Елка желаний или Как не влюбиться в мага (СИ)

Глава 7 Поиски и встречи

Конец декабря окутал парк белым безмолвием. Снег мягко ложился на ветви елей. Скамейки укрылись пушистыми шапками. Воздух был таким морозным, что каждый вдох обжигал лёгкие. Алина и Максим медленно шли по расчищенной дорожке. Компас в руке Алины едва заметно подрагивал, указывая куда-то вглубь аллеи.

— Там, — прошептала она, кивая на одинокую фигуру у беседки. — Стрелка дрожит сильнее.

Это был мальчик лет семи восьми. Он сидел на скамейке, съёжившись в тонком пуховике, и что-то сосредоточенно рисовал в альбоме. Его щёки были красными от холода, а в глазах — такая глубокая печаль, что у Алины защемило сердце.

— Я подойду, — тихо сказала она Максиму. — Может, это просто ребёнок. Но компас почему-то на него реагирует.

Максим кивнул, оставаясь чуть позади. Алина медленно подошла и присела на край скамейки. Мальчик поднял глаза — в них мелькнуло удивление, но не испуг.

— Привет, — мягко произнесла Алина. — Красиво рисуешь. Можно посмотреть?

Он помедлил, потом протянул ей альбом. На странице были изображены двое взрослых — спина к спине, лица искажены криком, а между ними маленькая фигурка с опущенными руками.

— Это твои родители? — осторожно спросила Алина.

Мальчик кивнул, ковыряя носком сапога снег.

— Они всё время кричат, — прошептал он. — Даже сейчас, перед праздниками. Я загадал желание. Сказал: «Пусть они перестанут ругаться». Но ничего не изменилось.

Алина почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Желание ребёнка. Чистое, отчаянное, но искажённое болью.

— А что ты пожелал точно? — уточнила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— «Чтобы они замолчали. Навсегда», — тихо ответил мальчик. — Я хотел чтобы они просто перестали кричать.

В этот момент компас в кармане Алины нагрелся. Она незаметно сжала его, понимая: это оно. Не злоба, не месть — просто детский страх, ставший ядром вируса.

— Знаешь, — сказала она, осторожно кладя ладонь на его плечо, — желания — как семена. Если их сеять в страхе, они могут прорасти не так, как ты ждал.

Мальчик нахмурился, не понимая.

— Но я же хотел добра…

— Конечно, хотел, — кивнула Алина. — Ты просто не знал, что желание нужно формулировать бережно. Как будто шепчешь другу на ухо, а не кричишь в пустоту. Попробуй ещё раз. Закрой глаза и представь, как мама и папа сидят рядом, улыбаются. Не «чтобы замолчали», а 'чтобы в нашей семье не кричали, а разговаривали. И немножечко подожди. Желаниям надо время.

Мальчик заколебался, потом послушно закрыл глаза. Его губы беззвучно шевелились, а на лбу собралась морщинка — так сильно он старался.

У выхода из парка, под навесом старой беседки, стояла женщина. Она курила, часто поглядывая на часы, и нервно поправляла шарф. Снег тихо кружился вокруг, оседая на её тёмном пальто, а в глазах читалась такая усталость, что Алина сразу поняла: это она. Мама того мальчика.

Максим замедлил шаг, вопросительно глянул на Алину. Та едва заметно кивнула — она знала, что должна подойти.

Алина подошла неспешно, будто просто остановилась передохнуть.

— Ваш сын очень талантлив, — сказала она мягко, кивая в сторону аллеи, где ещё виднелась фигурка мальчика с альбомом. — Такие точные линии, такая глубина… Но, кажется, ему очень тяжело.

Женщина вздрогнула, бросила окурок в урну и вдруг расплакалась — не истерично, а тихо, с горькой усталостью.

— Мы не хотим его травмировать, — прошептала она, вытирая слёзы перчаткой. — Думаете, мы не видим, как он страдает? Но и развестись не можем… Боимся, что он не простит. Что решит, будто это он виноват.

Алина почувствовала, как в груди что-то сжалось. Так вот оно что. Не злость, не равнодушие — страх. Страх потерять ребёнка, даже если ценой становится его покой.

— А если попробовать говорить с ним честно? — предложила Алина, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Он чувствует больше, чем вы думаете. Может, именно недоговорённость ранит его сильнее.

Женщина подняла глаза — в них мелькнуло недоверие, но и надежда.

— Честно? Но как?.. Мы же не можем взять и просто сказать: «Извини, мы разлюбили друг друга»?

— Не обязательно так прямо, — улыбнулась Алина. — Но можно сказать: «Мы с папой сейчас переживаем сложный период. Нам трудно, но мы оба любим тебя. И что бы ни случилось, ты ни в чем не виноват».

Она вспомнила, как сама в детстве пряталась за дверью, слушая крики родителей, как шептала в подушку: «Если я буду хорошей, они перестанут…». И как потом, годы спустя, узнала, что они просто не знали, как объяснить ей правду.

— Дети умеют прощать, — добавила она тише. — Если чувствуют, что их не обманывают.

Женщина молчала долго. Потом кивнула — сначала неуверенно, потом твёрже.

— Вы правы. Мы слишком боялись его ранить, что ранили ещё сильнее. Спасибо… — она вдруг улыбнулась сквозь слёзы. — Даже не знаю, кто вы, но… спасибо.

Алина кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от магии, а от чего то более простого и важного.

— Просто помните: честность — это тоже забота. Даже если она болезненная.

Она вернулась к мальчику. И вдруг… Компас остыл. Алина почувствовала это мгновенно — как будто тяжёлый камень упал с плеч. Она взглянула на Максима: тот едва заметно улыбнулся, поняв всё без слов.

— Получилось? — прошептал мальчик, открывая глаза.

— Да, — сказала Алина, обнимая его за плечи. — Ты всё сделал правильно.

В этот момент из-за поворота показались двое взрослых — его родители. Они шли рядом, о чём-то тихо переговариваясь, и впервые за долгое время не кричали.

Мальчик вскочил, бросился к ним. Алина смотрела, как он вцепляется в мамину руку, как отец кладёт ладонь ему на голову. И понимала: это и есть магия. Не фейерверки и не заклинания, а слово, сказанное с любовью.

— Ну что, — Максим подошёл ближе, — идём дальше? Компас снова молчит. Нам надо, чтобы он снова заговорил. Только для начала вернёмся ненадолго в дом. С помощью магии.

Алина даже не успела понять как они за считанные секунды переместились в дом. Она даже испугаться толком не успела.

— И где вас носит? — недовольно профырчал Бархат. — Тут такое происходит… Смотрите сами!

Ёлка, до сих пор выглядевшая неживой, вздрогнула и замерцала. Едва заметно. Одна из стеклянных шишек дрогнула, отразив свет лампы непривычно ярким бликом. Потом — ещё одна. И вдруг вспыхнула искра. Не огонь, не пламя. Скорее, как крошечная звезда, родившаяся среди ветвей. Она дрожала, пульсировала, а за ней, одна за другой, пробуждались другие — тёплые, золотистые, похожие на капли солнечного света.

Алина, стоявшая у окна, резко обернулась.

— Максим… — выдохнула она. — Смотри.

Он подошёл, взял её за руку. На его лице отразилось то же изумление и облегчение.

— Она откликается, — произнёс он тихо. — На искренность. На правду.

— Ну наконец-то, — пробурчал Бархат, потягиваясь. — А то я уже начал думать, что весь этот «магический кризис» — просто предлог, чтобы вы могли больше гулять вдвоём.

Алина рассмеялась. Впервые за дни тревоги смех получился лёгким, свободным.

— Значит, мы на правильном пути, — сказала она, глядя, как ёлка всё ярче наполняет комнату светом. — Если даже маленький шаг к правде может зажечь столько искр…

Максим кивнул.

— … то представьте, что будет, когда мы найдём главного источника вируса. Того, кто пожелал тьмы не из страха, а из злобы.

Ёлка мерцала, будто соглашаясь.

В автобусе было тесно и шумно. Люди возвращались с работы, несли пакеты с покупками, переговаривались, смеялись. Максим стоял у окна, держась за поручень. Он вдруг заметил её — старушку в старомодной вязаной шали. Она сидела у прохода, сжимая в руках фотографию: на снимке смеялись двое молодых парней.

Что-то в её позе заставило Максима подойти. Он наклонился, стараясь перекрыть гул двигателя:

— Прекрасная погода для декабря, правда?

Старушка вздрогнула, подняла глаза. В них мелькнуло удивление, потом тихая грусть.

— Да… погода хорошая. Только… — она погладила снимок кончиком пальца. — Внуки в другом городе живут. Говорят, работы много, приехать не могут. Уже третий Новый год подряд…

Максим почувствовал, как внутри шевельнулось знакомое ощущение — трещина в магии. Не злоба, не ненависть — просто одиночество, тихое и горькое, как остывший чай.

— А вы им звонили? — спросил он осторожно.

— Звонила, — вздохнула старушка. — Говорят, у них всё хорошо. Любят меня. Но я же слышу, что не нужна им.

Максим выпрямился. В голове уже зрел план — дерзкий и практически абсурдный. Он незаметно коснулся поручня и прошептал короткое заклинание. Автобус вдруг свернул с привычного маршрута и, миновав пару поворотов, остановился у небольшого кафе с ярко жёлтыми окнами.

— Неожиданная остановка! — объявил водитель, поправляя шапку. — Пять минут, пока проверим тормоза.

Пассажиры заворчали. Старушка вышла из автобуса, хотя это была не её остановка. Она остановилась у кафе, чтоб осмотреться. Нечаянно задержала взгляд на окне и вздрогнула, заметив знакомые лица.

— Это же мои внуки! — она прижимала фото к груди. — Они здесь!

Внуки заметили бабушку, как только она остановилась у окна кафе. Старший, Миша, первым сорвался с места и метнулся к двери. Младший, Лёша, секунду помедлил, а потом тоже бросился следом.

— Бабуль! — Миша схватил её за руки, будто боялся, что она исчезнет. — Ты как тут оказалась?

Старушка замерла. В её глазах плескались растерянность, недоверие и такая пронзительная радость, что у Алины, наблюдавшей со стороны, защемило сердце.

— Я просто ехала… — начала она, но голос дрогнул. — Думала, вы заняты… что вам не до меня…

Лёша, всё это время молча стоявший рядом, вдруг шмыгнул носом:

— А мы думали, ты не хочешь нас видеть. — Он потупился, разглядывая свои ботинки. — В последний раз, когда мы звонили, ты сказала: «Не беспокойтесь, я тут сама справляюсь». И мы решили, что мешаем тебе.

Старушка покачала головой. По её щеке скатилась слеза — не горькая, как раньше, а лёгкая, будто освобождающая.

— Глупенькие мои! — прошептала она. — Я просто боялась быть навязчивой. Думала, у вас своя жизнь, работа, друзья. А я всего лишь бабушка из провинции.

Миша крепче сжал её руки:

— Ты не всего лишь бабушка. Ты — наша бабушка. И мы… — он запнулся, потом выпалил: — Мы скучали! Каждый день скучали!

Лёша кивнул, моргая, чтобы сдержать слёзы:

— Да. И мы хотели приехать. Правда хотели. Просто боялись, что ты расстроишься, если мы нарушим твои планы.

Старушка рассмеялась. Тихо, дрожаще, но так искренне, что даже прохожий, спешивший мимо, замедлил шаг и улыбнулся.

— Ну и семейка, — сказала она, гладя их по головам. — Все боимся, все молчим. А потом удивляемся, почему друг друга не понимаем.

Миша выпрямился, вытирая глаза рукавом.

— Тогда давай договоримся. — он посмотрел на бабушку твёрдо, по взрослому. — Теперь мы будем приезжать каждую субботу. Без исключений. Даже если у нас работа или друзья. Потому что мы очень скучаем по бабушкиным субботам.

Лёша подхватил:

— И будем звонить каждый день. Просто для того, чтобы сказать «Привет!».

Старушка кивнула. Слёзы всё ещё блестели на её ресницах. Но в глазах теперь в было что то новое — облегчение. Как у человека, который наконец сбросил тяжёлый груз.

— Хорошо, — прошептала она. — Каждую субботу. И каждый день — «привет».

Она обняла их. Сначала одного, потом другого. И в этом объятии было столько тепла, что даже морозный воздух, казалось, стал мягче.

Алина смотрела, как старушка ведёт внуков к автобусу, как они смеются, толкаются, спорят, кто будет держать её сумку. И поняла: иногда самое большое волшебство — просто сказать: «Я здесь. И я тебя люблю».

— Компас ведь молчал, — она не спрашивала, а подтверждала факт. — Почему ты это всё провернул?

— Просто захотелось, чтобы на нескольких человек этот мир стал счастливее, — ответил он.

— Пойдём, — сказала она, беря Максима под руку. — У нас ещё много работы. Но теперь… теперь я точно знаю: мы успеем.

Снег падал всё гуще, укрывая город белым покрывалом. А где-то в доме ёлка вспыхнула новыми огнями.

Они шли по заснеженной аллее — медленно, не торопясь. Словно, сам город подёрнутый декабрьским инеем, призывал замедлить шаг и вслушаться в тишину. Алина куталась в шарф, под их ногами поскрипывал свежий снег. В воздухе витал аромат хвои. Вдалеке сверкали новогодние огни. Будто сама зима шептала: «Сейчас самое время для правды».

— А у тебя были такие моменты? — Алина запнулась, подбирая слова, — Когда хотелось всё бросить?

Максим замер на миг. Всего на долю секунды. Но и этого было достаточно, чтоб понять: вопрос попал в цель. Он посмотрел вдаль. Туда, где деревья смыкались в тёмную арку, и выдохнул — пар изо рта превратился в лёгкое облачко.

— Да, — признался Максим. — Было. Когда я впервые осознал, что магия не всесильна. Что даже с заклинаниями, амулетами и древними компасами нельзя заставить человека быть счастливым, если он сам не решится сделать шаг.

Алина кивнула. Она помнила, как сама в детстве верила: стоит прошептать желание у ёлки — и всё наладится. А потом поняла, что иногда даже самые светлые мечты разбиваются о молчание и страх.

— И что ты сделал? — тихо спросила она.

— Сказал правду, — Максим улыбнулся, но в улыбке этой было больше горечи, чем веселья. — Признался сам себе, что не могу спасти всех. Что иногда лучше честный разговор, а не чудо. Просто слова. Без заклинаний. Без фокусов.

Алина почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Совершенно не магическое, а наоборот — человеческое. Ей вдруг отчаянно захотелось взять его за руку. Как тогда, в парке, когда они нашли мальчика с альбомом. Как будто прикосновение могло сказать то, для чего слов не хватало. Она подняла ладонь и в последний момент отдёрнула, спрятав руки в карманы. Максим это заметил.

— Боишься? — спросил он, чуть наклонив голову.

Алина покраснела. Не от мороза, а от внезапной откровенности момента.

— Боюсь сделать что-то не так, — призналась она, — Сказать не то. Или испортить.

Он не стал подшучивать. Не стал уверять, что всё в порядке. Вместо этого просто кивнул так, будто её страх был ему знаком.

— Я тоже боюсь, — сказал Максим. — Но знаешь, что странно? Чем больше я боюсь, тем сильнее понимаю: именно это и важно. Не безупречное заклинание, а риск. Риск сказать: «Я здесь. Я с тобой». Даже если руки дрожат.

Алина посмотрела на него — по настоящему, впервые за всё время. Не как на мага, не как на спасителя мира. А как на человека, который тоже устаёт, тоже сомневается, тоже боится. И от этого он казался более настоящим.

— Тогда давай бояться вместе? — она сделала шаг ближе.

Максим рассмеялся — на этот раз искренне, легко.

— Договорились. Только обойдёмся без магических клятв, — он шутливо поднял палец, — А то вдруг заклинание сработает, и мы оба окажемся в сугробе.

Алина рассмеялась. В груди разливалась теплота — не от чар, а от чего-то более древнего и простого. Доверия. А где-то в квартире, ёлка вновь вспыхнула огнями — будто аплодировала их молчаливому решению: не бежать. Не прятаться. Быть здесь.

Дни пролетали один за другим. Вечер накрыл город плотным сумраком. Снег валил тяжёлыми хлопьями, будто небо решило засыпать все следы, все надежды. Всё, что ещё теплилось в сердцах.

Алина и Максим возвращались домой, молча. Они ощущали как воздух густеет от невидимого напряжения.

Стоило им переступить порог квартиры, Алина сразу обратила внимание на ёлку. Она почти погасла.

Не мерцала весёлыми огнями, не искрилась, как раньше. Лишь редкие, тусклые вспышки пробегали по веткам — как последние вздохи уставшего сердца.

— Она теряет силу… — Алина подошла ближе, коснулась стеклянной шишки.

Та едва теплилась, будто вот вот угаснет. Максим снял шапку, провёл рукой по волосам. В его взгляде мелькнуло тревога, которой Алина раньше не замечала.

— Да, — сказал он тихо. — Магия истощается. Вирус распространяется быстрее, чем мы думали.

Они сели на пол у ёлки. Не по плану, не по какому то обряду, а просто потому, что устали. Алина подтянула колени к груди, Максим опёрся спиной о диван. Между ними, с царственным достоинством, устроился Бархат. Молчали все, даже кот.

Не было ни слов утешения, ни бодрых речей. Только тихое дыхание, шелест снега за окном и угасающий свет ёлочных огней — как пульс, который всё слабее, всё реже. Алина протянула руку, коснулась стеклянной шишки. Та едва теплилась.

— Кажется, мы слишком мало сделали, — прошептала она. — Столько людей ещё страдают… А время уходит.

Максим не ответил сразу. Он смотрел на ёлку, на тени, которые плясали на стенах, на Бархата, который вдруг перестал мурлыкать и поднял уши.

— Мы сделали то, что могли, — сказал он наконец. — Не идеально. Не быстро. Но мы пытались. А это уже больше, чем ничего.

Бархат вздохнул — глубоко, по кошачьи, как будто ему пришлось объяснять очевидное ребёнку.

— Не переживайте, — произнёс он, и в его голосе вдруг не было ни капли насмешки. — Вера — это тоже магия. Просто вы пока не научились ей пользоваться.

Алина удивлённо подняла брови. Максим усмехнулся — тихо, без веселья, но с теплом.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно, — фыркнул Бархат. — Думаете, почему ёлка горит? Не из за заклинаний. Не из за амулетов. А потому что кто то когда то повесил на неё игрушку с надеждой. Кто то загадал желание. Кто то поверил.

Он потянулся, вытянул лапу и легонько толкнул одну из игрушек — маленький серебряный шар с трещиной посередине. И в тот же миг шар вспыхнул. Не ярко, не как фейерверк — но так, что все трое замерли. Свет был тёплым, золотистым, и он не гас, а пульсировал — ровно, уверенно, как сердце, которое решило биться до конца.

Алина втянула воздух.

— Он… светится, — сказала она. — Почему?

— Потому что мы здесь, — ответил Максим. — Потому что мы не сдались. Даже сейчас, когда всё кажется безнадёжным.

Бархат удовлетворённо прикрыл глаза, снова замурлыкал — на этот раз громче, будто его слова подтвердили какую то важную истину.

— Вот видите? — пробурчал он. — Магия всегда рядом. Просто иногда она прячется за страхом, за сомнением, за этими вашими «а вдруг не получится». Но стоит только сказать: «Я верю», — и она откликается.

Алина посмотрела на Максима. В полумраке его лицо казалось старше, серьёзнее, но в глазах было то же упрямство, что и в первый день, когда он достал из кармана старый будильник и сказал: «Это волшебный компас».

— Значит, — произнесла она тихо, — мы продолжим. Даже если останется час. Даже если останется минута.

Максим кивнул.

— Да. Продолжим.

Они снова замолчали, но теперь тишина была другой — не тяжёлой, не давящей, а живой. Как будто ёлка, этот маленький островок света в зимнем сумраке, шептала: «Ещё не всё потеряно». А серебряный шар всё светился — ровно, настойчиво, как обещание, которое нельзя нарушить.