Единственный выход

IV.

Прежде всего начал желтеть клен, а за ним липа. В несколько дней на кустарниках листья порозовели, а некоторые стали совсем лиловыми и во время захода солнца казалось, что никогда и ни один художник не сумеет передать взаимного отношения этих ласкающих глаз красок. Обобранные яблони потускнели и постарели, точно матери, у которых отняли и увезли детей. Одни тополи не изменились, их листья не блекли до конца октября и начинали осыпаться только после самых лютых морозов. По утрам роса была похожа на иней и потели оконные стекла. Вечером уже нельзя было выйти без пальто. А ночью весь парк уже не шумел задумчиво, а гудел и тосковал, как море в шторм. Часто слышались в этом гуле и тоненькие плачущие нотки, и тогда Матусевичу казалось, что где-то возле балкона рыдает и просит прощения вконец изолгавшаяся женщина. Иногда в полдень вдруг приходило подразниться лето: стихал ветер, припекало и тихо улыбалось солнце.

Матусевич в резиновой куртке и Лиза в накинутом на плечи теплом платке медленно шли по средней липовой аллее. Шуршали под ногами золотые листья. Лицо у Лизы стало как будто веселее и голос звучал не так лениво, как всегда.

-- Видишь ли, ты несправедлив и ты плохой психолог, но я люблю тебя... Что было, то прошло. Я лгала -- да, я изменяла, но теперь не лгу и с ужасом оглядываюсь на свое прошлое. Конечно, мне здесь скучно и хотелось бы в Петербург, но я знаю наши материальные обстоятельства и не прошу об этом; я была бы совершенно счастлива, если бы мы на зиму поселились в уездном городе. Пойми, все же ближе не к одной растительной жизни, там и заезжие труппы бывают, и жидовский оркестр есть, и библиотека...

-- А на что тебе библиотека, ты же, все равно, никогда книг не читаешь? -- сказал шутливо Матусевич.

Лиза махнула рукой.

-- Ну, это тебе так кажется, ты целых два года был в Маньчжурии и не знаешь, что я читала и чего не читала.

Молча дошли до конца аллеи и повернули обратно. Матусевич вдруг что-то вспомнил, нахмурил лоб и, немного запинаясь, произнес:

-- Видишь, Лиза, сейчас ты говоришь хорошо, -- по человечески. Я долго молчал об одном обстоятельстве, но сегодня решил тебя спросить... Можешь ли ты мне дать честное слово, что ответишь мне по совести, без всяких увиливаний, на мой вопрос?

-- Даю честное слово...

-- Ну, так вот... Ты получила сюда письмо от Скворцова?

У Лизы вдруг покраснели уши.

-- Да, получила.

-- Ну, слава Богу, что не солгала...

-- И не солгу.

-- Уф!.. О чем он мог тебе писать?

Лиза улыбнулась и уши у нее опять стали бледными.

-- М... м... Чудак ты... Какая бы я там ни была, но ты всегда предполагаешь во мне одно худое. Таких людей нет. Я не знаю, что ты думаешь о письме Скворцова и о том, что я от тебя его скрыла, -- хотя ведь ты меня об этом никогда не спрашивал... Помнишь, в Петербурге перед отъездом, когда мы нуждались почти в куске хлеба, ты получил телеграмму от Скворцова с отказом одолжить денег... Меня это страшно возмутило, я не вытерпела и написала ему ругательное письмо. Ну, вот он и ответил, оправдывается, и так банально, так неумно, что я, когда прочла эти строки во второй раз, не вытерпела и разорвала письмо...

-- Лиза, прости, но я тебя еще раз спрошу: ты не лжешь?

-- Нет, Петя, не лгу.

-- Ах, как я рад, и поверь, что рад больше за тебя, чем за себя, -- сказал Матусевич. -- Значит, есть надежда, что все грязное и в твоей, и в моей жизни останется позади навсегда, а впереди будет все светлее и светлее.

Говорил и все-таки не верил, и, чтобы убедить свою душу, что он не сомневается, вздохнул и произнес уже другим голосом:

-- Ах, если бы только нам с кредиторами рассчитаться, если бы достать наличных денег, тогда и работалось бы лучше.

-- А, конечно, тогда жизнь стала бы гораздо спокойнее -- действительно искренно и немного нравоучительно добавила Лиза

Помолчали. Матусевич тряхнул головой и вдруг остановился и сказал:

-- Знаешь, нет ничего обидней и подлее, чем женская трусость, по крайней мере, для меня лично. Но за то и нет ничего радостнее, как женская правда, все за нее готов отдать. Вот ты хочешь провести зиму в городе. Я мечтал о хуторе, но пусть будет по-твоему. Поедем завтра в город, поищем подходящую квартиру...

Лиза немножко театрально откинула голову назад и с радостным удивлением повела зрачками... Она положила мужу обе руки на плечи и склонилась к нему на грудь.

-- Послушай, ведь я же не ради себя, я ради детей. Учиться им нужно, а мы с тобой плохие репетиторы, сам знаешь. А там гимназия, можно будет взять хорошую учительницу.

Что-то новое в сладкое запело в груди Матусевича и показался ему старый сад раем земным. И до самого вечера он обдумывал проекты, которые могли бы порадовать жену.

Решил часть земли продать, уплатить долги, а с будущей весны заняться интенсивным хозяйством и жить только для Лизы и для детей. Еще до ужина он велел Артему завтра на рассвете съездить в город в сказать лучшему парному извозчику Степану, чтобы он явился в усадьбу к десяти часам утра.

Давно не казались Матусевичу такими милыми и талантливыми, как сегодня, его дети Миша и Надя. Он сам уложил их в постельки, перекрестил и поцеловал.

-- Так будете учиться зимой? -- спросил он уже в дверях.

-- Будем, будем, папочка, -- защебетали детские голоса.

Лиза сидела в спальне, в любимом Матусевича белом суконном капоте, надетом прямо на сорочку, и читала. Она велела затопить печку. Были опущены шторы. Ярко светила лампа и пахло духами "Divinia". Матусевич подошел к жене и ласково положил ей руку на голову.

-- Что ты читаешь?

-- Тургенева -- "Дворянское Гнездо" -- сейчас окончила. Вот прелесть. Это писатель! И как он понимает женскую душу, ах, как понимает. Вот если бы ты мог так понимать меня.

-- Мне кажется, что сегодня я тебя понял.

-- Разве? -- ее глаза радостно блеснули.

-- А все понять, значит все простить...

-- Да, милый...

Лиза вздохнула и сладко потянулась.

И с тех пор, как они поженились, и не было еще ни одной такой безумной, такой счастливой ночи. Заснули в третьем часу. Но уже в шесть Матусевич снова открыл глаза и почувствовал себя новым, бодрым человеком. Причесываясь перед зеркалом, он увидел, что и лицо у него изменилось: губы сложились совсем иначе и спокойно глядели глаза. Не дрожали руки, как это бывало, -- раньше по утрам.