Лондон, и смотря по всему, не оставляет мне другого выбора, как отдаться в покровительство его фамилии, или вечно быть несчастною с г. Сольмсом. Впрочем, я не оставила намерения избегнуть, если будет возможно и того, и другого из сих двух несчастий.

Я сперва начала наведываться у Бетти, которую моя тетка поспешила ко мне прислать, в том намерении, как я то узнала от сей девушки, что не безопасно оставлять меня одну. А как Бетти казалась мне уведомленною о их намерении, то я всячески ее доводила до того, чтоб она открыла своими ответами, нет ли хоть мало вероятности, чтоб мои слезы и усердные просьбы могли удержать их от пагубного для меня намерения. Она подтвердила мне все то, что я слышала от моей тетки, радуяся, сказала она мне, со всею фамилиею, тому изрядному предлогу, которой разбойник подал сам, дабы меня избавить навсегда от своих рук. Она подробно говорила о заказанных вновь экипажах, о радости моего брата, сестры, и о веселии всех наших домашних. О позволении и разрешении всего дела, которое ожидают от Епископа, о приходе ко мне пастора Левина, или какого другого духовного, коего ей по имени не назвали, но которой должен увенчать все сие предприятие; наконец толковала она о других приготовлениях, столь обстоятельно, что я начинаю опасаться, чтоб они в расплох на меня не напали, и что тот день отложен только до вторника.

Сии объяснения чрезвычайно умножили мое беспокойство. Я пришла в жестокую нерешимость. Что остается мне иначе делать, подумала я в ту минуту, как не отдатся немедленно в покровительство Милади Лавранс? Но вскоре, от негодования на те умыслы, которые все мои намерения уничтожили, прешла я на противные тому мысли. Наконец я решилась испросить у моей тетки милости, чтоб еще поговорить со мною.

Она пришла: я ее в весьма сильных выражениях просила сказать мне, не дадут ли мне отсрочки на две недели.

Она мне объявила, что я не должна тем ласкаться.

По крайней мере, хотя на неделю: мне не откажут в одной неделе.

Она мне сказала, что можно бы было на сие прошение согласиться, если бы я обязалась двумя обещаниями; во-первых, не писать ни одной строки из дома в течение сей недели, по тому что всегда подозревают меня с кем то в переписке, во вторых, по оканчивании срока выдти замуж за Г. Сольмса.

Невозможно! Невозможно, вскричала я в чрезвычайной запальчивости. Как! я не могу получить и на неделю срока, не обязав себя договором столь для меня страшным, а наипаче второй?

Я пойду вниз, сказала она мне, дабы дать мне тем знать, что она не налагает мне сама тех законов, которые кажутся мне столь жестокими. Она сошла, и я вскоре увидела ее вошедшую опять с следующим ответом:,,Неужели я хочу подать подлейшему из всех человеков случай исполнить кровожадное свое намерение? Время уже прекратить его надежду и мое сопротивление. Я утомила уже зрителей. Мне не дают далее времени, как до вторника, и много что до середы; когда я не приму тех договоров, по коим моя тетка по милости своей хотела мне испросить далее времени,

Я с нетерпеливости топнула ногою. Я брала тетку свою свидетельницею невинности моих деяний я чувствований, в какие бы несчастья я ни в пала от сего гонения, от варварского сего гонения: сим именем я оное называю, примолвила я, какие бы ни были от того следствия.

Она весьма строгим голосом укоряла меня вспылчивостью, между тем как я в равномерном исступлении просила не отменно свободы видеть моего родителя. Столь варварской поступок повторила я, постовляет меня превыше всякого страха. Я обязана ему жизнью; а теперь увижу, буду ли столь счастлива, чтоб ему обязана была и своею смертью.

Она мне объявила, что не может ручаться за мою безопасность, если пред него покажуся. Нет нужды, отвечала я, подбежав к дверям, и сошла до половины лестницы, решивтись бросится к его ногам, в каком бы месте не могла его встретить. Тетка моя стояла неподвижна от страха. По истинне, все мои движения, в течение нескольких минут изъявляли некое исступление, но услышав голос моего брата, которой говорил весьма близко подле меня в покое моей сестры, я остановилась, и сии слова яснее всего услышавла: признайся любезная сестрица, что сие приключение производит весьма изрядное действие. Приложа ухо, я услышавла также и ответ моей сестры. Так, так, отвечала она с торжественною радостью. Не будем ослабевать, возразил мой брат подлец впал в собственную свою сеть: она теперь нам будет принадлежать. Старайся токмо поддерживать в сей мысли батюшку, сказала ему моя сестра; а я беру на себя уговорить матушку. Не опасайтесь, прервал он. Великой смех, которой я почла за взаимное поздравление себя самих и за насмешку ко мне относящуюся, вдруг привел меня из исступления на мстительные намерения. Моя тетка, успев подойти ко мне взяла меня за руку, я дала ей себя отвести обратно в свою горницу, где она усильно старалась меня успокоить. Но исступление, в котором она меня видела, переменилось в печальные размышления. Я ни мало не отвечала на все правила терпения и повиновения, которыми она меня поучала. Она весьма беспокоилась моим молчанием, так что просила меня, обещать ей ничего против себя самой не предпринимать. Я ей сказала, что надеюсь на провидение Божие, которое меня сохранит от столь ужасной крайности. Она было пошла, но я просила ее взять назад ненавистные сии пергаменты; она взяла оные назад, видя меня решившуюся их не смотреть, сказав, что мой родитель не узнает, что я не хотела их прочесть, но она надеется получить от меня более благоугождения в какое нибудь другое время, которое она почтет за способнейшее. Я рассуждала, по ее уходе о том, что изустно слышала от моего брата и моей сестры. Я остановилась при ругательствах их и торжественной радости. Я почувствовала в своем сердце такую запалчивость, которую не в состоянии была преодолеть. Вот первое такое чувствие, кое я когда либо в себе изпытала. Собрав все сии обстоятельства, и видя приближающейся пагубный день, что должна была я предпринять? Думаешь ли ты, что все учиненное мною могло быть извинено? если меня похулят те, которые не знают чрезмерных моих несчастий, то по крайней мере оправдаюсь ли я хотя пред твоими глазами? если же нет, то сочту себя самою несчастною; ибо вот что я сделала.

Как скоро освободилась я от Бетти; то написала письмо к Г. Ловеласу, объявляя ему:,,Что все те насилия, коими угрожали меня в доме моего дяди, должны здесь свершиться; и что я решилась удалиться к которой нибудь из его теток, то есть, к той, которая по милости своей меня примет: одним словом, если я не буду удержана какими ниесть не преодолимыми препятствиями, то найдет он меня, в четвертом, или в пятом часу после обеда у садовых дверей, чтоб в то время он меня уведомил, от которой из сих двух госпож могу я надеется покровительства: но есть ли одна или другая согласиться меня принять, то я неотменно прошу, чтоб он удалился в Лондон или к своему дяде; чтоб он меня не прежде посетил, как по совершенном оправдании того, что от моей фамилии с повиновением надеется нечего, и что я не получу во владение своего поместья, с тем, чтоб свободно во оном жить могла. Я присовокупила, что если он может упросить девицу Монтегю сделать мне честь быть моею подругою и соучастницею в путешествии, то я весьма спокойно решусь на тот поступок, на которой и в самых моих злосчастиях я не могу взирать без чрезвычайного беспокойствия, и которой, не смотря на невинность моих намерений, так помрачит мое доброе имя, что может быть мне невозможно будет того и загладить.

Вот содержание моего письма. Ночная темнота не воспрепятствовала мне сойти вниз и отнести оное в сад, хотя в другое время я весьма бы побоялась темноты, я возвратилась назад, не встретясь ни с кем.

По возвращении моем, представилось моему воображению столько причин к беспокойству и столько ужасных предчувствований, что для успокоения себя несколько от страха, которой ежеминутно умножался, я прибегнула к моему перу, и написала к тебе сие длинное письмо. Теперь же, как коснулась до первого предмета моего смущения, то чувствую, что мой страх возрождается соразмерно с моими рассуждениями.

Впрочем, что могу я сделать? Я думаю что должно во-первых завтра по-утру придти взять назад свое письмо. Однако, что могу я тем сделать?

Опасаясь, чтоб они не захотели назначить ближайшего дня, которой весьма скоро наступит, я начну притворяться больною. Увы! я не имею нужды в такой хитрости; я по справедливости, хожу в такой слабости, что в другое бы время о мне пожалели.

Я надеюсь отнести тебе сие письмо завтра поутру, и взять от туда другое; о еслиб я его взяла, так как все мои предчувствования и все рассуждения к тому клонятся!

Хотя бы то было во втором часу по полуночи, то я и тогда попытаюсь сойти один еще раз, дабы взять назад свое письмо. Садовые двери обыкновенно затворяются в одиннадцать часов; но мне весьма легко можно разтворить окны у большой залы, от куда можно спуститься на двор.

Однако, от куда во мне производит излишнее сие беспокойство? Когда уже мое письмо взято, то хуже всего будет то, чтобы узнать, какие будут мнения Г. Ловеласа. Жилище его теток не столь близко, чтоб он мог не медленно получить от них ответ. Я конечно прежде не отправлюсь, пока не получу их на то согласия. Я не отменно буду настоять в той необходимости, чтоб быть сопровождаемый одною из его двоюродных сестер, как уже ему и объявила, что того желаю; и может быть ему нетрудно будет доставить мне сию милость? Множество причин случиться могут, по которым ни какой не будет мне отсрочки. И так к чему служит сие смятение? разве неизвестно, что я буду иметь и завтра время взять обратно свое письмо прежде, нежели он его найдет? Впрочем, он признается, что после тех двух недель, он препроводил большую часть времени ходя вокруг наших стен, под различными переодеяниями: не щитая того, что когда он не был сам стражем, как он то говорит, то поверенной его человек заступает тогда его место.

Но что думать о сих странных предчувствованиях? я могу, если ты мне то присоветуешь ехать в Лондон в присланной мне от тебя карете, и следовать тому расположению, на которое просила я твоего мнения. Сим бы избавила тебя от труда доставить мне коляску, и от всякого подозрения, что ты способствовала моему побегу.

Я ожидаю на сие как мнения так одобрения твоего. Нет нужды представлять тебе, что дело времени не терпит. Прощай, любезная приятельница. Прощай!

ПИСЬМО LXXXI.

В пятницу 7 Апреля в 7 часов поутру.

Тетка моя Гервей, которая весьма любит прогуливатся утром, находилась в саду тогда с Бетти, когда я встала. Будучи утомлена от препровождения нескольких ночей без сна, я тогда весьма крепко заснула. И так, не могши избежать глаз моей тетки, которую я приметила из окна, не осмелилась идти далее моего птичника, дабы положить на условленное место мое письмо, в сию ночь писанное. Я возвратилась назад не нашед средства взять обратно другое, как я то обыкновенно делала. Но я еще надеюсь, что и по прогулке моей тетки не очень будет поздно.

Уже прошло с два часа, как я легла на постелю. Я считала даже минуты до пяти часов. По том, будучи погружена в глубокой сон, которой продолжался более часа, я нашла при своем пробуждении, что воображение мое было наполненно ужасным, и весьма несчастным сновидением. Хотя я сужу о снах так, как и судить о том должно, но я тебе его расскажу.

,,Мне приснилось, что мой брать, дядя мой Антонин и Г. Сольмс согласились избавиться от Г. Ловеласа, которой узнав и уверяясь, будто и я имела в том участие, обратил всю свою ярость на меня. Он представлялся мне, держащим в руке шпагу, и принуждал их оставить Англию. По том ухватив меня, отвел в погреб; и там, не будучи тронут ни моими слезами, ни прозбами ни засвидетельствованиями невинности, вонзил кинжал в мое сердце; он бросил меня в глубокой ров, которой был не засыпан между двумя или тремя в половину сгнившими костями, какого то животнаго: он собственными своими руками кидал на меня грязь, а ногами утоптывал надо мною землю.,,

Я проснулась, будучи в чрезвычайном ужасе, в поту, дрожа и чувствуя все скорби смертельного учения. Сии ужасные мечтания еще и теперь не изтребились из моей памяти.

Но для чего остановляться при тех мечтательных несчастьях, когда я должна противоборствовать самым существенным. Сей сон, без сомнения произшел от смущенного моего воображения, в моем он составил странную смесь из моих беспокойствий и страхов.

В 8 часов.

Сей Ловеласс, любезная моя, уже получил мое письмо. Какая странная тщательность! Я желаю чтоб его намерения были похвальны, поскольку они ему стоят великого труда; и я признаюсь, что весьма бы досадовала, если бы он менее имел о том попечения. Однако, я бы желала, чтоб он был миль за сто от сюда. Каких не подала я ему над собою выгод.

Теперь, когда уже мое письмо не в моих руках, то чувствую, что мое беспокойство и сожаление ежеминутно возрастает. Я рассуждала до сей минуты, должно ли его отдать или нет, но теперь кажется, что мне надлежало бы его взять обратно; впротчем, какое же другое средство остается мне избавиться от Сольмса? Но каким неразумием укорять меня будут, когда я решусь на его дело, к коему сие письмо должно меня принудить?

Любезная моя приятельница! скажи мне почитаеш ли ты меня виновною? Но нет, если ты щитаеть меня таковою, не говори мне о том. Пусть меня все люди хулят, но я буду тогда ощущать утешение, представляя себе, что ты меня не осуждаешь. В первый еще раз прошу я тебя обласкать меня. Не знак ли ето, что я виновата; сколь справедливость меня устрашает? Ах! Скажи мне… Но нет, не говори, если почитаешь меня виновною.

В пятницу в 11 часов.

Моя тетка, опять меня посетила. Она тогда объявила мне, что мои друзья подозревают меня в переписке с Г. Ловеласом; все сие видно, сказала она мне; из его слов, кои он говорил, и которые весьма ясно показывают, что он уведомлен о многих обстоятельствах происходящих в нутри фамилии, даже и в самую ту минуту, как они случаются.

Я ничего столько не хулю, как то средство, которое он употребляет к доставлению себе сих уведомлений, ты довольно разумеешь, любезная моя приятельница, что не разумно бы было оправдать себя гибелью подкупленного человека, наипаче когда я не имею никакого участия по моему согласию в его измене: сие могло бы открыть собственную мою переписку, и следственно лишила бы меня всей надежды избавишься от Сольмса. Впротчем, из всего видно, что сей повернной Г. Ловеласа, играет двойную роль между моим братом и им. Но каким же другим средством моя фамилия могла столь скоро быть уведомлена о разговорах и угрозах, которые мне моя тетка рассказала?

Я ее уверяла, полагая, что когдаб и все средства незапрещены были мне к перепискам, то единое смущение от претерпеваемых мною гонений не позволило бы мне о том уведомлять г. Ловеласа; но что же принадлежит до сообщения ему всяких подробностей, то надлежало бы, чтоб я была с ним в таких обстоятельствах, которые может быть побудили бы его несколько раз меня посетить, о чем без чрезвычайного ужаса и подумать я не могу. Всякому известно, что я ни какого не имею сообщения с дворовыми людьми, выключая Бетти Барнес, по тому что, не смотря на то хорошее мнение, которое я о них имею, и хотя уверена, что они бы были расположены мне служить, если бы имели свободу следовать своим склонностям, строгия приказания возложенные на них, принудилиб их избегать меня с того времени, когда моя Анна от меня отошла, опасаясь, чтоб чрез то не сделаться несчастными, и чтоб их с стыдом со двора не сослали. И так, должно искать между самыми друзьями моими изъяснения о знакомствах Г. Ловеласа. Ни брат мой, ни сестра, как я то узнала от Бетти, которая тем похваляла их чистосердечие, а может быть и любимый их Г. Сольмс, не наблюдали довольно осторожности, пред всеми изъявляя свою к нему ненависть, когда они говорили о нем или о мне, что в гневе своем его пренебрегают.

Весьма естественно можно было заключить, отвечала мне моя тетка, иметь подозрение, что я по крайней мере отчасти сему злу причиною в том мнении, что я по несправедливости стражду, если не ему я сообщила свои жалобы, то могла писать о том к девице Гове; что бы было равно. Известно что девица Гове столь же вольно изъясняется как и Г. Ловелас о всей нашей фамилии. Конечно она от кого ни есть должна была узнать о всем том, что ни произошло. Сия то самая причина побудила моего отца поспешить заключением, дабы избежать пагубных следствий могущих произойти от весьма продолжительной отсрочки.

Я примечала, продолжала она, что вы с великим жаром мне отвечаешь. (Я и в самом деле так говорила) что касается до меня, то я уверена, что если ты пишешь, то ничего такого не упустишь, которое бы могло воспламенить сих вспыльчивых людей. Но не сей есть предмет особенного моего посещения.

Тебе не остается, любезная племянница, никакого сомнения, чтоб твой отец не требовал от тебя повиновения. Чем более находит он в тебе сопротивления к его приказаниям, тем более почитает себя обязанным настоять в своей справедливости. Твоя мать приказала мне сказать тебе, что если ты хочешь подать ей, хотя малую надежду к покорности, то она примет тебя в сию же минуту в свой кабинет, между тем как твой отец будет прогуливаться в саду.

Преудивительная решительност вскрикнула я. Я и так утомлена вечными своими объявлениями, кои ни мало не относятся к перемене моих несчастий, и ласкалась что изъяснив столь ясно свои мысли, не буду более подвержена сим тщетным усилиям.

Ты не понимаеш, что я говорю возразила она, с чрезвычайно важным видом. До сего времени просьбы и усилия были употребляемы без всякой пользы, дабы внушить в тебя покорность, которая составила бы благополучие всех твоих друзей: уже то время прошло. Дело решено так, как и справедливость того требует, чтоб ты твоему отцу покорилась. Тебя обвиняют, будто имееш некое участие в намерении Г. Ловеласа, когда он хотел тебя похитить. Мать твоя тому не верит. Она желает тебя уверить, сколь хорошее мнение о тебе имеет. Она хочет тебе сказать, что еще тебя любит, и изъяснений чего от тебя ожидает в наступающем случае. Но дабы не подвергнуться противоборствованиям, кои могли бы ее более раздражить, она хотела бы быть уверена, что ты сойдешь к ней в том намерении, чтоб оказать с доброй воли то, что должна я сделать; или с доброй воли или по принуждению. Она также почитает за нужное дать тебе несколько наставлений, как поступать мне должно, дабы примирится с своим отцом и со всею фамилиею. Хочешь ли ты сойти, сударыня, или нет?

Я ей сказала, что по столь продолжительном удалении, я почла бы себя чрезвычайно счастливою видеть свою матушку, но что не могу желать того на сем договоре.

Так ли вы должны были отвечать, сударыня?

Я не могу другого вам дать ответа, сударыня моя. Я никогда не буду женою Г. Сольмса. Мне весьма кажется не сносно быть толь часто принуждаемый в одном и том же самом деле, но я никогда не буду принадлежать сему человеку.

Она оставила меня с печальным видом. Я не знаю как тому пособить.

Столько усилий непрерывно усугубляющихся, выводят меня из терпнения. Я удивляюсь, что тернеливость моих гонителей не может изтощиться. Столь непременны их мнения и твердость принятая ими для моего несчастья.

Я хочу отнесть сие письмо в условленное место: и не могу продлить ни единой минуты, поскольку Бетти приметила, что я писала. Грубиянка взяла салфетку, обмочила кончик оной в воду, и представляя оную мне с насмешливым видом, сказала: сударыня могу ли я вам подать?… Что такое, спросила я ее? Только сударыня, один палец у правой вашей руки, если вам угодно его посмотреть. В самом деле, у меня был один палец замаран в чернилах. Я взглянула на нее с презрением, не сказав ни слова. Но опасаясь новых обысков, я вознамерилась свернуть свое письмо.

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО LXXXII.

В пятницу в час.

Я получила письмо от Г. Ловеласа, наполненное его восхищениями, желаниями, обещаниями; ты получишь его с сим же письмом. Он меня просит отдаться в покровительство тетки его Лавранс, а в сопровождение дает мне девицу Шарлотту Монтегю. Я должна, говорит он, думать только о утверждении себя в своих намерениях и лично принять поздравления его фамилии. Но ты увидишь, с какою безрассудностью он из того заключает, что уже я совсем его.

Карета и цуг лошадей точно будет находиться на предложенном им месте. Относительно опасностей, которые весьма чувствительно меня беспокоют, дабы не потерять доброго своего имени, ты удивишься смелости его рассуждений. Я не обвиняю его, что не имеет он довольно великодушия, если я должна буду ему принадлежать, или если я подала ему причину думать, что на то согласна. Но я весьма оного остергаюся.

Как легко единой шаг приводит нас к другому, с таким дерзким и подвласным нам полом! Как скоро молодая особа, которая подает мужчине малейшее ободрение, оставляет свои намерения, и столь далеко от них отдаляется, что никогда уже не возвратится опять к оным. Ты моглаб вообразить из того, что он мне пишет, будто я подала ему право думать, что мое отвращение к Г. Сольмсу происходит не от иного чего, как от склонности, которую я к нему чувствую.

Наиболее устрашает меня то, что соображая известия его шпиона (хотя он кажется дня не знает точно определенного к тому) с теми уверениями, которые я получила от моей тетки, я нахожу жестокое подтверждение того, что если я пробуду здесь еще долее; то не останется ни какой надежды к избавлению себя от Г. Сольмса. Я начинаю сомневаться, не лучше б я сделала, еслиб удалилась к моему дяде; покрайней мере моглаб я выиграть несколько времени.

Вот плод удивительных его вымыслов! Он присовокупляет; что,,я буду довольна всеми его предприятиями; что мы ни чего не будем делать без рассуждения; что он подвергнет себя моей воле, а я буду управлять его намерениями. Сии слова, как я сказала, показывают такого человека, которой почитает себя уверенным, что мною владеть будет. Впрочем, я написала к нему следующий ответ, что не смотря на то намерение, на кое было я решилась, дабы прибегнуть под покровительство его тетки, поскольку еще остается дня с три до вторника, и что может случиться некая перемена со стороны моих друзей и Г. Сольмса; то и не почитаю себя не отменно обязанною последним моим письмом; не обязана изъяснить ему и причины моего поступка, если я оставляю сие намерение то почитаю за нуждное уведомить его также, что прибегнув под покровительство его тетки, если он представляет себе, что мое намерение есть совершенно предаться ему, то сие есть такое заблуждение, которое я его прошу оставить, по тому что есть еще множество таких пунктов, в коих я хочу быть удовольствована, и разных статей требующих изъяснения, прежде нежели могу согласиться на другие предложения, что должен он при первом ожидать случае, что я не упущу ни чего, дабы токмо примириться с моим отцом, и принудить его одобрить будущие мои поступки. Я столь же решительно положила поступать во всем совершенно по его повелениям; как будто и не оставляла его дома: если же он воображает что я не сохраню себе сей вольности, и надеется получить из моего побега некую выгоду, коею в другом случае он не мог бы ласкаться; то я решилась лучше остаться там, где я теперь нахожусь, и с твердостью взирать на всякое происшествие, в той надежде, что на конец мои друзья примут не однократно предлагаемое мною представление, то есть: никогда не выходить замуж без их согласия.,,

Я спешу отнести сие письмо. Будучи в таких сомнительных обстоятельствах, я уверена, что он не умедлит написать мне свой ответ.

В пятницу в 4 часа.

Я весьма нездорова; но почитаю за нужное притвориться и казаться еще более нездоровою, нежели какова я в самом деле. Уже наступает окончивние отсрочки, я тем ласкаюсь получить еще оную на несколько дней; если же получу, то не сомневайся, чтоб все мои другие меры не были бы тотчас оставлены.

Бетти уж всем разгласила, что я нездорова. Сия новость ни в ком не произвела жалости. Кажется, что я сделалась предметом общей радости, и все желалиб, чтоб я умерла. По истинне, я так думаю. Один говорит: что сделалось с етой разращенной девкой? а другая сказывает она больна от любви.

Я была в беседке, в которой чрезвычайно прозябла, и возвратясь из оной, дрожала вся так, что сие весьма походило на лихорадку. Бетти, которая то приметя, уведомила об оном тех, которые желали сие знать.,,О! Болезнь не велика. Пущай ее дрожит; холод не может ничего вредить. Упрямство будет служить ей защитою, это единой щит для упрямых девиц, сколь бы нежное сложение они не имели… Вот слова жестокого брата! Они спокойно были выслушаны любезнейшими друзьями о той несчастной, для коей за месяц пред сим страшились самого малого ветерка.

Должно признаться, что память Бетти весьма удивительна в таких случаях. Те, коих слова переговаривают, могут быть уверены, что не будет упущено из них ни одного слога. Она принимает даже их вид так, что без труда угадать можно, от кого та или другая какая жестокость происходит.

В пятницу в 6 часов.

Моя тетка, которая осталась еще здесь ночевать, меня не покидала. Она пришла меня уведомить о следствии новых рассуждений моих друзей.

В среду в вечеру они должны все вместе собраться: то есть, мой отец, мать, дядья, она сама, мой дядя Гервей; брат и сестра; добросердечная Гжа. Нортон должна быть также с ними. Священник Левин будет находиться в замке, по-видимому для увещевания меня, если необходимость того потребует, но моя тетка не сказала мне, будет ли он в собрании, или станет дожидаться, пока его позовут.

Когда страшные сии судии возсядут, то бедная заключенная должна быть туда приведена Гжа. Нортон которая подаст мне прежде наставления, предписанные ей для обращения меня к должностям дочери, кои, как полагают я совсем забыла. Моя тетка ни мало не скрыла того, что почитают себя уверенными в успехе своего предприятия. Они удостоверены, сказала она, что я не имею столь закоснелого сердца, дабы противилась решениям столько почтенного собрания, хотя я и могла выдержать усилия большего числа увещателей моих, тем более, что мой отец обещается поступать со мною с крайним снисхождением. Но какие милости даже от самого моего отца, могут меня принудить к пожертвованию тем, чего от меня получить надеются!

Однако я предвижу, что твердость духа мне изменит, когда я увижу моего отца главою собрания. По истинне, я ожидала, что мои доказательства не кончатся без того, чтоб мне пред него не появиться; но сия опасность такая, что оную не прежде как при приближении ее почувствовать можно.

Надеются от меня, сказала моя тетка, что во вторник в вечеру, или может быть и прежде, я соглашусь с доброй воли подписать статьи, и что оказанием первого сего поступка, всеобщее собрание, состоящее из всех моих друзей, будет считать сей день торжественным. Должно прислать ко мне церковные позволения, и представить мне еще однажды для прочтения вышесказанные статьи, дабы не осталось мне ни какого сомнения о исполнении всего в них заключающагося. Она дала мне знать, что сие учинено будет моим отцом, которой принесет мне те статьи для подписания.

О моя любезная! Как опасен сей опыт! Как откажу моему отцу, (отцу, которого я не видала столь долгое время! Которой может быть присоединит просьбу к повелениям и угрозам своим!) как могу я ему отказать подписать свое имя!

Здесь известны, что готовится некое ухищрение со стороны Г. Ловеласа, а может быть и с моей; и мой отец прежде доведет меня до гроба, нежели увидит меня женою сего человека.

Я ей представляла, что я нездорова: что единая опасность ужасных сих крайностей причинила уже мне нестерпимые мучения; что они умножаются по мере приближения сего времени, и что я опасаюся, дабы не впасть в опасную болезнь.

Мы приготовлены уже были, сказала она мне, к сим хитростям; я считаю, что они совершенно ни к чему не полезны.

К хитростям, повторила я! Не ужели я слышу жестокое сие выражение из уст моей тетки Гервей!

А ты, любезная моя, отвечала она мне, разве почитаеш всех своих друзей дураками? Разве они не видали, как ты притворно воздыхаеш, и принимаешь унылый вид в сем доме: как наклоняешь ты голову! Как медленно ты ступаешь, опираешься то об стену, то прислоняешься к стулу, когда хочешь чтоб тебя приметили: (Такое обвинение, любезная моя Анна Гове, конечно произошло не от кого другого, и как от моего брата или сестры, дабы представить меня презрительною лицемеркою: я нимало не способна к столь подлой хитрости:) но едва пришед в садовую аллею, или к своему птичнику, то считая себя ни кем невидимою, удвояешь свои шаги с удивительною легкостью.

Я ненавидела бы сама себя, сказала я ей, еслиб могла унизить себя до сей стыда достойной хитрости; и я не менее бы была безрассудна как и презрительна; ибо разве я не испытала, что сердца моих друзей совершенно не могли умягчится и самыми трогательнейшими причинами? Но вы увидите, что со мною будет во вторник.

Тебя ни мало не подозревают, моя племянница, о каком ниесть насильственном против самой себя намерении. Небо благоволило, чтоб ты была воспитана подругим правилам.

Я тем смею ласкаться, сударыня; но те насильственные гонения, которые я претерпела, и коими еще меня угрожают, могут возбудить мои силы, и вы увидите, что я не имею нужды ни в сей несчастной помощи, и ни в какой хитрости.

Мне еще остается тебе нечто сказать, любезная моя племянница; хотя ты в добром здоровье или нет, но вероятно будешь совокуплена браком в Среду около вечера. Но я присовокуплю, хотя и не имею такого поручения, что Г. Сольмс обязался, если ты просит того из милости чтоб оставить тебя и своего отца по оканчивании церемонии, и возвращаться к себе каждой день в вечеру до толе, пока ты не познаешь своей должности и пока не согласишься принять другого имени. Все решились оказать тебе сию милость, по тому, что тогда будут спокойны со стороны Г. Ловеласа, коего желание без сомнения умножаться будут с его надеждою.

Что отвечать на ужасное сие объявление! Я пребыла в молчании.

Вот, любезная моя Гове, вот те, кои считают меня за такую девицу, коих свойство в одних романах описывают! Вот дело двух разумных голов; то есть моего брата и моей сестры, которые соединили вместе все свои сведения Впротчем, моя тетка сказала мне, что последняя часть сего намерения убедила мою мать. Она требовала до того, чтоб ее дочь была выдана замуж против ее воли, если сильнее ее печаль или отвращение может вредить ее здоровью.

Моя тетка несколько раз старалась извинять столь явное гонение некоторыми уведомлениями, полученными о разных умыслах Г. Ловеласа,[20] кои вскоре будут явны; это противная хитрость, говорят они, коею думают уничтожить все его предприятия.

В пятницу в 9 часов вечера.

Какой совет подашь ты мне любезная моя! Ты видишь, сколь твердо стоят они в своем намерении. Но как могу я надеяться получить заблаговремянно твои советы, дабы могла я употребить оные в помощь в такой моей нерешительности.

Я возвращаюсь из сада, где нашла уже новое письмо от Г. Ловеласа. Кажется, что он не имеет другого жилища, как у наших стен. Я не могу удержаться, чтоб ему не объявить, остаюсь ли я в своем намерении удалиться от всех во Вторник. Объявить ему, что я переменила свои мысли в такое время, когда по всем обстоятельствам его осуждают, и тем еще более клонятся в пользу Г. Сольмсу, нежели в то время, когда побег свой считала необходимо нужным, сие бы было то, что я сама сделалась причиною собственного моего несчастья, если меня принудят выдти замуж за сего омерзительного человека? если же случится какое несчастное происшествие от ярости и отчаяния Г. Ловеласа, то не на меня ли падут все укоризны? Положим, что он очень великодушен в своих представлениях. С другой стороны, я должна подвергнуться осуждению публики, как не благоразумная девица. Но он ясно дает мне разуметь, что я и так уже тому подвергнулася. На что решиться? О если бы Бог благоволил, чтоб мой двоюродной брат Морден!… Но, увы! К чему служат желания?

Я удержу у себя письмо Г. Ловеласа, после намерена отослать его к тебе, когда напишу ответ на оное; но я не стану торопиться на оное отвечать, надеюсь под каким нибудь видом от того отговориться. Впрочем, ты менее бы была в состоянии подать мне добрый совет в сем критическом случае моего жребия, если бы не имела пред собою всего того. Что принадлежит до моих обстоятельств.

Он просит у меня прощения за ту доверенность, в коей я его укоряла.,,Сие действие, говорит он, произошло от беспределенного восхищения; но он совершенно предается в мою власть. Он имеет мне подать многие предложения.,,Он предлагает отвести меня прямо к Милади Лавранс, а если хочу, то и в собственное свое поместье, в котором Милорд М… обещает мне свое покровительство. (Он не знает, любезная моя, тех причин, которые принуждают меня отвергать безрассудное сие мнение.) и в том и в другом случае, как скоро он увидит меня вне опасности, то тотчас же удалится в Лондон или в другое какое нибудь место. Он никогда не будет приближаться ко мне без моего позволения, и не удовлетворя моим представлениям во всем том, в чем я сомневаюсь.

Другое его намерение есть, отвести меня к тебе, любезная моя.,,Он не сомневается, говорит он, чтоб твоя матушка не согласилась меня принять; или если он увидит какое ниесть затруднение со стороны твоей матушки, с твоей или и с моей, то препоручит меня покровительству Г. Гикмана, которой без сомнения постарается более угодить Гж. Гове, тогда надлежит разгласить, что я уехала в Батт, или в Бристоль, дабы проехать в Италию к Г. Мордену: тогда будут разглашать все то, чтоб я не захотела.

,,если же я имею более охоты ехать в Лондон, то он обещается отвести меня туда тайным образом, и доставить там удобное жилище, в коем я буду принята двумя двоюродными его сестрами Монтегю, которые не покинут меня ни на единую минуту, пока обстоятельства не обратятся в мою пользу, пока примирение счастливо не окончится. Обиды претерпенные им от моей фамилии, не воспрепятствуют ему приложить о том всех его сил.

,,Он предлагает сии разные средства моему выбору, по тому что времени весьма мало остается, и нет надежды; чтоб он мог столь скоро получить пригласительное собственноручное письмо, от Милади Лавранс; разве сам он на почте к ней поедет с крайним поспешением: но в столь важном деле в коем исполнение моих приказаний он ни кому поручить не смеет; никак ему неможно отсюда удалиться.

,,Он заклинает меня, если я не хочу ввергнуть его в крайнее отчаяние, стоять твердою в своем намерении.

,,В прочем, если я угрозами моей фамилии или для Сольмса, принуждена буду оное переменить, то он уверен, как мне с почтительностью представляет, что сия перемена случится токмо может от тех причин, которыми справедливость принудит его быть удовлетворену, когда на то надеется он, совершенно видеть меня свободною в своих склонностях, тогда он совершенно будет покорствовать мне и всячески старается заслужить от меня и от моей фамилии почтение изправлением своих поступок.

,,Одним словом, он торжественно объявляет что единое его намерение в теперишних обстоятельствах состоит в том, дабы освободить меня из моей темницы, и возвратить мне вольность с коею бы я могла следовать моей склонности в таком деле, которое существенно касается благополучия моей жизни. Он присовокупляет, что надежда, коею он ласкается, то есть соединиться некогда со мною священными узами, составляет его честь и честь его фамилии, и не позволяет ему представлять мне ни какого такого предложения, которое бы точнейше не сообразовалось с моими правилами. Что касается до успокоения моего духа, то он желал бы получить мою руку в благополучнейших обстоятельствах, в которых бы я не опасалась ни какого принуждения от моих друзей; но с малым знанием света, невозможно и подумать, чтоб они поступками своими не навлекли на себя хулы, коей и заслуживают, и что поступок, на которой я столь много сумнилась решиться, вообще всеми принят будет за справедливое и естественное следствие жестокостей, которые я от них претерпеваю.

Я опасаюсь, не справедливо ли сие примечание, и если Г. Ловелас не присовокупит к тому ничего такого, котороеб мог он о том сказать, то ни мало не буду я обязана его учтивости. Я также ни как не сомневаюсь, чтоб не учинилась предметом общих разговоров, почти во всей провинции; и чтоб имя мое не вошло в пословицу. Есть ли я подверглась уже сему несчастью, то трепещу, что теперь не могу уже сделать ничего такого, которое бы приносило мне более бесчестия, нежели какое теперь на себя навлекла по явному их гонению. Хотя я приду во власть Сольмсу или Ловеласу, или какому нибудь другому мужу, то никогда не избавлюсь моей неволи, и жестокого поступка, коим вся фамилия означает против меня свою жестокость, по крайней мере, моя любезная, в моем воображении.

если я некогда буду принадлежать той знаменитой фамилии, которая кажется еще имеет некое ко мне уважение; то желаю, чтоб никто не имел случая относительно моего несчастья, взирать на меня другими глазами. Тогда, может быть, буду я обязана Г. Ловеласу, если он не входит в те самые чувствования. Ты видишь, любезная моя, до какой крайности жестокой сей поступок меня унижает! Но может быть я была прежде надмеру возвышаема похвалами.

Он заключает свое письмо повторением усильной своей просьбы, да бы я согласилась с ним свидеться, если можно в нынешнюю же ночь.,,Сей чести, как говорит, которую просит он тем с большею доверенностью, что я уже двукратно подавала ему к тому надежду. Хотя же он ее получит, или какие ни есть новые причины принудят меня ему в том отказать, но он покорнейше меня просит избрать одно из предлагаемых им мне предприятий и стоять твердо в намерении избавиться побегом в наступающей Вторник, если я не более уверена о примирении и возвращении себе вольности.

Наконец он возобновляет все свои желания и обещания в столь сильных выражениях, что собственная его выгода, честь его родственников и благосклонное их ко мне расположение, отнимая у меня совокупно всякую недоверьчивость, не оставляют ни малейшего сомнения о его чистосердечии.

ПИСЬМО LXXXIII.

В субботу 8 Апр123;ля, в 8 часов по утру.

Почитаешь ли ты меня хулы достойною, или нет, того я сказать не могу. Но я подтвердила в одном письме первое свое предприятие удалиться тайно от всех в наступающий вторник, в самой тот час, если будет возможно, которой означила в предшествующем своем письме. Не сберегши списка, представляю тебе самые мои выражения, которые я весьма еще помню.

Я ему признаюсь откровенно:,,что мне более не остается другого средства, для избежания исполнения вымыслов моих друзей, как только оставить сей дом при его помощи…

Я не думала приобрести от него некое уважение столь ясным объявлением; ибо я присовокупила, с таковою же откровенностью.,,Что еслиб могла предать себя смерьти, несчитая оное за не простительное злодеяние, то я бы предпочла оное такому поступку, которой будет всеми осужден, если я и не ощущаю в собственном моем сердце осуждения оного.,,

Я ему сказала.,,Что опасаясь быть подозреваемою, я не отважусь унести других платьев кроме того, которое на мне случится, я должна ожидать, что мне откажут во владении моем от поместья, но в какие бы крайности ни пришла, однако никогда не вознамерюсь требовать правосудия против моего родителя так, чтоб покровительство, коим я ему обязана буду, единому только злосчастью предоставлено быть имеет. Однако я имею столько гордости, что никогда не помышлю о браке, не обладая таким имением, которое могло бы учинить меня равною определяемому мне небом мужу, и освободить меня от таких обязанностей; что следственно побег мой не подаст ему ни какой другой надежды, кроме той, которую он уже имеет; и что во всем я сохраню себе право принимать или отвергать его старания, судя по тому мнению, которое я имею о его чувствованиях и поведениях.,,

Я ему сказала.,,Что наилучшее для меня намерение есть то, чтоб избрать особенной дом в соседстве Милади Лавранс, но различной от ее жилища, дабы не думали, что я искала убежища в его фамилии, дабы сие не возпрепятствовало мне примириться с друзьями, что я возьму к себе для прислуг Анну, прежнюю свою горничную женщину, и что Анна Гове одна будет известна,о тайном моем уединении; что же касается до него, то он должен меня немедленно оставить, и удалится в Лондон, или в какое ни есть поместье своего дяди; и что довольствуясь как он обещался одною только перепискою, он никогда не должен приближаться ко мне без моего позволения.

,,Что если увижу себя в опасности быть открытою или насильно похищенною, тогда отдам себя в покровительство той его тетке, которая меня примет; но сие случится только в самой крайней нужде, потому что полезнее будет к сохранению доброго имени, употреблять из моего уединения другого или третьяго человека к примирению с моими друзьями, нежели договариваться с ними открытым образомъ

,,Я не хочу однако сокрыть от него то, что если в сем договоре мои друзья будут требовать, чтоб я лишила его всей надежды, обещаюся их удовольствовать, лишь бы только с их стороны позволено мне было ему обещать, что сколь долго он не будет обязан с какой другой стороны узами брака,то и я не приму руки другого человека; к сему вымыслу доведена я моею склонностью, к награде его за все те старания, кои он оказывал, и за те худые поступки, которые претерпел ради меня; хотя он должен почитать сам себя, и малое свое старание о сохранении своего доброго имени причиною тех знаков пренебрежения, кои ему оказаны от моей фамилии.

,,Я ему сказала, что в том убежище намерена я писать к Г. Мордену, и возбудить в нем, если будет можно, усердие к споспешествованию моих выгод.

Я вхожу в некое изъяснение его замыслов.

Ты легко судить можешь, любезная моя, что немилосердая жестокость, с какою поступают со мною, и сей умышляемой побег, необходимо принуждают меня дать ему отчет о всех обстоятельствах моего поведения, может быть скорее, нежелиб сердце мое мне то позволило.

,,Не должно надеяться, сказала я ему, чтоб Гж. Гове вошла в такие затруднения, ниже стерпела то, чтоб ее дочь или Г. Гикман впутались в оные ради меня; что касается до путешествия в Лондон, о котором он мне предлагает, то не знаю ни единого человека в сем великом городе; впрочем я имею о нем столь худое мнение, что когда Гжи. его фамилии не пригласят меня им там сотовариществовать то никогда не приму сего предложения. Я не одобряю также и того свидания, которое он от меня требует особливо когда столь вероятно для него быть должно, что я вскоре его увижу. Но если какое ни есть произойдет нечаянное приключение, которое принудит меня оставить предприемлемую поездку, то я могу улучить случай с ним поговорить, и изъяснить ему причины сей перемены.,,

Ты конечно можешь понять, любезная моя, для чего я без всякого сокрытия подала ему сию надежду; я сим намерена привести его к некоей умеренности, если и в самом деле переменю свое мнение. В прочем ты знаешь, что совершенно укорять его было не чем, когда он ономеднись нечаянно свиделся со мною в отдаленном месте.

Наконец,,я препоручаю себя его честности и покровительству его тетки, как злосчастная особа неимеющая другого звания. Я еще повторяю, (по истинне чистосердечно говоря) сколь мне прискорбно видеть себя принужденною принимать, столь противные моим правилам, и столь вредные моему доброму имени намерения. Я ему назначила, что во вторник пойду в сад; что если Бетти будет со мною, то я препоручу ей какое ниесть дело, дабы от себя отдалить; что в четвертом часу он может мне дать знать каким нибудь образом, что находиться у дверях, от коих я немедленно запор вытащу; а прочее оставляю на его попечения.,,

При оканчивании я присовокупила: что подозрения кажется ежеминутно умножаются со стороны моей фамилии; я ему советую присылать, или приходить как можно почаще к дверям до утра вторника в десятом или одиннатцатом часу; по тому что я еще не отчаиваюсь о какой ниесть перемене, которая может все его меры сделать бесполезными.

О любезная Гове! Какая необходимость принуждает меня к таким приготовлениям! Но теперь уже очень поздно. Как, очень поздно? что значит сие странное рассуждение? Увы! еслиб я была угрожаема окончить какой нибудь день раскаянием о содеяном преступлении, сколь бы страшно было сказать что очень уже поздно.

В субботу в 10 часов.

Г. Сольмс здесь. Он должен ужинать с новою своею фамилиею. Бетти уведомила меня, что он уже так говорил. При возвращении моем из сада он отважился было еще однажды повстречаться со мною на моем пути; но я тотчас ушла замок, темницу, дабы избежать его виду.

Я весьма любопытствовала во время моей прогулки посмотреть, там ли мое письмо или нет. Я не скажу, что еслиб его нашла, то конечноб обратно его взяла; ибо я всегда уверена, что не могла бы иначе в сем поступить. Однако как могу я назвать сие своенравие! Видя что оно взято, я начала о том сожалеть, как и вчерашнего утра, не имея другой причины, по мнению моему, как той, что оно более уже не в моей власти сколь сей Ловелас тщателен! Он говорит сам, что сие место служит ему вместо жилища, да и я также сие думаю. Он говорит, как ты увидишь из последнего его письма, что чрез день переодевается в четыре разные платья. Я тем менее удивляюсь, что никто из наших откупщиков его не приметил; ибо не возможное дело, чтоб его вид ему не изменил. Можно также сказать, что как во всех землях по близности парка находщихся, и как бы к оному принадлежащих нет ни какой тропинки, покрайней мере в саду и валежнику то по сему туда весьма редко ходят.

С другой стороны, я примечаю что мало наблюдают мои прогулки по саду птичника. Их Иосиф Ломан, которому как кажется поручено сие дело, не очень беспокоит себя такими надсматриваниями. В протчем, они по-видимому полагаются, как тетка моя Гервей мне сказала, на худое мнение, кое старались мне подать о свойстве Г. Ловеласа, которой, как они думают, легко может в меня внушить справедливую к нему недоверчивость. Присоедини к тому, что старание, которое, как все знают, имею я о сохранении доброго имени, подают им другую безопасность. Без столь сильных причин, со мною никогда бы не поступили с такою жестокостью, подавая однако мне всегда случай избавиться от них бегством, еслиб я расположена была оным воспользоваться, и их уверенность в сих двух последних причинах была бы весьма основательна, еслиб они хотя несколько меня щадили и не поступали бы столь жестоко. Но может быть они не помнят о задних дверях, которые редко отворяются, ибо из них вход идет в пустое место, да при том и сделаны они за густым буковником.

В прочем, я не знаю другого места, которым бы можно было выдти, не опасаясь быть примеченною, выключая зеленой аллеи, которая находится позади дровяного двора: но надлежит туда сходить с верхней площадки, которая окружает птичной мой двор с той же стороны. Все прочие части сада приметны, ибо он обведен решетником, окружности коего вновь усажены вязовыми и липовыми деревьями, по тому не довольно еще скрытны. Большая куртина, кою ты знаешь, кажется мне удобнейшею из всех мест, которое бы могла я избрать для исполнения важнейших моих намерений. Она недалеко находится от задних дверей, хотя она и в другой аллеи. Не будут удивляться, если я там останусь, потому что я всегда оное место любила. Когда пройдут большие жары, то никто туда для холоду там бываемого не ходит. Когда ощущали ко мне некую нежность, то беспокоились если я иногда там замешкаюсь. Но теперь весьма мало беспокоятся о моем здоровье. Своенравие, сказал вчерась мой брат, есть твердой щит.

С горячайшими твоими молитвами прошу я от тебя, дражайшая моя подруга, одобрения или осуждения о моих поступках. Еще можно взять обратно данные мною обязательства.

Кларисса Гарлов.

Под надписью написано корандашем: как можешь ты присылать своего посланца с пустыми руками?

ПИСЬМО LXXXIV.

В субботу после обеда.

Твое письмо, писанное в десятом часу утра, уверяет меня, что оно не долго лежало на условленном месте, когда Роберт туда пришел. Он весьма поспешно принес мне оное, и я получила его выходя из за стола.

В том состоянии, в коем ты находишься, конечно справедливо хулишь меня, что присылаю моего посланца с пустыми руками; но сие то состояние, сие самое критическое состояние и есть причиною моего замедления. По истинне, рассудок мой не открыл мне ничего такого, чем бы могла тебе помочь.

Я тайно употребила все свои старания, дабы доставить тебе способ оставить замок Гарлов, не показывая того, что вмешиваюсь в обстоятельства твоего ухода; поскольку я знаю, что кто обязывает кого самым делом, и огорчает способом сего обезательства, то тем только в половину обязывает. В прочем, подозрения и беспокоствия моей матери, кажется, ежеминутно умножаются. Она в том утверждена частыми посещениями дяди твоего Антонина, которой беспрестанно ей повторяет о наступающем заключении всего дела, и надеется еще, что ее дочь не будет противоборствовать ее хотенью к послушности. Я уведомилась о сих подробностях такими средствами, коих я им не могла открыть, не подвергнувшись необходимости на делать более шуму, нежели требовалось и для того и для другой. Мы в том не имеем нужды с матушкою, дабы ежечастно спорить между собою.

Не имея довольно времени, и лишенная по не отступным твоим просьбам удовольствия тебе сотовариществовать, я нашла более трудности, нежели чаяла в доставлении тебе коляски. еслиб ты меня не принуждала покорствовать во всем моей матушке; то такую услугу весьма бы легко оказать тебе могла. Я в состоянии бы была под самым малейшим предлогом взять нашу карету, приказать в оную заложить пару лошадей, если бы я то заблагорассудила, и отослать ее из Лондона обратно, так что никтоб не знал о жилище, которое бы нам угодно было избрать. О! если бы ты на то согласилась! Право, ты надмеру уже разборчива.

В теперешнем своем состоянии не ужели думаешь ты, что не лишишься обыкновенного своего спокойствия и можешь ли ласкаться чтоб, тебя несколько не смутило растройство, которое ежеминутно угрожает твоему дому разрушением? еслиб ты могла укорять и почитать себя виновницею своих несчастий; то бы я может быть о том совсем иначе судила. Но когда всем известно, от чего происходит все сие зло; то надлежит на твое состояние смотреть совсем другими глазами.

Как можешь ты почитать меня счастливою, когда я вижу мою мать столько же склонною к гонителям любезнейшей моей подруги, как твоя тетка, и все прочие участники жестокостей твоего брата и твоей сестры, а все по наущению глупого и странного твоего дядюшки Антонина, которой старается, (глупая голова) удержать ее в мыслях ее недостойных, дабы устрашить меня таким примером? Да и нужноль что более для возбуждения во мне гнева, и оправдания того желания, которое я имею ехать вместе с тобою, когда наша дружба всем уже известна? Так, любезная моя, чем более я рассуждаю о важном сем случае, тем более уверяюсь, что твоя разборчивость весьма излишна. Не полагают ли уже они, что твое упорство происходит от моих советов? Не под сим ли предлогом прервали они нашу переписку? и если сие до тебя не касается; то имеюль я хотя малую причину заботиться о том. что они думают?

В прочем какого должна я опасаться несчастья от такого поступка! Какой стыд! Какое бесчестие! Думаеш ли ты, чтоб Гикман сей случай употребил к тому, дабы меня оставить; да если бы он то и мог сделать, то должнали я о том больше печалиться? Я утверждаю, что все те, которые имеют душу, конечно будут тронуты столь изящным примером истинной дружбы в нашем поле.

Но я бы привела свою матушку в великую печаль. Сие возражение весьма сильно. В прочем причиню ли я ей более досады, нежели сколько от нее претерпеваю, когда вижу ее управляему человеком такого свойства, как твой дядя, которой не для чего иного ежедневно сюда приходит, как токмо для устроения новых несчастий любезной моей подруге? Им же обоим сие обратиться во вред, когда они одинакое намерение имеют. Брани меня, если хочешь, мне в том нужды нет.

Я сказала, и смело повторяю, что такой поступок принесет великую честь твоей подруге. Еще не весьма поздно, если ты позволить; то я лишу Ловеласа чести тебе служить, и завтра в вечеру, или в понедельник, но прежде того времени, которое ты ему означила, буду дожидаться у дверей твоего сада с каретою или носилками. Тогда любезная моя, если наш уход будет столь успешен, как я того желаю, то мы предложим им договоры, да еще и такие, какие нам угодно будет. Моя матушка весьма станет желать увидеться с своею дочерью, я тебя в том уверяю. Гикман по моем возвращении заплачет с радости, или я сделаю так, что он будет плакать с печали.

Но ты столько досадуешь на мое предложение и столь плодовита в рассуждениях служащих к подтверждению своих мнений, что я уже опасаюсь более тебя к тому понуждать. Однако сделай милость, рассуди о том обстоятельнее, и рассмотри, не лучше ли ехать тебе со мною, нежели с Ловеласом. Рассмотри, и рассуди о всем, можешь ли ты преодолеть свои сомнительства о сохранении твоего доброго имени. Чем можно укорить женщину спасающуюся побегом с другою женщиною, в том единственно намерении, чтоб избежать сего пола людей? Я прошу тебя единственно вникнуть в сию мысль, и если можешь истребить в себе всякое сомнение касающееся до меня; то прошу тебя, решись на оное. Вот все то, что я хотела сказать тебе о сем мнении. Теперь рассмотрю я другие места твоих писем.

Без сомнения придет то время, когда я в состоянии буду читать трогательные твои повествования без той нетерпеливости и без той сердечной горести, коей я теперь преодолеть не могу, и которую бы конечно изъявляла в своих письмах, еслиб мои рассуждения касались до всех тех обстоятельств, о коих ты мне пишешь. Я страшусь подать тебе и малейшего Совета. Или сказать то, чтобы я сделала, будучи на твоем месте, если ты всегда будешь отвергать мои представления. Сколь бы мне было прискорбно, еслиб от того случилось тебе какое несчастье! Я никогдабы себе того не простила. Сие рассуждение весьма умножило то замешательство, в котором я находилась, когда хотела тебе писать в нынешнее время, в кое приближается решение твоего жребия, и в кое отвергаешь ты средство приличествующее сумнительному твоему положению. Но я уже сказала, что не буду тебе говорить о том более. Однако еще скажу одно слово, за которое брани меня сколько тебе угодно. если в самом деле случится тебе какое несчастье, то я во всю мою жизнь буду обвинять в том свою матушку. Не сомневайся, чтоб я не обвиняла ее в том, да может быть и самую тебя, если не примешь моего представления.

Вот единый совет, которой я тебе подать могу в твоем состоянии: если ты поедешь с Г. Ловеласом; то при первом случае с ним совокупись браком. Рассуди, в какое бы место вы ни удалилися; но вся фамилия вскоре узнает, что по его тщанию и с ним вместе оставила ты родительской дом. Правда, ты можешь держать его несколько времени во отдалении, пока не расположены будут нужные к тому условия, и пока не будешь удовольствована другими распоряжениями, коих исполнения пожелаешь. Но сии рассуждения должна ты менее уважить, нежели другой кто в подобных обстоятельствах находящийся; потому что при всех недостатках, кои ему приписывают, никто не укоряет его, чтоб не имел он довольно великодушия; потому что по прибытии Г. Мордена, которой почести обязан отдать тебе справедливость в качестве исполнителя последней воли твоего деда, ты конечно вступишь во владение твоего поместья; потому что он с своей стороны имеет великое имение; потому что вся его фамилия тебя почитает, и чрезвычайно желает вступить с тобою в родство; по тому что он сам совершенно хочет взять тебя без всяких условий. Ты видишь, как он всегда пренебрегал богатство своих родственников; сей недостаток почитаю я извинительным, которой при том может быть не без благородства. Я думаю, что он лучше бы согласился взять тебя без всякого приданого, нежели быть обязанным тем, коих он столько же причину имеет любить, сколько и они могут ему желать добра. Не говорено ли тебе, что и самый его дядя не мог склонить сего горделивого человека, принять от него хотя малейшую милость.

Все сии причины уверяют меня, что ты не много должна колебаться о условиях. И так мнение мое такое, что если ты с ним поедешь, то ни мало ни отлагай брачного обряда и приметь, что тогда он должен будет судить о времени, в которое он может тебя оставить в безопасности.

Рассуди о том обстоятельнее. Вся твоя разборчивость должна быть недействительна в ту минуту, когда оставишь дом своего отца. Я довольно знаю, что должно думать о сих не извинительных людях, кои внимая только одной своей страсти, не уважая благопристойности, оставляют своих родителей, и спешат в объятия мужа; но тебя никогда не будут подозревать в таковых исступлениях. Я повторяю, что с человеком такого свойства, как Ловелас, честь твоя требует, чтоб согласясь отдаться в его власть, не отлагать брачного союза. Я уверена, что пиша оное не имею нужды подтверждать более сего мнения.

Ты стараешься извинять мою матушку? Горячая моя дружба не допущает меня согласиться на твои рассуждения. Нет в том хулы достойного, говоришь ты, если отрицаешь то, что не составляет настоящего долга. Сие правило подвержено многим изъятиям, когда оно соображено будет с дружбою. еслиб требуемое дело было большей или равной важности для того, от кого оно зависит; то может быть заслуживало бы оно рассуждения. Мне кажется, что в том участвовали бы собственные выгоды, когдаб требовали от своего друга такой милости, которая подвергнула его тем же неудобствам, от коих желают избавиться. Сим бы самим по собственному своему примеру подалиб мы ему причину и с большим еще основанием платить нам за оное отказом, и презирать столь ложную дружбу. Но если бы нестрашась многаго для самих себя, могли мы освободить нашего друга из величайшей опасности: то учиненной отказ во оном явил бы нас недостойными качества друга. Я не хотелаб о том и помыслить.

Я обманулась, если и твое мнение не такое же как и мое; ибо тебе самой обязана я сделать сию отличность в таких обстоятельствах, в коих ты должна вспоминать, что она вывела меня из величайшего замешательства. Но ты по своему свойству всегда извиняешь других, ни мало не рассуждая о самой себе.

Я должна признаться, что еслиб сии извинения в недеятельности, или в отказе какого друга, происходили от другой какой женщины, а не от тебя, в столь важном для нее случае, и которой столь не важен в сравнении тех, от коих она желает получить покровительство, то я, которая, как ты часто приметить могла, всегда доходила от действий к причинам, начала бы подозревать ее в тайной какой нибудь склонности, по которой смущаясь при всех неудобствах была бы более еще беспристрастна, нежели каковою казаться хотела, относительно успеха того, чего требует.

Разумеешь ли меня, любезная моя? Тем лучше для меня, если ты сего не разумеешь; ибо я опасаюсь, чтоб за такую, вдруг представишуюся мне мысль, не стала ты мне выговаривать, как то и прежде в подобном случае учинила.,,Нельзя удержаться, сказала ты мне, чтоб не показать своей проницательности, хотя и на счет той нежности, которая есть долг дружбы и благоприязни.,, К чему служит, говоришь ты мне, познавать свои недостатки, если не стараться от них исправиться? Согласись, любезная моя. Но разве ты не знаешь, что я была всегда не учтива и всегда имела нужду в снисхождении. Я также знаю, что любезная моя Кларисса всегда оное мне оказывала; сие то меня ныне успокоевает. Она небезызвестиа, сколь далеко простирается моя к ней любовь. По истинне, любезная моя, я тебя люблю более самой себя. Поверь сим словам, и следственно рассуди, сколько я смущаюсь таким сомнительным состоянием, в каком ты теперь находишься! Такая то есть сила того чувствия, которое меня принудило обратить на тебя мое суждение, то есть, о том философическом свойстве, и о той удивительной строгости, которую ты против самой себя употребляешь и которая тебя оставляет, когда ты рассуждаешь о делах других.

Я желаю и беспрестанно молить буду щедрыя небеса, дабы извели тебя из такого искусу без всякого омрачения той твоей чести, которая до сего времени столь была чиста как твое сердце; сии желания единые молитвы мои, не прерываю ни на минуту, и стократно повторять буду, предая себя вечно к твоим услугам.

П. С. Я очень торопилась к тебе писать, и не менее поспешаю отослать с сим письмом Роберта, дабы ты в таком сомнительном состоянии имела довольно времени рассудить о том, что я объяснила тебе о тех двух предложениях, кои мне кажутся наиважнейшими. Я представлю тебе оные в двух словах.

,,Не лучшели решишься ты ехать с особою одного с тобою пола, с твоею Анною Гове; нежели с мужчиною, с Г. Ловеласом?

Положим, что ты с ним поедешь.

,,Не должна ли ты, как можно скорее, совокупиться с ним браком?

ПИСЬМО LXXXV.

В субботу по полудни, пред получением прошедшего письма.

Не долго медлил он ответом. Его письмо совсем извинительное, если я могу оное так назвать.

,,Он обязывается быть мне покорным во всем. Он одобряет все то, что я предлагаю, наипаче выбор особенного жилища. Этот способ весьма для него благополучным кажется; ибо тем можно избежать всех людских разговоров. Впрочем он уверен, что судя по поступкам, кои над собою вижу, я могла бы принять покровительство его тетки, ни мало не опасаясь помрачить доброго своего имени. Но все все, чего я ни желаю, и что ни приказываю есть верховным ему законом, и без сомнения наилучшее средство к сохранению моей чести, в коем как я увижу, он принимает такое же участие, как и я. Он меня уверяет только, что все его сродственники весьма хотят обратить себе в пользу мои несчастья, дабы оказывать мне всевозможное свое почтение, и приобрести себе правы над моим сердцем нежнейшими и рачительнейшими услугами, счастливы они будут, когда возмогут каким нибудь образом споспешествовать благополучию моей жизни.

,,Он отпишет сего дня к своему дяде и обеим своим теткам, что надеется теперь видеть себя благополучнейшим из всех человеков, если не лишится сей надежды своим проступком; поскольку та единая особа, от коей зависит все его благополучие вскоре избавиться от опасности быть женою другого, и что она ни чего не может предписать такого, чего бы он не обязан был исполнить.

,,Он начинает ласкаться с самого того времени, как я подтвердила принятое мною намерение, в последнем письме, что ничего не остается ему уже опасаться, разве мои друзья переменят свои поступки; но он весьма уверен, что они никогда того не сделают. Теперь то вся его фамилия, принимающая участие во всех его выгодах с таким усердием и приязнию, начинает хвалиться тем счастьем, которое, глазам их представляется. Видишь ли с каким искусством старается он утвердить меня в моем намерении…

,,Относительно имения он усильно меня просит ни мало об оном не беспокоиться. Его богатство будет для нас весьма довольно. Он получает пятдесят тысяч ливров верного ежегодного дохода, и без всякой остановки; может быть он больше сим одолжен своей гордости, нежели добродетели; его дядя намерен присовокупить к оным еще двадцать пять тысяч в день его бракосочетания, и подарить ему по его выбору один из своих замков в Графстве Гертфордском или в Ланкастре. От меня будет зависеть, если я желаю, увериться на всех сих представлениях прежде, нежели войду с ним в другие обязательства.

,,Он мне говорит, что о платьях я должна наименее всего беспокоиться; что его тетка и двоюродные сестры конечно постараются сообщить мне все такие надобности, так как и он почтет за чувствительнейшее удовольствие и величайшую честь представить мне все протчее.

,,Что касается до успеха совершенного примирения с моими друзьями; то он будет управляем во всех своих делах собственными моими желаниями, и что он знает, сколько сие дело важно.

,,Он опасается, что время непозволит ему доставить мне, как он то обещал, в сотоварищи девицу Шарлоту Монтегю в С. Албас; ибо он уведомлен, что у ней чрезвычайно болит горло, и потому не можно выходить ей из своей горницы; но как скоро она выздоровеет, первое его рачение будет состоять в том, дабы привести ее с своею сестрою в мое убежище. Оне приведут меня обе к их теткам, или их теток ко мне, как мне угодно будет. Оне будут мне сотовариществовать в поездке в город, если я имею охоту туда ехать и во все то время, которое угодно мне будет там прожить, они не будут оставлять меня ни на одну минуту.

,,Милорд М… не преминет употребить мои досуги и приказы к отданию мне почтения, и явно или скрытно, как мне за блого рассудится. Он же когда увидит меня в безопасном месте, хотя в недрах своей фамилии, или в том уединении, которое я предпочитаю; то принудит себя меня оставить, и никогда ко мне не появится без моего позволения. Вовремя нездоровья двоюродной своей сестры Шарлоты, он вздумал, говорит он, заменить ее место своею сестрою девицею Патти, но сия девица робка и еще больше может умножить наше смущение.,,

И так любезная моя, предприятие как ты видишь, требует великой смелости и отважности. Так, так, оно того требует. Увы! что должно предпринять?

Кажется он сам уверен, что мне весьма нужно иметь в сотовариществе какую ниесть особу нашего пола. Не мог ли бы он обещать мне покрайней мере одну из своих теток? Боже милостивый, что должна я предпринять!

При всем том, как бы я далеко не поступила но я еще не усматриваю чтоб было очень поздно оставить все оное: если я сие намерение оставлю, то должно думать, что я в великой ссоре с ним буду. Но что от того произойдет? еслиб я предвидела хотя некое средство к избавлению себя от Сольмса; тоб ссора с Ловеласом, котораяб открыла бы мне путь к девической жизни, была бы величайшим моим желанием. Тогда бы я недоверялася всему его полу; ибо размышляю только о смущении и печалях, которые приносит он нашему полу: и когда единожды обязаны бывают между собою браком; то что остается инное, как не принуждение ступать нежнейшими ногами по тернию, самому колючему, даже до самого конца пути.

Мое замешательство ежеминутно умножается; чем более я о том думаю, тем менее вижу средств избавиться от оного. Мои сомнительства умножаются, чем скорее время протекает, и пагубный час приближается.

Но я хочу сойти в низ и прогуляться по саду. Я отнесу сие письмо на условленное место, вместе со всеми его письмами, выключая двух последних, которые я положу в первой свой пакет, если я буду столь счастлива, что могу еще к тебе после сего писать. Между тем, любезная моя приятельница… Но какой предмет могу я поручить твоим молитвам? И так прощай. еслиб мне токмо позволено было сказать тебе прости.

ПИСЬМО LXXXVI.

В Воскресенье 9 Апреля в вечеру.

Не думай, любезнейшая моя приятельница, чтоб вчерашнее твое рассуждение, хотя и заключает в себе самую большую строгость, какой я никогда не видала от беспристрастной твоей любви, привело меня хотя в малейшее против тебя негодование. Сие подвергло бы меня величайшей неудобности, какая видна в сане королей, то есть, лишилобы меня средства быть уведомляемою о своих погрешностях и от оных исправляться, и следственно отняло бы у меня драгоценнейший плод горячей и искренной дружбы. С каким блеском и чистотою священное сие пламя должно возгараться в сердце твоем, когда ты укоряешь несчастную, что менее имеет попечения и собственном своем деле, нежели ты сама по тому, что она старается оправдать тех, кои не расположены подать ей свою помощь? Должна ли я хулить тебя за сию горячность, или не должна ли еще взирать на оную с удивлением?

Однако, опасаясь чтоб ты не утвердилась еще более в том подозрении, которое бы сделало меня неизвинительною, еслиб оно имело какое ниесть основание, должна я объявить тебе, дабы отдать самой себе справедливость, что я не знаю, скрывает ли мое сердце в себе сию тайную склонность, которую по твоему мнению всякая бы другая женщина, выключая меня, в себе питала. Я также ни мало не мышлю, чтоб была более беспристрастна, нежели кажусь относительно благополучиаго исполнения того, чего б я надеялась от твоей матушки. Но я почитаю за долг ее извинить, не инным чем, как по сей единой причине, что как она совсем других лет, нежели я, и притом мать любезнейшей моей приятельннцы, то и не могу я ожидать от нее таких чувствований дружбы, как от ее дочери. Но я ей обязана, токмо почтением и уважением, котороеб весьма трудно было согласовать с тою сладостною благоприязнию, которая составляет один из необходимейших и священнейших узов, соединяющим наши сердца. Я могу ожидать от любезнейшей моей АННЕ Гове то, чего не должно надеяться получить от ее матери. В самом деле, не страннолиб было, когдаб опытная женщина подвергла себя какой-нибудь укоризне, за то только, что внимала собственному своему рассудку, в таком обстоятельстве, в котором не могла она сообразоваться с желаниями другого, не оскорбя той фамилии, к коей она всегда оказывала дружбу и не восстав против прав родителей над своими детьми, наипаче когда она сама есть мать такой дочери, (позволь мне сие сказать) коей пылкого и изящного свойства она опасается. Матерний страх поистинне заставляет ее рассуждать более о твоей молодости, нежели о благоразумии; хотя она и равно, как и все, знает, что твое благоразумие несравненно превосходит твои лета.

Но я хочу рассмотреть те два предложения в твоем письме, помянутые которые мне столь же важны кажутся, как и тебе.

Ты меня спрашиваешь, не должнали я решиться ехать лучше с особою моего пола, с любезною моею,,Анною Гове, нежели мужчиною, с Ловеласом?,,

,,Положим что я с ним поеду, не должнали я, как можно скорее соединиться с ним браком.,,

Ты знаешь, любезная моя, по каким причинам я отвергаю твои представления, и для чего весьма желаю, чтоб ты ни мало не участвовала в таком предприятии, к которому единая токмо жестокая не обходимость удобна была меня привести и в коем бы ты не могла принести равного со мною извинения. В таком случае, конечно твоя матушка имела бы причину беспокоиться о нашей переписке, если бы происшествие оправдало ее опасение. если мне трудно согласовать с моею должностью мысль избавиться бегством от жестокости моих друзей; то чем ты можешь извиниться, оставив мать исполненную к тебе милости? Она страшится, чтоб горячая твоя дружба не вовлекла тебя в какие непристойности; а ты, дабы наказать за подозрение тебя оскорбляющее, ты желаешь показать ей и всем, что своевольно ввергаешься в величайшее заблуждение, коему только пол наш подвержен быть может. Я тебя вопрошаю любезная моя, думаешь ли ты, чтоб достойно было твоего великодушия пускаться в заблуждение, потому только, что твоя мать почитает себя весьма счастливою, опять тебя видеть с собою.

Я тебя уверяю; что не смотря на те причины, которые принуждают меня к пагубному сему поступку, я желала бы лучше подвергнуться всем жестокостям со стороны моей фамилии, нежели видеть тебя спутницею в моем побеге. Не думаешь ли ты, чтоб должно было для меня желать усугубить мой проступок в глазах публики, такой публики, которая как бы я невинною себя несчитала, никогда не почтет меня оправданною теми жестокими поступками, которые я претерпеваю; по тому что ей не все оные известны.

Но дражайшая и нежнейшая моя подруга, знай, что ни ты ни я, не учиним такого поступка, которой бы был не достоин как одной, так и другой. То мнение, которое ты подаешь в двух своих вопросах, ясно мне показывает что мне того делать не советуешь. Мне кажется что в сем то смысле желаешь ты, чтоб я оные приняла; и я весьма тебя благодарю, что убедила меня с столькою же силою, как и учтивостью.

Для меня составляет некое удовольствие, что рассуждая о всем в таком знаменовании, начала колебаться пред получением последнего твоего письма. И так, объявляю тебе, что я по оному совершенно решилась не уезжать, или покрайней мере не уезжать завтра.

если на успех надежды, какую имела я на твою матушку, могла я взирать равнодушно, или дабы сказать короче, что мои склонности винны, то конечно все поступят со мною с меньшею пощадою. И так, когда ты мне вторично представляешь, что я должна оставить всякую разборчивость в самую ту минуту, как оставлю дом моего отца когда ты даешь мне разуметь, что надлежит оставить на рассуждение Г. Ловеласу, когда может он оставить меня в безъопасности, то есть дать ему волю избирать то или другое, или оставить меня или нет: то тем приводишь меня в размышление, ты открываешь мне те опасности, коих невозможно мне будет миновать, сколь долго решение дела от меня зависеть будет.

Между тем как я рассуждала о своем побеге не иначе, как о средстве избавиться от Г. Сольмса; когда я наполнена была тем мнением, что мое доброе имя весьма уже помрачилось, когда я была в заключении, и когда могла всегда или то или другое предприять, то есть или выдти замуж за Г. Ловеласа, или совершенно от него отрещися, то какуюб отважность ни находила в сем поступке, но представляла себе; что по жестокостям, кои над собою вижу, он мог бы быть извинителен, если не в глазах фамилии, то покрайней мере в моих собственных, и беспорочен бы был пред судилищем собственного моего сердца; сие есть такое благополучие; которое я предпочитаю общему о мне мнению. Но похуля тот непристойной жар некоторых женщин бегущих из своего дома к жертвеннику; положивши с Ловеласом, нетокмо сделать отсрочку, но и иметь свободу принять или отвергнуть его руку; изтребуя от него, чтоб он меня оставил, как скоро увидит меня в безопасности, [коею как ты однако примечаешь он должен располагать,] возложа на него все те законы покоим не можно бы было более отменить времени, если бы я пожелала соединиться с ним браком как скоро буду в его руках; ты видишь любезная, моя, что мне не остается другого средства как то, чтоб с ним не ехать.

Но как можно его успокоить после сей перемены? Как? Разве представить в достоинство преимущество моего пола. Прежде бракосочетания я не усматриваю никакой причины его оскорблять. Впрочем не сохранила ли я свободы оставить первые свои намерения, если то рассужу за благо? К чему бы послужил вольной выбор, как я то приметила относительно твоей матушки, если те, коим отказывают или коих исключают, имели право на то жаловаться? Нет такого разумного человека, которой бы мог принять за худо, еслиб женщина, которая обещается идти за муж, но не сдержит своего обещания, когда по здравом рассуждении убеждена будет, что по безрассудности хотела вступить в такие обязательства.

И так я решилась выдержать то мучение, которым угрожают мне в наступающую середу, или может быть во вторник в вечеру, должна я сказать; если мой батюшка не оставит намерения принудить меня прочитать и подписать перед ним все статьи. Вот, вот, любезная моя, ужаснейшее из всех моих мучений. если меня насильно принудят подписать во вторник в вечеру; тогда, о праведное небо! Все то, что меня страшит, должно на другой день само собою последовать. Есть ли же я получу моими прозбами, может быть обмороками, и исступлениями [ибо по столь долговремянном изгнании единое присутствие моего отца приведет меня в ужасное движение] ежели мои друзья оставит свои намерения, или по крайней мере отложит на одну неделю, хотя на два или на три дни; то наступающая середа покрайней мере тем менее будет для меня ужасна. Без сомнения мне отсрочат еще на несколько времени, дабы дать мне вникнуть во все дело основательнее, и рассудить самой с собою. Прозба, которую я на то употреблю, ни мало не будет изъявлять моего обещания. Как я не стану прилагать ни малейших усилий к своему избавлению; то и не могут подозревать о сем намерении; и так в крайной опасности я всегда могу убежать. Госпожа Нортон должна проводить меня в собрание: с какою гордостью с нею ни поступают; но она будет меня весьма сильно защищать. Может быть тогда будет она вспомоществуема теткою моею Гервей. Кто знает, чтоб и моя матушка не смягчилась? Я брошусь к ногам всех моих судей. Я буду обнимать у каждого колена, дабы тем привлечь к себе некоторых друзей. Некоторые из них и прежде избегали моего вида, боясь чтоб не быть тронутыми моими слезами. Неможноли по сему надеятся, что не все они будут нечувствительны? Совет поданной моим братом, дабы изгнать меня из дому, и предать меня злобному жребию моему, может быть возобновлен и принят. Несчастье мое будет от того не больше со стороны моих друзей, и я почту за величайшее благополучие не оставлять их единственно для своего проступка, дабы искать другого покровительства, которого тогда должно просить прежде от Г. Мордена, нежели от Г. Ловеласа.

Одним слом я ощущаю в сердце моем не столь ужасные предчувствования когда о сем размышляю, как тогда, когда намерялась принять другое покровительство; и в принужденом намерении, движения сердца суть не инное что, как совесть. Самый мудрый из всех человеков так оные именует.[21] Я прошу любезная моя, извинить меня за такое множество рассуждений моих. Я здесь останавливаюсь, и хочу написать отзывное письмо к Г. Ловеласу. Пусть он сие дело примет, как хочет. Сие будет новым опытом, которому мне нимало не жаль подвергнуть его свойства, и которой впрочем для меня чрезвычайно важен. Разве он мне не обещал совершенной преданности моей воле, если я и переменю умышляемое с ним намерение.

Клар. Гарлов.

ПИСЬМО LXXXVII.

В воскресенье 9 Апреля по утру.

Кажется что никто не хочет сего дня идти в церковь. Может быть чувствуют, что не могут надеяться благословения Божия на столь мерзостные свои умыслы, и смею сказать, столь жестокия.

Они думают, что я имею какой нибудь умысел. Бетти осмотрела мои шкафы. Я ее застала в сем упражнении по возвращении моем из сада, куда я отнесла, любезная моя, мое письмо к Ловеласу; ибо я к нему писала. Она переменилась в лице, и я приметила ее смущение. Но я удовольствовалась сказать ей, что я должна привыкать ко всяким поступкам, и что поскольку ей такое дано повеление, то и почитала ее довольно оправданною.

Она мне призналась, в своем замешательстве, что предложено было прекратить мои прогулки, и что объявление, которое она мне сообщит, не будет относиться к моему вреду. Некто из моих друзей, сказала она, представил в мою пользу, что не должно отнимать у меня последней вольности; что когда угрожали насильно отвесть меня к моему дяде; то Г. Ловелас весьма ясно дал знать, что я ни как не думаю бежать с ним добровольно, и еслиб имела сие намерение; то бы не столь поздно начала к тому готовиться, что неотменно бы можно было как нибудь приметить. Но из того также заключают, что не должно сомневаться, дабы я наконец на их мнения не согласилась; и если вы не имеете сего намерения, продолжала сия смелая девка; то ваш поступок, сударыня, мне весьма странным кажется. Потом дабы выправиться из того, что она проболтала, говорила мне,, вы столь далеко простерлись, в своих поступках, что теперь вы в замешательстве находитесь, как бы без стыда от всего отделаться. Но я думаю что в среду в полнем собрании, вы дадите руку Г. Сольмсу; и тогда по тексту Пастора Брант, в последней его проповеди, будет радость велия на небеси.,,

Вот, что писала я к Г. Ловеласу.,,Важнейшие для меня причины, коими и он будет весьма доволен когда их узнает, принуждают меня оставить свое предприятие; что я надеюся счастливого оборота во всех делах и без того поступка, который не инным чем, как крайнею необходимостью оправдан быть может. Но он должен быть уверен что я прежде умру, нежели соглашусь быть женою Г. Сольмса.,,

И так я приготовляюсь выдержать все его восклицания. Но какой бы ответ ни получила; однако менее его страшусь, нежели тех происшествий какими угрожают меня во вторник или среду. От сего то происходят те ужасы, кои единственно занимают мои мысли и кои приводят в трепетание мое сердце.

В воскресенье в 4 часа после полудни.

Письмо мое еще не взято! если к несчастью он о нем и непомышляет, и не увидя меня завтра в назначенном часу осмелится сам сюда придти, в том сомнении, не случилось ли чего со мной; то что должна я тогда делать, Боже милостивый! Увы! любезная моя, какое дело имею я с сим полом! Я, которая жила столь счастливо, пока его не знала.

В Воскресенье в 7 часов в вечеру.

Я еще нашла там свое письмо! он может быть занят приготовлениями своими для завтрашного дня. Но у него есть люди; он мог бы их к тому употребить.

Неужели почитает он себя столь во мне уверенным, что по учинении намерения он ни о чем и думать не хочет, даже до самого исполнения оной? Он знает как меня присматривают. Он не без известен и о том, что может нечаянно произойти со мною. Я могу впасть в болезнь, за мной станут присматривать с большею осторожностью. Наша переписка откроется. Он принужден будет переменить нечто в своем намерении. Насильственные средства могут совершенно уничтожить мои намерения. Новые сомнения могут меня остановить. На конец, я могу найти другой какой легчайшей к избавлению себя способ. Его нерадение чрезвычайно меня удивляет! Однако я не возму обратно своего письма. если он получит его до означенного часу; то избавит меня от труда объявить ему лично, что я переменила свое мнение, и всех тех споров, кои бы надлежало с ним иметь относительно сего дела. В какое бы время он его не взял или получил, но число коим оно означено ему покажет что он мог бы и ранее его получить; и если для короткого времени, которое ему остается, окажет он какие непристойности, то я весьма за то буду на него досадовать.

В Воскресенье в 9 часов.

Друзья мои положили, как я то узнала, уведомить Госпожу Нортон, чтоб она во вторник приехала сюда, и препроводилаб всю неделю со мною. Ей будет поручено стараться всеми силами меня убедить; и когда наши замешательства кончены будут насильственными средствами, то ей тогда поручено меня будет утешать и советовать мне, дабы терпеливо сносила свою участь.,,Они ожидают, сказала мне наглая Бетти, что я падать буду в беспрестанные обмороки, содрагаться и испускать жалобы и крики. Но вся фамилия заранее к тому приготовится, а тем и все явление кончиться, все решиться: я и сама собою одумаюсь, когда узнаю, что нечем уже более сему пособить.

В понедельник в 7 часов по утру.

О любезная моя! Письмо лежит еще там, так как я его положила.

Возможно ли, чтоб он почитал себя столь уверенным в получении меня? Он может быть воображает, что я не имею смелости переменить намерения своего. Я хотела бы, чтоб никогда с ним не зналась. Теперь то усматриваю я сей отважной поступок со всеми теми следствиями, которые вся фамилия из того заключать может, еслиб я сама была в том виновною. Но что должна я предпринять, если он придет сего дня в условленной час для нашего свидания. Есть ли он придет не получив письма, я обязана с ним видеться, а иначе он непременно заключит, что со мною что нибудь произошло, и я уверена, что он в тот же час придет в замок. Не менее известно и то, что будут его там озлоблять, и какие от того могут произойти следствия! Впротчем, я почти решилась, есть ли принуждена буду переменить свое мненье при первом случае с ним увидеться, и изъяснить, ему мои причины. Я не сомневаюсь чтоб они ему чрезвычайно не были угодны… Но лучше ему ехать в досаде после свидания со мною, нежели мне самой удаляться от родственников не довольною самой собою и безрассудным своим поступком.

Впротчем хотя он времени весьма мало имеет, но может еще прислать и получить мое письмо. Кто знает, может быть он удерживаем каким ниесть случаем, по которому можно его и извинить? когда я неоднократно его в надежде обманывала для простаго свидания, то не возможно, чтоб он не любопытствовал узнать, не случилось ли чего нибудь, и тверда ли я в важнейшем для него случае. С другой стороны, как я ему подтвердила отважное мое решение вторым письмом, то начинаю опасаться, что он в том усумнился.

В девять часов.

Двоюродная моя сестра Гервей принесла ко мне, когда я возвратилась из сада. Она весьма проворно всунула мне в руку письмо, которое я тебе посылаю. Ты из оного узнаешь ее простосердечие.

Я уведомилась от одной особы которая считает себя в том совершенно сведующею, что в среду по утру неотменно обвенчают тебя с Г. Сольмсом. Может быть мне учинена сия доверенность единственно для того, чтоб меня опечалить; ибо я сие узнала от Бетти Барнес, которую почитаю я за самую наглую девку. Однако она говорила, что венечиая записка получена, и просила меня никому о том не сказывать; она меня уверила, что Г. Брандт, молодой священник из Оксфорта, отправлять будет брачную церемонию. Пастор Левин отказывается, как я из сего разуметь могу, дать тебе благословение без твоего на то согласия. Он объявил, что нимало не одобряет тех поступок, которые они с тобою употребляют, и что ты не заслуживаешь, чтоб поступали с тобою столь жестоко. Что касается до Г. Брандта, примолвила Бетти, то ему обещали составить счастье.

Ты лучше меня знаешь то употребление, какое должно сделать из такого осведомления; ибо я подозреваю, что Бетти мне излишне много наговорила, прося меня молчать, но при всем том надеясь, что я сыщу средство тебя о том уведомить. Она знает, как и вся фамилия, что я тебя люблю нежно, и я весьма радуюсь, что все о том известны. Я почитаю за великую честь, любить дражайшую сестрицу, которая составляла честь всей фамилии. Но я вижу, что госпожа Гарлов и сия девка безъпрестанно перешептываются, и когда кончат свои разговоры, то Бетти всегда что нибуть мне приходит сказывать.

Все то, о чем я тебя уведомила весьма истинно; и сие то особливо побудило меня к тебе писать, но покорно прошу тебя зжечь мое письмо. Они хотят снова обыскивать у тебя бумаги, перья и чернила, ибо знают, что ты пишешь. Они думают, будто нечто узнали изменою одного из людей Г. Ловеласа. Я не знаю в чем состоит сие дело; но они намеряются употребить оное в пользу. Конечно подлого свойства должен быть тот человек, которой может хвалиться благосклонностью какой нибудь женщины, и которой открывает ее тайны. Г. Ловелас, смею сказать, столь благородную имеет душу, что в такой подлости подозреваем быть не может, если бы он не был таковым, то какаяб была безопасность для таких молодых и невинных особ, как мы.

Они утверждаются на одном мнении, которое как я думаю подано им от сей лукавой Бетти, то есть, что ты намерена принять какое нибудь лекарство, чтоб от того занемочь, или для другого какого умысла. Они должны искать во всех твоих шкафах, порошков и других тому подобных вещей. Весьма странной обыск! Какое несчастье для молодой девицы иметь столь недоверчивых родителей! Благодарю Бога, что моя матушка теперь не имеет уже такого свойства.

если они ничего не найдут, то с тобою не так строго поступит твой отец в день страшного суда, так думаю я оной назвать.

Впротчем, больна или нет, увы! Любезная моя сестрица, все ясно показывает, что тебя выдадут за муж. Бетти в том меня уверяет, и я более в оном не сомневаюсь. Но муж твой будет возвращаться от тебя каждой день в вечеру в свой дом, пока ты с ним не примиришься: и так болезнь не будет предлогом могущим тебя от того избавить.

Они уверены, что по твоем бракосочетании ты будешь превосходнейшая из женщин в свете. Таковою я бы не сделалась, как я тебя уверяю, еслиб не имела ни какой склонности к своему мужу; Г. Сольмс беспрестанно повторяет им, что приобретет твою любовь посредством драгоценных каменьев и богатых подарков. Подлой льстец! Я бы желала, чтоб он женился на Бетти Барнес, и брал бы на себя труд колотить ее каждой день, пока не сделает ее доброю. И так, спрячь все то в сохранное место, чего не хочешь им показать, и сожги сие письмо, я тебя о том усильно прошу. Берегись, любезиейшая моя сестрица, принимать что нибудь такое, котороеб могло повредить твое здоровье. Сие средство былоб бесполезно, а опасность от того устрашилаб тех, которые тебя столь нежно любят, кзк твоя, и проч.

Прочитав сие письмо, обратилась я тотчас к первому моему намерению; наипаче когда рассудила, что отзывное мое письмо еще не взято, и что такой отказ может меня привести в чрезвычайно колкие споры с Г. Ловеласом; ибо я не могу отговориться, чтоб на одну хотя минуту с ним не видеться, опасаясь, чтоб он не учинил каких насильственных средств. Но воспоминая твои слова, что такая разборчивость должна уничтожиться как скоро я оставлю дом своего родителя, совокупно с сильнейшими сего причинами, то есть, долга сохранения доброго имени, принуждена я вторично отвергнуть толь отважное предприятие. Когда мои движения и слезы не делают ни какого впечатления в моих друзьях, то не вероятно, чтоб я не получила отсрочки на месяц, на две недели, или на неделю; я больше надеюсь с того времени испросить отсрочки, как я узнала от двоюродной моей сестры, что добродетельной пастор Левин не захотел вмешаться в их предприятия без моего согласия; поскольку он судит что со мною постпвают с чрезвычайною жестокостью. Мне пришла на мысль новая помощь: не давая знать, что о том уведомлена, я буду предлагать, что сомневаюсь о многом, относительно к совести, и стану требовать времени посоветовать о том с разумным сим Богословом; а как я весьма усильно настоять буду в своем требовании, то и уверена, что матушка будет мне благоприятствовать. Тетка моя Гервей и Гж. Нортон конечно не приминут потверждать оное. Отсрочка непременно последует и я избегну на некое время от наступающего несчастья.

Но есть ли они решились употребить насильственные средства; есть ли они мне не отсрочат; есть ли никто надо мной не сжалится; есть ли решено, что пагубное обязательство читано было над дрожащею и принужденною моею рукою! Тогда… Увы! что учиню я тогда? Я только могу… Но что могу я сделать? о любезная моя! Этот Сольмс никогда не получит клятвенных моих обещаний: я на то решилась. Я буду произносить до тех пор, нет, нет, пока станет силы оное выговаривать. Кто осмелится назвать бракосочетанием несносное сие насилие? Невозможно, чтоб отец и мать своим присутствием столь ужасное мучение могли удостоить. Но есть ли они удалятся, и оставит исполнение всего дела моему брату и сестре, то конечно не получу я от них ни какого милосердия.

Вот, к каким хитростям я прибегаю, единому Богу известно, с каким отвращением я на оное решиться хочу.

Я подала им некоторую заметку, вложа перо в такое место, в каком они найдут по высунувшемусь кончику пера некоторую часть скрытных моих записок, что я с охотою желаю их оставить.

Я оставила, как будто с нерадения своего два или три свои собственные письма, в таком месте, в котором их можно приметить.

Я также оставила десять или двенадцать строк того письма, которое было я к тебе начала писать, и в коем я ласкаюсь, что не смотря на все те угрожающие мне происшествия, может быть друзья мои не столь жестоко со мною поступать будут. Они знают от твоей матушки чрез дядю моего Антонина, что я временем получивю от тебя письма. Я объявляю в том же самом отрывке твердое свое намерение отвергнуть вовсе предложения того человека, которого они столько не навидят, когда они токмо освободят меня от гонений другого.

Подле сих записок, я положила копию старого письма, которое содержит различные доказательства, соответствовавшия моему состоянию. Может быть прочитав их, по случаю найдут из того причину оказать мне несколько милости и снисхождения.

Я себе спрятала, как ты можешь отгадать довольно чернил и перьев для употребления; а некоторую часть оных положила я в большой куртине, где употребляю их к моему увеселению, дабы, есть ли можно, прогонять те печальные мысли, кои меня обременяют, и тот страх, которой по мере приближения судного моего дня, более и более умножается.

Кларисса Гарлов.