Эпоха «Черной смерти» в Золотой Орде и прилегающих регионах (конец XIII – первая половина XV вв.)

§ 1. Зарождение современной отечественной историографии темы

Несмотря на то, что основная масса нарративного корпуса по теме была проанализирована зарубежными специалистами, следует отметить, что наибольший вклад в осмысление темы внесли все-таки отечественные специалисты. Современная отечественная традиция описания эпидемии «Черной смерти» берет свое начало с опубликованного в Москве в 1775 г. «Описание моровой язвы» [Шафонский А.Ф., 1775]. Ценность последнего заключается в том, что данная работа вышла в свет сразу же после московской чумы 1770–1772 гг. Текстологический анализ произведения показал, что здесь были хорошо описаны представления об эпидемиях чумы и способах борьбы с ними, господствовавшие в тогдашнем русском обществе. Отталкиваясь от миазматической теории древнеримского врача Галлена по происхождению и распространению заразного заболевания и взглядов древнегреческого историка Фукидида, А.Ф. Шафонский указывал на южное происхождение чумы. По его мнению именно в жарких африканских странах, особенно в Египте, появилась возможность распространения данной эпидемии. Из-за того, что болезнь передавалась через прикосновение с больными или через контакт с их одеждой, это бедствие затронуло и северные страны. Правда, в отличие от южных районов, северные территории подверглись этой беде в меньшей степени. Самый большой очаг данной эпидемии был локализован в Турции, так как, по заключению автора издания, там практически не применялись меры по ее предотвращению [Шафонский А.Ф., 1775: 2–3]. При описании клиники у больных чумой А.Ф. Шафонский выделил симптомы в следующем хронологическом порядке: головная боль, ломота, помутнение, покраснение и выпученость глазных яблок, озноб, жар, тошнота, рвота, беспокойство, слабость всего тела, невнятная речь, припадки, понос, кровотечение, бред или бешенство, жор во время облегчения. Также им было отмечено, что перед смертью у некоторых больных наступало облегчение. Поэтому их смерть становилась неожиданностью для многих, так как она заставала больных во время движения. У беременных женщин из-за возникшего жара мог произойти выкидыш. В простом народе, по причине сильных головных болей, данное заболевание получило название «головная болезнь». Однако, самыми заметными признаками «моровой язвы» являлись различные пятна. Всего было выделено четыре группы подобных новообразований. К первым автор отнес черные или багровые пятна, именуемые врачами того времени марушками (petechiae). В основном они выпадают в районе груди, шеи, руках и на животе. Величиной они от макового зернышка до горошины. В отличие от остальных они не заразны, и многие больные вылечиваются. Ко вторым были отнесены черные чирьи или «язвенные угли» (carbunculus), которые могли появиться в любом месте. Перед их возникновением у пациентов на месте будущего новообразования фиксировалось болевое ощущение. После некоторого времени появлялся наполненный белосиневатой жидкостью быстро растущий пузырь, который мог быть раздавлен больным, находящимся в горячке. Под ним обнаруживается как после теплого ожога почерневшая омертвевшая кожа. Наибольшее число больных с данным признаком было отмечено в августе и сентябре во время Московского мора.

К третьей группе новообразований были отнесены бубоны (bubones), или возникшие в различных местах опухоли, так называемые желваки. В основном они фиксировались в паховой области, реже в подмышечной области, шее и за ушами. Их проявление крайне индивидуально. У одних больных это может проявиться на первый, второй или третий день. У других они вообще могут не проявляться, но при этом у них фиксировался сильный жар и бред. К четвертой группе — язвенные знаки, полосы (vibices), большие и малые синие пятна. Довольно редко перед смертью больного они могли проявиться на спине, ногах или на лице. Поэтому последние получили наименование апоплексических полос [Шафонский А.Ф., 1775: 5–13].

Среди мер борьбы с данным бедствием предлагалось использовать промывку уксусом, нагревание на огне вещей больного, окуривание можжевеловыми ягодами или курительными порошками, ладаном, порохом или чем-то пряным (имбирь, калган, корень, «называемый иръ»). Для большего слюновыделения предлагалось использовать кислую пищу. При этом предлагалось уменьшить употребление мяса, курение табака, вина и ношение камфоры на шее. Помывочные и окуривательные работы проводить в отдельных помещениях. Всех домашних животных предлагалось изолировать на время эпидемии. В домах умерших вещи предполагалось продизенфицировать путем стирки в уксусе, нагревания или проветривания. Личные вещи должны были быть подвергнуты уничтожению [Шафонский А.Ф., 1775: 17–19].

Одним из самых главных способов по предотвращению данного заболевания был назван карантин, который должен был действовать на срок от шести до сорока дней. Всего было перечислено для различных видов групп населения три вида карантина. Первый действовал в отношении больных и лиц, проживавших на одной территории с больным. Второй — для выздоравливающих. И третий — действовавший в отношении здоровых, проживавших на зараженной территории [Шафонский А.Ф., 1775: 21–22]. Фактически «Описание моровой язвы» 1775 г. более чем на 50 лет определило основные теоретические взгляды русских исследователей на эпидемию чумы и практические методы борьбы с ней.

Первым специальным отечественным исследованием, посвященным истории медицины в России, стал опубликованный в 1814 г. труд лейб-медика и декана медицинского факультета Московского университета В.М. Рихтера [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1]. Основываясь на данных, приведенных в исследованиях текстов русских летописей Г.Ф. Шлецера и французского автора Й.П. Папона, исследователь пришел к выводу, что опустошительная эпидемия, разразившаяся в 1090 г., во время правления в Киеве князя Всеволода, скорее всего, являлась чумой. На это указывает схожесть описания симптомов французской и антиохийской эпидемии 1089 г. [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 176]. Вплоть до начала «Черной смерти» (середина XIV в.) вспышки чумы (1128, 1187, 1230 и 1237) были зафиксированы в крупных городах Северо-Западной Руси (Полоцк, Смоленск, Новгород, Псков). При этом сам автор указывает на параллельное возникновение других эпидемий, вызванных, как правило, плохими климатическими условиями и масштабным голодом [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 180]. По его мнению, самый массовый мор населения Руси пришелся на 1187, 1215, 1230, 1251 и 1278 гг. [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 181, 188–190].

Однако, по признанию самого В.М. Рихтера, наиболее страшной эпидемией в истории России в средние века стала «Черная смерть». При этом автор не склонен оценивать положительное влияние ордынского ига на развитие медицины в русских землях [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 191]. Исследователь считал, что первоначально эпидемия разразилась в районе Астрахани и уж после вспыхнула в Западной Европе. Лишь в 1351/52 гг. она вернулась в русские земли [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 215–221]. В дальнейшем эпидемия не раз вспыхивала на территории русских княжеств. Самые крупные вспышки были отмечены в 1360, 1363, 1388, 1409, 1414, 1410, 1417, 1419–1430, 1442, 1465–1467, 1478, 1486/87, 1506, 1521, 1523, 1543, 1551, 1561/62, 1566, 1584–1598 гг. [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 205–206, 232–239, 260–266, 308]

При этом, как отмечал В.М. Рихтер, ежедневная смертность в самые пиковые годы могла достигать от 70 до 100 человек в день, а в одну могилу могли быть захоронены от 7 до 20 трупов умерших. Наиболее показательным является факт, что во время вспышки эпидемии в Смоленске в живых осталось не более 10 человек [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 206]. Главными причинами возникновения эпидемии и столь массовой смертности среди населения в русских княжествах, ученый назвал установившийся климат и отсутствие подготовленных в европейских университетах врачей [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 207–208]. Массовая смертность среди населения продолжалась до тех пор, пока в конце XVI в. при царе Феодоре Иоанновиче не была создана система карантинов и не началась практика приглашения подготовленных специалистов из Европы [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 318–319].

Одним из главных теоретических вопросов, на который попытался ответить В.М. Рихтер, был вопрос о существовании зависимости появления заболевания и распространения эпидемии на территории русских княжеств от вспышек, происходивших на ордынских территориях. Отвечая на этот вопрос, исследователь сошелся во мнении с хронистом XVII в. Петреем [Рихтер В.М., 1814, Ч. 1: 219]. Согласно замечаниям последнего хрониста «Москвитяне, находящиеся за Казанию и в Татарии ничего не знают о моровой язве, а одни те только, кои живут на границах, как-то в Новгороде, Пскове, Смоленске и пр.» [Petrejus de ErlafUnda, 1620]. Тем самым В.М. Рихтер старался отрицать само существование первоочагов «Черной смерти» на территории Улуса Джучи. Таким образом, установившаяся в отечественной науке точка зрения о приносном характере эпидемии чумы из Западной Европы на Русь, исключительно через северо-западные русские города, брала свое начало во взглядах именно этого исследователя.

Следующий шаг в осмыслении темы «Черная смерть на территории Золотой Орды и близлежащих регионов» сделал выдающийся русский историк Н.М. Карамзин. В опубликованном им в 1816–1817 гг. труде «История государства Российского», на основании подробного анализа текстов крупнейших летописных сводов (Ипатьевской, Троицкой и Никоновской летописи) историку удалось в целом передать информацию о многочисленных вспышках чумы в ордынских землях и русских княжествах. Однако, сделано это было без анализа формы заболевания и специального выделения вспышек чумы из общей массы исторических событий.

В своих общих оценках событий он придерживается точки зрения В.М. Рихтера. В 1346 г. мор разразился в ордынских городах (Орн при устье Дона, Бездеж, Астрахань и Сарай), в странах Каспийских, Черноморских, в Армении и в землях Абазинской, Леской и Черкесской. Началом этого мора, более известного как «Черная смерть», согласно летописным текстам, стала жестокая язва в Китае. Истребив более 30 млн. человек, она очень быстро достигла Греции, Сирии и Египта.

В Западную Европу болезнь была занесена из Крыма на генуэзских кораблях. Весной 1352 г. чума пришла из немецкой земли и Скандинавии в Новгород и Псков. До начала зимы мор унес до трети жителей этих городов. Он проявлялся в виде мягких впадин на теле, кровохарканием и быстрой смертью больного на третий день. Ежедневная смертность достигала 30 человек. Болезнь не щадила ни бедных, ни богатых, ни молодых, ни стариков. После чего язва посетила Новгород 15 августа 1352 г. Погубив множество новгородцев, мор смог покинуть пределы города только на Пасху 1353 г. Аналогичная ситуация наблюдалась и в других русских княжествах: в Киеве, Чернигове, Смоленске, Суздале. В городах Глухов и Белозерск не осталось ни одного жителя. От этого мора погибли митрополит Феогност, Великий князь Московский Симеон, два его сына и брат Андрей Иоаннович. Тверской князь под влиянием массового мора людей постригся в монахи под именем Созонта.

Через 8 лет язва вновь вернулась на Русь. В 1364 году купцы и путешественники завезли на Русь болезнь из ордынского Бездежа. В Нижнем Новгороде, Коломне и Переславле в день умирало от 20 до 100 человек. Именно эта вспышка позволила русским летописцам записать основные признаки болезни: резкие грудные боли, кровохаркание, обильное потовыделение, а также выступление бубонов на шее, бедрах, подмышках и в паховой области.

В 1365 г. вспышка чумы зафиксирована в Ростове, Твери и Торжке. От болезни скончались: ростовский князь Константин Васильевич с супругой; ростовский епископ Петр; вдовствующая тверская княгиня Александра Михайловна с тремя сыновьями, Всеволодом Холмским, Андреем, Владимиром, и их женами; супруга и сын суздальского князя Константина Михайловича; ростовский митрополит Симеон; а также множество вельмож и купцов. В 1366 г. мор достиг Москвы, где погубил множество жителей. «Сия жестокая язва» несколько раз проходила и возвращалась. В Смоленске она свирепствовала три раза. Наконец, в 1387 г. осталось в городе только пять человек. По словам летописи оставшиеся пятеро жителей вышли и затворили город, наполненный трупами [Карамзин Н.М., 1988].

Еще одним основателем отечественной историографической традиции изучения темы ««Черной смерти» на территории Золотой Орды и близлежащих регионов» считается С.М. Соловьев [Соловьев С.М., 1860]. По его мнению, голод, мор и язва являлись в Древней Руси сопутствующим фактором всех крупнейших исторических событий. Наиболее крупные эпидемии были отмечены в 1092 г. в Полоцке, и в 1158 г. в Новгороде. Собственно, «Черная смерть» на территории русских княжеств была определена им под 1352–1353 гг. Именно с труда С.М. Соловьева в отечественной историографии закрепилась точка зрения о том, что именно эпидемия средневековой чумы являлась основной причиной смерти митрополита Феогноста, Великого князя Московского Симеона, двух его сыновей и брата Андрея, ростовских, тверских и суздальских князей, а также появление выморочных земель и обострения в Тверском и Нижегородско-Суздальском княжестве.

Однако, если в целом оценивать развитие отечественной научной мысли по теме, то вплоть до перевода на русский язык в 1867 г. труда немецкого ученого Г. Гейзера, теоретическая точка зрения на эпидемиологию чумы еще носила отпечаток миазматической теории Галена [Haeser H., 1865]. Те немногие работы отечественных исследователей, которые все же были опубликованы в России, в основном затрагивали эпидемиологию чумы и ее вспышки, произошедшие в XVIII–XIX в. [Левитский Д., 1816; Вилле Я., 1829; Добронравов С.Ф., 1837; Зейдлиц К.К., 1842]. Исключением в этом ряду следуют признать исследование Х. Витта, акцентировавшего внимание на влиянии природно-климатических условий на возникновение и распространение эпидемии чумы [Витт Х., 1842].

Определенным прорывом в отечественных научных кругах явилась публикация работы военного врача Л.Н. Рейтлингера в 1877 г. [Рейтлингер Л.Р., 1877]. Появление этого исследования было обусловлено разразившейся во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в Восточной Анатолии чумы. Его исследование стало одной из первых попыток в отечественной науке систематизировать знания по клинике «Черной смерти» и средневековым эпидемиям, произошедшим в русских землях.

Если же в целом оценивать точку зрения Л.Н. Рейтлингера на данный исторический факт, то здесь явно прослеживается достаточно новаторский взгляд на распространение данного заболевания. Согласно высказанной исследователем гипотезе, одной из главных причин попадания «Черной смерти» на Русь через Западную Европу, а не напрямую с территории Крымского полуострова, являлся контагиозный характер распространения болезни, то есть распространяющийся от взаимодействия с больным живым организмом. Медленное распространение эпидемии чумы из Западной Европы (4 года) и более быстрое из Золотой Орды, произошедшее 13-ю годами позднее, доктор Л.Н. Рейтлингер связывал с наличием оживленных торговых трактов между русскими княжествами и средневековым татарским государством. При этом он не отрицал наличие нескольких природных очагов чумы. Так, во время вспышки 1351/52 г. болезнь могла попасть на территорию русских княжеств как из Германии и Скандинавии, так и из Польши [Рейтлингер Л.Р., 1877: 57–58]. Кроме того, исследователь предположил, что наравне с чумой параллельное хождение имели несколько опасных для человека эпидемических заболеваний (сыпной тиф, сибирская язва) [Рейтлингер Л.Р., 1877: 63]. Исходя из этого, он смог определить не только основные направления проникновения крупных вспышек чумы на территории русских княжеств, но и одним из первых в отечественной научной среде представить единую хронологию данного бедствия [Рейтлингер Л.Р., 1877: 59–67][12]. Фактически мы можем признать первенство Л.Н. Рейтлинга в России в формулировке таких гипотез, как контагиозный способ распространения эпидемии чумы и ее очаговый характер. Именно его наработки в области эпидемиологии и истории средневековой чумы в конечном итоге составили основу всей теоретической базы отечественных исследований «Черной смерти».

Большой толчок в осмыслении эпидемии чумы в России сыграла произошедшая в 1878 г. в селе Ветлянки (Астраханская губерния) вспышка легочной чумы. Данному событию был посвящен целый номер сборника «Известия и ученые записки Казанского императорского университета». В данном номере журнала историческому анализу средневековых эпидемий чумы на территории России были посвящены три крупные статьи [Флоринский В.М., 1879; Высоцкий Н.Ф., 1879; Шпилевский С.М., 1879].

Выводы исследователей относительно чумных эпидемий были следующими:

1) в Средние века были распространены две формы чумы: бубонная («мряха железою») и «Черная смерть», характеризовавшаяся кровохарканием и быстрым протеканием болезни (от 1 до 3 суток);

2) болезнь проникала на Русь через северо-западные районы, но не отрицалось и восточное происхождение болезни;

3) самые крупные вспышки на Руси проходили в среднем раз в 8–10 лет. Чумными были обозначены произошедшие в 1352, 1404–1406, 1425, 1430, 1442, 1465–1467, 1487, 1521, 1553, 1556, 1567, 1654 гг. При этом не отрицалось параллельное хождение нескольких эпидемических заболеваний.

4) крупные вспышки заболевания происходили во вторую половину лета — осенью. С наступлением морозов эпидемия могла пойти на спад, но нередко повторялась следующей осенью;

5) основной способ передачи заболевания преимущественно контагиозный;

6) вплоть до начала XVII в. на Руси не существовало систематического лечения. Один из главных методов борьбы — простое окуривание помещения.

Чуть позднее профессор Н.Ф. Высоцкий, основываясь на исследовательских данных 1860-х гг. месопотамских и курдистанских эпидемических очагов, высказал предположение, что одним из возможных путей попадания чумы на Нижнюю Волгу были Закавказье и Персия. Персидский очаг был локализован в районе кладбищ священного для шиитов иракского города Кербела. При этом одним из ухудшающих эпидемическую ситуацию факторов была признана существовавшая у шиитов традиция близкого захоронения к гробнице имама аль-Хуссейна Ибн 'Али аль-Кураши всех умерших. Это способствовало постоянному увеличению площадей городского кладбища, что в условиях ежегодного разлива реки Тигр, приводило к вымыванию остатков трупов и их всплытию на огромной площади долин Кербелы и Керманчаха. Однако, русский исследователь вслед за доктором Фауэлом (Fauvel) признавал наличие у жителей города античумного иммунитета [Высоцкий Н.Ф., 1879: 44]. Кавказский эпидемический очаг русские исследователи вслед за французским врачом Й.Д. Толзаном локализовали в горных районах Западной Армении и Анатолии. При этом движение эпидемии в Персии происходило с севера на юг, то есть с гор в долины [Страхович И.В., 1907: 9]. Н.Ф. Высоцкий среди наиболее благоприятных факторов, вызывающих эпидемию чумы, называл, в том числе и грязь. Для купирования в будущем на территории России вспышек эпидемии чумы им была предложена организация систематических исследований Кавказа, Закаспийской области, Среднеазиатских владений, а также Уральской области и Оренбугской губернии [Протоколы комиссии, 1897: 4–5].

В середине 1880-х гг. отечественные ученые продолжили свои изыскания в области клиники и истории чумных эпидемий. Определенный исследовательский тренд в изучении в России внесла публикация археолога Д.А. Хвольсонах. [Chwolson D., 1884]. Именно благодаря ей, в отечественной науке стала господствовать точка зрения о центральноазиатском происхождении «Черной смерти». Большую роль в закреплении этой теории сыграли полевые исследования нижневолжских степей. По их результатам в 1884 г. была опубликована крупная монография Н.К. Щепотьева [Щепотьев Н.К., 1884]. В ней автор обоснованно доказывал существование на территории тогдашней Астраханской губернии природного очага чумы. Наличие благоприятных природно-климатических условий, состав почвы и обширная дельта реки Волги были названы теми факторами, которые напрямую способствовали формированию на Нижней Волге различных эпидемических заболеваний (малярии, чумы и холеры). Главным недостатком данной работы, является то, что сам ученый относил чуму скорее к заболеваниям, передающимся посредством миазмов, что выглядело на тот момент времени уже явным признаком анахронизма. Однако, не смотря на это, все же главным достоинством этой работы следует признать первое подробное описание нижневолжского природного чумного очага. Сам исследователь был склонен считать, что основной причиной быстрого распространения чумы в Средние века и в Новое время являлась географическая близость Нижнего Поволжья к странами Востока. Поэтому крупнейшие вспышки 1346, 1364 и 1655/56 гг., скорее всего, имели как местное, так и принесенное восточное происхождение [Щепотьев Н.К., 1884: 18–19].

В продолжение своих изысканий в области средневековых эпидемий чумы на территории России Н.К. Щепотьев опубликовал в 1897 г. специальную брошюру [Щепотьев Н.К., 1897]. В ней он на основании анализа летописных сводов определил, что из 47 эпидемий на Руси менее 20 можно отнести к чумным или имеющим чумообразный характер. В основном вплоть до нашествия татар в XIII в. вспышки заболевания были зафиксированы в Пскове, Новгороде, Полоцке и Смоленске, имевших торговые отношения со странами Запада. Установление постоянных контактов между татарами и русскими открыло новый путь для проникновения эпидемий с Востока.

Исходя из взглядов А. Хирша, В. Рихтера и Ю.Ф.К. Геккера[13], и на основании трудов Н.М. Карамзина и С.М. Соловьева, а также из анализа опубликованных на тот момент времени летописных сводов, Н.К. Щепотьев попытался реконструировать протекание средневековых чумный эпидемий на территории России в XIV–XVII вв. В результате, он пришел к выводу, что «Черной смертью» собственно являлась вспышка 1346–1352 г. Она возникла на Востоке и, пройдя через Крым и Южную Россию по системе хорошо развитых торговых путей, оказалась в Западной Европе в 1348–1349 гг. Последними европейскими странами, где эпидемия средневековой чумы вспыхнула в конце 1349 г., стали Швеция и Польша. Правда, несмотря на существование постоянных торговых контактов, появление чумы на территории русских княжеств, произошло только в 1351 г. Для объяснения возникшей коллизии, Н.К. Щепотьев приводит теорию М. фон Петтенкофера о влиянии на возникновение эпидемий временных и местных факторов [Martin C., 1879]. По мнению отечественного специалиста, как правило, совпадение этих факторов, и определяло возникновение и распространение заболевания на территории русских земель именно в 1352 г. После чего чума неоднократно возвращалась на Русь[14]. Причем, автор особо отметил 14-летний перерыв между эпидемиями и влияние западноевропейских и турецких вспышек чумы [Щепотьев Н.К., 1897: 1–13].

§ 2. Доминирование в отечественных исследованиях «Черной смерти» естественно-научного направления

Подъем в конце XIX в. исследовательского интереса к теме «Черной смерти» среди отечественных специалистов был напрямую связан с началом в 1894 г. в Юго-Восточной Азии Третьей пандемии чумы и последующих научно-практических исследований в противочумной лаборатории форта «Александр I» в Кронштадте [Домарадский И.В., 1998: 14]. В результате исследовательских работ, проводившихся группой во главе с доктором В.И. Исаевым, лабораторным путем было доказано, что чума передается при непосредственном контакте с больным и его одеждой, а также при укусе зараженных от больных домашних животных паразитов (блох и клопов). Другими результатами данных исследований явилось подробное описание симптоматики больных легочной чумой [Стахович И.В., 1907: 56–66][15].

Постоянные вспышки чумы на Нижней Волге предоставили группе доктора В.И. Исаева большой исследовательский материал.

Используя новые бактериологические методы, представителям этой группы в лабораторных условиях удалось установить возможность совместного заражения живых организмов несколькими эпидемическими болезнями и невозможность создания из тел умерших животных искусственной бактериозной культуры. При этом было отмечено наличие неактивных переносчиков болезни. Главными выводами группы доктора В.И. Исаева относительно эпидемии чумы, стало признание наличия на Нижней Волге активных эпидемических очагов и значительное расширение списка природных носителей бактерий чумы за счет местных грызунов [Стахович И.В., 1907: 121–123]. При этом активно подчеркивалось влияние местных природно-климатических условий. Специфическими чертами последних являлось: наличие длительного засушливого весенне-летнего периода в незначительном отрезке времени с доминированием умеренного климата и выпадением достаточного количества влаги; существование в дельте Волги обширных влажных болотистых районов и песчаных районов в глубине материка [Польнова А. Л., 1907: 16–17, 68–69].

В связи с популярностью в европейской науке XIX в. теории распространения эпидемии посредством запакованного товара, была очень хорошо проанализирована местная дорожная сеть. Было выявлено, что основная масса товара из Хивы и Бухары поступала либо по суше, через расположенные севернее Уральск, Оренбург и станицу Казанку, либо южнее, по побережью Каспийского моря [Польнова А.Л., 1907: 71]. Однако, северная сухопутная дорогам могла функционировать только в зимний период и то при условии веения южного и юго-западного ветра. Летом эти места становились просто непроходимыми. Вьючные животные могли просто завязнуть в зыбучих песках или погибнуть от нехватки воды [Польнова А.Л., 1907: 70].

Под влиянием этих исследований в 1897 г. в свет выходят три работы, посвященные русским средневековым морам [Из прошлого, 1897; История чумных эпидемий, 1897]. Исходя из представленной в этих исследованиях информации, можно открыто утверждать, что в конце XIX в. русскими дореволюционными специалистами было признано возможное существование наравне с чумным очагом на Северо-Западе Руси и нижневолжского эпидемического очага, наличие взаимосвязи между эпидемиями, голодом и климатическими изменениями. На основании исследований летописных текстов были определены наиболее кризисные с этой точки зрения годы[16]. Впрочем, несмотря на подробный анализ русских летописных источников, отечественные исследователи старались придерживаться классической трактовки распространения чумы исключительно через Псков и Новгород. Однако, ими было признано, что еще одним пиковым периодом распространения чумы в русских княжествах наравне с 1360–1365 гг. являлся период с 1407 по 1430 гг. [Из прошлого, 1897: 20] Большую роль в процессе распространения эпидемий на Руси сыграли, существовавшие на тот момент времени, три больших трансконтинентальных торговых тракта. Первый, северный, соединял Восточную Азию с Константинополем через Черное море, татарский Крым и кыпчакские степи. Второй, средний, — Восточную Азию с Малой Азией, через г. Герат, южный берег Каспийского моря, Малую Армению и султанат Караман. Третий, южный, — Восточную Азию через Багдад, Междуречье р. Тигра и Ефрата, Аравийский полуостров, Египет и Северную Африку с Иберийским полуостровом [Из прошлого, 1897: 12].

На этом фоне достаточный исследовательский интерес представляет опубликованная в 1897 г. монография доктора медицины Я. Б. Эйгера [Эйгер Я. Б., 1897]. Фактически это была одна из первых в отечественной науке попыток общего обзора знаний о бубонной чуме. В этой работе, кроме исторических сведений о наиболее крупных средневековых вспышках чумы, был представлен анализ эволюции взглядов людей прошлого на само бедствие и способы борьбы с ней. Если говорить о наиболее крупных эпидемиях чумы до начала XIV в., то к периоду Античности автор отнес:

1) эпидемию, возникшую в стане греческого войска во время осады Трои;

2) эпидемию, описанную Платоном, как завезенную во времена правления царя Кекропса из Египта в Афины;

3) эпидемию, отмеченную Геродотом, как возникшую сразу после Троянской войны в 1184 г. до н. э. и быстро распространившуюся по всей Малой Азии и Греции;

4) Афинскую чуму 431 г. д. н. э., родиной которой являлась Эфиопия;

5) эпидемию чумы во время греко-персидских войн;

6) чуму Диодора 396 г. д. н. э.;

7) Марсельскую чуму 49 г. д. н. э.;

8) Антониеву чуму во время правления Марка Аврелия (164–180 г. н. э.);

9) эпидемию чумы в Марселе и в Провансальских городах в 503 г.

Одной из крупнейших эпидемий бубонной чумы прошлого, по мнению автора, считалась «Юстинианова чума». Исследователь отметил, что перед ее началом в 531 г. произошли важнейшие политические события (войны, переселения народов), рост различных природных явлений и сейсмической активности, а также популяризация среди населения различных суеверий о конце света. Начало данной эпидемии чумы было отмечено в Египте небольшой вспышкой. Однако, по заключению Я.Б. Эйгера, наибольший размах она смогла достигнуть в Константинополе в 536 г., когда от данного бедствия погибло порядка 40 тыс. жителей города. Спустя 11 лет после ее начала, в 542 г. эпидемия чумы смогла охватить Египет, Сирию, Малую Азию. На следующий год она была зафиксирована в Константинополе и в Европе. Так, в столице Византийской империи, бушевавшая на протяжении 4-х месяцев, эпидемия смогла унести около 500 тыс. человек. После чего, из-за застоя в торговле, в городе был зафиксирован масштабный голод. Далее чума отметилась в 545–546 г. на Дунае, а в 552 г. была зафиксирована в землях алеманнов.

Вторая половина VI в. д. н. э., по заключению автора монографии, не стала периодом относительной стабильности с эпидемической точки зрения. В 558 г. чума отметилась в Константинополе. В 565 г. — Лигурия и Венеция. В 572 г. эпидемия чумы перекинулась из Сирии в Персию, Среднюю Азию и остальную часть Византийской империи. В Западную Европу, по заключению Я.Б. Эйгера, бубонная чума попала через расквартированных в Италии солдат византийской армии. Именно с этой вспышки болезни, начинает фиксироваться появление в арабских медицинских книгах описания эпидемии чумы, сопровождавшейся появлением у больных опухания желез. После чего болезнь фиксировалась в различных частях Европы в 581, 589, 590, 591 и 603 гг. В результате последних численность населения в Византийской империи сократилась более чем наполовину.

В период между VII–X вв. эпидемия чумы неоднократно возвращалась. Особенно в IX в., когда была зафиксирована большая смертность среди населения Европы. Далее, крупные чумные эпидемии отмечались в Польше в 1003 и 1006 гг., в Германии — 11251127 гг., в Инсубрии — 1135 г., во время итальянского похода Фридриха Барбороссы — 1167 г., в войсках Венецианской республики и Генриха IV — 1172 и 1193 гг., в польских и русских землях — 1186 г. В начале XIII в. моровая язва вновь опустошила Грецию, Сирию, Италию, а также войско крестоносцев под руководством Балдуина. Страшными эпидемиями чумы были отмечены периоды с 1221 по 1224 и с 1242 по 1243 гг., а также 1270 и 1283 гг.

По мнению автора исследования, предтечей начала «Черной смерти» в китайских провинциях и европейских странах могли стать засуха, ливни, неурожаи, землетрясения и голод. По мнению исследователя, к чуме нужно относить только вспышку чумы 1346–1352 гг. Все последующие вспышки заболевания необходимо считать лишь ее отголосками [Эйгер Я.Б., 1897: 1–7].

Следует признать, что данная монография стала одной из первых в отечественной науке, где были приведены примерные данные по количеству умерших во время «Черной смерти». При их определении исследователь исходил из данных, полученных в результате анализа текста грамоты папы Климента VI. По предварительным данным, без учета Китая, заключил Я.Б. Эйгер необходимо говорить о 23 млн. 840 тыс. чел. погибших, что составляло порядка ¼ от тогдашнего 105 млн. населения [Эйгер Я.Б., 1897: 9].

Если говорить о последующих средневековых вспышках бубонной чумы, то здесь исследователь выделял эпидемии чумы в 1360–1361 г. в Германии, в 1413 г. в Познани, в 1416–1439 г. в Италии, в 1426 г. в Пруссии, в 1451–1452, 1456, 1467–1468, 1508–1509 и 1512–1515 гг. в Польше, в 1464–1466 г. в Данциге, в 1472, 1482–1497, 1548 гг. в Кракове, в 1528–1533 гг. в итальянских городах, в 1529–1560, 1601–1627, 1629–1630 гг. в странах Западной Европы [Эйгер Я.Б., 1897: 9–11]. Относительно русских вспышек чумы Я.Б. Эйгер придерживался традиционной для отечественной науки хронологии. Единственным исключением можно признать хронологическое удлинение вспышки, начавшейся в 1417 г. на Северо-Западе Руси и проявившейся во многих русских городах до 1430 г. Скорее всего исследователь посчитал ее продолжением упомянутой аль-Макризи эпидемии, произошедшей в Золотой Орде в 1428–1430 г. [Эйгер Я.Б., 1897: 14–16].

Еще одна работа, опубликованная в 1897 г., представляет исследовательский интерес. В данном случае речь идет о статье В. Загорского [Загорский В., 1897]. Несомненным достоинством данного исследования является акцент на случившихся в Литве средневековых эпидемиях чумы, чего ни до, ни после него, не делал в отечественной научной среде ни один исследователь. Рассказ о данном историческом факте В. Загорский начинает с обзора взглядов древнегреческих и древнеримских авторов на само заболевание. Среди упомянутых им оказались Цицерон, Плиний, Гиппократ и Гален.

По заключению В. Загорского, относительно зафиксированных в древности эпидемий, только возникшая в 165 г. н. э. «чума Антониана или Галена» может считаться по-настоящему первой европейской вспышкой заболевания [Загорский В., 1897: 114][17]. Из-за отсутствия описания клиники заболевания, возникшую в Африке в III в. н. э. «чуму Киприана», исследователь определил, как эпидемию оспы. Более точно он отнес к чумным эпидемиям «чуму Юстиниана» и «Черную смерть» (mors nigra). Собственно, последняя, по его заключению, возникла в Китае, после чего, прокатившись с огромной силой по Европе, унесла из жизни 25 млн. человек. Впоследствии чума не раз возвращалась на европейский континент [Загорский В., 1897: 114–115].

Правда, до начала XV в. практически не сохранилось прямых указаний на данное бедствие на территории Литвы. Поэтому любое упоминание о пересечении эпидемии чумы из Польши, Венгрии, Пруссии на Русь и обратно, автоматически могло означать возникновение последней в Литовском княжестве. Исключением можно считать сообщения о вспышках чумы в 1312 и 1345 гг. В обоих случаях речь шла о заболевании, привнесенном извне. Так, в первом случае речь шла о польском городе Торн, во втором — о Венгрии [Загорский В., 1897: 115, 123].

Эпидемическая обстановка стала резко меняться, как только была налажена постоянная торговля с соседними странами, повлекшая военные нашествия и резкий рост городского населения [Загорский В., 1897: 121]. Среди крупных литовских вспышек чумы XV в., автором были названы эпидемии 1408, 1426, 1440, 1451–1452, 1465, 1506, 1571, 1601–1603, 1624–1625, 1630–1631, 1653 и 1657 гг. Основными разносчиками данного бедствия на территории Великого княжества Литовского автором были признаны татары, купцы и иностранные солдаты. Исследователь, исходя из анализа средневековых польских и русских источников, определил возникновение в 1493 г. вспышки эпидемии сифилиса, а в 1580 г. сыпного тифа [Загорский В., 1897: 123–130].

В 1905 г. состоялась зашита докторской диссертации Ф.А. Дербека [Дербек Ф.А., 1905]. Главным достижением этого исследования следует признать анализ (проведенный исследователем одним из первых) применявшихся в Средневековой Руси способов лечения чумы: жжение костров на площадях и даже в жилищах, карантины охваченных чумой городов. Несмотря на то, что большая часть изложенной информации была посвящена вспышкам заболевания в северо-западных русских городах (Псков, Новгород и Смоленск), автор не оставляет без должного внимания и пришедшие с ордынских территорий. Здесь он выделяет 1346, 1364–1366, 1374–1377, 1396, 1417, 1428–1430, 1472 гг. При этом он одним из первых в отечественной историографии высказал предположение, а не смогла ли ордынская вспышка 1346 г. продолжить в 1347–1349 гг. свое победное шествие далее на север по р. Днепр [Дербек Ф.А., 1905: 17]. В отношении остальных вспышек чумы XIV–XVI в. исследователь придерживался уже сложившей на тот момент времени в России исследовательской традиции.

В дальнейшем понимании средневековой эпидемии «Черной смерти» исследователи столкнулись с нехваткой конкретных данных по этому заболеванию. В результате проделанных в 1899–1910-х гг. полевых исследований было в целом завершено описание клиники и способов борьбы с чумой [Галанин М.И., 1897; Габричевский Г.Н., 1897]. Большую роль в этих изысканиях сыграла научная деятельность Д.К. Заболотного. В 1907 г. он публикует монографию, где открыто высказывается контагинозность передачи чумы к человеку от степных видов грызунов, проживающих на территории природных чумных очагов [Заболотный Д.К., 1907]. Только 1911 г. после поимки в Манчжурии больного легочной формой чумы тарабагана, ученому удалось доказать это предположение. Дальнейшие исследования фауны нижневолжских степей позволили ученому сформулировать в 1922 г. теорию природной очаговости трансмиссивных болезней человека[18]. Согласно ей, именно определенные виды степных диких грызунов, проживающих в природных очагах чумы, вследствие своей восприимчивости и легкой заражаемости, могут долгое время являться переносчиками чумных бактерий [Заболотный Д.К., 1922].

Фактически отечественный исследователь на практике подтвердил полученную экспериментальным способом гипотезу Л.Р. Рейтлингера, а также выводы отечественных эпидемиологов М.Г. Тартаковского и И.З. Шурупова. Последние склонялись к тому, что наиболее восприимчивыми к чуме являются земляные зайцы (род тушканчиков), суслики и полевые мыши. Наименее восприимчивыми к заболеванию оказались хомяки [Забалуев Е.В. 1913: 1].

В работе Д.К. Заболотного явно прослеживается влияние теории Луи Пастера, акцентировавшего внимание на взаимодействии природного очага — возбудителя — человека [Михель Д.В., 2010]. С большой долей вероятности можно говорить об учитывании Д.К. Заболотным так называемой «сусликовой» теории происхождения чумы. Подробно о ней еще в 1913 г. высказался земский санитарный врач Саратовской губернии В.Е. Забалуев [Забалуев Е.В. 1913]. Исходя из данных лабораторных опытов И.З. Шурупова, саратовский врач указал, что именно суслики являются в степной зоне основными распространителями чумы. Их самопроизвольное заражение происходит посредством вдыхания или поедания зараженной чумной бактерией пищи [Забалуев Е.В. 1913: 3]. Последующее заражение людей происходило вследствие вспышки эпизоотии вышеуказанного вида степных грызунов. При этом среди населения должен был развиваться голод, так как он является ярко выраженным признаком, напрямую свидетельствующим о возникшей в степи засухе и последовавшей вслед за этим массовой миграции степных грызунов [Забалуев Е.В. 1913: 7].

Не смотря на все достижения Д.К. Заболотного в области осмысления природы чумы, основой теоретических взглядов отечественных ученых в 1920–1940-х гг. стала климатическая гипотеза возникновения эпидемий крупного отечественного климатолога и географа начала XX в. М.А. Боголепова.

В опубликованной в 1908 г. монографии ученый исследовал влияние изменений климата на исторические события [Боголепов М.А., 1908]. В качестве доказательной базы автор привлекал климатические исследования венского профессора Э. Брюкнера. Последний с помощью многочисленных данных, полученных из письменных и природно-климатических источников, смог выдвинуть гипотезу о происходящих в природе каждые 35½ лет крупных климатических изменениях. При этом, согласно точке зрения самого М.А. Боголепова, наиболее сильные колебания климата на европейском континенте приходились на Великую Русскую равнину. В целом, для климата данной части Евразийского континента были характерны резкие чередования: зимой — сильнейших морозов и оттепелей, осенью — раннее наступление холодов, весной — поздних заморозков. Причем, по мнению отечественного исследователя, наиболее резкие колебания проявлялись в годы близкие к 3, 6, 7 и 9-му десятилетию каждого века. Зачастую такие климатические изменения проявлялись в форме масштабных засух и сильных похолоданий. Именно последние оказывали непосредственное влияние на все крупнейшие политические события. Так, одним из самых неблагоприятных с климатических точек зрения периодов в истории России была вторая половина XIV в. Этот период отметился чередованием крупных засух и политических кризисов. Среди последних М.А. Боголепов выделял: московско-тверское противостояние, нашествие Ольгерда и татар на Северо-восточную Русь, Куликовскую битву, возвышение империи Тамерлана и Белой Орды, приход к власти в Золотой Орде хана Токтамыша [Боголепов М.А., 1908: 4].

Климатическая гипотеза М.А. Боголепова легла в основу взглядов крупного советского ученого А.Л. Чижевского. Уже в самом начале своей научно-исследовательской деятельности в 1915 г. исследователь стремился доказать свой главный тезис: «Периодичность вспышек эпидемий и пандемий, эпизоотий, эпифитий находится в прямой связи с возмущениями физических факторов внешней («космо-теллурической») среды» [Чижевский А.Л., 1976: 4]. В 1930 г. ограниченным тиражом вышло исследование, посвященное эпидемиям, где на основе собранного из исторических хроник статистического материала советским ученым доказывалось существование теснейших связей коллективных реакций живых организмов с периодической активностью Солнца или с почти неуловимыми изменениями во внешней среде [Чижевский А.Л., 1930]. Фактически этой монографией А.Л. Чижевский завершает формирование хорошо обдуманной концепции «эпидемических катастроф». В итоге, ему удается достаточно полно представить изменения, происходившие в человеческом социуме. Наиболее показательным примером в данном случае выступает одна из самых страшных за всю историю человечества эпидемия «Черной смерти» (mors nigra). По замечанию ученого, практически все очевидцы событий отмечали восточное происхождение эпидемии средневековой чумы и сопровождавшие весь период эпидемии масштабные природные и космические явления (положение небесных тел, землетрясения, параллельные эпидемии сифилиса и холеры, туманы и вредные испарения). В своих изысканиях А.Л. Чижевский признавал значение трудов профессора Д.К. Заболотного [Чижевский А.Л., 1976: 160].

Взгляды обоих отечественных ученых легли в основу теоретической базы исследований в отношении природных очагов чумы, располагавшихся на территории СССР. Практическую реализацию этих научных изысканий возглавил академик Е.Н. Павловский. В период с 1938–1946 гг. им были обобщены и сформулированы основные постулаты теории природной очаговости трансмиссивных болезней человека [Павловский Е.Н, 1964]. Согласно этой теории, одним из главных факторов возникновения эпидемии чумы является активная хозяйственная деятельность человека, приводящая как к быстрому изменению границ природных очагов заболевания, так и к ускорению миграционных потоков среди представителей животного мира. При этом большое значение для ускорения процесса возникновения заболевания играют климатические изменения. Таким образом, одним из идеальных регионов зарождения чумы являются слабозаселенные лесостепные или степные районы Евразии. При этом одним из важных факторов этого процесса выступает трансгрессия уровня Каспийского моря, напрямую влияющая на жизнедеятельность местных носителей чумы — различных видов мигрирующих степных грызунов [Павловский Е.Н, 1964: 158–160].

Под влиянием теории академика Е.Н. Павловского в середине 1950–1960-х г. были опубликованы, отмеченные одним из крупнейших западных теоретиков эпидемии чумы второй половины XX в. Р. Поллитцером, исследования отечественных специалистов [Федоров В.Н., Рогозин И.И., Фенюк Б.К., 1955; Ралль Ю.В., 1965]. Главным образом в этих работах речь шла о влиянии экологических факторов на численность переносчиков бактерии Yersinia Pestis, а именно о внешних факторах, влияющих на гнезда грызунов, расположенные в природных очагах. При этом важную роль в начале эпидемии чумы, по мнению отечественных специалистов, играет эпизоотия среди носителей.

Указанные исследования стали логическим итогом развития отечественной эпидемиологии первой половины XX века. Пожалуй, новаторским выглядит, продвигаемая Ю.М. Раллем, идея о разделении носителей чумной бактерии на несколько групп: «основных», «временных» и «распространителей». В результате был сформулирован «второй закон природной очаговости». Согласно ему, в каждом природном очаге есть свой основной носитель чумной инфекции (основные виды степных грызунов), тогда как другие грызуны вовлекаются в эпизотии, но в поддержании очага роли не играют. При этом допускается, что носитель, являющийся в одном очаге «основным», в другом может переходить в разряд «второстепенных». Ярким примером этого процесса является передача от степных грызунов чумы к вторичным носителям — крысам. Собственно, по мнению советского исследователя, «природных очагов на крысах не бывает и «под зоной крысиной чумы» следует понимать область наиболее частых и упорных вторичных эпизоотий среди крыс». При этом не всегда удается напрямую локализовать наличие этих «крысиных» природных очагов. Поэтому последние стали получать свое название по месту выявления заболевания: «городские» или «портовые».

В отношении остальных природных очагов было принято решение обозначать их исходя из названия первоначального носителя. Таким образом, было определено наличие трех групп очагов Yersinia Pestsis: «крысиный» (ratti), «сурочий» (marmotae) и «сусличий» (citelli). Как правило, именно в этих районах и происходит передача чумы от первичных к вторичным и третичным носителям заболевания. Собственно, носителями чумы становились лишь те виды, которые выживали после многократных «встреч с чумой». Однако, чума может как очень быстро проявить себя среди людей, так и находиться достаточно длительный период в спящем латентном состоянии[19].

Одним из видимых результатов практической проработки в отечественной науке теории природной очаговости трансмиссивных болезней человека стало появление в 1960–1970-х гг. специальных исследований, посвященных природным очагам чумы, расположенным в различных регионах СССР. Так в 1960 г. на основе текста своей докторской диссертации по биологии А.А. Максимов опубликовал монографию, посвященную сибирским очагам турялемии чумы[20]. Согласно точке зрения исследователя, одной из причин возникновения эпидемий чумы является существующая в природе взаимосвязь между ландшафтной экологией и гелиобиологией [Максимов А.А., 1960].

Другим крупным исследованием этой группы работ стала докторская диссертация А.А. Лисицына. В отличие от работы А.А. Максимова, основной акцент был сделан на волго-уральский природный очаг туляремии чумы [Лисицын А.А., 1973]. По мнению последнего, данное природное образование на севере граничит с Сыртовым Заволжьем и Общим Сыртом, на юге — с Каспийским морем, на востоке — с рекой Урал, на западе — с рекой Волгой. Базируясь на исследованиях Е.Н. Павловского, Ю.Т. Ралля, Н.П. Миронова, И.Х. Султанаева и В.В. Кучерука, А.А. Лисицын заключил, что предком чумной бактерии стал возникший на сурках в Средней Азии в Кайназойскую эру паразит. Позднее он продолжил свою эволюцию в процветающих среднеазиатских пустынях эпохи плиоцена уже на виде степного кочующего грызуна — суслика. Появление природного очага чумы в волго-уральском регионе было обусловлено природно-климатическими условиями, сложившимися в результате отступления на юг вод Каспийского моря 4–5 тысяч лет назад. Именно трансгрессия и регрессия уровня Каспийского моря, по заключению исследователя, и определяли в историческом прошлом активизацию этого очага. Зафиксированные в районе очага крупные остатки широколиственных лесов в целом подтверждали предположение о наличии в прошлом периодов с благоприятными природно-климатическими условиями. С одной стороны, отличительной чертой местной биоты[21] является близость к горизонту грунтовых вод и сравнительно частое колебание их уровня. С другой стороны, здесь отмечен сравнительно хороший рост, обеспечивающий основную массу корма и защиту для многих травоядных животных, травянистой и кустарниковой растительности. Все эти факторы позволяют достаточно быстро увеличить численность местных видов. При этом ситуация кардинально может измениться из-за резкого наступления на территорию природного чумного очага вод Каспийского моря. В итоге, заключил А.А. Лисицын, это могло в прошлом повлиять на миграционную активность местных носителей чумной бактерии — полуденных и гребенчатых песчанок, домовых мышей и обыкновенных полевок [Лисицын А. А., 1973: 18].

Таким образом, можно констатировать, что к середине 1970-х г. в целом была проработана теория природной очаговости трансмиссивных болезней человека. Основными тезисами являлись: 1) продвигаемая еще со времен Д.А. Хвольсона идея о центральноазиатском первоочаге чумы; 2) влияние на возникновение пандемий чумы внешних факторов (климатических изменений, сейсмическая и солнечная активность); 3) первичные и вторичные носители чумной бактерии Yersinia Pestis. Именно эти идеи, выдвинутые отечественными эпидемиологами, практиками и теоретиками, были не только восприняты западными специалистами, но и позволили отечественным историкам и историографам более осмысленно подойти к изучению темы «Черной смерти на территории Золотой Орды и близлежащих регионов».

Дальнейшая разработка в СССР вышеуказанной темы потребовала от отечественных специалистов расширения исследовательской тематики. Поэтому появление в середине XX в. научных изысканий в области исторической демографии явилось логическим результатом этого процесса. Одной из первых отечественных работ, осветивших именно этот аспект исторического процесса, стала, опубликованная в 1941 г. монография советского ученого-демографа Б.Ц. Урланиса [Урланис Б.Ц., 2007]. Согласно точке зрения исследователя, в Античность и Средние века именно эпидемии являлись факторами, приводившими к массовому сокращению населения наряду с войнами и голодом. Пожалуй, наибольшей по количеству смертей в истории считается вспыхнувшая в Китае и занесенная через Крым в 1348 г. в Западную Европу «Черная смерть». Обогнув европейский континент, это бедствие в 1351–1352 гг., через скандинавские страны достигает территории Руси. Как правило, в каждом месте чума продолжалась от 4 до 7 месяцев, и редко до года.

Не успела Западная Европа оправиться от одной эпидемии, как в 1360–1361 гг. нагрянула новая, которая, согласно точке зрения Б.Ц. Урланиса, в некоторых местах принесла еще больше разрушений и опустошений, чем эпидемия 1348–1349 гг. В последующие столетия были отмечены целый ряд крупных чумных эпидемий. Так во Франкфурте-на-Майне в XIV–XV вв. было зафиксировано порядка 32-х лет высокой смертности, в том числе 17 лет от чумы. Советский демограф предположил, что вспышки бубонной чумы были отмечены значительно позже [Урланис Б.Ц., 2007: 269–271]. Хоть сам автор монографии и не говорит об этом напрямую, но учитывая его гипотезу, можно предположить, что, скорее всего, «Черная смерть» не являлась этой формой заболевания.

Сопутствующими эпидемиям чумы бедствиями в Средние века стали эпизоотии скота, голод и другие эпидемические заболевания. Например, в 1223 г. в Венгрии разразилась эпизоотия, позднее перекинувшаяся в соседние страны. Так, в 1224 г. эпизоотия была отмечена в Австрии, Моравии и Карпатии. В 1225–1226 гг. — в Тюрингии. За этой эпизоотией последовал большой голод и за ним — эпизоотия голодного тифа. Кроме того, в Средние века большое распространение получили оспа, проказа (в XII в. только в одной Франции функционировало 2 тыс. лепрозориев), сифилис (главным образом, в конце XV — начале XVI в.) [Урланис Б.Ц., 2007: 272].

Для Руси эпидемии не являлись таким уж редким явлением. Так крупнейшие эпидемии были отмечены в 1092 г. в Друцке и Полоцке, и в 1158 г. в Новгороде. После относительно благополучного с эпидемической точкой зрения XIII в., считает Б.Ц. Урланис, наступление «Черной смерти», разразившейся на 2–3 года позже, чем в Западной Европе, привело к значительной убыли среди населения. Однако, из-за недостаточной плотности населения и неразвитости торговых путей в русских княжествах смертность среди населения в процентом соотношении была значительно ниже аналогичных показателей в Западной Европе. Если для Англии, Италии и других западноевропейских стран речь идет о сокращении населения на треть или четверть, то для Руси речь может идти о сокращении, вероятно, не более чем на 5–6 % или ^_1/20 населения. Согласно его подсчетам всего на территории европейской части СССР до «Черной смерти» проживало порядка 8 млн. 579 тыс. чел. [Урланис Б.Ц., 2007: 118]. Из них примерно 6 млн. 960 тыс. человек на территории русских княжествах и порядка 1 млн. 800 тыс. человек в поволжских землях Улуса Джучи. Свои подсчеты исследователь выстраивал исходя из соотношения обрабатываемых сельскохозяйственных угодий к средней численности одной семьи. За стандарт была взята близкородственная семья из 4,4 человека. При общей площади территории 1,1 млн. кв. км в русских землях в среднем приходилось 2,5 человек на квадратный километр. При этом было допущено, несмотря на естественную убыль населения, что ежегодный прирост составлял более чем в два раза. Таким образом, численность населения в русских землях выросла с порядка 3 млн. (около 1000 г.) до указанных Б.Ц. Урланисом накануне «Черной смерти» 6 млн. 690 тыс. человек.

Как и в Западной Европе на Руси повторная вспышка чумы проявилась через 10–12 лет после «Черной смерти». Так в Северо-Восточной Руси мор был отмечен в 1364 г. Начался мор в Нижнем Поволжье, а затем перекинулся на русские города. В последствии мор был отмечен в 1373, 1375, 1387, 1390, 1417, 1420, 1423, 1425, 1441–1443, 1467 гг. Но несмотря на столь неблагоприятные эпидемические условия, считает Б.Ц. Урланис, численность населения продолжала возрастать. Так к 1500 г. она уже составляла 15 млн. человек, то есть население прирастало в среднем 0,11 % человек в год [Урланис Б.Ц., 2007: 120]. Куда более страшным и частым явлением для средневековой Руси являлся массовый голод. Зачастую он мог иметь общерусский характер. Подобное наблюдалось в 1230, 1279, 1309, 1422, 1429, 1579 и 1602 гг. Именно на эти годы и приходится основной пик смертности [Урланис Б.Ц., 2007: 262].

Произведенный Б.Ц. Урланисом примерный подсчет убыли населения от произошедшей в 1346–1352 гг. вспышки позволил говорить о следующих цифрах: 417 600 чел. во всех русских княжествах и 102 000 чел. в поволжских землях Золотой Орды. Несколько иную оценку численности населения этой эпохи в русских землях привели в своих исследованиях А.Е. Водарский, отечественный специалист, один из крупнейших в области исторической географии и демографии, и современный российский специалист С.А. Ершов [Водарский Я.Е., 1973; Ершов С.А., 1997]. Согласно их точке зрения примерная численность населения на территории русских княжеств между «Батыевым нашествием» и началом «Черной смерти», то есть с 1241 по 1300 г. упала с 6,5 млн. до 5,3 млн. человек. Следующие, приведенные в исследовании числовые данные, указывают на сокращение населения в 1380 г. примерно еще на 152 тыс. человек. Таким образом, по заключению ученых, это являлось наименьшим показателем с начала XIV в. Скорее всего, дочумных величин население русских княжеств достигло уже в 1400 г. и составило 5 млн. 387 тыс. человек. В дальнейшем вплоть до присоединения Казанского и Астраханского ханств в середине 1550-е г. фиксировался постоянный прирост. В результате, численность русского населения составила примерно 10 млн. 500 тыс. человек [Ершов С.А., 1997: 78]. Противостоящее им население обоих татарских ханств насчитывало порядка 650 тыс. человек (0,5 млн. человек — Казанское и 0,15 млн. человек Астраханское ханство) [Ершов С.А., 1997: 74][22]. Как видно, соотношение было явно не в пользу восточных соседей Московского государства. Фактически необходимо говорить о более чем 16-ти кратном превосходстве Великих князей московских. Последние данные были получены С.А. Ершовым, исходя из принятой в отечественной историографии усредненной величины, и просчитаны по предложенной отечественным исследователем оригинальной формуле[23].

Впрочем, данные выводы делались без учета достижений в области истории и археологии Золотой Орды. Британские исследователи из Оксфорда, исходя из позиции примерного численного равенства между татарскими и русскими территориями, предположили, что общая численность населения Великой русской равнины в начале XIV в. достигла 15 млн. человек. Уже в начале XV в. оно уменьшилось на 4 млн. человек, а в начале XVI в. вновь достигла прежних величин с тенденцией последующего демографического роста [Население Европы 1300–1800, 2015]. Однако, эти предположения строятся на анализе западноевропейских и ближневосточных письменных источников, а также теоретической возможности развития высокопродуктивного сельского хозяйства этих регионов. Как известно, последнее позволяло в кратчайший срок восстановить доэпидемическую численность населения. Исходя из этого, можно говорить о том, что данное предположение британских специалистов скорее выглядит гипотезой, нежели реальной оценкой численности населения региона.

Более приближенную оценку численности населения к реалиям Улуса Джучи высказали отечественные исследователи Д.М. Исхаков и И. Л. Измайлов. В своей монографии, посвященной этнополитической истории татарского народа, авторы, используя численные оценки Ибн Баттуты и аль-Омари татарских эмиров и войск, приведенных в сборнике арабских и персидских авторов В.Г. Тизенгаузена, сошлись во мнении, что население Золотой Орды могло достигать в пиковые периоды 1,5–2 млн. человек. Данные числовые значения получались исходя из предположения соотношения общей численности войска золотоордынского хана к населению домена[24].

При этом оба автора скорее всего учитывали только данные по ханскому домену Ак-Орды. В то время, как проведение аналогичных исследований по территории Кок-Орды, вследствие отсутствия письменных источников, представляется крайне затруднительным. Аналогичным образом ситуация складывается вокруг располагавшихся в Бессарабии и в Западной Сибири татарских территориях. Поэтому важное место для подведения окончательных оценок будут занимать числовые данные, приведенные в исследовании С.А. Ершова [Ершов С.А., 1997: 75][25]. При этом необходимо учитывать несколько крайне специфических для демографии Золотой Орды факторов: 1) достаточно слабый естественный прирост населения среди кочевников; 2) низкий уровень развития сельского хозяйства Золотой Орды, даже по сравнению с зависимыми от нее оседлыми территориями русских княжеств. Исходя из всего вышесказанного, можно предположить, что общая численность населения, проживавшего на территории средневекового татарского государства, при благоприятных условиях могла достигать 3 млн. человек.

Впрочем, уже во время «Черной смерти» население Золотой Орды начало резко сокращаться. Сославшись на исследование советского ученого В.В. Самаркина [Самаркин В.В., 1976: 84], Д.М. Исхаков и И.Л. Измайлов пришли к выводу, что эпидемия 1346–1350 гг. привела к сокращению населения Золотой Орды в среднем на 25 %. Наиболее пострадавшими оказались крупные города, где сокращение населения могло достигнуть 90 %. Таким образом, оба историка сошлись во мнении, что численность населения средневекового татарского государства, после данного бедствия, могла приблизится к 2,22 млн. человек, что в свою очередь могло негативно сказаться впоследствии на развитии культуры и экономики данного государственного образования [Исхаков Д.М., Измайлов И.Л., 2007: 114].

Если суммировать взгляды отечественных и зарубежных исследователей на численность населения Золотой Орды и зависимых от нее русских княжеств, можно отметить следующие оценки: 1) примерное количество населения на пространствах Великой Русской равнины достигало примерно 8,5–9 млн. человек[26]; 2) сокращение населения в татарских землях составило 25 %, а в русских княжествах из-за наличия большого количества свободных территорий оно могло достичь 3–5 %; 3) русские княжества, вследствие более высокого уровня развития сельского хозяйства и внедрения новых технологий в земледелие в 1460-х г., смогли не только достаточно быстро восстановить численность населения, но уже к середине XVI в. значительно превзойти по этому показателю татарские ханства; 4) «Черная смерть» негативно повлияла на развитие культуры, экономики и демографии Золотой Орды и татарских ханств.

В 1960 г. в историографии «Черной смерти на территории Золотой Орды и близлежащих регионов» появились первые специальные исследования Н.Г. Богоявленского, К.Г. Васильева и А.Е Сегал. По мнению одного из крупнейших современных отечественных антропологов А.П. Бужиловой, наиболее значимой для медиков и для преподавателей курса «Истории медицины» стала книга Н.Г. Богоявленского «Древнерусское врачевание в XI–XVII вв.». В этом труде отечественный ученый на основе текстов Новгородских и Псковских летописей постарался географически локализовать эпидемический очаг средневековой чумы на Северо-Западе Руси. В результате эпидемическим эпицентром очага была определена территория с центром в Новгороде и Пскове с захватом соседних городов (Старой Руссы, Торжка и Твери). Исследователь одним из первых в отечественной историографии заявил, что движение «мора» 1364 г. происходило по водным магистралям от низовьев Волги из Золотой Орды к Нижнему Новгороду с последующим проникновением в центр Московской Руси через Оку и Верхнюю Волгу. Согласно данным, представленным в Псковской второй летописи и Новгородской первой летописи, основным временем возникновения мора и сроками протекания болезни являлась вторая половина года. В целом Н.А. Богоявленскому удалось не только реконструировать весь ход эпидемии средневековой чумы, выявить существование на Руси нескольких форм чумы, но и назвать основные причины этих эпидемий. Одной из них могла стать страшнейшая эпизоотия сибирской язвы. Другими причинами чумы, по его мнению, могли стать как инфекционные заболевания (цинга, различные виды тифов), так и массовый голод среди населения, возникший от неурожаев и гибели кормов для животных. Положение осложнялось из-за резких скачков цен на продовольствие [Богоявленский Н.Г., 1960: 111].

Развивая тему средневековых эпидемий на Руси, Н.Г. Богоявленский в другом своем исследовании обратился к опыту врачей Северной Руси [Богоявленский Н.Г., 1964]. Согласно точке зрения автора, распространению эпидемий в этом регионе не помешали холодный климат, малозаселенность, знания в области санитарии. Как показал анализ средневековых летописных текстов, русские писцы, не разбираясь в причинах повальной смерти (эпидемии, голод) среди населения, могли обозначить причину одним словом — «мор». Не облегчала понимание этой темы господствовавшая общественная точка зрения, что Север Руси свободен от моровых поветрий. Так, в одном из списков древней «Космографии» сказано, что «моровова поветрея там никогда не бывает, временем бывает болезнь огневая, и та в коротких днях минется». Возможно, одной из причин господства подобного мнения, по мнению Н.Г. Богоявленского, являлось то, что русский север зачастую выступал местом спасения во время эпидемии для верхов богатых северо-западных городов (Пскова и Новгорода). Не облегчало положение и то, что вести о местных вспышках достигали Новгорода и Москвы лишь через достаточно продолжительный период. Все это приводило к тому, что поступившие данные подвергались резкой критике. Между тем, в летописях был зафиксирован целый ряд крупных вспышек на Севере Руси. В 1352 г. в районе Ладожского озера была зафиксирована легочная форма чумы. В 1424 г. после нескольких голодных лет в Карелии «мор бысть на людех в железою и охрак кровню» (бубонная и легочная чума). В 1471 г. «на самом Устюзе мор бысть силен налюди». В 1571 г. случилась крупная эпидемия чумы, охватившая множество городов и сел. В 1669 г. в летописях зафиксирован так называемый «Соловецкий мор».

Кроме чумы на Севере Руси были распространены сибирская язва (1571 г.), известный с начала XV в. и подробно описанный монахами Соловецкого монастыря сыпной тиф (1682 г), и обозначаемая в русских летописях словами «бобушки», «Шадрины», «шадры» оспа [Богоявленский Н.Г., 1964: 72–75].

Основные способы и меры, принимаемые для борьбы с эпидемиями на Севере Руси, в отличие от остальных русских земель, по заключению Н.Г. Богоявленского, хотя и носили более целенаправленный и организованный характер, но в основном они ограничивались введением многочисленных запретов. В случае нарушений обвиняемые карались достаточно жестко: заточением на время в тюрьму, битьем кнутом, сажанием на цепь на базаре или на природе или «там где живет, чтобы все было видно». Зачастую введение подобных запретительных мер происходило лишь только в том случае, когда эпидемия приобретала повальный характер среди податного населения, влекшее за собой срыв ямской повинности или сбора ясака с «иноземцев» [Богоявленский Н.Г., 1964: 75].

Наиболее распространенной мерой было карантирование населенных пунктов с помощью установки застав и засек, состоящих из стрельцов или местного населения, вокруг очагов эпидемии на основных торговых путях (по шляхам), «стежей» и водным переправам. Другими распространенными формами противоэпидемической борьбы в Средневековой Руси были: организация на основных торговых магистралях и близ домов постоянных костров из можжевельниковых ветвей или специальных (для дезинфекции одежды больных) окуривательных помещений, зимой — вымораживания жилых помещений, стирки уксусом мелких личных вещей. Особую категорию обрабатываемых вещей составляли деньги, которые промывались в проточной воде и протирались песком.

В условиях распространения массовых эпидемий подозрительные дома полностью сжигались со всей рухлядью, что приводило к удивлению иноземных купцов. Покойников старались хоронить в кратчайшее время, зачастую без свидетелей и традиционного церковного отпевания, в расположенных за городской чертой глубоких могилах. Здоровые старались выходить на улицу, намазавшись чесноком или опрыскавшись смесью дегтя с чесноком [Богоявленский Н.Г., 1964: 77].

Другой работой на данную тему, опубликованной в этот же период, стала монография К.Г. Васильева и А.Е. Сегала [Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960]. Базируясь на достаточно широком круге текстов русских летописей (Псковской I и II, Новгородской I и IV, Никоновской или Патриаршей) авторы пришли к следующим выводам: 1) слово мор могло обозначать любые крупные эпидемии; 2) большую роль в их распространении на Руси сыграло развитие торговых путей.

Первым зафиксированным в летописях является мор 1060 г, разразившийся среди «торков» во время похода великого киевского князя Изяслава. Следующая крупная Киевская эпидемия 1092 г. пришла из Полоцка. Первые контрмеры русские власти стали принимать чуть позднее. Во время антоновского мора 1128 г. в Новгороде были впервые в истории привлечены специальные похоронные команды. Эпидемии 1153 и 1158 гг. отличались совместным хождением эпидемией и эпизоотий. Мор 1168 г. был отмечен масштабными природно-климатическими явлениями. Вспышка 1187 г., скорее всего, являлась пришедшим в русские земли через Новгород, отголоском испанского гриппа 1181 г.

Одной из крупнейших эпидемий русского средневековья стал мор 1230 г. Причем после нее средневековыми русскими летописцами была отмечена существующая связь между мором и «гладом». Скорее всего, по мнению авторов монографии, подобное словосочетание могло обозначать распространение сыпного или брюшного тифа. При этом, как гласят летописи, скорее всего, наблюдалась эпидемия чумы. Подтверждением этих слов является описание смоленского поветрия 1230 г. [Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960: 24].

С эпидемической точки зрения нашествие Батыя на Русь, да и в целом наступившая во второй половине XIII в. эпоха золотоордынского ига не стали исключением. Крупнейшие эпидемии в этот период были зафиксированы в Рязанском княжестве в 1257 г., Пскове в 1265 г., во многих русских землях 1278–1279 и 1282 гг., во время осады в 1283–1284 гг. войсками правителя западноордынских улусов Тохты городов Подолья, Волыни и Польши и в русских княжества в 1286 г. Причем одной из причин возникновения эпидемии летописцы называют чародейство татар по отравлению колодцев.

Впрочем, полагают исследователи, скорее речь шла о занесенной с запада поляками или с востока татарами кишечной инфекции [Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960: 25].

Относительно эпидемии «Черной смерти», авторы монографии пришли к следующим выводам: 1) чума возникла в ордынских землях около 1346 г., 2) эпидемия «Черной смерти» вернулась на Русь в 1351/52 гг., 3) сопутствующим явлением чумы стал массовый голод, 4) было зафиксировано несколько крупных вспышек в 1346, 1351–1353, 1360–1364, 1387–1389, 1393, 1396 гг. [Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960: 27–32].

Оценивая положение дел в борьбе с эпидемиями в XV–XVII вв., исследователи исходят из того, что уровень образованности в Московском государстве в этот период оставался достаточно высоким. Поэтому уровень смертности в русских землях был гораздо ниже, чем в ряде европейских государств. Впрочем, в основной массе люди умирали, как и во второй половине XIII в. от чумы. Придерживаясь принятой в отечественной историографии хронологии вспышек данного вида заболевания и представленной в текстах русских летописей описания клиники заболеваний, К.Г. Васильев и А.Е Сегал предположили, что в XV–XVI вв. имело место быть параллельное хождение нескольких эпидемических болезней. В частности, они предположил вспышку гриппа в 1409 и 1414 гг., сыпного тифа в 1419/20, 1550, 1563 и 1570 гг., сифилиса в 1527–1530 гг. и цинги в 1552/53 гг. [Васильев К.Г., Сегал А.Е., 1960: 33–48].

Менее заметно для отечественной историографии прошла опубликованная в 1966 г. статья Ю.К. Бегунова [Бегунов Ю.К., 1966]. В данном исследовании основной акцент был сделан на анализе «Сказания о Железных вратах», хранящегося под номер 537 в Государственной библиотеке им. В.И. Ленина и вошедшего в рукописный сборник XVIII в. Н.С. Тихонравова. В самом тексте «Сказания» содержится следующее: «Близ синева моря Астраханьскаго есть Железны врата. В первобытные лета бывал город и измер в моровом поветрие и запустело» [Бегунов Ю.К., 1966: 126]. Автор статьи склоняется к тому, что речь скорее всего идет о Дербенте. Собственно, «Сказание», по заключению Ю.К. Бегунова, было записано в середине XV в. со слов русского путешественника, побывавшего в Дербенте и Ширване между 1436 и 1447 гг. [Бегунов Ю.К., 1966: 131]. Если учесть разразившуюся в Центральной Азии и на Ближнем Востоке большую эпидемию 1434/35 гг. упомянутую Фасихом Хасафи и современным английским ориенталистом М.В. Долсем, то, возможно, в «Сказании» речь идет о вспышке чумы, произошедшей в этот период в самом Дербенте.

Вышеуказанные работы стали важным этапом для осмысления темы «Черной смерти на территории Золотой Орды и близлежащих регионов» в отечественной историографии. Однако, из-за господствовавшего в советский период отечественной историографии марксистского материализма, делавшего акцент на изучение эволюции в истории социальных и экономических отношений, указанные исследования были произведены в рамках «Истории медицины». Поэтому несмотря на достаточно подробную проработку источниковой базы, многие сопутствующие исторические темы были попросту не отмечены. Главным образом это коснулось тематики, связанной с анализом литературных произведений, а также психологии индивида и общества, попавших в условия масштабных природных катаклизмов. В большей степени это свидетельствовало об определяющем влиянии специалистов естественников в осмыслении эпидемии чумы. С другой стороны, это указывало на достаточно ограниченный источниковый корпус темы «Черной смерти на территории Золотой Орды и близлежащих регионов». Все это в значительной степени определило запаздывание отечественных исследователей в осмыслении данной тематики с последующим слепым копированием идей западных коллег.

В то же время, продолжавшееся теоретическое и методологическое лидерство отечественных специалистов естественных наук (биологии, эпидемиологии и климатологии), позволило в 1980-х г. более тесно рассмотреть взаимосвязь между климатическими изменениями и вспышками трансмиссивных заболеваний. Первую подробную реконструкцию хронологии эпидемий прошлого, на основе анализа текстов нарративных источников, сделали Е.П. Борисенко и В.М. Пасецкий [Борисенко Е.П., Пасецкий В.М., 1988].

Более подробно о средневековых эпидемиях в русских княжествах было написано в монографии С.И. Бараша [Бараш С.И., 1987]. В своем труде, посвященном истории голода на Руси, исследователь постарался реконструировать климатическую и эпидемическую картину исторических событий. Отталкиваясь от идей А.Л. Чижевского и отечественного климатолога и географа начала XX в. М.А. Боголепова, исследователь попытался связать влияние солнечной активности с возникновением и распространением инфекционных заболеваний (чумы, оспы, холеры, гриппа, кишечных заболеваний и других инфекций). При этом в исследовании большое внимание уделено климатическим изменениям, произошедшим в Золотой Орде и на Руси в период эпидемии «Черной смерти», что подтверждает предположения средневековых врачей о влиянии климата на эпидемическую обстановку. На годы ее наибольшей активности (1363–1365, 1371–1376, 1378 гг.), когда на солнце были видны «места черный, аки гвозди», приходятся голод и вспышки чумы. В наиболее освещенном в русских летописях Пскове вспышки чумы в XIV–XV вв. фиксируются каждые 8–10 лет. Придерживаясь традиционной для отечественных историографии хронологии эпидемических вспышек чумы XIV–XV вв., С.И. Бараш пришел к выводу, что основной причиной появления болезни на территории русских княжеств является занесение ее купцами из Западной Европы.

Все климатические изменения второй половины XIV в., заключает исследователь, напрямую связаны с началом Малого ледникового периода, характеризовавшегося общеевропейскими суровыми зимами, жестокими засухами, неурожаями и массовым голодом. Причем, в годы близкие к 3, 6, 7 и 9-му десятилетию каждого века на Русской равнине наблюдались экстремальные климатические условия, пагубно влиявшие на урожай: избыток влаги, засухи, длительный жаркий или холодный период, появлении саранчи, энтовредителей и прочих патогенов [Бараш С.И., 1987: 111–129].

§ 3. Современное состояние отечественной историографии темы

В 1990-х — первой половине 2000-х годов, несмотря на отказ от марксистского материализма, в историографии «Черной смерти на территории Золотой Орды и близлежащих регионов» продолжилось теоретическое и методологическое первенство отечественных специалистов-естественников. Именно этим-то и можно объяснить появление в конце 1990-х гг. уже упомянутой монографии по исторической демографии С.А. Ершова и исследование крупнейшего отечественного эпидемиолога, академика РАМН И.В. Домарадского [Домарадский И.В., 1998]. В ней ученый естественник попытался проанализировать развитие взглядов отечественных и зарубежных специалистов на это заболевание. Вспышки чумы, по его мнению, происходили как в античности, так и в средние века. В исторических источниках кроме легочной формы чумы перечисляются (включая молниеносные, при которых смерть наступала среди полного здоровья), все известные в современном мире формы болезни (бубонная, бубонно-септическая, кожная, кишечная и др.). Особое удивление И.В. Домарадского вызывает факт существования во время «Черной смерти» в зараженных городах целых незатронутых инфекцией кварталов и отдельных домов. При этом в источниках очень часто приводились примеры, как повторного заболевания переболевших людей, так и редких случаев заражениях обслуживающего персонала. Именно в эпидемии «Черной смерти» XIV в. были зафиксированы подобные факты. Эпидемия началась в 1347 г. и продолжалась 60 лет. Ни одно из существовавших на тот момент государств не избежало чумы, даже Гренландия (однако болезнь почему-то обошла Исландию).

В подсчете общего числа погибших от эпидемии «Черной смерти» И.В. Домарадский исходил из точки зрения Р. Поллитцера о 25 млн. человек. Если же в целом оценивать теоретические взгляды отечественного автора на эпидемию средневековой чумы, то здесь, в целом, прослеживается влияние точки зрения на это бедствие западных специалистов. Собственно, именно поэтому в качестве «родины» «Черной смерти» у отечественного исследователя фигурирует среднеазиатская местность «Katay», а быстрое распространение заболевания и его попадание на территорию русских княжеств в 1351–1353 гг. напрямую связывается с существовавшей на тот момент времени хорошо развитой транспортной системой ведущей из Китая в Западную Европу. Но, замечает И.В. Домарадский, это была не первая на Руси эпидемия чумы. Так еще в XI в. летописец Нестор отмечал в Киеве «мор на люди» [Домарадский И.В., 1998: 10–11]. Вспышки чумы были зафиксированы в 1092 г. (Полоцк), 1158 г. (Новгород), 1187 г. (Русские княжества), 1230 г. (Смоленск), 1237 и 1241 гг. (Псков и Изборск), 1265 и 1278 гг. (Полоцк, Смоленск, Киев, Новгород и Псков), 1308 и 1321 гг. (Новгородское княжество и Новгород). Насколько были ужасны опустошения, вызванные чумой в средневековой Руси, можно судить хотя бы по данным о смоленской вспышке 1387 года, когда в городе осталось только 5 человек, вышедших из него и затворивших за собой город, наполненный трупами. К таким катастрофическим последствиям, по мнению исследователя, могла привести активизация нескольких природных очагов, располагавшихся между 48–49° северной и 40–41° южной широты [Домарадский И.В., 1998: 19]. Причем, согласно приведенным в исследовании таблицам, на территорию Улуса Джучи приходится порядка 70 % от общего числа расположенных на территории стран СНГ современных природных чумных очагов [Домарадский И. В., 1998: 22–23]. Именно в этих очагах, по заключению исследователя, и произошло возникновение «Черной смерти». Наиболее опасными с эпидемиологической точки зрения (вирулентными) считаются очаги, находящиеся на стыках между районами распространения дикой чумы и поселениями. В Золотой Орде расстояние между ними было столь мало, что увеличившееся поголовье носителей чумной бактерии (крысы) в середине XIV в. привело к возникновению опасной для людей пандемии чумы [Домарадский И.В., 1998: 24].

В 2004 г. исследователями В.Г. Трифоновым и А.С. Кархаряном была предложена последняя на сегодняшний день геодинамическая теория возникновения эпидемии чумы [Трифонов В.Г., Караханян А.С., 2004]. Согласно ей одним из важных факторов в истории Нижнего Поволжья являлось изменение уровня Каспийского моря. Причем колебания его уровня, имевшие важные экологические последствия, были обусловлены не только изменениями водного баланса вследствие климатических вариаций, но и смещением земной коры при сильных землетрясениях. При этом одним из важных последствий увеличения сейсмической активности становится изменение хромосом у живых организмов и растений — так называемые робертсоновские транслокации[27]. Отечественные исследователи Н.Н. Воронцов и Е.А. Ляпунова обнаружили подобные изменения в одном из подвидов слепушей (мелких грызунов) Elobius talpinus, обитавшем в высоко сейсмически активной зоне разломов на границе Памира и Тянь Шаня. Подобные мутагенные изменения были выявлены и у слепушей, обитавших в зонах активных разломов на Балканах и Ближнем Востоке, а также у полевок и домашних мышей в активных зонах Апеннин, Альп, Пиренеев, Динарид, Малого Кавказа, Тянь-Шаня, Алтая, Байкала, Курил, Японии и запада США.

Как считают оба исследователя, одной из важных причин подобных мутагенных изменений могли быть химически своеобразные «эманации» в активных зонах. В ходе аэро-космо-геологического эксперимента «Тянь-Шань-Интеркосмос 88», проводившегося в зонах Таласо-Ферганского, Файзабадского, Чонкучаркского, Центрального и Северного Тянь-Шанского разломов, удалось зафиксировать близ границ зон активный выход радиоактивного газа радона и ряда других тяжелых металлов (ртути, железа, марганца, мышьяка, цикрона, ниобия и др.). Активизация выброса этих химических элементов ускоряет мутацию обитающих в районе активных зон живых организмов и растений. С другой стороны, прямыми свидетельствами этих процессов становятся сейсмическая и вулканическая активность. При этом, авторами была отмечена, синхронность этих процессов с климатическими изменениями. Хотя исследователи напрямую и не говорят о существовании взаимосвязи возникновения эпидемических заболеваний с этими процессами, но, как показал анализ свидетельств очевидцев, такое развитие ситуации в реальности могло иметь место быть.

Геодинамическая теория возникновения эпидемии чумы В.Г. Трифонова и А.С. Кархаряна хоть и базировалась на данных, полученных в ходе проведенных в районе Тянь-Шаня масштабных полевых исследованиях, однако, в отечественных научных кругах поддержки она так и не получила. Вместо этого, под влиянием теории природной очаговости трансмиссивных болезней человека, продолжилось исследование «Черной смерти». Именно влияние этой теории прослеживается в опубликованной в 2005 г. статье М.В. Супотницкого [Супотницкий М.В., 2005]. Развивая далее данную теорию, исследователь указал на то, что на начало «Черной смерти» повлияло взаимодействие трех больших групп природных чумных очагов: реликтового северо-западного, Русской равнины и Великого Евразийского чумного «излома».

Первая группа и вторая группа чумных очагов была локализована М.В. Супотницким в четырехугольнике Великие Луки — Вологда — Кострома — Смоленск. Ее активизация произошла еще до начала Второй пандемии чумы. Первая вспышка чумы в этом очаге зафиксирована в 1229–1230 гг. в Смоленске, где погибло до 32 тыс. человек. Во время Второй пандемии Черная смерть в этом очаге проявила свою активность в 1349–1353 гг. в Полоцке, Смоленске, Пскове, Новгороде, Белоозере. В 1364–1366 гг. наблюдалось распространение чумы в северо-восточных русских городах: Москве, Переславле, Коломне, Владимире, Суздале, Дмитрове, Можайске, Вологде, Рязани, Коломне и Волоке. В 1387–1390 гг. чума вновь проявилась в Новгороде и Пскове.

Третья группа природных очагов представляет собой гигантскую последовательность природных очагов чумы, расположенных от Йемена на юге и до южных отрогов Урала на севере. Самые крупные из них располагались на территории Улуса Джучи. Центр ордынских природных очагов находился близ города Бельджамен. Пик активизации этой группы очагов пришелся как раз на время распространения «Черной смерти», и именно в ордынских землях началось ее «победное шествие». Одним из факторов, приведших к возникновению болезни, стали, по мнению М.В. Супотницкого, климатические изменениями второй половины XIV в. [Супотницкий М.В., 2005: 20–30].

Другой важной теоретической работой, написанной под влиянием теории природной очаговости трансмиссивных болезней человека и опубликованной в середине 2000-х гг., считается монография супругов Сунцовых [Сунцов В.В., Сунцова Н.И., 2006]. В этом исследовании авторы постарались, используя экологический подход к изучению генезиса природных и антропогенных очагов чумы, реконструировать процесс возникновения пандемии чумы. В результате была предложена концепция двух этапов генезиса природных чумных очагов. На первом, естественно-историческом этапе, в эпоху конца позднего плейстоцена (22–15 тыс. лет назад), по мнению авторов исследования, на обширных степных пространствах Центральной Азии произошло формирование биологической паразитарной системы «монгольской сурок (Marmota sibirica) — блоха (Oropsella silantiewi)». На втором, биосоциальном этапе, человек в результате своей хозяйственно-экономической деятельности стал активно непреднамеренно оказывать неблагоприятное влияние на генезис первичных очагов чумы в Евразии. В результате произошло не только изменение естественных ареалов обитания грызунов, и создались условия для всемирной экспансии чумы. Исходя из гипотезы Р. Поллитцера, ученые пришли к выводу, что основной причиной начала «Черной смерти» стало проникновение сурочьего подвида из Центральной или Средней Азии через Крым (Каффу) в Европу и Северную Африку. Наиболее вероятно, вынос микроба чумы из природного сурочьего очага (Marmota baibacina) произошел в районе оз. Иссык-Куль и был связан с военными походами монголов на Запад в 1330–1340-х гг.

В начале 2010-х г. одесским исследователем И.Т. Русевым была предложена оригинальная концепция происхождения эпидемии чумы [Русев Т.И., 2011]. Автор исходит из того, что одной из важнейших причин начала любой эпидемии является не принесение морским путем основных разносчиков чумной бактерии черных крыс, а активное воздействии человека в результате хозяйственной деятельности на уже существующие древние эпидемические очаги чумы. Таким образом, изыскания Т.И. Русева в области изучения в целом коррелируется с установившейся в отечественной науке точкой зрения на то, что одним из важных факторов проявления крупных вспышек чумы являлся антропогенный фактор.

Если рассматривать развитие в эти годы историографии темы «Черная смерть на территории Золотой Орды и близлежащих регионов», то следует отметить отказ в исследованиях от марксистского материализма и рост интереса к трудам западных специалистов. Одной из первых работ отечественных специалистов, созданных под влиянием достижений западной историографии, стала опубликованная в 1991 г. монография Ю.Л. Бессмертного [Бессмертный Ю.Л., 1991]. Автор, исходя из анализа французских средневековых источников, смог сделать выводы относительно изменений, произошедших во французском средневековом обществе. Наиболее заметные, по мнению исследователя, произошли сразу после «Черной смерти». Главным образом они привели к трансформации общественных взглядов на роль женщины в жизни средневекового общества, различные поколенческие и половозрастные проблемы, поведенческие мотивы различных социальных слоев, представления о болезни и смерти.

Еще больше подогрел интерес к теме исследования перевод на русский язык статей американского тюрколога Ю. Шамильоглу[28]. Под влиянием его взглядов отечественные исследователи смогли не только расширить исследовательскую тематику, но и за счет включения вновь открытых нарративных источников подробно рассмотреть проявление «Черной смерти» и ее последствия для Золотой Орды.

Одним из отечественных первопроходцев данной темы стал в конце 1990-х г. кишеневский историк Н.Д. Русев. В своей работе, посвященной расположенным в низовьях Дуная и Днестра ордынским городам, исследователь в качестве основного фактора, поспособствовавшего распространению на этих территориях «Черной смерти», обозначил существовавшую на этих территориях так называемую контактную зону пересечения интересов Запада и Востока [Русев Н.Д., 1999]. Для обоснования своей точки зрения, автор исследования обобщил практически все достижения в изучении отдельных сторон истории городов Нижнего Подунавья и Поднестровья. Используя данные письменных, археологических и нумизматических источников, Н.Д. Русев пришел к выводу, что большую роль в истории Молдавии сыграла вспышка средневековой чумы в 1346–1352 гг. Последняя, по его мнению, пришла из Улуса Джучи. Однако, из-за отсутствия достаточного количества письменных источников о распространения чумы в землях Дешт-и Кыпчак, нельзя точно определить временной промежуток появления на территории Молдавии данного средневекового бедствия. Единственным письменным источником, позволяющим понять суть событий, могут считаться византийские хроники Иоанна VI Кантакузина. Именно в них напрямую сообщалось, что «северные скифы» пострадали ничуть не меньше, чем жители Византийской империи. Впрочем, основной причиной массовой гибели населения, по мнению Н.Д. Русева, являлся не низкий уровень санитарии, а присутствие в нижневолжских степях природных очагов чумы. Причем большую роль в распространении эпидемии сыграл благоприятный климат и широкая сеть торговых путей [Русев Н.Д., 1999: 53].

Данные, полученные кишеневским исследователем в ходе текстологического анализа византийской хроники Иоанна VI Кантакузина, в целом коррелировались с выводами отечественных нумизматов Л.Л. Полевого, М.Г. Мухамадиева и Ф.М. Шабульдо. На основании анализа нарративных и нумизматических источников кишеневским исследователем было предположено, что одним из характерных итогов «Черной смерти» явилась массовая миграция населения в более безопасные районы. Однако, сам этот процесс не мог произойти ранее 751 г. (1350/1351 гг.) или позднее 753 г. (1352–1353 гг.). Однако, миграция населения с территории Бессарабии не была остановлена сразу после прекращения эпидемии чумы, а наоборот усилилась [Русев Н.Д., 1999: 55]. Параллельно с этим исследователь отметил усиление центробежных тенденции и рост внутриполитических противоречий между кочевой знатью и городским населением, являвшимся по преимуществу потомками покоренных оседлых народов. Именно эти разногласия и стали тем толчком, который приведет к окончательному распаду Улуса Джучи [Русев Н.Д., 1999: 57].

Еще одним опубликованным в эти годы исследованием, где на основе текстологического анализа ранее опубликованных нарративных источников реконструируется ситуация в Золотой Орде во время «Черной смерти», стала статья петербургского историка М.Г. Крамаровского [Крамаровский М.Г., 2002]. В ней на основе текста письма, написанного в 1367 г. в Венеции 63-х летним Франческо Петраркой к своему другу генуэзскому епископу Гвидо Сетте, автором исследования был сделан вывод о разразившемся страшном голоде во время первых вспышек средневековой эпидемии чумы в Причерноморских степях. Ситуация отягощалась последствиями венецианско-генуэзской войны 1350–1355 гг. за обладание Черным морем и начавшейся в Золотой Орде «Великой замятней». Однако, если следовать тексту письма, считает М.Г. Крамаровский, ордынско-генуэзская черноморская торговля, несмотря на резкий рост цен на хлеб, продолжала функционировать за счет увеличения работорговли в крымских городах [Крамаровский М.Г., 2002: 174175, 180]. При анализе начала «Черной Смерти» автор статьи подчеркивает влияние неблагоприятных погодных явлений (засухи), а годом начала чумы в Золотой Орде называет 745 г. (17.06.1341 — 05.06.1342) [Крамаровский М.Г., 2002: 177].

Влияние «Черной смерти» на материальную культуру было отмечено в статье А. Апонасенко [Апонасенко А., 2004]. В этом исследовании автор обратил внимание на принятые в Новгороде и Пскове способы и методы борьбы с эпидемиями. Одним из самых распространенных, согласно летописным текстам, становилось возведение за день специального обыденного храма. Их значение для внутригородской жизни было велико. Само строительство здания велось на добровольных началах. Участие в строительстве рассматривалось жителями исключительно как награда за ведение праведной жизни. Значение этих религиозных зданий для городской жизни, по мнению А. Апонасенко, доказывает тот факт, что существовавший в XVII в. обыденный храм Похвала Богородицы, входил в число семи важных городских церквей. Распространение этого культа на Руси было связано с популярным у православных верующих праздником Покрова Богородицы, возникшим вследствие чудесного спасения Константинополя в VI в.

Во второй половине XVI в., по мнению исследователя, московскими властями с помощью возведения обыденных храмов, посвященных распространенным в Москве религиозным культам (Св. Кирилл Белоозерский и Св. Христофор), стали предприниматься попытки идеологического обоснования своего политического лидерства над Новгородом. Впрочем, закат традиций строительства подобной религиозной архитектуры во второй половине XVI в., считает исследователь, вызван экономическим кризисом вследствие Ливонской войны, массовыми эпидемиями и голодом.

Еще на одно последствие «Черной смерти» для Золотой Орды указал казанский исследователь И.М. Миргалеев. Согласно его точки зрения в 1395 г. после грабительского похода Аксак Тимура (Тамерлана) и последовавшего вслед за этим страшным голодом на территории Нижнего Поволжья разразилась 10 летняя эпидемия чумы [Миргалеев И.М., 2004: 140].

Более поздний период был освещен в монографии В.В. Трепалова [Трепавлов В.В., 2004]. При освещении данной темы историк основывался на двух источниках личного характера: записках А. Дженкинсона и сочинениях князя Курбского [Дженкинсон А., 1937; Сочинение князя Курбского, 1914]. Согласно последним, эпидемия чумы разразилась в Ногайской и Заволжской Орде сразу же после занятия русскими войсками Астрахани в 1556 г.[29] Причем мор стал развиваться на фоне масштабной засухи, чрезвычайно холодной зимы, туляремии домашних животных и последовавшим за тем массовым голодом среди населения Ногайской, Заволжской и Перекопской Орд. Такие масштабные бедствия ногайцев продолжались по крайне мере до 1559 г., что и нашло свое отражение в датированных 1558 г. записях А. Дженкинсона. Причем сам английский путешественник, описывая события ровно через два года после князя Курбского, указывает на множественность моров, что скорее всего свидетельствовало о параллельной вспышке нескольких эпидемических заболеваний. Об общем количестве погибших можно найти у князя следующие слова: «И так того народу Измальтескаго мало за Волгою осталося, едва пять тысячей военных, его же было подобно песку морскому». В целом, заключает отечественный исследователь, в Московском государстве о бедствиях в Ногайской Орде прекрасно были осведомлены, но не сочувствовали. Взаимное истребление и массовое вымирание «бусурман» воспринималось, как возмездие за прежние беспокойства, причиненные Руси, и в целом как Божья кара им. Этими соображениями и объяснялось отсутствие всяческого желания оказать помощь татарскому населению со стороны астраханской русской администрации и местных воевод. «Однако их плохо приняли и мало им помогли: большое число их умерло от голода; их мертвые тела кучами валялись по всему острову (на Волге под Астраханью. — В.В. Трепалов), непогребенные, подобные зверям» [Трепавлов В.В., 2004: 285–286].

Более глубоко к осмыслению темы «Черной смерти в Золотой Орде» подошел Э.С. Кульпин-Губайдуллин. Согласно его точке зрения, основной причиной возникновения эпидемии средневековой чумы в Улусе Джучи в 1340-х г. являлось не общее падение санитарии в густонаселенных средневековых городах, а географическое расположение этих поселений в традиционных для эпидемий жарких районах [Кульпин-Губайдуллин Э.С., 2005: 55]. Причем сам исследователь, вслед за другим отечественным историком В. Л. Егоровым, считал, что одной из характерных черт ордынских городов являлось наличие центрального отопления, канализации и общественных бань [Егоров В.Л., 1985]. Наличие последних плюс учитывание при строительстве строений отхожих мест на расстоянии до 50 метров значительно снижало эпидемическую опасность [Кульпин-Губайдуллин Э.С., 2004: 144].

Главной причиной появления «Черной смерти» в Улусе Джучи, по мнению исследователя, стал резкий рост численности прожорливой полуденной песчанки, превратившейся на тот момент в основного вредителя ордынского сельского хозяйства. Согнанный с традиционных мест обитания степных районов этот вид грызунов, во время наступившей в середине 1340-х г. сильнейшей засухи, после отбора пищи у копытных животных, стал через распространение чумы опосредованно влиять на людей. Численно выросшее при Узбек-хане население Золотой Орды вынужденно было бороться за контроль над основными пастбищами. Контроль над распределением последних был потерян ордынскими ханами еще в начале XIV в., поэтому разразившуюся в 1360-х гг. «Великую замятию», считает историк, нужно рассматривать как борьбу за ресурсы, маршруты кочевок, зимние пастбища — гарантии выживания населения [Кульпин-Губайдуллин Э.С., 2005, 112]:

Впрочем, единственным видимым недостатком исследований Э.С. Кульпина-Губайдуллина является указание только на две вспышки чумы в Улусе Джучи (1346, 1428–1429) [Кульпин-Губайдуллин Э.С., 2004: 144], хотя в приведенных в качестве письменных источников текстах русских летописей перечисляется несколько больше дат, связанных с чумными волнами. О них еще в начале XIX в. писал русский историк Н.М. Карамзин.

Во втором издании своей книги историк подвергает сомнению ранее высказанные тезисы в отношении эпидемии чумы в Улусе Джучи [Кульпин-Губайдуллин Э.С., 2011: 101–103]. В первую очередь за счет включения синантропических видов диких и домашних животных[30] он значительно расширяет перечень носителей заболевания. При этом болезнь может быть вызвана как при помощи укуса зараженных блох, так и воздушно-капельным путем при разделке больных домашних животных. В отличие от Западной Европы, где основными носителями, как правило, выступали черные крысы, болезнь в Золотую Орду могла попасть посредством зараженных верблюдов и купцов. Здесь в городских караван-сараях и происходило проникновение среднеазиатской чумы.

Последствия этой эпидемии для татарского средневекового государства были более значительными, чем в Западной Европе. В первую очередь, это привело к увеличению численности населения нижневолжских городов и росту работорговли. С одной стороны, это стабилизировало экологическую обстановку в Улусе Джучи, а с другой, привело к ускорению изменений в ландшафте лежавших на севере земель [Кульпин-Губайдуллин Э.С., 2011: 103].

Настоящим прорывом в теоретическом понимании «Черной смерти на территории Золотой Орды и близлежащих регионов» стало опубликованное в 2005 г. исследование одного из крупнейших отечественных антропологов современности А.П. Бужиловой [Бужилова А.П., 2005]. Признавая значение для развития человеческих сообществ древности крупных эпидемий, исследователь все же подчеркивал роль биологических и социальных факторов возникновения последних [Бужилова А.П., 2005: 140]. При этом огромную роль, по ее мнению, играла способность человеческого организма быстро адаптироваться к изменяющимся природно-климатическим условиям.

Вероятность возникновения крупной эпидемии среди человеческих сообществ начинает возрастать в случае если человеческий индивид от воздействия с окружающей действительностью впадает в стрессовое состояние или же у него полностью отсутствует приспособленный к данным условиям иммунитет. Поэтому автор исследования обращает внимание на наличие в обществе мигрантов. Последние, вследствие того, что являются носителями специфических эндо- и экзопаразитов, обладают специфической иммунной системой и обменом веществ. В итоге, попадая в среду резко отличную от условий исторической родины, мигранты могут впасть, под воздействием внутренних средовых факторов, в состояние перманентного стресса. Возникший постоянный контакт между местным и пришлым населением нередко приводил как к эпидемическому проявлению некоторых заболеваний, так и к увеличению числа генетически наследуемых аномалий. Поэтому в вопросах взаимодействия местного и пришлого населения, заключает ученый, следует учитывать не только биологическую, но и социальную и этнопсихологическую сторону проблемы, поскольку любая вспышка заболевания является следствием как мирного, так и конфликтного взаимодействия. От понимания этих процессов зависит определение дальнейшего экономического и социального развития всего региона [Бужилова А.П., 2005: 147].

Одной из таких важных с исторической точкой зрения эпидемий являлась «Черная смерть». Основываясь в своих научных взглядах на теорию природной очаговости трансмиссивных болезней человека, А.П. Бужилова большую роль для возникновения Второй пандемии чумы отводила сочетанию эпидемического и природно-климатического факторов, а также усилению накануне эпидемии миграционного потока людей, крыс, как носителей чумных блох, и других млекопитающих. Дальнейшее распространение данного заболевания напрямую было связанно с плотностью человеческой популяции и интенсивностью контактов внутри нее. Поэтому автор исследования не исключал в дальнейшем циркуляции эпидемии средневековой чумы исключительно внутри человеческих сообществ. При этом необходимо было учитывать складывающуюся военно-политическую обстановку, так как вследствие масштабных военных конфликтов или интенсификации обмена товаров по Великому шелковому пути происходило постоянное перемещение из зараженных мест огромной массы людей и товаров на достаточно длительные расстояния [Бужилова А.П., 2005: 292].

Фактически с выходом в свет исследования А.П. Бужиловой в отечественной историографии «Черной смерти на территории Золотой Орды и близлежащих регионов» наметился новый этап развития, характеризовавшийся переходом к междисциплинарным исследованиями. При этом наблюдается активное использование достижений зарубежных коллег, критический анализ уже опубликованных нарративных источников и появление первых статей, посвященных осмыслению развития отечественной научной мысли [Ганин В.С., 2006; Михель Д.В., 2008].

Одной из первых отечественных работ, где критическому анализу были подвергнуты ранее опубликованные письменные источники эпохи «Черной смерти», стало исследование А.Г. Юрченко [Юрченко А.Г., 2007]. В ней отечественный специалист на основе текстологического анализа произведений мусульманских авторов Ибн Баттуты и ал-Макризи, Никифора Григоры и Габриэле де Мюсси попытался проанализировать восприятие катастроф и загадочных природных феноменов в Средние века [Юрченко А.Г., 2007: 236–358]. Попытка А.Г. Юрченко сделать выводы относительно клиники самой «Черной смерти», базируясь исключительно на работе XIX в. Г. Гейзера, выглядит на фоне примененного критического анализа нарративных источников несколько спорной. В то же время, следует отметить, что исследователю удалось в целом успешно реализовать на практике критический анализ нарративных источников эпохи «Черной смерти».

Золотоордынская тематика была освещена в монографии казанских историков Д.М. Исхакова и И.Л. Измайлова [Исхаков Д.М., Измайлов И. Л., 2007]. Исходя из точки зрения Ю. Шамильоглу, авторы данного исследования указали, что возникшая в середине XIV в. эпидемия бубонной чумы легла на благоприятную почву в виде большого числа людей, скопившегося из-за голода в золотоордынских городах. В качестве главных причин, приведших к еще большей смертности среди населения Золотой Орды, были названы учеными резкое похолодание, массовый падеж скота, аридизация степи и, как следствие, масштабный голод[31]. После чего чума несколько раз кругами возвращалась в Дашт-и Кыпчак, буквально выкашивая население, особенно в перенаселенных городах [Измайлов И.Л., 2009: 684].

Основными результатами нескольких эпидемических волн наряду с массовым сокращением населения, упомянутым американским тюркологом Юлаем Шамильоглу, стали, по заключению казанских историков: кризис трансазиатской торговли по Великому шелковому пути; общий кризис золотоордынской экономики; процессы деурбанизация и децентрализации Дашт-и Кыпчака; и последующее формирование новых независимых татарских государств-наследников (Булгария, Крым, Сибирь и Кок-Орда) в наиболее развитых феодальных окраинах страны [Исхаков Д.М., Измайлов И.Л., 2007: 202–205].

Другой статьей, опубликованной в эти годы и затронувшей золотордынскую проблематику, считается работа российского исследователя В.И. Артюхина [Артюхин Ю.В., 2009]. Основываясь на данных многочисленных исторических источников, экологических, геологических и биологических исследований, автора утверждал, что одним из важных факторов, предопределивших «Черную смерть» и «Великую замятню», стало значительное повышение в начале XIV в. уровня Каспийского моря. Наступивший в конце XV–XVI вв. «Малый ледниковый период» не позволил ханам Золотой Орды завершить модернизацию экономики. Наглядным примером этих событий выступает история с г. Азак. В результате зимнего покрытия льдом водной акватории к 1475 г. произошла фактическая «смерть» нового ордынского морского порта [Артюхин Ю.В., 2009: 328]. Начавшаяся во второй половине XIV в. эпидемия «Черной смерти» в 1346 г. в ордынских городах Орначь, Сарае и Беждежи, еще более усугубила экономическое положение Золотой Орды. Таким образом, несмотря на меньшую плотность населения, его смертность, и прежде всего массовая убыль среди воинского сословия Улуса Джучи от эпидемии, имели куда большие последствия, чем для остальных стран [Артюхин Ю.В., 2009: 319].

Определенный исследовательский интерес для отечественных исследователей представляет статья Т.В. Кущ [Кущ Т.В., 2008].

Безусловным достоинством данного исследования следует признать то, что здесь впервые в отечественной историографии в центре внимания оказался регион, который ранее вследствие незнания первоисточников на языке оригинала, оказался вне рамок исследовательских интересов. Особо следует отметить приложенную к работе хронологическую таблицу крупнейших византийских вспышек, произошедших в период между 1347 и 1441 гг. Фактически, данное научное произведение является одним из первых удачных примеров комплексного исследования эпохи «Черной смерти». Пожалуй, единственным крупным недостатком данной статьи является акцент исключительно на бубонную форму заболевания. Скорее всего это вызвано доминированием классической точки зрения на это заболевание. Согласно ему признавалось распространение в эти годы именно этой формы чумы.

Культурологический аспект эпидемии «Черной смерти» попытался реконструировать тюменский исследователь Е.Г. Еманов [Еманов Е.Г., 2014]. Основываясь на данных знаменитых записок Габриэле де Муси, очевидца осады генуэзской Каффы войсками Джанибека в 1347 г., историк пришел к выводу, что факт появления чумы в городе после бомбардировки трупами ошибочен и, что скорее всего она стала следствием разразившейся в Улусе Джучи эпидемии «Черной смерти». При этом он отметил, что фактически о каких-либо кардинальных изменениях основ средневекового общества говорить не приходится. Хоть и наблюдался рост религиозного фанатизма, но и он сильно не мог повлиять на развитие общественных отношений. В лучшем случае стоит говорить лишь об изменениях, произошедших в структуре экономики.

Если говорить о последних тенденциях в исследованиях «Черной смерти на территории Золотой Орды и близлежащих регионов», то здесь можно отметить активное привлечение новых данных, полученных в ходе критического анализа ранее опубликованных исторических источников и проведенных лабораторных исследований человеческих останков. В результате фиксируется значительное расширение представлений, как о самой средневековой эпидемии, так и о развитии общественных и политических отношений в Золотой Орде и зависимых от нее землях в эпоху «Черной смерти».

Среди работ, опубликованных начиная с 2010 г., можно отметить 2-х томное исследование уральского профессора С.А. Нефедова [История России, 2010–2011]. На основе периодически возникающих в истории из-за перенаселения неомальтузианских демографических циклов, исследователь пришел к выводу, что наиболее страшными по последствиям для средневековой Руси и Золотой Орды явилась не собственно «Черная смерть» второй половины XIV в., а ее повторные вспышки в конце XIV — начале XV вв. Положение ухудшили нашествие Идегея в 1408/09 гг., Феодальная война, начавшаяся в Великом княжестве Московском, крестьянские бунты, массовый голод и масштабное похолодание климата. Последствия этих волн чумы в русских княжествах на территории Золотой Орды и позднеордынских средневековых татарских государствах отмечались вплоть до 1500 г. Главным образом это выразилось более чем в двукратном сокращении населения, резком падении цен на хлеб и объемов каменного строительства, прерывании более чем на 50 лет русской летописной традиции. Именно после этих событий, в русской культуре утвердилось представление о «Великом море», а некоторые сословия стали отсчитывать время от этих событий [История России, 2010, Т. 1: 159].

Более подробное осмысление собственно «Черной смерти» на территории Великого княжества Московского во второй половине XIV в. было сделано профессором МГУ Н.С. Борисовым [Борисов С.Н., 2014]. Согласно предложенной московским исследователем концепции, основой для возвышения Москвы стали следующие факторы: менее пострадавшее крестьянское население деревень Великого княжества Московского, увеличение числа выморочных княжеских земель, стабильное пополнение казны московских князей за счет резкого подъема на рынках цен на товары и услуги, желание ордынских правителей получить хоть что-нибудь из выхода. Не последнюю роль в этом процессе, согласно уже принятой в отечественной историографии традиции, отдается православной церкви. Последняя, в отличие от католической церкви, не только не растеряла свои позиции в обществе, но и укрепилась за счет союза с политической властью. Дальнейший ход исторических событий в Великом княжестве Московском видится историком закономерным результатом наметившейся тенденции.

Антропологический аспект в осмыслении темы «Черной смерти на зависимых от Золотой Орды территориях русских княжеств» был применен в исследовании А.Н. Медведя [Медведь А.Н., 2014]. Согласно его точке зрения, эпидемии на Руси вплоть до XIII в. были нечастым явлением, но как и в Западной Европе, древнерусским обществом они воспринимались скорее как Божье наказание за неправедную жизнь. Наиболее наглядно это отношение было отражено в сообщении о полоцком море 1092 г. Летописец в данном случае обвинил действовавших по божьему повелению бесов. Население же Полоцка полагало, что это духи мертвых мстят за что-то [Медведь А.Н., 2014: 49].

Собственно, «Черная смерть», которая согласно «Летописи Авраамки», пришла в Новгород в 1352 г., воспринималась, как закономерное явление, посланное людям Богом из-за любви к ним для искоренения людских грехов [Медведь А.Н., 2014: 51]. Если в целом говорить о летописных описаниях эпидемий, то, по мнению А.Н. Медведя, складывается ощущение, что жители русских городов воспринимали это бедствие как должное. Зачастую, при описании данного бедствия использовались эпитеты, взятые из популярного библейского сюжета «О казни Египетской». Поэтому ее нельзя было избежать и нельзя было от нее вылечиться. Скорее всего, даже попытки лечения в древнерусском обществе воспринимались, как прямое противодействие Божьей воле. По заключению автора исследования, прямо об этом в летописях не говорится, но этот вывод можно сделать исходя из анализа описаний новгородских и псковских эпидемий. Поэтому, единственными способами борьбы с мором считалось четкое соблюдение религиозной практики, выражавшееся в проведении крестных ходов, общегородских молебнов, возведение общими усилиями дневальных церквей или массовый постриг в монахи.

Несмотря на то, что летописцы в большинстве случаев усматривали в морах божью кару или в крайнем случае проявление стихийного бедствия, они не забывали оставить подробное описание симптомов болезни. Скорее всего, заключает А.Н. Медведь, это делалось из практических соображений. Предполагалось, что осведомленный человек мог на базе летописных записей минимизировать в будущем последствия возникших эпидемий [Медведь А.Н., 2014: 50]. Однако, это не означало еще, что для предотвращения в будущем эпидемий в русских землях предпринимались какие-либо действенные врачебные меры. Например, карантины вводились крайне редко. Более того, были часты случаи, когда создавались условия для дальнейшего распространения эпидемий. Известно несколько случаев, когда в 1352 и 1389 гг. в охваченный эпидемией Псков приезжали делегации новгородского владыки. Если в первом случае это закончилось смертью новгородского епископа Василия Калики и началом эпидемии в самом Новгороде, то в 1389 г. все закончилось благополучно [Медведь А.Н., 2014: 52–53].

Вместе с тем, очевидно и то, что существовали представления об опасности, которая исходила от тел людей, умерших во время эпидемий, и участие в санитарных мероприятиях было частью повседневной жизни русского общества XV в., а возможно, и более раннего времени. Правда, эти мероприятия сводились в основном к погребению мертвых тел в так называемых скудельницах — братских могилах. Обычно упоминания скудельниц относятся к периодам эпидемий. Однако, подобные захоронения существовали и в более спокойные времена. Так, в летописных сводах XV в. есть указание на существовании в Москве скудельниц для нищих и бродяг. Причем, в обязанность горожан входило каждый четверг седьмой недели заниматься засыпанием старой и открытием новой могильной ямы. Зачастую, это сопровождалось постановкой свечей и молебном, а общее количество участников было достаточно большим. «И загребаху старую яму, иже полну мертвых накладену, а новую ископаху, тут же все и копають и засыпають землею Бога ради, но вси гражане, мужи и жены». Таким образом, заключает автор монографии, существовала некая общественная обязанность по предупреждению эпидемий, хотя, возможно, основа этих действий была связана скорее с религиозными установками — не допустить, чтобы непохороненное тело христианина лежало на улице в небрежении. Заметим, что сама процедура захоронений в московской скудельнице не исключала возможности распространения эпидемии, если бы такая возникла — мертвые тела, помещенные в общую могилу, могли лежать незасыпанными несколько недель и стать источником болезней [Медведь А.Н., 2014: 53–54].

Столь большое количество умерших не могло не сказаться на психологическом состоянии некоторых из его членов. Так, Волоколамский патерик рассказывает и том, что далеко не все воспринимали чуму как наказание, которому следовало смиренно покориться: «Во время, когда был великий мор, в 6935 (1427) году, люди умирали от болезни, называемой «прыщ»: кому суждено было умереть, на том этот прыщ был синим, и после трех дней болезни человек умирал. И которые берегли свою душу, те в покаянии и монашестве кончали свою жизнь. Которые же были духовно неразумны и много пили, так как огромное количество меда было брошено и оставлено без присмотра, те в такое бесчувствие впадали из-за злостного пьянства, что, когда один из пьющих внезапно падал и умирал, они, запихав его ногами под лавку, продолжали пить». Но такой «пир во время чумы» воспринимался все-таки как исключение из общих правил. Впрочем, не всегда причиной эпидемий, по мнению современников, являлся Божий гнев. Иногда летописцы видели естественные причины массовых заболеваний. В этих случаях, заключает А.Н. Медведь, чаще всего они увязывают болезни с недородом или с голодом («глад») [Медведь А.Н., 2014: 51–52].

Достаточно новаторским выглядит коллективный труд исследовательской группы во главе с И. А. Герасимовой и В.В. Мильковым [Сокровенные знания Древней Руси, 2015]. В этом исследовании на основе анализа философских и богословских произведений, а также трудов по прогностической астрологии XVII в. впервые в отечественной историографии реконструировано восприятие повседневности средневековым русским обществом. По заключению авторов, в эпоху наступления «Черной смерти» главенствовавший со времени принятия в Киевской Руси религиозный оптимизм, сменился ощущением тревоги. Поэтому период XIV–XV вв. получил наименование «века тревоги». Исследователей поразил царивший фатализм эпохи. В качестве примера приведен рассказ о старце Елезарова монастыря Филофее (ок. 1465–1542), возражавшем против предпринимаемых светской властью санитарных мер по борьбе с эпидемией чумы. «…Якоже вы ныне, пути заграждаете, домы цечатлеете, попом запрещаете к болящим приходити, мертвых телеса из града далече измещете». Собственно, эпидемию старец усматривал в качестве божьего наказания, которому нельзя противиться. Его нужно принять так, как есть, а те, кто погибает во время чумы «со истинным покаянием к Богу и причащением тела и крови Христове, со освящением масла, друзии же с великим сердечным желанием ангельского образа сподобляются» [Сокровенные знания Древней Руси, 2015: 285].

С ростом в русском обществе эсхатологических и хилиастических настроений, вызванных в конце XV–XVI вв. общим кризисом христианства, происходит успех ереси жидовствующих. Причем, по заключению авторов исследования, не обошлось без прямой поддержки со стороны правящей элиты. Итогом этих изменений, начиная с конца XIV в. и вплоть до 1492 г., явился рост апокалистических настроений и ожиданий второго пришествия Христа. Именно в это время большое хождение приобретают всевозможные астрологические альманахи, а в определенных кругах русского общества астрология вызывает повышенный интерес. Эти ожидания нашли свое отражение в изобразительном искусстве и литературе. Ситуацию данной эпохи характеризует напряженное ожидание Страшного суда, страх перед которым стал доминантой религиозного сознания. «Мимоходитъ бо житие се наше, и посечение приближается и страшный день онъ ждет суда и въдаание» [Сокровенные знания Древней Руси, 2015: 286].

В области изучения средневекового штама Yersinia pestis также наметился определенный прогресс. Так в 2016 г. коллективом Российского научно-исследовательского противочумного института «Микроб» была опубликована статья. На основе анализа штаммов Yersinia pestis средневекового биовара, полученных из расположенных на территории России и сопредельных странах современных очагов чумы, было установлено формирование в Средние века в районах Кавказа, Прикаспия, Средней Азии и Китая региональных популяций данной бактерии. Причем, одной из главных причин подобных изменений в геноме бактерии явилась адаптация штаммов к природным биоценозам различных ландшафтно-географических зон [Носов Н.Ю., Оглодин Н.Ю. и др., 2016].

Не последнее место в отечественной историографии в осмыслении средневековой эпидемии чумы занимают труды Т.Ф. Хайдарова. На основе текстов русских, арабских и византийских письменных источников второй половины XIV — начала XV вв. были определены основные крупные вспышки [Хайдаров Т.Ф., Долбин Д.А., 2014a; Хайдаров Т.Ф., Долбин Д.А., 2014b; Khaidarov T.F., Dolbin D.A., Kravtsova O.A., Tuchbatova R.I., 2015; Хайдаров Т.Ф., 2015]. При этом было доказано влияние крупных рек в распространении «Черной смерти». Если в случае с Волгой этот факт не вызывал отрицательной оценки в отечественной историографии, то вопрос с Днепром остается до сих пор не осмысленным. Однако, если строго следовать летописным текстам, то не вызывает вопросов указание на находившиеся в вассальной зависимости от Улуса Джучи днепровские русские города (Полоцк, Киев, Чернигов). Поэтому спорным становится тезис о возврате чумы в 1349 г. исключительно только из Германии и Скандинавии. Также анализ русских летописных текстов, позволил раскрыть некоторые подробности «Великой замятни» и политических процессов начала XV в. в Улусе Джучи, Великих княжествах Литовском и Московском.

Анализ развития взглядов отечественных историков на «Черную смерть» показал, что даже проведенные в XVIII — начале XIX в. исследования по эпидемии чумы нужно рассматривать в качестве исторических источников темы. Если говорить об исследованиях, опубликованных в конце 1880–1980 гг. То в них четко прослеживается проработка теории природной очаговости трансмиссивных болезней человека. Основными тезисами утвердившимися в исследованиях отечественных историков стали 1) продвигаемая еще со времен Д.А. Хвольсона идея о центральноазитском первоочаге чумы; 2) влияние на возникновение пандемий чумы внешних факторов (климатические изменения, сейсмическая и солнечная активность); 3) первичные и вторичные носители чумной бактерии Yersinia Pestis. Именно эти, выдвинутые отечественными практиками и теоретиками эпидимиологии идеи, были не только восприняты западными специалистами, но и позволили отечественным историкам и историографам более осмысленно подойти к изучению темы «Черной смерти на территории Золотой Орды и близлежащих регионов».

В результате, на основе анализа небольшого корпуса нарративных источников была полностью реконструирована хронология средневековых эпидемических вспышек и масштабных голодов, определены основные районы бедствий и даны оценки уровня демографического развития русских княжеств и Золотой Орды. Однако, из-за господствовавшего в этот период в отечественной историографии марксистского материализма, делавшего акцент на изучение эволюции в истории социальных и экономических отношений, указанные исследования были произведены в рамках «Истории медицины». Поэтому, не смотря на достаточно подробную проработку источниковой базы, многие сопутствующие исторические темы были попросту не отмечены. Главным образом это коснулось тематики, связанной с анализом литературных произведений и психологии индивида и общества, попавших в условия масштабных природных катаклизмов. Все это в значительной степени определило к началу 1990-х г. запаздывание отечественных исследователей в осмыслении вышеуказанных тем.

В 1990-х — первой половине 2000-х гг., несмотря на отказ от марксистского материализма и продолжение доминирования теории природной очаговости трансмиссивных болезней человека, в историографии темы «Черной смерти» на территории Золотой Орды и близлежащих регионов» наметилась тенденция к широкому привлечению работ зарубежных специалистов (Ю. Шамильоглу, У.Х. Макнилл и др.). В результате это позволило, за счет привлечения опубликованных ранее нарративных источников, значительно расширить исследовательскую тематику.

Настоящим прорывом стала публикация в 2005 г. исследования одного из крупнейших современных отечественных антропологов А.П. Бужиловой. Именно с ее работы произошел переход к междисциплинарным исследованиям, которые потребовали критического анализа ранее опубликованных нарративных источников, а также построения выводов, исходя из достижения современных лабораторных исследований. В результате, впервые в истории отечественной историографии удалось вписать средневекового человека и общество в исследовательскую тематику.