Эстетика слова и язык писателя

ЗАМЕТКИ О ПОЭТИЧЕСКОМ ЯЗЫКЕ НЕКРАСОВА

Должно быть, пройдет немало лет, пока доклад на тему «О языке Некрасова» станет возможным. До синтеза исследований на эту тему еще далеко: ведь даже не начато изучение языка Некрасова — драматурга, прозаика, публициста и критика.

Я ограничиваю свою задачу прояснением двух вопросов: о народности поэтического языка Некрасова и о так называемой «прозаичности его». Начну, как водится, с того, что до сих пор было сделано.

Десяток статей посвящен характеристике поэтического языка Некрасова. Довольно беглые и пестрые по интересам и приемам работы их авторов, они мало приблизили нас к решению вопроса.

В. И. Чернышев[59] в 1908 году изобличил редакторов посмертных изданий в искажении текста стихов Некрасова, в недооценке прижизненных изданий.

П. Я. Черных — в статье 1937 года — поставил вопрос о народности языка Некрасова. Он заключает свою статью таким выводом: «Некрасова можно по праву считать настоящим мастером крестьянской поэзии не только по содержанию, но также по языку и стилю, и ставить в один ряд с даровитейшими из безымянных мастеров фольклора[60].

Вряд ли кто согласится теперь с этим положением проф. П. Я. Черных. Он воздал тут великую честь русскому фольклору, но недостаточно оценил богатство и сложность языковой культуры Некрасова. Можно понять восторженное отношение к безымянным создателям песен и старин, но нельзя поступиться требованием соразмерности сопоставляемых величин. Народность языка Некрасова не в тождестве с «крестьянской поэзией», хотя в его творчестве и есть материальные совпадения с нею, лучше сказать — повторения некоторых традиций, формул и даже образов фольклора. Проф. Ю. М. Соколов писал об отношении Некрасова к русскому фольклору вернее: «Некрасов, овладевший складом народной речи, подчинял ее своим собственным творческим заданиям, был так же, как и Пушкин, далек от рабской подражательности, хотя... иногда брал из народных произведений большие куски или даже вводил в текст своей поэмы целые песни». И ниже: «...Для Некрасова фольклор был не материалом для литературной стилизации, а книгой народного сердца»[61].

Коренная ошибка статьи проф. П. Я. Черных 1937 года — в классовом понимании народности языка; как известно, такое понимание было всеобщим.

Проф. С. А. Копорский в 1947 году опубликовал статью: «Диалектизмы в поэтическом языке Н. А. Некрасова»[62]. Статья эта богата материалами из лексикографических источников и замечательна обширной осведомленностью автора в русской диалектологии. С. А. Копорский показал явное преобладание севернорусского диалектального колорита в стихах Некрасова над южнорусским. Оставляя в стороне ряд сомнительных предположений этого исследователя, я приведу достоверные его указания. Южнорусские элементы народной речи диалектального характера, то есть не вошедшие в общенародный речевой обиход, совершенно незначительны и обнаруживаются только в лексике: горелка (водка), свиточка (широкая верхняя одежда), гуторить (беседовать, болтать), рыбалка (чайка-хохотуша), ворошить сено (переворачивать для просушки). Вот и все.

Диалектизмов из севернорусских говоров гораздо больше, они прослеживаются даже в грамматических элементах, например: а) место ударения: А свиньи ходят по земли; до неба, за сердце, гусыня, оробели, пурга, бурлаки, род. п. бурлака и т. д.; б) во флексии: миряна, бояра, способу, до свету; в) в словообразовании: бревешко, пастушонко, плетюха; Климаха, Кузяха и т. д.

С. А. Копорский прошел мимо примечательных севернорусских диалектизмов в области синтаксиса у Некрасова, они особенно важны потому, что в историческом отношении должны быть названы архаизмами северных говоров, то есть конструкциями, которые еще в XVI—XVII веках были присущи общенародному языку:

(«Кому на Руси жить хорошо»)[63]

(Там же, т. 3, с. 350)

Эти конструкции воспринимаются как идиомы, как единичные обороты, не образующие синтаксической модели, какою они могли служить раньше, когда слова против, едино что несли синтаксическую функцию.

(Там же, т. 3, с. 362)

Определительное предложение стоит тут впереди главного и соединено парой релятивных местоимений: котора — за тою, несущих здесь прежде всего союзную функцию.

(Там же, т. 3, с. 346)

Безличный оборот со страдательным причастием главного организующего члена теперь сохранился только в севернорусских диалектах.

Но больше всего диалектизмов в словаре: ухалица (филин), любчик (любовный талисман), наян (развязный, назойливый парень), косуля (соха), коча (бугорок), пещур (Вл. пещер, пещерь-кулёк, коробок из крепкого лыка или бересты, Костр., Симб., Тамб.), хлибкий (слабый, хрупкий, хилый), застить (заслонять свет), вёдро (ясная, солнечная погода), неуежно (не сыто, не до сыта), поратый (сильный, быстрый, хороший), пеун (петух), молотило (цеп), новина (домотканый холст), большак (глава семьи), обряжать скот (убирать, задавать корму, пойла), зевать (спорить, кричать, громко разговаривать), важеватый (говорливый, приветливый, общительный), союз ней (повторяемый в знач. «не то»). Надо добавить сюда упущенный С. А. Копорским сомуститель[64] — «кто наущает».

Пока у нас нет диалектологического атласа русского языка, география слов остается мало и не точно известной; в своих суждениях мы отправляемся тут от приурочения слов по губерниям в «Опыте областного великорусского словаря» АН с «Дополнением» к нему (1858) и в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля (1863—1866). Эти указания словарей XIX века не полны и не всегда достаточно точны. С. А. Копорский не удерживается от соблазна произвольных географических приурочений по догадке — и все в пользу севернорусского наречия. Если отбросить эти предположительные локализации, то получим довольно значительную группу слов, которые «нельзя отнести к какому-нибудь определенному говору»[65].

Большинство, если не все приведенные здесь слова нельзя считать диалектизмами для литературного языка середины XIX века не потому, что «говоры недостаточно изучены», как поясняет С. А. Копорский, а потому, что они давно стали общенародными, вошли в национальный русский язык на протяжении XVII— XVIII веков, да и литературный язык освоил их раньше начала деятельности Некрасова.

Кроме того, общенародными можно считать еще и: очеп (1. жердь, на которой подвешивают колыбель; 2. жердь для бадьи у колодца), денник (загон для скота), лавы (мостки по болоту, через ручей, плот у берега для стирки), лядащий (ленивый, негодный), ядреный (крепкий, здоровый).

Отличие этой маленькой группы слов в том, что в эпоху Некрасова, как и сейчас, они не были включены в словарный состав литературного языка; это народные разговорные элементы национального языка, вводимые в литературный язык «цитатно», например, в «прямую речь».

Важно указание С. А. Копорского на то, что на протяжении XIX столетия некоторые южнорусские диалектизмы перешли в состав литературного языка (например: косарь, пахать), и, наоборот, некоторые севернорусские диалектизмы из нейтрального пласта литературной лексики перешли в категорию диалектизмов (например, кочень вытеснено южнорусским кочан, или пригожий).

В заключительных главках статьи С. А. Копорского речь идет о принципе отбора диалектизмов и их стилистического использования. Можно согласиться, что незаменимые диалектизмы у Некрасова, то есть те, для которых не находится синонимов в литературном языке, обусловлены реализмом изображения народной жизни; можно согласиться, что включение диалектальных синонимов к словам литературного языка отражает демократические тенденции Некрасова, его стремление демократизировать литературный язык. Я добавил бы еще, что диалектизмы у Некрасова не пестрят на фоне канонического литературного языка, так как он включает их изредка в окружении освоенной литературным языком лексики. Для наглядности приведу один пример:

(«Коробейники». Там же, т. 2, с. 125)

Слово важеватые (разговорчивые, приветливые) — совсем свежее пополнение литературного языка, — вводится в контексте хорошо известных уже в пору Некрасова народных речей.

Из обобщений, сделанных в статье С. А. Копорского, остается недоказанным постулатом лишь одно: о нарочитом употреблении Некрасовым таких диалектальных слов, какие имеют свой омоним в литературном языке (это — по усвоенной от акад. В. В. Виноградова новой теории омонимии, а попросту говоря: об употреблении слов, которые имеют разные значения в диалекте и в литературном языке). Отсюда еще более шаткое допущение, что читатель понимает такие слова, так сказать, «по-литературному», а Некрасов понимал их диалектально. Ни один из приведенных в статье примеров не убеждает в правильности этого обобщения.

Вот они:

1) Горенка — читатель якобы понимает, как «чистая половина» избы, а у Некрасова это будто бы значит: «холодное летнее помещение в другой клети». Я думаю, что и поэт и его читатель одинаково понимают это слово, как «отдельная комната, светелка в избе» (без всяких этнографических подробностей);

2) гумно — читатель понимает, как «помещение, постройка для молотьбы (в крестьянском хозяйстве)», а у Некрасова (в поэме «Саша») якобы «сохраняет общее значение места, а не поверхности, на чем молотят». Нет никаких оснований приписывать тут Некрасову особое значение, отличное от того, какое нам, читателям, доступно, оно определено выше;

3) колотят цепами — читатель понимает: «молотят (снопы)», а у Некрасова это будто бы сельскохозяйственный термин, как в ярославских и калининских говорах, где глагол колотить можно сочетать со словами лен и снопы, но нельзя будто бы сказать, например: колотил его по спине кулаками. Все это так тонко, что и рвется, представляется мнимым, надуманным построением. К тому же все эти три слова не следует считать диалектизмами, ибо они — давнее достояние литературного языка и понимаются всеми одинаково. Диалектологические и этнографические тонкости проф. С. А. Копорского могут затемнить здесь ясные тексты Некрасова.

В итоге — тщательное и весьма ценное исследование С. А. Копорского показало, как ничтожен удельный вес диалектизмов в строгом смысле слова в поэтическом языке Некрасова. Пяток южнорусских, около двадцати севернорусских, да еще пяток общенародно-разговорных слов, неизвестных раньше литературному языку, — вот и все обогащение за счет диалектизмов. Это составит не более десятой доли одного процента (то есть 1/1000) всего словарного состава поэзии Некрасова. Так же невесомы и грамматические диалектизмы.

Следовательно, народность поэтического языка Некрасова никак нельзя основывать на полном владении родным ему ярославским диалектом, ни на хорошем знании многих других народных диалектов, как это чаще делали.

Некрасов обновляет и значительно обогащает язык поэзии словами, конструкциями и оборотами общерусского национального языка, смелее других черпая из простонародного разговорного языка и народной поэзии свежие средства, а не уснащает его диалектизмами или арготизмами.

Но главное основание народности языка Некрасова в том, что он — чем позже, тем больше — освобождается от традиции высокого языка поэзии, противопоставленного раньше всем другим типам литературного языка. Преодоление этой обособленности языка поэзии — главная заслуга Некрасова в истории русского литературного языка.

Общенародный грамматический строй и общенародный словарный запас языка становятся господствующей стихией в поэтическом языке Некрасова. Мужественное, смелое, мудрое и дальновидное проведение реформы литературного языка проходило в ожесточенной борьбе с эпигонами «пушкинской гармонии», «пушкинской фактуры». Некрасов сознательно добивался уничтожения дистанции между языком поэзии и языком публицистики, газетного очерка. Это — в одном направлении, а в другом — между языком поэзии и общенародным разговорным языком, вплоть до его простонародного типа, от которого особенно брезгливо ограждали литературный язык жрецы чистого искусства.

И поныне это дело Некрасова продолжается, этот его завет выполняется упорным и плодотворным трудом современных поэтов.

А тогда Некрасову надо было для этого вытравить свои лирические трафареты (книга «Мечты и звуки»), преодолеть не только развенчанные традиции романтизма в поэзии, но и влияние А. В. Кольцова, М. Ю. Лермонтова, А. С. Пушкина. Реминисценции из кумиров русской литературы того времени надо было приглушить дерзким сочетанием их с «прозаизмами» или «мужицкой речью» (как называли элементы народности в его языке защитники «пушкинского начала»). Вот примеры:

(«Поэт и гражданин». Там же, т. 2, с. 10)

Отзвуки Пушкина и Лермонтова переведены в новую стилистическую тональность и в этих контрастных сочетаниях с обыденными или фамильярными речевыми оборотами («не время в шахматы играть», «не время песни распевать», «вот пес — и тот опасность знает») или с травестией высокого поэтического стиля («А ты что делал бы, поэт?», «Лирой вдохновенной ленивцев уши услаждать») — они несут двойную семантическую нагрузку: формул эстетического манифеста и революционных лозунгов.

Вторым примером послужит стихотворение из «Последних песен»[66]:

(Там же, т. 2, с. 412)

(Там же, т. 2, с. 533)

Я не знаю, писал ли Некрасову какой-нибудь знаменитый современник, что последняя строфа и здесь «пришита» (как выразился о другом стихотворении Тургенев) и нарушает «поэтическую гармонию», но в досоветских изданиях эта третья и последняя строфа не печаталась. Не потому ли, что в ней — и перебой ритма, и будто неожиданный новый мотив: не о сыновней любви и не о материнской, а о поэте народной победы, о котором мечтали Н. А. Добролюбов, Н. Г. Чернышевский и сам Некрасов, о победе после долгих мук, о неизбежной грядущей победе народа над угнетателями. Не потому ли, что именно в этой строфе появляются не свойственные высокой поэзии слова и конструкции: «Не велит унывать, посылает поклон» — это взято Некрасовым в кавычки, это цитата из солдатского письма.

«На Руси на святой, по глухим деревням...» — это как из народной сказки. Но только последняя строфа и создает полноту значимости этого стихотворения, только она и проясняет глубокую некрасовскую тему: матери — родины, сына — борца за ее освобождение,

Только третья строфа оправдывает и просветляет скорбно-приподнятый тон двух первых, и без последней строфы в этом стихотворении меркнет огонь некрасовского стиля.

Можно показать и на других стихотворениях Некрасова это характерное для него замыкание простым народным речением, контрастирующим и приносящим какую-то разрядку, свежую струю прохлады — после патетического напряжения, сосредоточенного в начальных звеньях композиции:

(Там же, т. 2, с. 427)

Оскорбительное для уха благородных дам построение при разработке трагической — и может ли быть трагичней — темы вызывало нападки и глумление. Но то, что более всего осуждали важные персоны современной Некрасову «российской словесности», то и было долговечным, насущно необходимым в процессе создания языка общенародной литературы.

В полной мере нашел признание стиль и язык Некрасова только в советскую эпоху. Теперь только он и имеет наследников своего дела, а в этом и высшая степень признания.

Народность поэтического языка Александра Твардовского или Алексея Суркова зиждется на тех же основаниях, что и народность Некрасова. Напомню их:

1. Широкое владение фондом национального языка во всех его проявлениях: в старой и новой литературе, в публицистике и науке, в многообразных разновидностях разговорной речи — общенародной и диалектальной.

2. Отбор — строгий и вдумчивый — ценного и пригодного для общенародного языка из непосредственного повседневного опыта и наблюдений писателя, поэта, отбор метких, доходчивых, верных слов и оборотов из творимого народом обогащения и обновления языка.

3. Смелое новаторство применений, сочетаний и построений из общенародного языкового материала; творческое обогащение общенародного языка своими стилистическими достижениями.

Второй вопрос в пределах большой темы — о «прозаичности» стихов Некрасова.

Довольно ясна нам причина противоречивости, полярной противоположности оценок и суждений современников.

В эпоху обостренной борьбы литературных направлений, ярко отразивших социально-политические противоречия и конфликты, не могло создаться одинаковое отношение, единый приговор такому яркому писателю и выдающемуся общественнику.

Дряхлый защитник литературных вкусов первой четверти XIX века, проф. П. А. Плетнев мог назвать стихи Н. А. Некрасова «собранием грязных исчадий праздности» (в 1845 году). В запальчивости полемики и вражды И. С. Тургенев мог сказать в 60-х годах: «...Поэзия и не ночевала тут»[67]. Но Н. Г. Чернышевский в последние дни Н. А. Некрасова предсказал: «Его слава будет бессмертна, ...вечна любовь России к нему, гениальнейшему и благороднейшему из всех русских поэтов»[68]. Однако и после смерти Некрасова Лев Толстой говорит о «фальшивом простонародничании» (1878), а Плеханов через двадцать пять лет после смерти Некрасова (в 1903 году) почти повторяет тургеневские слова: «Поэзии тут нет никакой»[69]. Ал. Блок в своих последних книгах 1918—1919 годов стремится уловить отблеск поэтического гения Некрасова, вдохновляется его порывами, воспроизводит его стиль.

Противоречивость восприятия поэзии Некрасова в эти времена уже, видимо, не обусловлена близостью или противоположностью политических позиций. Ведь Плеханов принадлежит к тому поколению революционеров, которое можно назвать «некрасовским призывом», а Блок был достаточно огражден от культа революционеров-демократов.

Нужно помнить, что восприятие Некрасова определялось отношением к его реформе поэтического языка, и осуждение проистекало из неприятия этой реформы, из верности «пушкинской гармонии», а эта верность канону дожила не только до Плеханова, но и до наших дней.

Сближение с прозой, сближение с разговорным языком и просторечием — это осознанная задача ряда поколений поэтов от Некрасова до наших дней, задача еще не решенная.

Но есть поэтичность и в прозе, и в фольклоре, и в разговорной речи. Следовательно, есть и другая сторона вопроса. Можно воспринимать стихи как прозу, каковы бы ни были их поэтические достоинства; можно воспринимать, улавливать поэзию и в прозе.

Если каждое слово поэта — в любых стихах — понимать наподобие термина, в одной семантической плоскости (или, говоря обывательским языком, — «буквально»), то будет разрушен поэтический замысел, снято поэтическое качество любого шедевра, ибо оно обусловлено смысловым и эмоциональным содержанием поэтической формы. Поэтому поэтический текст может не звучать, восприниматься как проза. Чем более чужд, далек от поэта по своим воззрениям, настроениям, отношениям к действительности его читатель, тем меньше он способен воспринимать его поэзию.

И наоборот; однако и у близкого читателя возможен временный разлад с поэтом.

Какой-то глухой фильтр, какой-то амортизатор эстетического воздействия может возникать и временно, мимолетно, в переменчивом течении общественных и личных настроений. Восхвалял же Тургенев в 50-х годах Некрасова: «...Стихи твои просто пушкински хороши — я их тотчас на память выучил»; и он же: «Ты поэт более, чем все русские писатели после Пушкина, взятые вместе»[70]. Литературоведы знают множество примеров забвения и воскрешения поэтов, приливов и отливов читательских восторгов.

Обратимся к анализу нескольких стихотворений Некрасова.

(Там же, т. 2, с. 439)

Здесь рассмотрим самые общеизвестные и повторяемые даже без мысли о Некрасове два последних стиха:

Чтобы словам было тесно,

Мыслям — просторно.

Мы понимаем их поэтически. Сделаем эксперимент, прочтем их, как прозу, поймем слова «буквально». Чтобы словам было тесно, — надо взять побольше слов или громоздкие слова, тогда им и будет тесно в стихе. А мыслям просторно, — значит, поменьше мыслей, когда их немного — просторно, если много — им будет тесно. Итак, пишите многословные стихи, бедные мыслями. Однако никто так не понимает этих стихов. Мы так понимаем: чтобы слова поэта в стихе были слажены плотно, как разноцветные доли стекла в мозаике, без просвета, одно к одному. Чтобы за этими словами стиха мысли возникали одна за другой, чтобы открывались за словами смысловые просторы, не семантическая плоскость, а глубокая смысловая перспектива. Но это толкование основано целиком на метафоризации.

Выше я цитировал стихотворение «Великое чувство» и метафорическим анализом раскрыл семантическое богатство третьей строфы. Можно было бы обвинить меня в субъективизме, в произвольности толкования: что-то уж очень много вычитано из одной строфы! Но мы воспринимаем поэта в контексте всех или многих его произведений, и это — наиболее полное и адекватное восприятие. Сопоставим же со стихотворением «Великое чувство» такой отрывок из «Поэт и гражданин»:

(Там же, т. 2, с. 11)

Второй смысловой план этого отрывка был так очевиден для современников, что о нем весьма обстоятельно доводил до сведения иногородних цензоров сам министр Норов[71]: «И по всему ходу стихотворения и по самым выражениям выписанных здесь мест явствует, что тут идет речь не о нравственной борьбе, а о политической; что здесь говорится не о тех жертвах, которые каждый гражданин обязан принести отечеству, а говорится о тех жертвах и опасностях, которые угрожают гражданину, когда он восстает против существующего порядка и готов пролить кровь свою в междоусобной борьбе или под карою закона».

Если бы кто сомневался в метафоричности языка Некрасова[72], то этот циркуляр должен рассеять все сомнения. Как жаль, что он не был своевременно напечатан, едва ли Некрасов захотел бы иметь лучший комментарий.

Таким же объективным критерием современного Некрасову восприятия для стихотворения «Забытая деревня» является докладная записка чиновника особых поручений Волкова. Он вскрывает семантическую двуплановость этого стихотворения: «Видимая цель этого стихотворения — показать публике, что помещики наши не вникают вовсе в нужды крестьян своих; даже не знают о них и вообще не пекутся о благосостоянии крестьян. Некоторые же из читателей под словами «забытая деревня» понимают совсем другое, — они видят здесь то, чего вовсе, кажется, нет, — какой-то тайный намек на Россию». В книге В. Е. Евгеньева-Максимова намек раскрыт до предела.

Последний пример. Стихотворение «На смерть Шевченка» могло бы послужить, как кажется на первый взгляд, подтверждением слов Плеханова: «Человек не справляется со своими поэтическими образами, и потому в его стихотворения врывается проза».

Вот первая строфа:

(Там же, т. 2, с. 106)

Словами, которые были бы на месте в официальном сообщении о смерти Шевченка «Правительственного вестника», в устах жандармского полковника или высочайшего повелителя жандармов, начинается это стихотворение. Какую же вспышку ненависти, горя и ярости вызывали и вызывают эти тягучие прозаизмы, эти перлы подлейшего лицемерия: «Не предавайтесь особой унылости, случай предвиденный... по божией милости». Эти стихи продолжаются контрастно прерывистыми, «полными сухой и жесткой страсти» (Тургенев), яркими штрихами — повестью многострадальной жизни Шевченка в четырнадцати строках:

Разве не насыщено «простором мыслей» каждое слово, каждый образ этого стихотворения? А дальше — еще раз действует «вторгшаяся в поэзию Некрасова» проза, еще раз стреляет это на диво заряженное ружье, когда читаем конец второй строфы:

(Там же)

«Желательный случай» царя Александра II. Эта желательная смерть совершена была умелыми руками палачей, желательная и для самого Шевченка. Протесты, рыдания, проклятия друзей — весь ужас судьбы поэта выражен — да, выражен! — в затаенных, иносказательных словах, как будто эпически спокойных, беспечальных и простых, почти просторечных:

(Там же)

Народная пословица: ему бог позавидовал здесь подошла и своим простодушно-патриархальным значением: как выражение предела человеческого счастья, и своим саркастическим вторым планом.

А разве пуста, разве бессмысленна эта спазматическая синкопа, эта большая пауза (на шесть слогов) перед «Жизнь оборвалася»?

Так обстоит дело с прозаизмами Некрасова. Может быть, не всякий раз так, но во многих случаях.

Почти во всех рассмотренных примерах поэтической глубины некрасовского текста наличествовал политический, запретный смысловой план. Однако нигде он — не единственный и не просто второй план, а лишь — один из сопутствующих. В этом, мне кажется, существенное отличие эзопова языка поэта от эзопова языка прозаиков, например, Чернышевского.

О СЛОВОУПОТРЕБЛЕНИИ

Едва ли есть что-нибудь более поучительное и нужное для начинающего литератора, чем изучение «творческой лаборатории писателя» — черновиков, набросков, материалов. Их надо изучать не только в общем и целом, для накопления профессионального опыта, — к ним надо возвращаться и по поводу частных технических вопросов, их надо пересматривать время от времени и под одним узким углом зрения. Тема нашей статьи — о словоупотреблении и лексике писателя — дает такую возможность.

Мы воспользуемся записными книжками А. П. Чехова[73]. В этих книжках (их три) собраны литературные заготовки разного рода: и наброски сюжетов, и бытовые факты, и эскизные портреты, и отрывки диалога для пьес (этот материал мы оставляем), и слова, отдельные слова, реплики, обороты речи. Рассмотрим эти записи.

«Работа над словом» в широком значении, то есть доведение языка вещи до стилистического совершенства, здесь не отразилась, почти не могла отразиться в таких «заготовках» — отрывочных, случайных, наполовину не использованных Чеховым. Но нас будет интересовать как раз работа над отдельным словом, накопление и отбор слов — то, что предшествует обработке полного, связного речевого построения или может быть обособлено от композиционно-стилистической шлифовки и переработки литературного произведения. Для нашей темы гораздо целесообразнее брать материал из записных книжек писателя, чем из готовой, законченной вещи, где отдельное слово включено уже в многообразные связи окружающего текста, где оно «работает» не само по себе, а в тесной и ощутимой зависимости от ближайшего и общего контекста.

Чехов записывает и слова, раскрывшиеся ему в какой-то непривычной значительности, и фамилии, звучащие как хлесткие прозвища, и чужие, новые для него словечки, подхваченные на лету чутким писательским слухом, и словцо, найденное им самим для не оформленного еще, но уже зародившегося образа, словцо-проблеск, озаряющее глубины характера, сознания, и словцо-примету, ярким «своим» колоритом выделяющее классовый тип.

Интерес писателя к словам и «словечкам», конечно, несколько сродни распространенной у нас любви к «красному словцу». Не каждый раз придется к случаю меткое слово, не всякий может быстро откликнуться доходчивым словом, когда все его ждут, но всякий хотел бы блеснуть, «сказануть» так, «чтоб нечем было крыть». Сколько посредственных честолюбцев копят — записывают или заучивают — «крылатые слова»... Но эти накопления так же отличаются от записной книжки писателя, как запасы Плюшкина от материального двора какой-нибудь большой стройки или завода отличаются и по качеству, и по количеству, и по организации, и, главное, совсем несравнимы по цели.

Писатель обновляет энергию слова, перезаряжает его для литературного выступления — разряда. А это возможно только через анализ словесного смысла. Нужна незаурядная острота и точность понимания слов, полнота языкового опыта, чтобы, поставив слово в фокус, заставив читателя увидеть в цепи слов одно звено как самое яркое, выразить именно этим словом свою мысль и вместе с тем отразить подлинную реальность.

Чехов записывает (с. 34, 1, 41, №4): «Один действительный статский советник взглянул на красивый ландшафт и сказал: "Какое чудесное отправление природы!"»

Резко звучит здесь — отправление. Остальное читается гладко, а если бы вместо «отправление природы» поставить «зрелище», то и вся фраза погасла бы, потеряла бы остроту смысла. Но «отправление природы» — вне этой фразы — тоже не производит никакого эффекта. В законченной, искусно сделанной фразе слово наполняется, концентрирует в себе богатое, сложное значение. Ведь именно слово «отправление» здесь приоткрывает убогий круг сознания старого чиновника, сузившийся до примитивно-физиологических интересов и представлений. Жутким и гнусным нам кажется это перекрытие впечатлений от вида красивой местности воспоминанием о приятности «отправлений» неудобосказуемых органов, этих важнейших радостей бытия такого человека. Но помимо того в этом же слове сгущен и стилистический аромат фразы: департаментский, суконный и ученый, расплывчато-абстрактный стиль.

Другие записи Чехова (с. 55, 1, 87, №1):

«Барин мужику: "Если ты не бросишь пить, то я буду тебя презирать"».

Дома бабы: «Что барин сказал?»

Говорит: «Буду презирать».

Бабы рады».

Показано слово «презирать» как фальшивое тут слово. Мужик и его бабы этого слова не понимают, бабы догадываются, что речь шла о призрении, помощи (от попа такое слово слышали), потому рады. Тем острее впечатление читателя о полной отчужденности барина от мужиков и его нелепом лицемерии с ними.

Этот неизгладимый и никакими добрыми чувствами и частной благотворительностью непоправимый антагонизм запечатлевается еще выразительнее в следующей записи Чехова (с. 38, 1, 52, №8):

«Пока строился мост, инженер нанял усадьбу и жил с семьей, как на даче. Он и жена помогали крестьянам, а они воровали, производили потравы... Он явился на сход.

— Я сделал для вас то-то и то-то, а вы платите мне за добро злом. Если бы вы были справедливы, то за добро платили бы добром.

Повернулся и ушел. Сход почесался и говорит:

— Платить ему надо... Да... А сколько платить, неизвестно...

— Спросим у земского».

Итого: слух о вымогательстве инженера.

Словом платить вскрывается в этой записи противоречие двух языков, двух сознаний: у инженера и у крестьян. Для инженера это значит прежде всего «вознаграждать» — утверждать свое независимое положение и порядочность (а то и щедрость), для него это слово легко переносится в моральный план и означает «отвечать своим поведением (справедливо и достойно) на чье-нибудь отношение». А для крестьян «платить» — это самое неотвязное и ненавистное слово, конкретное, покрывающее налоги, взятки и все прочие виды беспощадной эксплуатации со стороны господ[74]. И здесь контексты разлагают значение слова в яркую, социально распределенную ленту смыслов. Создание литературного произведения нередко начинается с таких ярких проблесков мысли, покрываемых или вскрываемых одним словом. Оно появляется, как выпадает кристалл в сгущенном растворе.

Чехов часто записывает фамилии, он реже их выдумывает, чем это делали Гоголь, Салтыков-Щедрин. Фамилия персонажа — немаловажный элемент литературного текста. Здесь собственное имя должно быть осмысленным, значащим, характеризующим, а не случайным и несоответственным, каким часто бывает оно в действительности.

Чеховские фамилии:

«Потомств.[енный] поч.[етный] гражд.[анин] Озябушкин постоянно старается дать понять, что предки его имели право на графское достоинство» (с. 93, 1, 139, №3).

Здесь вычеканен немногими словами живой образ тщедушного разночинца с растоптанным честолюбием.

В других случаях короче:

«Дьякон Катакомбов» (с. 76, 1, 117, №10). «Алексей Иваныч Прохладительный, или Душеспасительный» (с. 76, 1, 118, №2). «Гитарова (актриса)» (с. 64, 1, 102, №3). «Еврей Перчик» (с. 17, 1, 12, №2). «Дворянин Дрекольев» (с. 86, 1, 130, №3). «Для водевиля: Фильдекосов, Попрыгуньев» (с. 87, 1, 131, №1). «Розалия Осиповна Аромат» (с. 53, 1, 82, №4). «Действ. лицо: Соленый» (с. 61, 1, 95, №4).

На последних примерах ясно видно, что изолированное слово или скупое сочетание двух—трех слов представляет еще неопределенный зародыш литературного замысла, широкий по объему, богатый разными возможными конкретизациями, но бедный по содержанию, однокачественный.

Не всякий писатель принимает на себя труд (большой труд) преодолеть ограниченность своего личного вкуса и опыта в языке. Поэтика неоклассиков, романтиков и позже символистов вовсе исключала пользование чужими, инодиалектными языковыми средствами. Противопоставление благородного и самодовлеюще прекрасного поэтического языка тривиальным разговорным наречиям (просторечию), стремление к строгой выдержанности, к единству языкового тона заставляло опасаться и бороться против всяких чужеродных примесей, против необычных в господствующих кругах слов, выражений. Пережитки или отголоски этих воззрений и тенденций не совсем исчезли еще и до сих пор. Но поэтика реализма давно уже обосновала необходимость и целесообразность включения различных диалектизмов как средства к созданию реалистических языковых колоритов. В нашей литературе имел место и натуралистический перегиб, «засорение» языка писателей диалектизмами. Дискуссия, открытая выступлением М. Горького, осветила это и несколько выправила литературную практику последних лет.

Заглянуть теперь в записные книжки А. П. Чехова и присмотреться к его отбору диалектизмов — самое время.

Надо сразу же оговориться, что под диалектизмом не следует подразумевать только редкостные словечки из крестьянской речи самых захолустных уголков («у нас в волости так говорят»). Этаких диалектизмов Чехов совсем не собирал, их нет в записных книжках, да, помнится, нет и в опубликованных его сочинениях.

Диалектизм у писателя — это заимствование из какого угодно социального типа разговорной речи. Именно в разговорной речи непосредственно отражаются социальные группировки общества, классовые, профессиональные (и в меньшей мере возрастные). Социальных диалектов разговорной речи поэтому очень много. Любой персонаж должен у писателя-реалиста отличаться своим языком, иметь речевые показатели своей социальной принадлежности. Писатель большого мастерства, Чехов записывает реплики, слова и словечки, которые могли бы пригодиться для этой цели. Его отбор может служить образцом и сейчас.

1. «Мужик, желая похвалить: "господин хороший, специальный"» (с. 67, 1, 106, №4).

2. «Писарь посылает жене из города фунт икры с запиской: "Посылаю вам фунт икры для удовлетворения Вашей физической потребности"» (с. 61, 1, 95, №5).

3. «Кровохаркание — это в тебе прорвало нарыв... ничего, выпей еще водочки» (с. 91, 1, 136, №7).

4. «...Говори умные слова, вот и все... философия... экватор...» (с. 90, 1, 134, №17).

5. «Вот ты титулярный «советник», а кому ты советуешь? не дай бог никому твоих советов слушать» (с. 84, 1, 127, №6).

6. «она любит слово компромисс и часто употребляет его: "я не способна на компромисс"... "доска, имеющая форму параллелепипеда"...» (с. 93, 1, 139, №2).

7. «Початкин в Бубновском трактире: "подай-ка полдиковинки и 24 неприятности"» (с. 32, 1, 38, №2).

8. «Здравствуйте вам пожалуйста. Какое вы имеете полное римское право» (с. 53, 1, 84, №1).

9. «Дай ему в рыло» (с. 79, 1, 121, №10).

10. «Обыватель в разговоре любит прибавлять: "и всякая штука"» (с. 49, 1, 77, № 4 и 56, 1, 89, №8).

11. «Брат Зое: "А ты боженьке молилась?"» (с. 22, 1, 23, №5).

12. «Мой меркантильный путь» (с. 94, 1, 139, №11).

13. «На его великолепное, чистое, широкое чувство ответили так мелко!» (с. 25, 1, 28, №5).

14. «Принимая во внимание, милтисдарь, исходя из того положения, милтисдарь» (с. 64, 1, 102, №8).

15. «Я твой законнорожденный муж» (с. 80, 1, 122, №12).

В этих заметках поражает то, что писателю показались нужными не исключительные слова, не причудливые или ковано звенящие, «вкусные» слова, а обывательские речи — мещан и третьесортных «интеллигентов», — типичные и прозрачные по мысли, по разгадываемому за ними мировоззрению. Слова здесь дороги писателю только как опознавательные приметы особых, им раскрываемых типичных характеров, психоидеологий. Мужик у него не патриархальный и не юродивый (с каким-нибудь «тае»), а дельный, скептический и не чуждающийся городской культуры, в его реплике «специальный» очень красноречиво и содержательно. И в каждой приведенной записи вы откроете проницательность и верность отбора — «силу писательского слуха». Предоставляю читателю самому это сделать хотя бы на немногих данных тут извлечениях из этой книги.

Пока не задумаешься над этим, кажется, что талант писателя прежде всего проявляется в сильном слове («кристалле», «проблеске»). И правда, трудно себе представить писателя, который никогда не поразил бы нас запоминающимся, удачным словесным изобретением. Но большие мастера, классики никогда не опускались до словесного трюкачества, — и, главное, они выше других писателей именно в искусстве средней, спокойной и даже «паузной» речи. Там, где, думается, «дремлет перо», где заурядные слова и нет ничего героического, необычайного, где набрасывается фон картины, — вот там большой мастер выказывает такое искусство, до которого никогда не подымаются остальные. Такая «сплошная» работа — упорная, терпеливая и кропотливая даже и над «переходными» частями и несущественными эпизодами видна хотя бы по черновикам Льва Толстого.

Несколько примеров из записных книжек Чехова подтвердят мысль о проверке большого таланта на малых делах.

1. «Обыкновенные лицемеры [смотрят] прикидываются голубями, а политические и литературные — орлами. Но не смущайтесь их орлиным видом. Это не орлы, а крысы или собаки» (с. 16, 1, 5, №4).

Сперва было написано «смотрят голубями», но исправлено: «прикидываются голубями». Первая редакция текста как будто фразеологически крепче, свежее, идиоматичнее. Не всякий сумеет так «по-русски» это сказать — это не по школьным прописям! Но дальновидный писатель преодолевает этот соблазн «коренного», «почвенного» стиля. Он пишет не для превосходительных любителей отечественной словесности, он не подхватывает с жадностью речевой штамп — будь то самый архинародный или простонародный, если этот штамп мутен и затемняет речь, если он притупляет остроту мысли. Чехов выбирает более обычное и простое, но безусловно ясное слово, и фраза выигрывает в четкости и доходчивости.

2. «У него ничего не было за душой, кроме воспоминаний кадетской жизни» (с. 37, 1, 49, №2).

Из слов самых обыденных, традиционных, воспользовавшись для метафоры разговорным оборотом, стертым, как медная монета, Чехов сделал поразительную по пластичности, выпуклости и лаконизму характеристику персонажа. «У него ничего... за душой», — так говорили о бедном человеке, не оставляющем никакого наследства после смерти (в этом буквальный смысл выражения: «за душой»). У Чехова не только речь идет о том, что никакого следа после себя не оставит такой человек, но и о том, что в своем жизненном («душевном») опыте он не приобрел ничего, кроме воспоминания о школьном (в кадетском корпусе) времени жизни. А дальше застой, пустота. Хороша жизнь, какой круг сознания, если самыми лучшими были годы кадетской муштры, если шире и больше того, что достигнуто в корпусе, его кругозор не стал.

Вот такая заметка — набросок портрета — годится для работы писателя, будит желанье писать это дальше. А средства языковые — слова — самые простые.

Однако не надо думать, что такие заметки пишутся сами собой, инстинктивно. Не раз говорено, что простота — это самое трудное. Она дается лишь напряженным трудом, вниманьем к слову, взвешиванием и проверкой каждой детали, отбором и исканием ничуть не меньшим, чем того требует самый вычурный, изысканный стиль.

Неточное или неуместное употребление слов, как правило, попадается в напыщенных, трескучих, фразистых писаниях, у бойких, самоуверенных и неразборчивых писателей.

Если неосторожный оратор говорит: «У прежних профоргов не было символа для работы...»[75] — употребляя слово «символ» вместо «стимул», то его можно простить, хоть это и явный недостаток речевой культуры, а, значит, и всякой культуры. Ведь слушатели переглянулись, но все же поняли, что он хотел сказать.

Если колхозник пишет в ц/о «Правду»: «Раньше бедняк ездил на худой клячонке. Не конь, а копия. Ездил бедняк и все оглядывался назад...» — то и с этим можно примириться. Колхозник неправильно понимает или попросту не знает слова «копия»[76]. Редактору, очевидно, эта погрешность языка показалась приемлемой, так как могла сойти за смелую метафору, не лишенную остроты, пряности и, во всяком случае, колоритную в языке колхозника.

Но нельзя прощать опытным, квалифицированным литераторам, или ученым специалистам, или писателям небрежности и неверности словоупотребления.

В журнале «Проблемы экономики» (1934, № 6, с. 41) А. Герценштейн пишет (в статье «Освоение техники на советских предприятиях»): «По мере того как предприятие обрастает конструкторским бюро, ведущим и будирующим техническим мозгом производства...»[77].

Видимо, у нас все еще недостаточно популярна многократно перепечатанная и многократно цитированная заметка Ленина «Об очистке русского языка» (Соч., т. XXIV, с. 662),[78] где он язвительно называет неправильное употребление слова будировать в смысле «возбуждать», «будить», — а оно значит «сердиться, дуться», — «французско-нижегородским» словоупотреблением.

В этом последнем примере обнажается самая механика подобных ошибок. Можно бы сказать в приведенной выше фразе: «ведущим и возбуждающим...», но помнится какое-то более ученое книжное слово «будировать» — неопределенное и абстрактное по значению, — оно и принимается. У пишущих всегда готово прорваться инстинктивное отталкивание от обыденной разговорной речи не только там, где это нужно, но везде, где нет достаточной стилистической бдительности.

Мы рассмотрели несколько примеров ошибок против основного, прямого значения слов. Другого типа ошибка — диссонирующие сочетания, когда слово употреблено неверно только потому, что поставлено не к месту и порождает двусмысленность или вызывает вредящие (эстетически нестерпимые) побочные ассоциации.

В журнале «Торфяное дело», 1933, №5, стр. 7 читаем (в статье Г. Ф. Палачева «Производственное совещание в борьбе за промфинплан»): «Ряд вопросов общеучасткового и общеболотного значения не был обсужден на производственных совещаниях».

Все правильно в этой фразе, но слово «общеболотный» наводит на нежелательные, но неустранимые мысли о пародийном замысле, звучит как насмешка рядом с припоминаемыми тут же словами «общесоюзный», «общенациональный» и т. п. Опытный оратор говорит (ц/о «Правда», 29. IX, 1933): «Мне не хотелось набрасывать это темное облако на вашу прекрасную работу, на большие достижения, которых вы добились». Ему надо было сказать «набрасывать тень», хотелось сказать крепче, ярче, образнее, а получилась стилистическая клякса, нелепое сочетание — «набрасывать темное облако».

Хуже того бывает, когда ошибка ведет к прямому недоразумению или непониманию. Забавные случаи этого рода ошибок читатель найдет в интересном сборничке документов — «Копилка советских курьезов. Веселый архив». Сост. Б. Самсонов с предисл. Мих. Кольцова, Л., ЗИФ, 1927. Приведу оттуда один образчик (с. 16).

«Докладная записка

В партбюро 64-го ст. полка

Доношу до вашего сведения, что моя жена родила сына 27 марта 24 г. и я желаю сына публично крестить. Имя на усмотрение Парт Бюра почему я желаю Крестить Публично, потому что я женился по совецки. А во-вторых я хоть и Безпартейный но Желаю подержать Энтервенцию. Прошу неотказать...»

Нельзя думать, что подобные случаи очень редки в литературной практике. Кто следит за провинциальными газетами, тот мог бы привести десятки политических ошибок, вкравшихся в текст этих газет по неосторожному словоупотреблению. Их вскрывает время от времени ц/о «Правда» в своих обзорах...

Неологизмом называют новое, непривычное слово, вводимое писателем в литературный язык. Это «новое» слово часто бывает почерпнуто из очень старых источников и является собственно забытым словом. Иногда оно переносится из диалектов или из какого-нибудь специального языка. Реже оно действительно ново, то есть создается самим писателем. Неологизмом — новым словом — оно называется во всех этих случаях по впечатлению, производимому на литературных деятелей, оно воспринимается как свежее, неизвестное, творческое.

В разных исторических условиях отношение к неологизму менялось очень резко. В поэтике классиков он был гоним. Реалисты тоже отрицали его в той мере, в какой он не опирался на прочные социальные традиции в какой-либо узкой среде (например, в крестьянском или мещанском диалекте). Гоголь, Островский, Лесков ввели в литературный язык множество новых слов под видом «провинциализмов» или «вульгаризмов», но «средний» реалист этого избегал. Самыми жадными до неологизмов были школы символистов и футуристов. Андрей Белый и Хлебников поставили непревзойденные у нас рекорды по количеству и разнообразию новых, «кованых», творческих слов.

В противоположность этому увлечению — с закономерной необходимостью — советские писатели не культивируют выдуманных, собственных писательских неологизмов. Но в историческом аспекте они внесли уже большой вклад и продолжают вводить много новых слов в русский литературный язык, отражая обильное словотворчество масс в эпоху Революции, отражая тенденции к поглощению специальной лексики в общем литературном языке. Советский русский язык от дореволюционного отличается заметнее всего и больше всего именно в области лексики, состава словаря, значения слов. А если мы условимся под неологизмом понимать (как это и следует) не только новые по форме слова, но и новые по смыслу, то должны будем признать, что у каждого советского писателя много неологизмов. Понятно также, что борьба с неологизмами во всем объеме (то есть со всеми и всякими неологизмами) нелепа, реакционна, представляет одну из форм борьбы с советской идеологией. Можно и должно бороться с чрезмерным увлечением, с злоупотреблением новыми словами. Огульное принятие и защита неологизмов так же нелепы, как и поход против них. Рациональным видом борьбы против неологизмов нельзя не признать и кампанию против загромождения языка прессы иностранщиной (варваризмами), и против злоупотребления сокращенно-сложными словами, и против смазывания аргоизмов, и против отголосков футуристической «зауми». Все это были ненужные, излишние и объективно вредные неологизмы в нашем литературном языке. Как легко справились наши литераторы и писатели с этими перегибами, — мы все помним. Это наглядное подтверждение давно установленного положения о недолговечности большинства «неологизмов», которые всегда почти являются словами «на случай», словами моды. Последнее неологистическое наводнение у нас было из крестьянской лексики. Но и эта последняя волна уже спадает. «Поднятая целина» на среднего городского читателя производит своим языком (массой новых, малопонятных слов) не менее ошеломляющее впечатление, чем «Петербург» Андрея Белого.

Однако есть большая разница между неологизмами Шолохова и Белого. Один сочиняет слова, чтоб дальше отойти от общего бытового и традиционного литературного языка, чтоб адекватнее, лучше выразить свои идеалистические концепции действительности, пренебрегая жалобами простецкого, «непосвященного» читателя, — другой не сочиняет слов, а вводит из казачьих диалектов множество новых слов в традиционный литературный язык из стремления к реальному (а то и натуралистическому) изображению действительности, в известной мере идя навстречу массовой доходчивости языка.

Вот тут-то и критерий ценности неологизмов. Никому не придет в голову возражать против технических терминов, внедряющихся в общий литературный язык и проходящих при этом этап «неологизма». Я читаю в газете:

«Надо, чтобы лен вовремя был снят с стлищ, чтобы наблюдение за лежкой было поручено лучшим ударникам — знатокам льна»,

или:

«Пальтовый цех перевыполнил программу. Но и тут с качеством неблагополучно — плоха окончательная обутюжка, неправильна разметка пройм, неровна обрезка и наметка бортов»,

или:

«В глубинных районах, там, где больше всего отходит и оседает кожевенное сырье, заготпункт... ведет борьбу против кадушничества и оседания сырья» (В. Шаборин).

«Стлище» и «лежка» из первой цитаты — свои слова для читателя из крестьян или из работающих по сельскому хозяйству, «пальтовый», «обутюжка» привычны портняжному цеху, «кадушничество» не ново только кожевникам. Неологизм не бывает непонятен. Но звучит порою непривычно и ново. И таковыми перечисленные слова для подавляющего большинства читателей были несколько лет назад, до того как пресса стала вводить в свой повседневный оборот специальную терминологию наиболее важных видов производства. Теперь изредка мелькнет один—другой технический неологизм. Они уже примелькались в большинстве своем и стали нормальными, заурядными словами общего языка. Для тех, кто неологизмом называет только стилистически эффектные и преднамеренные новые словечки, — это не неологизмы. Не стану с этим взглядом здесь спорить. Пойдем дальше.

Только на фоне отмеченной «политехнизации» советского литературного языка возможны такие (для всех толков бесспорные) неологизмы, как:

«Комбайну нужен свой мотор. Не заммотор и не вридмотор, а просто мотор» (ц/о «Правда», 1934), или:

«По части закрытий экспедиции вообще повезло. Карты уверяют, что в Чукотском заливе, севернее острова Гарольда, существует какая-то земля. Наша экспедиция ее не нашла» (там же).

Против таких неологизмов нельзя возражать. Они прозрачны, массовы, остроумны, отвечают тенденциям и вкусам эпохи советского общества. А вот против неологизмов старого типа, чисто словообразовательных или семантических, но сделанных к случаю и без большой надобности, читатель восстает, и, надо думать, читатель своего добьется.

Вот, например, нападает некая Л. Копничева (в ц/о «Правда») на писателя Д. Лаврухина за лексику его «Невской повести», где сверкают словечки вроде «ворий глаз», «бедрастая фигурация», «вышибательная обхождень», «песни кувыкать», «вот отдавленные жизнью плечи несет человек», «и никаких каскадов в голове уже больше не случится...» Копничева пишет:

«За словесной шелухой очень трудно добраться до смысла и понять, что же хочет сказать автор. А закрывая «Невскую повесть», невольно задаешь себе вопрос: что же осталось в памяти от чтения?

Увы! Ничего, кроме „каскадов в голове“».

Ведь как здорово кроют наши читатели наших писателей. Писать от них хорошо научились!

Д. Лаврухина с его профессиональной позиции не так-то легко сбить. Он, достаточно опытный и значительный писатель, написал «по-своему» не для эксперимента и не по случайной прихоти. Но не считаться с этим голосом читателя он не может, в споре этом против него широкие массы. В его книгах эти неологизмы могут остаться (мешая их успеху), но в язык они не войдут. Большая необходимость в неологизме не может не быть убедительной. Почти безошибочно можно сказать, что тот неологизм нужен (и оправдан), который сразу, легко принимается в обиход, который сразу же перестает быть неологизмом. Так было с «нигилистами» Тургенева, «стушеваться» Достоевского, «чумазым» Салтыкова-Щедрина и многими другими.

Итак, не выбиваться из сил над словесными выкрутасами, словами, словечками и красным словцом, а добиваться упорным трудом искусства пользоваться словами с верным экспрессивным расчетом, экономно и к месту, — притом самыми обычными, простыми словами. Литература у нас для всех, не для немногих, а мудреные слова не общедоступны. Литература у нас — насущная потребность, а не игра, забава, и праздные головоломки в ней неуместны. Если неологизмы да и вообще какие бы то ни было слова писателя заслоняют действительность вместо того, чтобы вооружать читателя для более глубокого ее понимания, то они не останутся в нашем языке и только снизят ценность работы этого писателя.

«ЧАЙКА» ЧЕХОВА (Стилистический этюд)

Современники и историки литературы называют Чехова новатором в драматургии. Мы принимаем это на веру, но не ощущаем новаторства, потому что для нас Чехов — такой же классик, как Тургенев, Толстой или Пушкин. А классики — каждый стал знаменем своего времени, в каждом индивидуальное неотделимо от эпохального. Поэтому, изучая манеру и мастерство классика, мы изучаем стиль его эпохи, то есть структурное единство выразительных средств такого высокого совершенства, что оно приобретает силу и авторитет канона в искусстве. В историческом отдалении нам гораздо видней традиции, чем новаторство. Нам заметней связь и преемство одного великого писателя от другого, мы как бы переносимся над теми спадами в истории литературы, откуда каждая вершина представлялась единственной, необычайной.

У нас есть даже поводы взглянуть на драматургию Чехова с позиции шекспировской или античной, что не менее подходит для его литературного окружения, чем пьесы Шпажинского, Щеглова, Невежина или Колышко.

Где в русской драматургии ставилась сцена на сцене? Быть может, историки литературы и найдут более близкого предшественника Чехова, чем Шекспир[79], но следует заметить, что перед началом представления пьесы Треплева в первом действии «Чайки» Аркадина произносит реплику королевы Гертруды: «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!» И Треплев подхватывает игривый вызов, отвечая репликой Гамлета: «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?» (с. 236)[80].

Правда, у Шекспира этот диалог идет уже после разоблачительного представления бродячей труппы. Однако там и здесь — прерванный спектакль, а завершением этих реминисценций из Гамлета в «Чайке» является реплика Аркадиной после прерванного представления: «Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации... Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть. Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому!» (с. 239).

Защищая свои принципы драматургии, Чехов говорил: «В жизни... все перемешано: глубокое с мелким, великое с ничтожным, трагическое со смешным» (слова Чехова в передаче И. Н. Потапенко) [81]. Чехов мог бы, шутя, повторить слова Пушкина: «...следую Шекспиру».

В пьесах Чехова самоубийства, убийства и покушения на убийство, то явные, то символические, пожалуй, так же непременны, как в драмах Шекспира, но трупы чеховских пьес ходят, говорят, даже напевают, декламируют. Напомню первые две реплики «Чайки»:

«Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?

Маша. Это траур по моей жизни...» (с. 229).

Маша бродит по сцене, как неживая, как тень человека. А разве не «живые трупы» — Аркадина, Тригорин, Сорин? Пережив утрату живой души, идеалов, своей доблести, они продолжают действовать по инерции на замкнутой арене. Самоубийцы у Чехова не только Иванов, Треплев, но и дядя Ваня, Андрей Прозоров, Чебутыкин. Жестока и мрачна драматургия Чехова, не менее, чем шекспировская, хотя и в новых формах, с иными масками, костюмами, с куда более простыми речами.

В античной комедии автор в прологе вступал в спор с литературными противниками и объявлял свои догматы. В «Чайке» и первый акт, и второй, и четвертый полны спорами и декларациями о театре, драме, о писательском мастерстве и месте писателя в обществе.

В Тригорине, в его суждениях хотели видеть Чехова и чеховские мысли о литературе. Но воспоминания друзей Чехова приписывают ему многое из того, что отдано Треплеву[82] (прежде всего ответ его на реплику Сорина: «Без театра нельзя»): «Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно» (с. 232).

Комментарием к этому совпадению должны быть поставлены слова В. И. Немировича-Данченко: «Чехов симпатизировал символистам, и Треплев у него, несомненно, находится под влиянием этого, тогда довольно модного литературного течения»[83].

Больше того — именно дыхание символизма, ощутимое в «Чайке», возвышает ее над бытописательской, натуралистической драматургией 80—90-х годов.

М. Горький писал Чехову из Нижнего Новгорода в декабре 1898 года: «Говорят... что «Дядя Ваня» и «Чайка» новый род драматического искусства, в котором реализм возвышается до одухотворенного и глубоко продуманного символа. Я нахожу, что это очень верно говорят... Другие драмы не отвлекают человека от реальностей до философских обобщений — Ваши делают это...»[84]

Присоединимся и мы к этому суждению «понимающей Чехова публики», как выразился Горький.

Как же преломляется в стилистическом плане позиция Чехова — реалиста, поддающегося соблазнам символизма?

Не стремясь порушить принципы реалистической манеры письма, избегая новаторства языка в общепринятом понимании, Чехов борется с традицией профессиональных «драмоделов», он освобождается от шаблонов и трафаретов, вносит в текст своих пьес звенья чистой поэзии — облагороженной, музыкальной, напряженно выразительной речи.

Вопреки традиции, в отличие от старшей русской драматургии, он не только не избегает символики ситуаций, но и смело прибегает к символической образности языка. Это создает контраст обыденной и глубоко поэтической речи, антитезу высокого и смешного, волнующе необычайного и ничтожного — опять-таки шекспировские светотени.

Начнем с лейтмотива пьесы, ставшего ее заглавием, с символа чайки. Он появляется первый раз во втором акте[85]:

«Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы одни здесь?

Нина. Одна. (Треплев кладет у ее ног чайку.) Что это значит?

Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)

Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.

Нина. Я вас не узнаю.

Треплев. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.

Нина. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю... (Кладет чайку на скамью.) Я слишком проста, чтобы понимать вас» (с. 250 и след.). Нина слышала объяснение этого символа, только что данное Треплевым («Скоро таким же образом я убью самого себя»), то есть чайка — нелепо загубленная птица — я (Треплев), но не принимает его. А несколько минут спустя она слышит от Тригорина второе толкование этого символа:

«Тригорин. ...А это что?

Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил.

Тригорин. ...Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку» (с. 255). А этот тревожный символ Нина запомнила, она потом повторит слова Тригорина.

Во 2-м явлении третьего акта Тригорин говорит Нине:

«...Я буду вспоминать вас, какою вы были в тот ясный день — помните? — неделю назад, когда вы были в светлом платье... Мы разговаривали... еще тогда на скамье лежала белая чайка.

Нина (задумчиво). Да, чайка...» (с. 257).

В этот миг Нина напомнит нам тригоринский «сюжет для небольшого рассказа». Зрителю все дано, чтобы сомкнулись эти два образа.

В четвертом акте Треплев по настоянию Дорна трудно и горестно рассказывает о Нине: «Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она чайка» (с. 272).

Треплеву чужд этот тригоринский символ, он приписывает его только «расстроенному воображению» Нины.

А самому Тригорину? Он появляется на сцене вслед за рассказом Треплева в четвертом акте и отрекается от своего образа. Чуткий зритель улавливает жуткость омертвения символа.

«Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.

Тригорин. Какая?

Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручили мне заказать из нее чучело.

Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!» (с. 276—277).

Тригоринский символ превратился в чучело. Тригорин защищается от напоминания о Нине Заречной.

Едва он и все вышли, к окну Треплева прибилась из ненастной ночи Нина, и в последнем своем монологе она воскресила свой символ, повторила его трижды, словно в бреду: «Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы... отдохнуть! (Поднимает голову.) Я — чайка... Не то. Я — актриса» (с. 280).

И потом, когда узнала, что приехал Тригорин, этими же словами прерывает свой рассказ о первых неудачах на сцене: «Я — чайка. Нет, не то... Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил... Сюжет для небольшого рассказа. Это не то... (Трет себе лоб) О чем я?..» (с. 280).

В третий раз — совсем приглушенно, — прощаясь с Треплевым: «...Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде... Сюжет для небольшого рассказа...» (с. 281).

Они ушли и не вернутся — Нина и Треплев, две чайки исчезли в ненастной ночи; возвращаются все остальные, все остающиеся. Шамраев подводит Тригорина к шкафу:

«Вот вещь, о которой я давеча говорил... (Достает из шкафа чучело чайки.) Ваш заказ.

Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню! (Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.)» (с. 282).

Если Чайка и символ гибели Треплева и символ злосчастной доли Нины Заречной, то символический эффект приобретает и второе отречение Тригорина, причастного к гибели этих двоих, и сразу за ним — последний выстрел Треплева, как конец, как логически необходимый финал пьесы.

Символ чайки пронизывает всю пьесу. Другие символы композиционно свободны. В них проявляется общая символическая суггестивность «Чайки», засвидетельствованная современниками. Из многих записей приведу одну: «Для вскрытия внутренней сущности его (Чехова) произведений необходимо произвести своего рода раскопки его душевных глубин». И ниже: «Незрячему глазу кажется, что Чехов скользит по внешней линии фабулы, занимается изображением быта, мелких жизненных деталей. Но все это нужно ему лишь как контраст к возвышенной мечте, которая непрестанно живет в его душе, томясь ожиданиями и надеждами»[86].

Внешняя линия фабулы в «Чайке» не видна (и это подчеркивал В. И. Немирович-Данченко). Вместо нее — как крепление композиции — выступают повторения ситуаций, повторы реплик, пронизывающий лейтмотив чайки.

Второй чеховский символ — без композиционного значения, мимолетный: медальон с вырезанной надписью заглавия книги, страницы и строк, подаренный Ниной Тригорину (см. с. 257 и 262, 263); в указанном месте Тригорин отыскал слова: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

Тригорин раскрывает символическое значение этой фразы так: «Отчего в этом призыве чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?...» (с. 263).

В. И. Немирович-Данченко пишет: «Эта фраза из повести самого же Чехова («Соседи»), и дышит она самоотверженностью и простотой, свойственной чеховским девушкам»[87].

Мы бы сказали, что это символ безграничной жертвенности и грозной силы девической любви. Возможны другие и множество других преломлений этого символа, но все они близки в своем разнообразии.

И еще один обрамляющий рой символов — монолог Мировой души — девушки в белом в пьесе Треплева: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли... Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пустo. Страшно, страшно, страшно» (с. 237). Это вставной комплекс символов и, можно сказать, чужой. Как бы ни симпатизировал Чехов «символистам», он стоял от них в стороне. Его символы: Чайка, Вишневый сад, Крыжовник — не уводят от живых людей в космические абстракции, от них не веет смертным холодом; их философия скорбна без отчаяния, гуманна без мистики.

Символика треплевской пьесы не вполне ясна уже потому, что пьеса не прочитана нам полностью. Но и в отрывке пьесы несколько символических силуэтов: тоскующая одинокая Мировая душа; ее могучий противник Дьявол, отец вечной материи; бледные болотные огни — без мысли, без воли, без трепетания жизни; Пленник, брошенный в пустой глубокий колодец; пустыня безжизненной земли, потом и космос, обращенный в прах; будущее Царство мировой воли, когда дух — один вечный и неизменный — победит и сольется в прекрасной гармонии с материей.

Это символика трансцендентальной философии, мировой скорби и безнадежности, не органически сложившаяся у Треплева, а подхваченная им и воплощенная в словах и образах, не лишенных пленительной чистоты, приподнятости и лирической заразительности. Сам он в защиту пьесы говорит Нине: «...Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах» (с. 235).

Доброжелательные объяснения монолога из пьесы Треплева даны доктором Дорном, но, проникнутые усилием дружеского понимания, его реплики содержат и тревожное предсказание:

«Дорн (один). Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки. Свежо, наивно...» (с. 242).

Потом Треплеву: «...Я что хочу сказать? Вы взяли сюжет из области отвлеченных идей. Так и следовало, потому что художественное произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно...

И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль. Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас» (с. 243).

Доктор Дорн в первом и четвертом актах — ведущий персонаж. Он расставляет фигуры, он подсказывает им ходы, он и судья и заботливый друг. Его реплики воспринимаются как авторская речь в повести. Потому и его восприятие символики Треплева утверждает за ней силу вызова поборникам старины. А они дружно нападают:

«Аркадина. ...Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер» (с. 239).

«Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи...» (с. 239).

«Нина (Тригорину). Не правда ли, странная пьеса?

Тригорин. Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так искренно играли. И декорация была прекрасная» (с. 240 и след.).

Ответ Треплева в третьем акте: «...Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас!» (с. 261).

В таком контексте главное назначение отрывка из пьесы Треплева — поэтический противовес «театру рутины».

Борьба идей и литературных направлений, разделившая на два стана персонажей «Чайки», захватывала зрителей потому, что в ней живо отражены современные Чехову горячие споры о путях развития литературы, искусства, захватывает и нас, так как эти споры продолжаются.

Но есть и второе назначение, второй, глубоко эмоциональный план монолога Мировой души в пьесе Чехова. Небольшую его часть (несколько начальных фраз) еще раз читает Нина Заречная в четвертом акте, перед самым своим уходом.

Вдруг, забывая исповедь своего надорванного сердца, растоптанной любви, она, помолодев, восклицает: «...Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие на нежные, изящные цветы... Помните? (Читает): «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли... На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах...» (Обнимает порывисто Треплева и убегает в стеклянную дверь)» (с. 281).

Но ведь та же Нина говорила в первый раз: «В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц... одна только читка» (разрядка моя. — Б. Л.) (с. 235).

Теперь этот монолог стал поэмой в прозе о памяти светлых летних дней с майскими жуками в липовых рощах — в пору глухого осеннего ненастья.

Под иносказанием последних слов Нины и отрывка из монолога вспыхивают искры ее любви к Треплеву. Она выражена и обращением «Костя» (единственный раз во всей пьесе), и словами: «Помните? Какие чувства, — чувства, похожие на нежные изящные цветы... Помните?»

Эмоциональная вспышка при восприятии этой сцены зрителем, подготовленная большим контекстом (между слов выраженная игрой актрисы), приглушает одно и ярким светом освещает другое в монологе. И текст этого монолога из пьесы Треплева эмоционально переосмысляется. Семантически преобразующей является и новая композиционная функция отрывка из монолога Мировой души. Повторение его возвращает нас к началу пьесы; обрамляющая роль повторения обогащена еще и усилением, прояснением таких интимно-лирических элементов повторяемого мотива, какие не улавливались в первом акте.

Нельзя считать совершенно ошибочным[88] дружное мнение многих современников, что провал первого представления «Чайки» в Александринском театре 17 октября 1896 года обусловлен был неспособностью публики понять пьесу Чехова, «гостинодворской», «водевильной» публики, собравшейся ради бенефиса комической актрисы Левкеевой, а не ради премьеры Чеховского спектакля. Другое дело, что яростные нападки реакционной прессы нимало не зависели от настроения публики этого спектакля. Рассказы и записи Щеглова, Комиссаржевской, Евтихия Карпова, Суворина и других неоспоримо свидетельствуют именно о непонимании и в частностях и в целом этой пьесы, требовавшей большой культуры от зрителя и большой литературной и театральной осведомленности.

Что говорила «гостинодворцу» реплика Треплева: «...попробуй похвалить при ней Дузе... Нужно... восторгаться ее необыкновенной игрой в "La dame aux camelias"» (с. 231). Ее пропускали мимо ушей.

Вся соль двух реплик:

«Дорн. Юпитер, ты сердишься...

Аркадина. Я не Юпитер, а женщина...» (с. 239)

могла быть понята только тем, кто знает пословицу: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ».

Даже для современного читателя сделано примечание в последнем собрании сочинений Чехова (с. 236) по поводу характерной попытки недоучившегося Шамраева блеснуть знанием латыни. Шамраев говорит: «De gustibus aut bene, aut nihil» (спутав и контаминируя две разные пословицы: «De mortuis aut bene, aut nihil», «De gustibus non disputantur»).

Вот так же не доходили до публики многие детали и прежде всего споры на профессиональные темы литераторов, артистов.

И, наоборот, исключительный успех «Чайки» 17 декабря 1898 года на первом представлении (как и на последующих спектаклях) в Общедоступном художественном театре относили на счет избранной и высококультурной публики, а также объясняли заслугой режиссеров. Один из рецензентов писал: «Немирович — литератор, в самом серьезном, самом лучшем значении этого слова. Общая литературность, если можно так выразиться, его природы и помогла ему при постановке «Чайки»[89].

Литературный профессионализм выступает в содержании многих диалогов и монологов Треплева, Тригорина, в их спорах и признаниях. Высокого уровня «литературности» требует от зрителя яркий эпизод прерванного чтения книги «На воде» («Sur l'eau») в начале второго акта пьесы.

Упоминание о Мопассане прозвучало еще в первом акте, в монологе Треплева о современном театре: «... когда в тысяче вариаций мне подносят все одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью» (с. 232).

Во втором акте, собравшись, читают неназванную книгу по очереди вслух. Аркадина берет книгу у Дорна и читает три фразы: «И, разумеется, для светских людей баловать романистов и привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих амбарах. А между тем их любят. Итак, когда женщина избрала писателя, которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов, любезностей и угождений...»

Прерывая на этом чтение, Аркадина спорит с автором и в полемическом задоре впадает в неожиданную откровенность: «Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина...» (с. 245).

Увидев приближающихся Нину, Медведенко, Софина, Аркадина замолкает. Когда Нина готова присоединиться к этому «литературному кружку», то на ее вопрос «Это вы что?»

«Аркадина. Мопассан. «На воде», милочка».

До этого момента ни автор, ни книга не были названы. Прочитанный отрывок как бы органически срастался с текстом пьесы. И теперь, когда мы ждем продолжения, развития темы Мопассана:

«Аркадина. ...(Читает несколько строк про себя.) Ну, дальше неинтересно и неверно. (Закрывает книгу.)

Чтение книги «На воде» прервано, и к нему больше не возвращаются. Зачем же было называть книгу и автора в тот момент, когда книгу захлопнули? Это было бы бессмысленно, если бы книга была безвестная. Но в эпоху первых постановок «Чайки» Мопассан был таким же модным зарубежным писателем, как сейчас Хемингуэй или Ремарк. Смысл всей этой сцены с вплетенной цитатой из Мопассана, ее «подтекст», раскрывался до конца только тем зрителям, которые знали и помнили книгу «На воде». Прочтем же дальше сатирические размышления Мопассана, вызвавшие протест Аркадиной: «Подобно воде, которая, капля за каплей, прорывает, наконец, самую твердую скалу, похвала падает с каждым словом на чувствительное сердце литератора. Тогда, видя его растроганным, плененным этой постоянной лестью, она изолирует его, перерезывает одну за другой все его связи с остальными людьми...»[90]

Эти строки Аркадина не хотела, не могла прочесть в присутствии Нины. Зрители должны были понять и хорошо понимали это, если недавно читали книгу Мопассана.

Треплев, как показано было выше, опирается в своих рассуждениях на Мопассана и называет его. Тригорин гораздо больше следует за Мопассаном, не называя его. «Исповедь писателя» в диалоге Тригорина и Нины — пересказ «своими словами» дальнейших, не прочитанных на сцене страниц книги «На воде». Произведем сопоставление.

У Мопассана: «Пусть нам не завидуют, а жалеют нас, вот в чем литератор разнится от остальных людей. В нем нет ни одного простого, непосредственного чувства. Все, что он видит, все его радости, его удовольствия, его страдания, его отчаяние немедленно делаются для него предметами наблюдений. Он анализирует постоянно, помимо своей воли и без конца сердца, лица, жесты, интонации... Если он страдает, он тотчас же замечает свое страдание и укладывает его в своей памяти... В нем словно две души, из которых одна наблюдает, объясняет каждое ощущение своей соседки, естественной души, которая одинакова у всех людей. И он живет, осужденный на то, чтобы быть всегда и везде отражением самого себя и других, осужден на то, чтобы смотреть, как он сам страдает, действует, любит, думает, чувствует, и никогда не страдать, не действовать, не любить, не думать и не чувствовать, как все, просто и искренно, не анализируя себя после каждого порыва радости, после каждого рыдания... Когда он пишет, он не может удержаться, чтобы не набросать в своих книгах всего, что он видел, что он понял, что он узнал... Его совсем особенная болезненная чувствительность обращает его в заживо ободранного человека, для которого всякое ощущение есть страдание»[91].

У Чехова:

«Нина. ...Как я завидую вам, если бы вы знали!... Ваша жизнь прекрасна!

Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать... Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен... Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую... Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится!.. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший?» (с. 252 и след.).

Книга Мопассана «На воде» теперь редко читается, мало кому хорошо запомнилась. Поэтому зрители наших дней воспринимают рассуждения Тригорина перед Ниной, как оригинальный и смелый самоанализ, как философию литературного творчества. Но зрители первых представлений, особенно мхатовская элита, слышали в этих умных рассуждениях Тригорина довольно нудный, упрощенный пересказ ярких и острых страниц Мопассана из всем известной, недавно читанной книги.

Образ Тригорина в 90-х годах XIX века и в 60-х годах XX века различен. Там от начала до конца — заурядный, зализанный литератор (недаром И. Н. Потапенко, который послужил для него натурой, не пошел на премьеру, был обижен), а для нынешнего зрителя это полноценный писатель-профессионал. Ирония Треплева: «Тригорин выработал себе приемы, ему легко... а у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля...» (с. 277) — воспринимается теперь чуть не как смирение, признание своего поражения.

Мопассановский трактат, так сказать, инсценирован Чеховым для Тригорина. Он разбит репликами Нины, паузами; мысли Тригорина не развиваются по логическим путям, он легко переходит от одной темы к другой, он вводит чуждые Мопассану профессиональные сетования и громкие фразы об ответственности писателя.

Но Мопассан все же вошел в пьесу Чехова (почти как действующее лицо), и это придало ей в глазах современников колорит профессионализма, литераторской пьесы для посвященных.

Если эта пьеса ставится сейчас и доходит до зрителей, то в этом ярко сказался небывалый подъем культуры современного зрителя. Наша театральная аудитория поднялась до Чехова, хотя не все, далеко не все наши драматурги стоят па чеховском уровне[92].

* * *

Нине Заречной почти везде у читателя в чем-то обеспечено сочувствие. Убитая (случайно, от нечего делать) озерная чайка принимается за ее символ. Но Треплев, кладя к ее ногам убитую чайку, говорит о своей судьбе, о своем счастье, которое загубил бездушный человек (цитата).

Однако Тригорин записал в свою литературную сберегательную книжечку (накоплений) почти формулировку Треплева, и с этим толкованием остается образ Чайки до конца пьесы.

Если судьба Нины Заречной чем и похожа на судьбу озерной чайки, так это своим полетом. К тому же убит все-таки Треплев, а она невредима.

Полет чайки неровен: стремительно быстро несется на небольшой высоте над гладью водной, затем она внезапно взмывает вверх или резко в сторону. Падение, удар клюва и снова вверх, и к берегу.

Нина Заречная — исполнительница монолога Мировой души — это ее высший взлет. Недаром и в последней своей сцене она вновь по памяти декламирует его. Падение — чтобы клюнуть рыбку. А Тригорин и впрямь рыбина, жаль только, что не Чайка его, а он Чайку губит. Еще многие падения — и еще один приезд к этому озеру, к дому, где живет Треплев (она стучит к нему в окно). Она знает, что он ждет ее, любит. Ее приводит в трепет чудесное преображение в его глазах. Но последний взлет Чайки недолог, еще короче, чем первый, она уносится прочь. «Я чайка — не то!» Да, да, — не то! Только Треплева можно уподобить бессмысленно загубленной вольной озерной птице.

Слова-намеки, заставляющие предвидеть, и слова, возвращающие нас к ранее сказанному.

1. Из объяснения Полины с Дорном ясно, что Маша не попусту и не случайно говорит Дорну: «Я еще раз хочу вам сказать. Я не люблю своего отца... но к вам лежит мое сердце. Почему-то я всей душой чувствую, что вы мне близки...» (с. 244). И в ответ на это неиносказательно Дорн указывает «дитя мое». У Чехова здесь происходило «узнавание», но Немирович-Данченко просил убрать. Чехов исправил, однако осталось в тексте, только приглушенно.

2. Медведенко в самом начале четвертого акта говорит: «...Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал» (с. 267).

Зритель (читатель) вспомнит первый акт и, быть может, холодея, догадается о том, что скажет Нина в конце акта: «...Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш (!! — Б. Л.) театр. А он до сих пор стоит. Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе...» (с. 279).

ЗАМЕТКИ О ЯЗЫКЕ ПЬЕСЫ М. ГОРЬКОГО «ВРАГИ»

Есть ряд признаков, которыми язык драмы отличается от языка других литературных жанров. Эти признаки не так уж универсальны, чтобы можно было их приписать (как постоянные, основоположные) драматической литературе всех веков и всех народов. Однако, они и не так индивидуальны, чтобы приурочивать их к писательской манере одного автора, одной литературной школы или только одной эпохи. Индивидуальные черты, конечно, имеются, но наряду с ними можно выделить и стилистические признаки более общего и постоянного свойства.

Текст, предназначенный для театра, всегда рассчитан на актерскую декламацию того или другого типа (в разные эпохи, в разных культурных сферах очень разнообразную; сравните речитативы и арии китайского театра, декламацию классических трагедий во Франции и речь нашего современного актера). Но, как бы ни были несходны традиционные приемы декламации одного и другого театра, приспособление к ним драматурга выражается в особом речевом построении (в синтаксисе, в лексике, в фонетической организации текста драмы). И в этом заключается «сценичность» языка драмы — неоспоримое и общее отличие его от языка других литературных видов.

Так, например, язык в драмах Горького тщательно обработан для разговорного стиля игры, для смелого воспроизведения еще не освоенных театром разнообразнейших интонаций наших многочисленных разговорных диалектов.

Кроме того, и расчет на игру актера, на внушительность сценического оформления — на «язык» декораций, костюмов и т. д. — разгружает или разрежает язык драматурга, позволяет шире, чем в других жанрах, пользоваться прерывистой (намекающей и незаканчивающей) формой диалогической речи. Это вторая особенность.

Далее, разнородность языка — использование в тексте драмы разных литературных диалектов (условно отражающих богатое разнообразие социальных диалектов) — является третьим очень характерным и отличительным признаком драматургии. В древнеиндийской драме — согласно очень мелочно и ригористично разработанным правилам — каждое амплуа имело свой обязательный диалект, иногда довольно далекий от нормального литературного языка. Так, на санскрите у классических индийских драматургов говорят цари и брахманы; для рабов вводится особый пракрит (сниженный, «вульгарный» диалект), для шутов или купцов другой пракрит. Известно, что в древнегреческой трагедии хоры написаны на дорическом диалекте (или с большой примесью доризмов), а диалоги — на аттическом. В немецкой драме конца XVI — начала XVII веков шуты и представители черни говорят на нижненемецком диалекте, на который тогда уже смотрели как на вульгарный диалект, а главные действующие лица говорят на языке Лютера[93]. Разнодиалектность нашей русской драмы (по сравнению с античной и средневековой — все убывающая) нами не ощущается, но, в общем, и теперь еще она довольно значительна.

Общим и постоянным признаком языка драмы надо признать и символичность, двупланность, двоякую значимость речей. Персонажи драмы говорят за себя и за автора. В драме всегда есть пронизывающие темы — идеи, настроения, внушения, воспринимаемые добавочно к основному, прямому значению речей. Это «подводное течение», этот «скрытый смысл», эти противоречия говоримого и подразумеваемого — четвертая характерная особенность языка драматургии.

Можно было бы привести очень много высказываний великих европейских драматургов от Лопе де Вега,[94] Корнеля,[95] Бомарше и до Островского, Чехова о языке драмы, подтверждающих прямо или косвенно высказанные мною положения, но это отвлекло бы нас от темы. Я ограничусь несколькими выдержками из двух недавних авторских свидетельств: доклада Ал. Толстого на Первом Всесоюзном съезде советских писателей и из высказываний Горького.

Ал. Толстой говорил: «Вспоминаю, как в начале моего литературного пути мне трудно давался язык, как я спотыкался на каждой фразе...

...С пьесами у меня обстояло и того тяжелее. Персонажи разговаривали так, как живой человек ни при каких обстоятельствах говорить не будет, — персонажи раздували горло, выкатывали глаза от усилия говорить на человеческом языке. Сами по себе они не желали разговаривать, — я их заставлял, и все же — это были только чучела, набитые литературной трухой.

Я перечитывал Чехова. В чем был секрет его живых слов? За каждой фразой — живой человек, мало того — тип, мало того — эпоха...

...Если нелегко овладеть языком писателю романов, то еще труднее задача эта для драматурга... В романе и повести для прохождения иных трудных мест существуют, как я говорил, подсобные предприятия.

В драматургии их нет. Драматург не может говорить от себя, своим голосом, — он растворяет свою личность в десятках персонажей. Но, растворив себя, он должен овладеть этими джинами, выпущенными из кувшина его фантазии, заставить их вырасти до значительности типа эпохи и — живых, типичных, реальных — повести через столкновения к развязке так, чтобы их судьбою рассказать тему пьесы и дать зрителю полноту впечатлений, озаренных высокой идеей...

...Великие драматурги минувших времен профессионально знали театр, были сами актерами, режиссерами, писали для любимых исполнителей. Театр помогал драматургу обобщать сырой материал жизни. Любимые актеры незримо обступают стол драматурга, жестами, мимикой, интонациями помогают ему проникнуть в потемки психики... Великие драматурги хорошо знали специфику драматургического искусства — краеугольные камни драматургии: архитектонику, реализм объектов театрального представления, искусство диалога, ощущение театрального времени и чувство зрительного зала».

Горький размышляет не так узкопрофессионально в статье «О пьесах».

«Пьеса — драма, комедия — самая трудная форма литературы, — трудная потому, что пьеса требует, чтобы каждая действующая в ней единица характеризовалась и словом, и делом самосильно, без подсказываний со стороны автора... отсюда достаточно ясно, какое огромное и даже решающее значение для пьесы имеет речевой язык для создания пьесы и как настоятельно необходимо для молодых авторов обогащать себя изучением речевого языка»[96].

И дальше:

«Я написал почти двадцать пьес, и все они — более или менее слабо связанные сцены, в которых сюжетная линия совершенно не выдержана, а характеры — недописаны, не ярки, не удачны. Драма должна быть строго и насквозь действенна, только при этом условии она может служить возбудителем актуальных эмоций, настоятельно необходимых в наши дни, когда требуется боевое, пламенное слово, которое обжигало бы мещанскую ржавчину душ наших».

Верна ли в какой-либо степени эта низкая оценка Горьким своих драматических произведений?

Нет. Это даже не авторская скромность, не самоуничижение, — это патетическое выражение максималистских требований Горького к драматургии и театру, это завет драматурга, борющегося за трудные, высотные пути русской драмы.

Вместо комментария к этому высказыванию Горького я приведу несколько слов Чехова о пьесах Горького.

Еще в 1901 году Чехов писал ему: «Кончайте, голубчик, пьесу. Вы чувствуете, что она не выходит у Вас, но не верьте Вашему чувству, оно обманывает. Обыкновенно пьеса не нравится, когда пишешь ее, и потом не нравится; пусть уж судят и решают другие»[97].

«...Пьесу Вашу («На дне». — Б. Л.) я прочел. Она нова и несомненно хороша. Второй акт очень хорош, это самый лучший, самый сильный и я, когда читал его, особенно конец, то чуть не подпрыгивал от удовольствия. Настроение мрачное, тяжкое, публика с непривычки будет уходить из театра, и Вы во всяком случае можете проститься с репутацией оптимиста»[98] (20/VII 1902 г.).

Пьеса «Враги» выделяется не только среди драм Горького, но и во всей нашей драматической литературе дореволюционного времени, как наиболее законченный, чистый образец социальной драмы и как первый опыт социалистической драмы. Композиция, сюжет, язык этой драмы должны быть предметом вдумчивого анализа в эпоху, когда борьба классов, борьба идеологий, борьба за новое социалистическое общество и за новое миропонимание определяет всю нашу жизнь, все виды и формы искусства и может найти исключительно мощное и совершенное выражение именно в драме, когда «социальная драма» достигает своего высшего расцвета. Здесь, как и во многих других случаях, Горький был зачинателем и предвестником больших дел. Неудивительно, что этот смелый опыт не нашел признания в 1906 году, неудивительно и то, что и сейчас пьеса «Враги» не оценена по достоинству[99]. Нынешние драматические писатели владеют уже несколько иной техникой, чем Горький в 1906 году. Но, уйдя вперед в кое-каких частностях, они еще не достигли уровня Горького.

Цикл развития социалистической драмы еще не завершен, и ее расцвет еще не наступил. Он близок, и вместе с ним приходит глубокий интерес к первым пьесам Горького.

Сюжет пьесы «Враги»[100] — революционная вспышка на далеком, находящемся в глухой провинции, заводе. Все другие темы — обычные для драмы — отстранены; нет ни любовной интриги, ни истории страстей, ни столкновения характеров. Борьба — ожесточенная и решительная, допускающая передышки, но не примирение, и потому захватывающая, поистине драматическая, — борьба между хозяевами и рабочими — заполняет все три акта пьесы. С одной стороны — фабриканты и их люди, затем «тиски» государственного аппарата (жандармы, солдаты, прокурор), а с другой — рабочие и их революционный авангард. Фабриканты подготовили локаут в ответ на требования рабочих — «справедливые» даже по оценке самих фабрикантов. Рабочие убили директора фабрики, когда он «попал ногой в живот рабочему» (по словам свидетеля-подхалима) и, вынув револьвер, грозился стрелять в них. Вот содержание первого акта, наполненного еще, как обычно, автохарактеристиками почти всех персонажей хозяйской партии (рабочие прочно занимают сцену только во втором и третьем действиях). Техника этих автохарактеристик несколько, может быть, примитивна, но не в этом дело, — мы не замечаем «техники», так живо, увлекательно изображены в этом первом акте идейная сумятица и мелкая грызня внутри «хозяйского дома»: слепота и ярость одних, дряблость и бессилие других, гнусное лицемерие, оппортунизм и подлость третьих, глупость и тупая жестокость четвертых. Нас захватывает мастерство показа — сквозь все противоречия и антагонизмы — классового единства, легко обретаемой солидарности всех этих несогласных и будто бы ненавидящих друг друга господ. В первом же акте скупо, но сильно очерчены и персонажи «врагов» всех этих господ — Синцов, Греков, Левшин.

Первый акт дает такую сложную, такую напряженную ситуацию, что за ним ожидаешь спада, быстрой развязки. Второй акт лишен всякого внешнего действия, это — драматическая пауза перед еще большим кульминационным нарастанием драматического напряжения в третьем акте. Содержание второго акта — ночь между днем убийства директора и днем расправы с рабочими. В двух лагерях готовятся к продолжению борьбы. Все подавлены и насторожены: одни — своей потерей, другие — приближением неизбежной расплаты, ясным предвидением своих завтрашних потерь. Господа знают, что завтрашний день еще их, и все же они одержимы тягостным предчувствием, их внутренний разброд проявляется все сильнее. Рабочие знают, что завтрашний день принесет им утраты, но они мужественно-дальновидны и твердо уверены в своей правоте и своей неодолимой силе.

Драматическая динамика здесь тоже есть, но совсем необычная, — она не в событиях, не в захватывающем действии героев, а в происходящем пред нами прояснении и углублении пропасти между двумя классами и в возникающей у зрителя — из сопоставления двух миропониманий, двух тактик, двух типов моральной реакции на первый боевой удар — волнующей симпатии к одним и ненависти к другим; тут нарастает активность, «партийность» зрительного зала. Драматическое напряжение — не на сцене, темной и приглушенной, а в зрительном зале.

В третьем акте вместо заключительного разрешения драматической ситуации мы видим непрерывное нарастание драматического действия, обрывающееся на своей высшей точке и, таким образом, как бы остающееся неразрешенным. Финал пьесы звучит и угрозой одним, и предвестием победы другим, — он разрешает именно то драматическое напряжение в зрительном зале, какое нарастало со второго акта и доведено было до вершины в третьем: напряжение сочувствия зрителей перерастает в победную уверенность. Пьеса выжигает «мещанскую ржавчину душ», в ней есть огонь революции.

В своем литературном мастерстве Горький многое воспринял от Чехова и Короленко. Сдержанность, скупость и точность языка, устранение всяческих провинциализмов (свойственных его первым произведениям), чистота нормального литературного языка в произведениях зрелого периода — это результат учебы у Чехова и Короленко. Сохранение «чистоты» языка в драматических произведениях почти невозможно. Оно стоит в прямом противоречии с требованием характерности речи, с отражением в речах персонажей их социальной принадлежности, их культурного уровня, характера, настроений и взаимоотношений. Горький, как и Чехов, производит труднейшую работу по перенесению (почти переводу) диалектной характеристики в семантико-стилистический план на строгой основе нормального литературного языка. Игре актеров, интонациям, жестам, костюмам, гриму Горький предоставляет работать на создание характерности, типичности вместо чисто языковых средств.

Для всякого автора особенно трудно по языку начало пьесы: зрителю еще незнакомы действующие лица, он еще ничем не заинтересован, не взволнован, он взыскателен, нетерпелив — скорее бы угадать людей («чем они дышат») по первым же их словам.

Как же начинает Горький свою пьесу?

В первом явлении на сцене только мелкие персонажи: экономка Аграфена, денщик Конь, конторщик Пологий; если б их речь была выдержана в образцовом литературном языке — это было бы фальшиво и наводило бы скуку. Но Горький избег и другой крайности: резко противоречащего «чистоте» языка натуралистического воспроизведения социальных диалектов. Вот начало пьесы:[101]

«Пологий (говорит, нелепо жестикулируя). Конечно, ваша правда, я человек маленький, жизнь у меня мелкая, но каждый огурец взращен мною собственноручно, и рвать его без возмездия я не могу разрешить.

Конь (угрюмо). А твоего разрешения никто и не просит.

Пологий (прижимая руку к сердцу). Но позвольте! Если вашу собственность нарушают, — имеете вы право просить защиты закона?

Конь. Проси. Сегодня огурцы рвут, а завтра головы рвать будут... Вот тебе и закон!

Пологий. Однако... это странно и даже опасно слышать! Как же вы, солдат и кавалер, можете пренебрегать законом?

Конь. Закона — нет. Есть — команда. Налево кругом, марш! И — ступай! Скажут — стой! Значит — стой.

Аграфена. Вы бы, Конь, не курили здесь вашу махорку, от нее лист на деревьях вянет...»

Половина, если не большинство, реплик в пьесе сопровождается ремарками — заданиями актеру и в помощь читателю. Эти ремарки можно назвать эквивалентами диалектизмов. И все же язык Пологого, Коня и Аграфены не однороден. Не то важно, что Пологий так и сыплет торжественными церковнославянизмами и канцелярскими трафаретами: взращен, собственноручно, без возмездия, собственность нарушают, защита закона, для утоления голода, опасно слышать, пренебрегать и т. д. Характерно и служит созданию индивидуального образа этого Молчалина XX века, доносчика, крохобора и будущего провокатора[102], содержание его реплик, его убеждения, которым соответствует и состав его словаря и фразеология: штампованная, однообразная, серая, казенная. И все же в самые выразительные для Пологого моменты мы не замечаем форм его языка — суть именно в смысле его слов:

«Генерал. Или протянуть через дорогу веревку... так, чтобы ее не видно было... идет человек и вдруг — хлоп!

Пологий. Приятно видеть, когда человек падает, ваше превосходительство!» (акт II, явл. 2).

«Рябцов (рабочий. — Б. Л.)... Все мы — товарищи.

Николай (товарищ прокурора. — Б. Л.) Да? Я думаю — вы лжете! Господин Пологий, скажите нам — Рябцов и Греков в каких отношениях?

Пологий. В тесных отношениях дружбы... Здесь имеются две компании. Молодыми предводительствует

Греков, юноша очень дерзкий в обращении с лицами, которые стоят неизмеримо выше его. А пожилыми руководствует Ефим Левшин... человек фантастический в своих речах и лисообразный в обращении...

Надя (тихо). Ах, какой мерзавец!» (акт III, явл. 26).

Можно отметить, конечно, в словах Пологого напыщенное «руководствует» вместо «руководит» и старомодное, претенциозное «лисообразный»; но эти детали не ускользнут только от острого внимания профессионала, знатока.

В речи Коня тоже существенное не в заученных формулах армейского языка: «налево кругом, марш», «как угодно начальству, ваше превосходительство», «присягу приму». Даже такую невинную и совершенно уместную, верную деталь в солдатском языке Коня, как (акт II, явл. 3, стр. 76, по изданию 1906): «Докладаю вашему превосходительству: ночь теперь, и произойдет возмущение, если стрелять...» — Горький исправил в последнем издании (1936 г.) на: «Докладываю», чтобы совсем не пользоваться собственно диалектными средствами речевой характеристики.

Конь, в любом переводе пьесы на другой язык, сохранит своеобразие речи в таких формулах, как:

«Иной раз пьяные люди лучше трезвых, храбрее. Никого не боится, ну и себя не милует».

«Я как увижу генерала, то сразу дураком становлюсь».

«Убивши человека, песню не запоешь».

«Закона — нет. Есть — команда».

«Сегодня огурцы рвут, а завтра головы рвать будут».

Такие реплики важны по своему второму плану, они раскрывают перед зрителем, что Конь не забитый солдат, а умный наблюдатель, — он предсказывает, он верно оценивает положение и живо сочувствует рабочим, а последняя реплика имеет еще и композиционное значение: наряду с репликами других персонажей (Татьяны, Якова) она предсказывает близкую революционную вспышку, а это лейтмотив всего первого акта.

Замечательно то, что степень использования разных средств характеристики персонажа — и прежде всего речевой характеристики — в пьесе «Враги» (и, конечно, не в одной этой пьесе) зависит от композиционной роли персонажа, от значения, какое имеет раскрытие его интеллекта для большого плана — обрисовки целой группы (хозяев или рабочих).

Товарищ прокурора в первой редакции пьесы был щедро, обстоятельно охарактеризован своими репликами в первом акте как ярко выраженный профессионал.

На вопрос Захара Бардина о закрытии завода он отвечает:

«Николай. Я могу рассуждать только теоретически... Думаю, что брат прав. Необходимо твердо держаться принципов, если нам дорога культура. Завод — маленькое государство...

Михаил (махнув рукой). Ты заедешь в лужу с этой аналогией...

Николай. Не беспокойся. Во всяком государстве необходима твердая власть, которая окружает разнообразие интересов населения железными обручами законов...

Михаил. Это из учебника?

Николай. Ты страшно нервозен... И власть только тогда есть твердая власть, когда она строго держит подчиненных ей в рамках раз навсегда выработанных ею норм...

Захар. То есть вы тоже думаете — закрыть? Как это досадно!..»

Весь этот, очень интересный по обрисовке характеров, эпизод восьмого явления первого акта (от слов:

«Завод — маленькое государство» и до последней реплики) был вычеркнут Горьким в 1933 году в рабочем экземпляре Ленинградского Гостеатра драмы (с. 18) и был исключен затем и из текста пьесы в Собрании сочинений[103].

То же и в мелочах. Одна из реплик Николая (акт II, явл. 6) по первому изданию читается так (с. 85): «У меня сложился иной взгляд на вопрос...» При постановке пьесы в 1933 году[104] эта реплика исправлена так: «У меня иной взгляд...» (то же и в последнем издании 1936 года, с. 210).

Выпячивание профессиональных черт мышления и языка товарища прокурора в этих случаях только отвлекало бы внимание от более важного для композиции пьесы персонажа Захара Бардина; поэтому в этих местах язык Николая Скроботова обесцвечен, затушеван. Но там, где товарищ прокурора выступает на первый план, он говорит очень колоритно. Два примера.

Товарищ прокурора ведет следствие (акт II, явл. 12)[105].

«Николай. Почему вы, Конь, так уверенно говорите, что именно в минуту убийства он был на реке?

Конь. До того места, где он был, от завода в час не дойдешь.

Рябцев. Я прибежал.

Конь. Едет в лодке и песни поет. [Убивши человека песню не запоешь!]

Николай (Рябцову). Ты знаешь, что закон строго наказывает за попытку скрыть преступника и за ложное показание... знаешь ты это?

Рябцов. Мне все равно.

Николай. Хорошо. Итак, это ты убил директора?

Рябцов. Я.

Бобоедов. Какой звереныш!

Конь. Врет!

Левшин. Эх, кавалер, посторонний вы тут!

Николай. Что такое?

Левшин. Я говорю — посторонний кавалер-то, а мешается...

Николай. А ты не посторонний? Ты причастен к убийству, да?..»

В этом эпизоде не понадобилось делать никаких исправлений; первая редакция сохранилась до последнего издания.

Товарищ прокурора произносит политическую речь (акт II, явл. 7).[106]

«Николай (угрюмо). Они (рабочие. — Б. Л.) верят только тем, которые обращаются к ним с речами на тему — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» В это они верят!

Надя (поводя плечами, тихо). Когда я слышу эти слова... этот всемирный созыв... мне кажется, что все мы на земле — лишние...

Николай (возбуждаясь). Конечно! Так должен себя чувствовать каждый культурный человек... И скоро, я уверен, на земле раздастся другой клич: «Культурные люди всех стран, соединяйтесь!» Пора кричать это, пора! Идет варвар, чтобы растоптать плоды тысячелетних трудов человечества. Он идет, движимый жадностью...

Яков. А душа у него в животе, в голодном животе... Картина, возбуждающая жажду. (Наливает себе пива.)

Николай. Идет толпа, движимая жадностью, организованная единством своего желания — жрать!

Татьяна (задумчиво). Толпа... Всюду толпа: в театре, в церкви...

Николай. Что могут внести с собой эти люди? Ничего, кроме разрушения... И, заметьте, у нас это разрушение будет ужаснее, чем где-либо...»

Искусно построенная речь товарища прокурора разбита в этой сцене репликами Нади, Якова, Татьяны. Сделано это не только ради «страха перед длиннотами», перед монологами в драме, а чтобы контрастно подчеркнуть типическое в идеях и стиле этого «государственного человека».

Если Надя от мысли о мировом движении пролетариата идет к сознанию обреченности буржуазии, то Николай Скроботов загорается стремлением разгромить это движение, организовать ему отпор. Слова Нади лиричны; речь Николая ораторски приподнята и заострена. Начиная словно бы с объективного констатирования пробуждения у рабочих классового самосознания, он переходит к горделивому противопоставлению рабочим «культурных людей» (в другом месте он прибегает и к расовому аргументу самоутверждения буржуазии), затем, не жалея красок, рисует диктатуру пролетариата как «мерзость» и бедствие, угрожающие этим «избранникам человечества», и кончает прямым запугиванием как самым сильным способом агитационного воздействия. Эту ловкую речь после Нади перебивает своей иронической репликой и нарушающим эффект жестом («наливает себе пива») Яков, а затем Татьяна — размышлением вслух, компрометирующим некоторые «мировые ценности» буржуазной культуры: «Всюду толпа: в театре, в церкви...»

Эти вторые голоса создают ясный для зрителя авторский угол зрения и, вместе, служат фоном для четкого прокурорского профиля. И вот здесь его речь характерна по выбору слов, по «образу мышления» по структуре.

Еще выпуклее, резче, сгущеннее семантико-стилистические средства характеристики жандармского ротмистра Бобоедова. Его «выход» сделан Горьким превосходно, — в нескольких первых репликах образ Бобоедова и вылеплен и оживлен. Все навыки, вкусы все омерзительные качества этого царского детектива угадываются с первых же его слов.

В доме Захара Бардина, следствие об убийстве директора фабрики:

«Бобоедов (весело). Вот и зал заседания, чудесно! Так, значит, вы при исполнении служебных обязанностей?

Николай. Да, да! Конь, позовите вахмистра.

Бобоедов. И мы подаем это блюдо так: в центре этот... как его?

Николай. Синцов.

Бобоедов. Синцов... трогательно! А вокруг него — пролетарии всех стран?.. Так! Это радует душу... А милый человек здешний хозяин... очень! У нас о нем думали хуже. Свояченицу его я знаю — она играла в Воронеже... превосходная актриса, должен сказать. (Квач входит с террасы.) Ну, что, Квач?

Квач. Всех обыскали, ваше благородие!

Бобоедов. Да. Ну и что же?

Квач. Да ничего не оказалось... спрятали! Докладаю: становой очень торопится, ваше благородие, и невнимателен к занятиям.

Бобоедов. Ну, конечно, полиция всегда так! У арестованных нашли что-нибудь?

Квач. У Левшина за образами оказалось.

Бобоедов. Принеси все в мою комнату.

Квач. Слушаю! Молодой жандарм, ваше благородие, который недавний, из драгун который...

Бобоедов. Что такое?

Квач. Тоже невнимателен к занятиям!

Бобоедов. Ну, уж ты сам с ним справляйся. Иди! (Квач уходит.) Вот, знаете, птица зтот Квач! С виду так себе и даже, как будто, глуп, а нюх — собачий!

Николай. Вы, Богдан Денисович, обратите внимание на этого конторщика...

Бобоедов. Как же, как же! Мы его прижмем!

Николай. Я говорю о Пологом, а не о Синцове. Он, мне кажется, вообще может быть полезен.

Бобоедов. А, этот наш собеседник! Ну, разумеется, мы его пристроим...» (акт III, явл. 2).

Плотоядная веселость, с какой он «работает», провозглашается, как его лейтмотив, в несколько раз повторяемой им метафоре: «это блюдо», «разделим всю дичь» (об арестованных) и дальше: «Мы их без соуса едим... и так вкусно!» Он презирает полицию за небрежность, но сам-то он не запомнил даже фамилии «главного злодея», не понимает сперва, какого из двух конторщиков и зачем рекомендует ему товарищ Прокурора, не понимает дальше, несмотря на все усилия товарища прокурора, какую роль в деле играет Рябцов, скандально проваливается в допросе Левшина и при всем том самоуверен, самовлюблен:

«Наша обязанность вносить в общество бодрость...»

«О, у нас в корпусе жандармов мужчины на подбор!»

На ходу, между службой, он флиртует с вдовой директора и с Татьяной. Его «остроумие» обычно содержит такие смысловые эффекты, о которых он не подозревает.

На реплику Нади:

«Закон, власть, государство... Фу, боже мой! Но ведь это для людей?»

он отвечает:

«Гм... я думаю! То есть, прежде всего — для порядка!»

«Мы найдем, не беспокойтесь! Для нас даже там, где ничего нет, всегда что-нибудь... найдется» — говорит он Клеопатре (акт III, явл. 3).

Это его политическая «мудрость»!

Убога его мысль, штампованны, бедны и пошлы его слова. Для этого персонажа Горький выбирает самые затасканные выражения: «трогательно, радует душу, милый человек, чудесная местность, такой молодой и такой талантливый». В его речи больше, чем у всех других персонажей, всевозможных междометий, мычаний, рычаний, взвизгиваний: «Гм!.. ага!.. да-да-да!.. Скажите, а!.. ай-ай-ай... Чтобы ни-ни!.. вы не Синцов, — те-те-те!.. Ого-го!.. О-о? Мм... Тсс...» К иронии собеседника Бобоедов невосприимчив до такой степени, что производит комический эффект этим своим иммунитетом глупости. На этом построен диалог Бобоедова с Татьяной в третьем акте (явл. 9), перед самым началом допроса рабочих. (Можно учиться и тут искусству интерлюдий при развертывании трагической темы.)

«Б. (о Наде. — Б. Л.). Оригинальная барышня! Но опасное направление ума... Ее дядюшка, кажется, человек либеральных взглядов, да?

Т. Вам это лучше знать. Я не знаю, что такое либеральный человек.

Б. Ну, как же? Это все знают! Неуважение к власти — вот и либерализм... А ведь я вас, m-me Луговая, видел в Воронеже... как же! Наслаждался вашей тонкой игрой! Может быть, вы заметили, я всегда сидел рядом с креслом вице-губернатора? Я тогда был адъютантом при управлении.

Т. Не помню... Может быть. В каждом городе есть жандармы, не правда ли?

Б. О, еще бы! Обязательно в каждом! И должен вам сказать, что мы, администрация... именно мы являемся истинными ценителями искусства! Пожалуй, еще купечество. Возьмите, например, сборы на подарок любимому артисту в его бенефис... на подписном листе вы обязательно увидите фамилии жандармских офицеров. Это, так сказать, традиция! Где вы играете будущий сезон?

Т. Еще не решила... Но, конечно, в городе, где непременно есть истинные ценители искусства! Ведь это неустранимо.

Б. (не понял). О, конечно! В каждом городе они есть, обязательно! Люди, все-таки, становятся культурнее...»

Как выражается в языке Бобоедова тупость, самодовольство? Конечно, не в особых словах или конструкциях. Некоторые из этих реплик могли служить и для создания умной роли. Цель писателя достигнута здесь выбором партнера в диалоге, противопоставлением реплик. Чисто профессиональные диалектизмы в речи Бобоедова затенены, их очень немного: «прижмем, пристроим, справляйся с ним сам (то есть «дай в зубы»), познакомиться с людьми, видно серьезного человека, затребовать прежнее производство».

Так же много типических и взятых из непосредственного наблюдения языковых особенностей (но не формальных, а семантических) в роли Полины, генерала. Гораздо меньше их (и почти вовсе нет узких, специфических диалектизмов) в речах рабочих, например Левшина, Ягодина, Акимова, не говоря уже о Грекове и Синцове, которых никакой драматург не стал бы наделять диалектной речью. Лишены этой узкой языковой характеристики и основные персонажи хозяйской партии — Михаил Скроботов (директор) и Захар Бардин. Эти лица — каждый в своем стиле — пользуются общим разговорным интеллигентским языком.

О Михаиле Скроботове сказано в афише, что он купец, но недаром актеры играют его под инженера — абсолютно ничего купеческого в его роли нет. Это промышленник, фабрикант по делам своим, а по языку — незаурядный интеллигент, мог бы быть редактором толстого журнала или членом кабинета министров.

Натурой для образа Захара Бардина были кадетские лидеры 1905 года.

Михаил Скроботов говорит много, но лаконично, властно и хлестко, поминутно ругается. Захар Бардин многословен, расплывчат в мысли и в выражении, ханжески чувствителен и чистоплотен в речах; он выражает все свои дико феодальные мысли в самой парламентской и гуманной словесной оболочке: «У крестьянина есть врожденное веками чувство уважения к дворянину...»

Горький тут же разоблачает фальшь этой фразы репликой Михаила Скроботова: «Кисель! Это он говорит после аграрных погромов на юге! Дуррак...»

Чем же обусловлено, что главные персонажи пьесы (Захар Бардин, Михаил Скроботов, Синцов, Греков, Татьяна, Надя, Яков) изъясняются прозрачно-чистым разговорным языком? Для большинства — тем, что все это образованные, интеллигентные люди; для основных героев — тем, что Горький обобщает эти образы до некоторой утопичности: каждый из них в этой драме важен прежде всего как носитель определенной политической идеи, определенного миропонимания и потому намеренно лишен индивидуальной психологической, а тем самым и речевой, характеристики. Но едва ли не важнейшим основанием является то, что развертывание больших теоретических тем в диалогах центральных действующих лиц парализовалось бы, затемнялось нанесением этих диалектных колоритов. Идеологическая драма исключает бытописательство как в сюжетной канве, так и в языковых рисунках.

Но тем большее значение приобретает здесь искусство диалога.

Его предпосылкой является живая речь — художественно типизированный разговорный язык, уменье избегнуть и манерности, и напыщенности, и книжной зализанности, и крайней натуралистической тривиальности, неполноценности бытового языка. Нечего и говорить, что в этом отношении язык «Врагов» должен быть признан высоким образцом. Все предыдущие цитаты могут это подтвердить.

Диалогической речи свойственна, кроме того, прерывистость — тематическая, стилистическая, иногда и синтаксическая. Мастерство драматурга проявляется тут в преодолении этой прерывистости, в концентрации перекрещивающихся реплик, в подчинении их какому-то не сразу очевидному единству.

Рассмотрим один эпизод (из II акта, 7 явл.)[107].

«Надя. Кружимся мы все, ходим... точно во сне.

Татьяна. Хотите закусить, Матвей Николаевич?

Синцов. Давайте лучше стакан чаю. Я сегодня говорил, говорил, даже горло болит.

Надя. Вы ничего не боитесь?

Синцов (садясь за стол). Я? Ничего!

Надя. А мне страшно! Вдруг все как-то спуталось, и я уже не понимаю... где хорошие люди, где — дурные?

Синцов (улыбаясь). Распутается. Вы только не бойтесь думать... думайте бесстрашно, до конца! Вообще — бояться нечего.

Татьяна. Вы полагаете — все успокоилось?

Синцов. Да. Рабочие редко побеждают, и даже маленькие победы дают им большое удовлетворение.

Надя. Вы их любите?

Синцов. Это не то слово. Я с ними долго жил, знаю их, вижу их силу... верю в их разум...

Татьяна. И в то, что им принадлежит будущее?

Синцов. И в это.

Надя. Будущее... вот чего я не могу себе представить.

Татьяна (усмехаясь). Они очень хитрые, эти ваши пролетарии!..»

Почти каждая пара реплик здесь вводит новую тему: «кружимся» — тема, связанная с мизансценой, как и следующая «чаю»; «говорил, говорил» — напоминает зрителю о событиях прошедшего бурного дня и о роли в них Синцова; «страшно — все спуталось» — тема центральная в этом эпизоде и подчиняющая себе все дальнейшие производные темы: «распутается — думайте бесстрашно», «маленькая победа рабочих», «будущее», «хитрые пролетарии». Переходы от одной темы к другой мотивированы то сценической обстановкой (начало данного эпизода), то вступлением в диалог новых персонажей (Нади, потом Татьяны), то эмоциональной сбивчивости мысли (у Нади), то несовпадающим и непараллельным, а временами и совсем несообразным, противоречивым развитием мысли у собеседников (по-разному понимают в этом диалоге слова «боитесь», «будущее», «успокоилось», «любите»).

В композиционном плане все эти зигзаги и пересечения диалогических тем оправдываются и объединяются взаимно оттеняющей обрисовкой идеологических типов или характеров, затем развитием действия, часто сложным непрямолинейным (в данном случае — завершающимся процессом политической поляризации — распределения по двум враждебным станам). Но более всего эти противоречия прерывистого диалога нейтрализуются, «снимаются» вторым семантическим планом — логическим развитием единой авторской идеи (или «настроения», тенденции, волевого задания).

В только что рассмотренном эпизоде эта пронизывающая весь второй акт авторская тема — «дело рабочих победит».

Еще типичнее другой диалог.

В первой редакции (1906 года) было так (с. 74—76, след.):

«Генерал. А!.. что тут на столе? Дрянь какая-то... Это вы ели?

Ягодин. Так точно... Барышня тоже с нами кушали.

Генерал. Ну, что же?.. Охраняете, а?

Ягодин. Так точно... караулим.

Генерал. Молодцы! Скажу про вас губернатору. Вас сколько тут?

Левшин. Двое.

Генерал. Дурак! Я умею считать до двух... Сколько всех?

Ягодин. Человек тридцать.

Генерал. Оружие есть?

Левшин. Тимофей, у тебя где пистолет?

Ягодин. Вот он.

Генерал. Не бери за дуло... черт! Стой, почему с него капает?

Ягодин. Жирно смазали, должно быть...

Генерал. Да это молоко! Что же ты его в молоке мочишь? Эдакое чучело! Конь, вытри! И научи болванов, как надо держать оружие в руке. (Левшину.) У тебя есть револьвер?

Левшин. За пазухой.

Генерал. Что же, если мятежники придут, вы будете стрелять?

Левшин. Они не придут, ваше превосходительство... так это они: погорячились, и прошло.

Генерал. А если придут?

Левшин. Обиделись они очень... по случаю закрытия завода... некоторые детей имеют.

Генерал. Что ты мне поешь? Я спрашиваю: стрелять будешь?

Левшин. Да мы, ваше превосходительство, готовы... почему же не пострелять? Только — не умеем мы. Из ружей бы...

Генерал. Конь! иди научи их... Ступай туда, к реке...» (акт II, явл. 3).

Это не битва «врагов», а легкая стычка двух «сторожевых охранений». Генерал твердо верит в нерушимость положения, — нимало не обеспокоенный надвигающимися событиями, он глумливо-пренебрежителен с рабочими. Левшин и Ягодин терпеливо слушают его, но в этом терпении есть и какая-то снисходительность к слабоумию старика, и лукавство в их двусмысленных ответах, и уверенность, что терпеть уже недолго. Они не без язвительности парируют некоторые выпады генерала. На оскорбительное: «дрянь ели» — они отвечают: «Барышня... кушали». На «охраняете» — отвечают более точным и сообразным с их позицией: «Караулим», то есть «находимся в карауле». К похвале и упоминанию о губернаторе они равнодушны. Вопрос: «Вас сколько тут?» — они понимают просто, применительно к себе — собеседникам генерала вот у этого стола. У генерала «вас» означает: vous autres — «вас, рабочих», он ни на минуту не перестает противопоставлять себя им всем вместе, и, соответствено этому, слово «тут» в его фразе означает «у нас, в наших владениях». «Вражеский» смысл вопроса ускользает от рабочих, воспринимающих его в ряду других бессмысленных и ненужных вопросов о том, что очевидно. Но в самом оглуплении генеральского вопроса проявляется такая же враждебность, как и со стороны генерала.

Дальше, генерал дает волю своим старым навыкам: он командует и обучает, как когда-то рядовых своей роты. Профессиональная военная речь его[108] тут использована как мотивировка последующего разнобоя реплик — перекрещивающихся взаимных недопониманий. Генерал ведет «подготовку к бою» (оружие, мятежники, стрелять), а рабочие в игру не ввязываются, серьезного дела за генеральскими хлопотами не видят («пистолет» вместо «револьвер», «погорячились и прошло», «за пазухой», «не умеем мы»). Заостренная контрастность реплик, словесные удары («как скрещение клинков на поединке») и в этой первой редакции диалога уже достаточно крепки. Но недостаточно ясно сквозит за этим малым столкновением близость великих боев.

Исправление текста на репетициях пьесы в 1933 году (рабочий экземпляр Ленинградского Гостеатра драмы, с. 60, след.) делает более ясным, непосредственно ощутимым авторский семантический план. Это достигается, с одной стороны, устранением отвлекающих деталей, а с другой — введением отточенных метонимий. Исключен разговор о молоке и смазке. На вопрос генерала: «У тебя есть револьвер?» — Левшин вместо «За пазухой» теперь говорит «Не-ет, у меня нет!» Это исправление связано со следующим. Самое важное изменение — дальше, в кульминационной точке этого диалога:

«Генерал. Что ты мне поешь! Я спрашиваю — стрелять будешь?

Левшин. Да мы, ваше превосходительство, готовы, почему же не пострелять. Только не умеем мы. И — не из чего. Из ружей бы. Из пушек». (Так и в последнем издании 1936 года, с. 206, след.)

Левшин согласен, готов пострелять, когда у рабочих будут и ружья, и пушки, а пока — и не из чего и не умеет. Конь, который всегда умнее генерала, советует отложить обучение рабочих стрельбе.

Все это гораздо труднее объяснить в первом плане диалога (в разговоре об охране имения Захара Бардина), чем во втором.

У писателя есть потребность в паузные моменты драмы выглянуть из-за кулис и крикнуть что-то зрительному залу.

И так же закономерно — в моменты наибольшего напряжения драматического действия — он предоставляет актерам играть почти без слов. Немногие и невыразительные слова действующих лиц превращаются тогда как бы в междометия, опустошаются и звучат как первозданные полисемантические выкрики, сопровождения мимического, жестового, ручного языка.

Горький почти не допускает таких полных пауз словесного хода пьесы, для него более характерно в эти моменты хоть крайне скупое, но запоминающееся слово. Например, за центральным в первом акте эпизодом — диалогом Грекова и генерала (после возвращения с прогулки Нади и Клеопатры), когда все «играющие у стола» находятся в сильном возбуждении, — следуют такие реплики:

«Генерал. ...Сегодня же в шею с завода этого молокососа!

Татьяна. Завод закрыт.

Генерал. Вообще — в шею!»

В пьесах Горького больше принят противоположный прием драматургии: ударные афоризмы, реплики, идущие одновременно от персонажа и от автора, заостренные, символические, повторяются в каждом акте со своеобразной ритмичностью, как проблески скрытого действия и «внутренней мотивировки» драмы.

Центральный эпизод первого акта, о котором я только что упоминал, вводится так.

«Татьяна. ...Мне ваша жизнь кажется любительским спектаклем. Роли распределены скверно, талантов нет, все играют отвратительно... Пьесу нельзя понять…[109]

Николай. В этом есть правда. И все жалуются — ах, какая скучная пьеса!

Татьяна. Да, мы портим пьесу. Мне кажется, это начинают понимать статисты и все закулисные люди... Однажды они прогонят нас со сцены.

(...)

Николай. Однако! Куда вы метнули.

Во втором акте с этим эпизодом перекликаются две реплики Якова, тоже звучащие в моменты драматического напряжения:

«Яков. ...Не так давно жизнь смотрела на меня равнодушно, а теперь смотрит строго и спрашивает... спрашивает... "Вы кто такой? Вы куда идете, а?"» (акт II, явл. 7).

«Яков. ...Талантливые пьяницы, красивые бездельники и прочие веселых специальностей люди, увы, — перестали обращать на себя внимание!.. Пока мы стояли вне скучной суеты — нами любовались... Но суета становится все более драматической... Кто-то кричит: "Эй, комики и забавники, прочь со сцены!.."» (акт II, явл. 11).

В последнем акте символические реплики отданы Наде:

«Надя. Пришли к вам жандармы, солдаты, какие-то дурачки с усиками, распоряжаются, пьют чай, гремят саблями, звенят шпорами, хохочут... и хватают людей, кричат на них, грозят им, женщины плачут... Ну, а вы? При чем тут вы? Вас куда-то затолкали в углы...» (акт III, явл. 8).

Как мало вслушивались, как плохо понимали эти слова в 1906 году даже в передовых рядах русской интеллигенции!

Перед самым концом пьесы (под занавес) Надя произносит еще одну непростую фразу:

«Надя (Акимову, громко). Послушайте... разве это вы убили? Это — они всех убивают... это они убивают всю жизнь своей жадностью, своей трусостью! (Ко всем.) Это вы — преступники!» (акт III, явл. 27).

В первой редакции за этим следовала только одна (тоже «ударная») реплика Левшина: «Верно, барышня! Не тот убил, кто ударил, а тот, кто злобу родил!.. Верно, милая!»

Это был хороший конец для театра 1906 года. Ленинградский постановщик пьесы в 1933 году отбросил всю вторую половину последнего явления (вычеркнув и обе приведенные реплики) и хотел дать занавес после слов Татьяны:[110]

«Эти люди победят!..»

М. Горький в последнем издании пьес (М., 1936, с. 252) сохранил весь старый текст двадцать седьмого явления и добавил новый конец, дающий такой же смысловой эффект, как и урезанный конец постановки 1933 года, но укрепленный повторным «авторским словом», уже от лица Левшина:

«Левшин (Рябцову. — Б. Л.). Молчи! Ты молчи. Они хитрые, они словами сильнее нас...

Николай (Бобоедову). Вышвырните его!

Левшин. Нас — не вышвырнешь, нет. Будет, швыряли! Пожили мы в темноте беззакония, довольно! Теперь сами загорелись — не погасишь! Не погасите нас никаким страхом, не погасите.

Занавес».

Старая редакция пьесы рассчитана была на аудиторию 1906 года, на интеллигенцию — философствующую, толстовствующую, падкую до моральных сентенций. Но в 1933—1936 годах этот конец звучал и вяло и старомодно. Моральная сторона фабулы была и так совершенно убедительна. Конец, придуманный Ленинградским театром драмы, делает пьесу исторической.

Горький нашел такой конец (не слишком резкий, без сомнительного эффекта внезапности), который может оставаться в веках, с полным завершением и действия и логического развития авторской темы, еще актуальной и острой для многих стран Европы.

Значит все-таки есть чему учиться на пьесах Горького, хоть он и не советовал этого делать.

Подвожу итоги.

Надо еще много поработать над пьесами Горького чтобы раскрыть значительность их содержания и мастерство их автора. И это подготовит, приблизит полноценную театральную интерпретацию их.

Натуралистический языковой колорит — диалектизмы в широком смысле не свойственны языку пьесы «Враги», как и языку других драм Горького. Но, тем не менее, речь его персонажей рассчитана на яркие и богатые интонации актера — живые интонации разговорных диалектов, какие (взамен словесных диалектизмов) должны создавать внешний облик характера персонажей наряду с мимикой, жестикуляцией, гримом и костюмом.

Существенным и наиболее важным для характеристики действующих лиц в драмах Горького являются их суждения, убеждения, а не физиология, «психология», поэтому их индивидуальность совпадает с исторической конкретностью социально-классового типа. Отсюда и большая трудность и ответственность сценического воплощения таких образов.

Распределение характерных элементов языка строго подчинено у Горького композиции пьесы. Центральные персонажи драмы наиболее абстрактны, утопичны по языку, а второстепенные только тогда охарактеризованы средствами речи, когда это по ходу пьесы не отвлекает зрителя, не мешает сосредоточению всех драматургических средств на изображении конфликта идеологии.

Таким образом, традиционная многодиалектность языка драмы здесь ограничивается и нормами нового жанра (социалистической драмы) и строгим подчинением языка прозрачной композиции пьесы.

Колоритность речи достигается в драмах Горького не словечками, не диалектными формами, а стилистико-семантическими эквивалентами диалектизмов в формах нормального литературного языка. Художественно правдива у Горького не форма, а смысловая, семантическая структура реплик. Это отвечает не только его замыслам создания трудной, монументальной драмы, но и стремлению преодолеть узконациональную форму языка.

Успеха у современников и соязычников можно добиться иначе, легче, но писатель такого размаха и мастерства, как Горький, обращается и к человечеству и к векам. Писатели — авангард в борьбе за высшую стадию языка. Они готовят путь мировому языку, и обогащенному достоянием народной культуры и преодолевшему узость национальности.

Сложное мастерство драматурга, какому «в год научиться нельзя» (Островский), ясно ощущается нами в ударных, ракетных репликах, освещающих глубокий план драмы, организующих «отдельные сцены» в социальную драму большого идейного плана. Они составляют самое меткое и сильное оружие писателя — агитатора и бойца. Таким писателем был Горький, и он проявил это мастерство в своих лучших пьесах.

ЗАМЕТКИ О ЯЗЫКЕ ПЬЕС М. ГОРЬКОГО И ЕГО ТЕАТРАЛЬНОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ

Язык — только один из элементов драматургии, элемент очень важный, пожалуй, решающий, но все же не самостоятельный, а неразрывно связанный и с идеями, темами пьесы и с композицией ее, обусловленный всеми особенностями сценической формы, сценической реализации текста и т. д. и т. д.

Поэтому рассматривать язык драмы сам по себе, как самодовлеющую форму, — дело и безнадежное и методологически порочное. Но за последние годы так много важного и верного сказано о творческих идеях М. Горького, об огромной политической и философской значимости его пьес, об их драматургическом своеобразии, о судьбе горьковских пьес в русском, советском и мировом театре, — что мне можно, не повторяя сказанного, начинать не с этого комплекса, а сразу заняться узкой и специальной темой о языке в системе драматургии Горького. Пусть читатель примет эту статью как одну из глав книги, начало которой он уже прочитал.

Горький-прозаик тридцать лет назад был более популярен, чем Горький-драматург. Нам теперь ясно, чем обусловлена была недооценка драматургии Горького — и критиками и в театральных кругах. Нет нужды повторять сказанное другими.

Я хочу осветить силу и мастерство языка Горького в его пьесах, а не в повестях и эпопеях, потому что это еще нельзя считать разработанной темой, а также и потому, что существует (именно в театре) небрежное или недостаточно бережное отношение к тексту драматических произведений Горького, хотя никто уже не считает их нетеатральными.

Язык Горького не оставался неизменным с начала и до конца его литературной деятельности, — он приобретает классическую простоту, четкость и выразительность только в результате огромной и длительной работы художника над формой, в результате большого писательского опыта. При этом высшего мастерства речи достиг он именно в драматургии, последние его пьесы («Егор Булычов», «Васса Железнова» — в новой редакции) должны быть признаны шедеврами по революционной напряженности, яркости и совершенно исключительной прозрачности языка. В этих самых сложных формах словесного искусства Горький умел сделать незаметным «языковое оформление», умел всецело подчинить основное и труднейшее начало драматургии — язык — целевому, конечному назначению драмы: «обжигать мещанскую ржавчину душ наших».

В драме меньше всего, меньше, чем в каком-нибудь другом жанре художественной литературы, язык ощущается и выделяется самодовлеющей стихией.

Диалог, в котором действующие лица воплощают себя в слове «самосильно» (по выражению Горького), представляет труднейшую для писателя форму творчества.

Горький писал в 1932 году коллективу Ленинградского театра ЛАПП: «Драма — самая трудная форма искусства слова, ибо она гораздо больше, чем роман, повесть, рассказ, вторгается в область изобразительного, «пластического» искусства... Драматург пользуется только диалогом. Он, так сказать, работает голым словом... Необходимо... чтобы каждого из героев будущих ваших пьес вы умели снабдить точным количеством наилучше отобранных слов, которые с неоспоримой и совершенной полнотой исчерпали бы его сущность, показали основные, типические черты его характера, его индивидуальности. Нужно, чтобы каждая фигура пьесы говорила своим языком... В действительности каждый из нас обладает своей характерной речью, у каждого есть свои особенности говора, каждый по-своему выражает свои ощущения и мысли, этим люди заметнее всего остального отличаются друг от друга. Это надобно подметить, поймать и вот именно этими особенностями речи и наградить изображаемую фигуру, — тогда вы обнажите особенности чувствований и мышления с надлежащей полнотой, т. е. создадите характер...»[111]. Я привел очень длинную цитату, но в ней опора наших суждений о работе Горького над языком пьес.

Если бы язык был только формой выражения идей (драматургических тем), то для писателей не было бы разницы между написанием статьи, повести или драмы. Вся сложность, вся исключительная трудность возникает тут в силу того, что язык в драме одновременно служит выражением авторских идей и средством создания характеров. Первое умеет делать всякий писатель, второе делается редко, немногими.

Но Горький не сказал в этом письме еще об одной важной особенности назначения, а отсюда и построения писательской речи в драме.

Текст для немого чтения глазами («беллетристика») организуется совсем иначе, чем текст для сценического произношения, для актера. Там, в беллетристике, в лучшем случае писатель обозначает доступными ему средствами (пунктуацией, расстановкой слов) неторопливую и довольно монотонную повествовательную интонацию, а то и вовсе не дает никаких указаний на интонацию.

Здесь, в драме, писателю необходимо уметь закрепить в тексте (то есть указать самым построением) разнообразные сменяющие друг друга интонации: и разговора, и спора, и рассказа, и размышления, и «зажигательных речей».

Однако и это богатство интонаций еще не отличительно для языка драмы. Поэмы, стихи, предназначенные для декламации, тоже рассчитаны на определенные и довольно разнообразные интонации. Слово в драме (по интонациям менее условное, более реалистическое, чем в поэзии), кроме того, сопровождается игрой, зрелищем, и не только сопровождается, а иногда вытесняется или чередуется с другими средствами театрального изображения. Очень удачно и по-своему говорил об этом артист и постановщик «Егора Булычова» Захава, на диспуте об этой пьесе в Коммунистической академии: «Актер всегда стремится работать над таким текстом, который давал бы ему возможность угадывать больше, чем содержится в словах, ибо если за словами или под словами ничего нет, то актеру не нужны ни его голос, ни его лицо, ни его жестикуляция, ни его интонации...»[112].

Вот после этого итог получается большой, становится понятным, отчего трудно писать драмы с хорошим языком: одни и те же фразы, реплики одновременно несут зрителям и характеры действующих лиц пьесы и идеи автора (глубокий внутренний план пьесы), а вместе с тем должны быть умело рассчитаны на актерскую подачу и на взаимодействие с театральными эффектами, на перебои слушания и чисто зрительного восприятия. И этим-то труднейшим мастерством так владел М. Горький, что язык его пьес признавали главным, неоспоримым их достоинством не только приверженцы, но и литературно-политические враги Горького.

Еще на свежей памяти у всех борьба Горького за очищение русского языка, за высокую норму литературного языка. Горький резко нападал на молодых писателей за провинциализмы, диалектизмы, за те словечки, которые засоряют язык писателя, ибо затрудняют его понимание. Все равно, откуда они: от ребяческой ли привязанности к словам материнской речи, которая сохраняется у них до седых волос, или от неумения разграничивать свое семейное или кружковое от строго литературного в языке, или, наконец, это происходит от ползучего натурализма, — все равно. Надо отказаться от этого навсегда в эпоху социалистического реализма. Такова была позиция Горького. Дискуссия продолжалась недолго. Идеи Горького победили. Подобно тому как мы услышали призыв Ленина — отказаться от иностранных слов, употребляемых без надобности, — и последовали ему, и подобно тому как выведены были за порог литературного языка «блатные» слова, — так и кампания, открытая Горьким, за очищение и освобождение литературного языка от диалектизмов тоже достигла своей цели.

Почему же театр прозевал эту дискуссию?

Вы слышали, что лет десять назад зрители протестовали против оканья актеров при постановке «Егора Булычова» в Сталинграде. И разве в первый раз раздается такой протест? Еще Чехов писал О. Книппер: «Зачем вы играете пьесу Горького на о? Что вы делаете?!! Это такая же подлость, как то, что Дальский говорил с еврейским акцентом в Шейлоке...»

Быть может, скоро перестанут на сцене так варварски окать. Но сколько еще остается и останется грубых натуралистических эффектов в речи актеров — исполнителей пьес Горького, пока не станет для всех очевидным, что это противоречит всей системе драматургии Горького, противоречит его стилю, а, верней, до тех пор, пока публика не перестанет вообще принимать эти недостойные советского театра штучки. Один из артистов Ленинградского театра драмы, исполняя роль Якова Бардина («Враги»), на протяжении почти целого акта икал. Это похуже оканья.

Что бы вы сказали об издателе Сервантеса, если бы он, желая помочь автору, вставил где-нибудь замечание о том, что от ног Санчо Пансы шел нестерпимый запах, или о том, что Дон Кихот противно брызгал слюной, произнося свои патетические речи.

Что бы вы сказали о молодом художнике, который, копируя пушкинский портрет Кипренского, прибавил бы какие-нибудь морщины, шрамы, бородавки или шерстистый пушок на носу, «чтобы было живее, конкретнее, историчнее»...

Все такие добавления интерпретатора имеют какие-то (довольно наивные) основания, — но они не могут быть квалифицированы иначе, как «покушение с негодными средствами».

Есть и другая ложная крайность: полное отречение от диалектизмов.

Необходимо понять, что не всякий языковый колорит — от натурализма. Пьесы Горького не очищены до бесцветности. У Горького есть диалектизмы. Они попадаются изредка. И это не те как раз, какие наиболее режут слух, поражают среднего читателя своей загадочностью, как совершенно неизвестные общему литературному языку; не те, которые присущи только узкому местному или какому-нибудь узкопрофессиональному диалекту. Горький включает в свою речевую характеристику персонажей те диалектизмы, которые близки литературному языку, в какой-то степени известны и традиционны уже в литературном языке. Да и эти он включает очень скупо, осмотрительно.

В объяснение таких диалектных вкраплений была придумана некоторыми лингвистами особая теория «сигнала». Ее распространяли и на русских классиков, возвели в «закон» совершенного стиля. Писатель будто бы одним-двумя умело вкрапленными диалектизмами создает иллюзию сплошной диалектичности, создает «местный колорит» языка.

Не могу признать эту теорию удачной. И классики (например, Пушкин, Тургенев) совсем не сходно с Горьким пользуются диалектизмами. И Горький включает их не для иллюзии сплошной окраски. И никогда не получается у читателя или слушателя пьес Горького такой «сплошной» иллюзии.

Ведь не все действующие лица наделены в пьесах Горького колоритной речью. Не на всем протяжении пьесы или акта и даже явления персонажи выдерживают эту диалектно окрашенную манеру речи.

Вариация, кривая усиления или ослабления колоритности речи обусловлена очень сложно: и тематически и композиционно.

Распределение колоритных языковых пятен у Горького строго подчинено композиции и стоит в прямой зависимости от композиционной роли каждого персонажа в драме.

Мне уже приходилось указывать в одной печатной заметке, что вор Пепел («На дне») не охарактеризован ни одним блатным словом, да и никто из обитателей ночлежки в пьесе Горького воровским жаргоном не пользуется. Ибо Горький в этой пьесе меньше всего хотел быть репортером или бытописателем московских трущоб.

«На дне» вовсе не бытовая пьеса о деклассированных, это парадоксальная по форме драма о неистребимо свободолюбивых людях. Какие же могут быть у них блатные слова!

Никаких «сигналов» профессиональной речи не найдете ни у Нила или Тетерева («Мещане»), ни у Левшина или Грекова («Враги»). Это ведущие или центральные партии в композиции, а диалектизмы, профессионализмы заглушали бы, затемняли бы их мысли и самые эти образы.

Но есть и ярко окрашенные, специализированные по языку персонажи, например Бобоедов и Квач («Враги»), поп Павлин и игуменья Меланья («Егор Булычов»). Это фигуры, необходимые для контраста, для антитезы, это вторые и третьи голоса, им не поручается основная высокая мелодия.

Они говорят на своих диалектах[113].

Например, поп Павлин: «...Все может быть. В тайнах живем, во мраке многочисленных и неразрешимых тайн. Кажется нам, что — светло, и свет сей исходит от разума нашего, а ведь светло-то лишь для телесного зрения, дух же, может быть, разумом только затемняется и даже — угашается» (акт I).

Игуменья Меланья: «...Вон какие дела-то начались. Царя, помазанника божия, свергли с престола. Ведь это — что значит? Обрушил господь на люди своя тьму смятения, обезумели все, сами у себя под ногами яму роют. Чернь бунтуется» (акт III).

Здесь церковнославянские слова, церковный слог, словарь, фразеология выражают контрреволюционные идеи заядлых церковников, их убогую, перетлевшую церковническую идеологию.

Это контрастирующие персонажи, это фигуры второго плана, точно и узко приуроченные в социальном и идеологическом смысле всей своей характеристикой, а потому и этой своей окрашенной специфической речью, — они противопоставлены динамическим и несколько обобщенным ведущим («романтическим») персонажам. Эти образы — прошлое без будущего, они плоски, натуральны. И вот здесь, при создании таких речевых партий пьесы, Горький пользуется всеми узко диалектными, натуралистическими элементами речи. И здесь отречение от диалектизмов при исполнении пьесы так же недопустимо, как привносимый от себя грубый натурализм в указанных выше противоположных случаях.

Анализ пьесы «Егор Булычов» лучше, чем какой-нибудь другой пьесы, может послужить иллюстрацией положения о композиционной обусловленности диалектной окраски у Горького. И потому, что эта пьеса — вершина его мастерства, и потому, что она идет впереди других в горьковском репертуаре, на ней стоит остановиться больше.

Окраска и самая степень окрашенности языка здесь меняется гибко и соразмерно с композиционным ходом: меняется язык персонажей, то обогащаясь диалектными элементами, то повышаясь до литературной нормы в моменты углубления и усиления напора мысли.

Когда Егор Булычов выключается из споров и драматической борьбы, когда он внешне рассеян и расслаблен, он говорит с легкой примесью костромского говора (Павлину в первом акте):

«Эко, слов-то у тебя сколько...»

«Ну, ты опять, тово... проповедуешь! Прощай-ко. Устал я».

Но в моменты подъема у него речь свободна от этих крупиц диалекта. Однако здесь-то она еще более характерна и своеобразна не внешними формальными приметами, а смысловой структурой. В словах Булычова особая купеческая деловитость, хозяйственная властность, проницательность. И это классовые качества, а личные — в образности, идущей то прямо, то посредственно от фольклора. Вот раз он цитирует из былины:

«Смолоду много бито, граблено,

Под старость надобно душа спасать».

На сцене театра им. Вахтангова эту цитату произносили неверно, варварски исправляя на «душу спасать».

Между «душа спасать» и «душу спасать» большая языковая дистанция. Это — разные выражения по структуре и по значению. Второе (книжно-церковное выражение) невозможно в былине, первое — народный, северный, диалектный фразеологический оборот, с особым оттенком значения. Душа спасать — выражает мысль о стихийности этого порыва, о независимости перемены от воли, от личного воздействия человека. Надобно душе спасаться, настало время, и она — душа — изменит жизнь героя. Егор Булычов слышал эту былину (о Василии Буслаеве) от сказителя, а не выучил ее по плохому, неточному изданию. Он чувствует этот оборот и как полноценный — он повторяет его истово, словно сам сказитель. А артист на театре коверкает текст Горького и не замечает, как фальшивит такой Булычов, припудренный, где не надо, или подмазанный дегтем, что уже нигде не надобно. Ведь у Егора Булычова отец плоты гонял. Он крестьянский сын. Народная речь былины — ему родная. Это и есть личный момент в его речевой характеристике у Горького.

Самое плохое в неверных интерпретациях пьес Горького — предпочтение грубых и никчемных диалектных побрякушек (часто сделанных неточно) — вроде пресловутого «оканья» (ложка дегтя) — тем драгоценным и глубоким вкраплениям диалектным, какие Горький со всей четкостью предписывает исполнителям.

В том же театре, в сцене ссоры Булычова с игуменьей Меланьей, Булычов не называл ее, как в тексте Горького:

«Эх, ты... ворона полоротая, каркаешь, а без смысла!», а говорил, «исправляя» Горького: «Эх ты ворона! Каркаешь...»

Такое меткое и нужное здесь слово «полоротая» не пригодилось актеру, а вот трафаретные акценты, натуралистические интонации культивируются многими исполнителями пьес Горького.

Однако эти редкие и всегда важные на своем месте диалектизмы не характерны для Булычова.

Ведь Булычов у Горького говорит так превосходно, как никто другой в этой пьесе. Часто Булычов создает пословицы. Его речевая манера — в меткости, каламбурности, в пристрастии к ироническому передразниванию, в разоблачении слов, окутанных ложным ореолом:

«...Обидели, обидели грабители», — говорит он (игуменье Меланье).

«Боров. Нажрался тела-крови Христовой...» (о попе Павлине).

«Все — отцы. Бог — отец, царь — отец, ты — отец, я — отец. А силы у нас — нет...»

Почти все это — формально правильный литературный язык. Но в смысловых ходах, иногда в структуре, порядке, последовательности фраз неповторимая характерность:

«Обучают вас, дураков, как собак на зайцев... Разбогатели от нищего Христа...» (тому же попу Павлину). Но все это вовсе не авторские крылатые слова, брошенные зрителю или читателю из-за спины героя. Это булычовские изречения, органически порождаемые внутренним развитием этого образа, его действием в пьесе.

Отдельные ловкие афоризмы, эффектные реплики можно найти у каждого рядового драматурга (как Гусев, Файко, Ромашов, Погодин и др.). Разница драматургического мастерства не только в их качестве или количестве, а в назначении, размещении. В дежурной пьесе они подаются «под занавес» или для большего веса вялой роли, поручаемой «своему» исполнителю, и в других подобного рода случаях.

У Горького сильные, крепко слаженные, свежие и глубокие по мысли реплики звучат в острейшие моменты драматургического напряжения. Они связаны одна с другой, как цепь путеводных огней. Я уже указывал в другой статье[114], как перекликаются реплики предвестья гибели буржуазии и победы рабочих — в пьесе Горького «Враги» (реплики Якова Бардина, Татьяны, Нади, Синцова, Левшина). Реплики разоблачения пронизывают пьесу «Егор Булычов», они отданы Шуре, Тятину, Лаптеву, трубачу-пожарному и больше всего самому Булычову.

Простой и сильный способ выделения речевой изобразительности как ведущего элемента драматургии у Горького в противопоставлении реплик двух персонажей с одной темой. Своеобразие речи каждого в этих случаях выступает с полной отчетливостью.

Башкин в первом акте пьесы дважды говорит о легкой наживе:

«Не вовремя захворал! Кругом деньги падают, как из худого кармана...»

Ниже:

«Время такое, что умные люди, как фокусники, прямо из воздуха деньги достают».

У Башкина мысли вороватые, мошеннические, завистливые.

Об этом же говорит во втором акте Булычов:

«Так, вынуть хочешь из дела? Мне — все равно — вынимай. Но — гляди — проиграешь! Теперь рубли плодятся, как воши на солдатах».

Булычов говорит о наживе военных спекулянтов, в том числе и о своем «деле», с брезгливостью, с презрением.

Речь у Башкина и у Булычова — как пропись, грамотна и правильна. Однако вот это сопоставление их однотемных реплик особенно ярко показывает, в чем мастерство Горького. Второй голос разоблачает подлые мысли первого. Зритель-читатель легко поймет, что достигаевские рубли плодятся за счет «вшей на солдатах».

Сцена с трубачом — одна из очень важных в композиции пьесы. Каждый режиссер проявляет свою изобретательность, пробует свои силы на ее интерпретации: тут и буффонада, тут и последний дебош Булычова. Исполнители роли Булычова по-разному распределяют динамику и темпы этого диалога. Но оставляют в тени, заглушают такой, например, мотив этой сцены, ясно подчеркнутый драматургом:

«Трубач. ...Сами знаете: без обмана — не проживешь.

Булычов. Вот это — верно! Это, брат, нехорошо, а — верно!

Шура. Разве не стыдно обманывать?

Трубач. А почему стыдно, если верят?

Булычов (возбужденно). И это — правильно! Понимаешь, Шурка? Это — правильно! А поп Павлин этак не скажет! Он — не смеет!» (акт II).

С этой частью сцены связывается отсылками, напоминаниями в репликах часть последнего спора Булычова с попом Павлином в третьем акте:[115]

«Булычов. Постой! Есть вопрос: как богу не стыдно? За что смерть?

Шура. Не говори о смерти, не надо!

Булычов. Ты — молчи! Ты — слушай. Это я — не о себе.

Павлин. Напрасно раздражаете себя такими мыслями. И что значит смерть, когда душа бессмертна?

Булычов. А зачем она втиснута в грязную-то, тесную плоть?

Павлин. Вопрос этот церковь считает не токмо праздным, но и...

Булычов. Ты — не икай! Говори прямо. Шура, — трубача помнишь, а?»

Сопоставление этих диалогов должно быть подсказано зрительному залу: оно больше разоблачает Павлина, его вероучение, чем многие прямые обличения.

Как известно, публика запоминает с одного спектакля блестящие афоризмы Горького. Публика уносит их домой, как туристы увозят кусочки плит египетских пирамид. И это не плохо. Плохо то, что наши театры, наши постановщики стремятся донести до зрителя только ракетные афоризмы, озаряющие политическим и философским смыслом малые дела и частности пьесы. А надо театральными средствами осветить еще и многие невидимые, но связующие, как ключевой камень архитектурного свода, — ключевые слова. У нас пока это делает критика, а не театр.

Вот, например, один из таких ключей пьесы. Башкин говорит о Булычове (в первом акте):

«А у Егора Васильевича словно затемнение ума начинается. Намедни говорит: жил, говорит, я мимо настоящего дела. Что это значит?»

Что это значит, об этом рассказывает Булычов дальше (в третьем акте):

«Мне надо тебе рассказать. Понимаешь... какой случай... не на той улице я живу! В чужие люди попал, лет тридцать все с чужими. Вот чего я тебе не хочу! Отец мой плоты гонял. А я, вот... Этого я тебе не могу выразить.

...Попы, цари, губернаторы... на кой черт они мне надобны? В бога — я не верю. Где тут бог? Сама видишь... И людей хороших — нет. Хорошие — редки, как... фальшивые деньги!»

В этом монологе раскрыта богатая метафора, которая не может быть воспринята ни в первом, ни во втором случае как мимолетный эпизод. Она должна остаться в памяти зрителей: они должны быть нанизаны — такие перекликающиеся реплики.

Быть может, искусство режиссера здесь должно состоять не в том, чтобы выделить крупным планом эти сильные, иногда разделенные большими интервалами моменты, а в том, чтобы их не заглушать какой-нибудь музыкой, плясом, интермедиями или вставными чтениями.

Сценическая история горьковского репертуара поражает тем, что после первого триумфа его в Художественном театре наступил длительный перерыв, какой-то заговор, бойкот театров, и только клубные кружки, любительские труппы, периферийные театры вновь подняли горьковские пьесы, сделали их основой репертуара советского театра. Это не случайно. Там, где текст, его идеи, его художественность так увлекали, что заставляли играть на театре, где наивными и примитивными сценическими средствами умели доводить до зрителя слово Горького, не опутанное режиссерскими изысками, пряностями, потребными интеллигенту-гурману, там положили начало более верной, здоровой театральной интерпретации пьес Горького, чем во многих академических и профессиональных театрах.

Постановщик, который вовсе не видит пьесу Горького какими-то более проницательными глазами, чем все (в чем он нас уверяет или старается уверить), а просто, не вглядываясь в нее, изобретает свой спектакль, выдумывает во что бы то ни стало свою оригинальную концепцию драмы, иногда может создать новую и даже не плохую пьесу, но он всегда искажает и снижает драму Горького. Наверно можно сказать, что никто из режиссеров не может подняться до уровня Горького в построении словесно-идеологическом, а оно у Горького определяет все. Затенение, ослабление этих ведущих компонентов разрушает самый стиль — новый стиль драматургии Горького.

Кто же сравнится с Горьким по простоте языковой фактуры — даже из крупных драматургов?

Мало кто умеет достигнуть сильного заражения зрительного зала не прямым лозунгом, а намеком, возникающим, как искра от удара, при диалогическом скрещении двух реплик. Иногда какой-то простор мысли, широкий горизонт второго плана вдруг открывается за самыми незначительными, серыми по языку репликами Горького. Да разве тут нужны режиссерские затеи? Слово в этих пассажах выступает как доминирующий фактор.

Поэтому правы были те, кто утверждал, что причина успеха нескольких последних постановок Горького — в мудрой простоте режиссерской экспозиции этих пьес, в полном выражении всех заложенных в тексте Горького смысловых воздействий.

Наши театры как от первородного греха открещиваются от биологизма, психологизма, формализма и т. д. С этой стороны как будто все благополучно, если нет излишества отречений. Но мало кто осознал, кажется, другой, столь же порочный уклон — к выхолащиванию пьес Горького, к риторической или резонерской монотонности.

Режиссеры, сделавшие из постановки пьес Горького вялую публицистическую декламацию, в своей практике воплотили поход враждебной Горькому буржуазной критики, объявившей его неполноценным драматургом — моралистом, публицистом, — далеким от литературы, от драматургии. Театры предреволюционного периода сделали гораздо больше для дискредитации Горького как драматурга, чем самые заядлые буржуазные критики. Они-то именно и сняли у нас пьесы Горького со сцены на пятнадцать лет. Давно ли это было!

Не скучные интонации учителя, еще менее рокочущие фальшивые интонации либерального оратора соответствуют стилю пьес Горького, но неотразимая в простоте, страстности, сдержанная в своем пафосе и сокрушительная в нападении речь большевика агитатора.

Это должно служить образцом.

Надо изучать новые (и еще на театре мало привитые) интонационные типы и новые нормы речи революционного класса, ибо сила и своеобразие языка пьес Горького именно в том, что он, как сын и идеолог этого класса, лучше, искусней других применяет богатую самородками золота речь своего класса.

Только это может помочь передать основной речевой колорит — самое существенное в стиле драматургии Горького.

В пору борьбы с символистами и футуристами естественно было выдвигать и подчеркивать реалистические позиции Горького. В пору перегиба к натурализму в его интерпретации необходимо добиваться лучшего понимания и более достойной пропаганды его революционного романтизма, его героики, его строгих и благородных форм. Это прежде всего относится к пониманию и театральному воспроизведению языка пьес Горького.

Язык этот не полностью еще раскрыт, реализован театром, он требует очень пристального внимания, так как простота его иллюзорна и высоко совершенна. Но в таком случае бережное отношение к тексту драм Горького должно быть заповедью для театра.

Нельзя забывать еще и того, что Горький шаг за шагом шел от масштабов провинциального публициста к вершинам величайшей популярности — классика мировой литературы. Он преодолевал на этом пути языковую ограниченность не только своей нижегородско-поволжской родины, но и «провинциализм» русского языка в малых литературных жанрах. Это открывается не всякому писателю.

Горький опередил свое поколение и был предвестником не только в годы «Песни о Буревестнике». Он и в последующие свои годы, в последних работах был обращен к будущему.

И все мы одинаково — писатели, ученые, режиссеры, педагоги и школьники, все мы — ученики Горького, все найдем у него образцы, как писать, говорить и мыслить, как глядеть далеко вперед, как остро и полно понимать, что и кто окружает нас.

ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ СЛОВАРЯ АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЙ ТРИЛОГИИ М. ГОРЬКОГО

Традиция выборочных (дифференциальных) словарей к произведениям великих писателей восходит еще к филологии античной Греции, Рима. Средневековые словотолкователи к «священному писанию» и отдельным, допущенным к распространению авторам тоже были дифференциальными. Современные издания памятников старой письменности и некоторых писателей нового времени также включают пояснительные выборочные словарики. Их назначение — помочь неосведомленному читателю понять неизвестные слова в тексте. А зачем же объяснять слова общеизвестные? Отсюда и представление о дифференциальности словаря писателя как неоспоримой норме.

Задача создания полного, исчерпывающего словаря впервые была поставлена и принята филологами для мертвых классических языков (латинского и греческого) на том основании: 1) что там любое слово требует объяснения; 2) что нет роста, дальнейшего обогащения латинского и греческого языков античной поры, а следовательно, ни искать предела, ни спорить о пределе отбора слов не приходится. Сейчас коллективными усилиями ученых подобный тезаурус (Thesaurus) составляется в Чехии по памятникам старославянского языка.

Однако еще в первой половине XIX века идея полного словаря стала вдохновлять и лексикографов живых языков. Немецкие филологи недавно закончили великое словарное начинание братьев Гримм.

Англичане создали словарь-тезаурус английского языка, выпустив большой Оксфордский словарь (на свой лад делают это американцы в непрерывно повторяющихся изданиях большого словаря Вебстера). Наконец, и академический семнадцатитомный Словарь современного русского литературного языка относится к тому же типу.

Но если можно составить относительно полный словарь живого языка, то тем более осуществимой задачей является полный словарь писателя, завершившего свой жизненный путь, или полный словарь одного значительного произведения писателя.

Как в словаре-тезаурусе национального языка, так и в полном словаре писателя основная задача не в объяснении непонятного слова или его необычного употребления, а в систематизации и истолковании всего лексического богатства национального языка или сочинений писателя, как внутренне целостного (отражающего сложившуюся идеологию), эпохального (четко ограниченного во времени и характеризующего свою эпоху) и вполне объективного, исключающего произвол отбора, оценочный или предвзятый подход (ибо всякий пробел, всякое упущение лишают возможности составлять точные, достоверные суждения о данной лексической системе).

Итак, наиболее простым и исторически оправданным представляется деление всех разновидностей словаря писателя (как и национальных и областных словарей) на два типа: а) дифференциальные, б) полные.

В древнерусской лексикографии создан был термин «произвольники» для словариков, в которых предлагались на выбор толкователям «священного писания» синонимы, проясняющие устарелые, забытые слова отдельных темных мест текста церковных книг. Вот этим термином «произвольники» я бы и определил самую суть составляемых теперь дифференциальных словарей писателей. Но в этом случае, конечно, ощущался бы новый план значения этого слова: выборка слов писателя по произволу составителя словаря. А в этом главный недостаток дифференциальных словарей.

Научно ценными могут быть только полные словари литературного памятника или избранного писателя. Существенно, что они отвечают любым запросам, любому способу пользования, удовлетворяют любые нужды исследовательского и справочного порядка. Но еще важнее то, что только полный словарь писателя или памятника системен, эпохален и документально достоверен (как уже сказано выше).

Уточняя, добавим, что и дифференциальность, и полнота словаря определяются по четырем измерениям: 1) по словнику (составу заглавных слов); 2) по разработке значений и употреблений слов; 3) по цитации (исчерпывающему или выборному указанию, в каких местах текста встречается слово); 4) по грамматической и стилистической квалификации.

Большинство дифференциальных словарей по всем четырем измерениям дает произвольно-выборочные сведения.

Первый полный словарь писателя — Словарь языка Пушкина[116] — в некоторых своих измерениях оказывается дифференциальным.[117] Он полон по реестру слов (словнику), по грамматическим сведениям, по цитации (за несущественными и оговоренными исключениями, в нем учтены и указаны все случаи употребления каждого слова у Пушкина), но он дифференциален в описании значений и дефектен по стилистическим сведениям. Семантические определения не даются при однозначных словах, а при словах многозначных намечены только те значения, каких нет у данного слова в современном литературном языке; неописанные значения показываются (иллюстрируются) цитатами и некоторыми другими приемами (указаниями, к чему слово относится, от чего произведено, с каким еще словом сопоставимо и т. д.). От стилистической квалификации слов составители Пушкинского словаря совсем отказались. В этом очевидное отклонение словаря от модели избранного составителями жанра.

Спор с составителями Пушкинского словаря — дело будущего. Сейчас я хочу лишь отвести некоторые соображения, высказывавшиеся лексикологами (сторонниками «ограниченной полноты» словаря писателя), что имеет значение и безотносительно к Словарю языка Пушкина.

1. Надо ли пояснять то, что само по себе ясно?

Не все, что ясно пушкинисту с двадцати—тридцатилетним стажем или образованному человеку преклонных лет, воспитанному чуть ли не на русской литературе пушкинского периода, достаточно полно или верно понимается нашей молодежью и еще трудней и превратней будет восприниматься нашими внуками, когда они захотят понять Пушкина. Словарь должен все пояснить и дать возможность точно судить о доле и степени общепонятного, не уходящего за рубеж современности в лексике Пушкина, а спустя пятьдесят лет и в лексике Горького или Маяковского.

2. Сами по себе цитаты из сочинений писателя все объясняют лучше, чем это может сделать лексикограф.

В очень редких случаях подбор цитат делает вполне ясным для опытного филолога (но не для любого читателя) смысл слова, но в подавляющем большинстве случаев этот подбор наводит на догадки, но не дает знания и уверенности в точном понимании значения слова. Семантические определения подводят к точному пониманию гораздо ближе. Конечно, даже самые квалифицированные лексикографы иногда дают неудачные (трудные, нескладные, тусклые) семантические определения (в этом можно убедиться, читая любой словарь), но это не снимает необходимости искать всех возможных путей к верному, ясному и достойному писательского словаря определению значений.

3. Зачем пытаться объяснить то, что недостаточно понятно самим составителям словаря?

У Пушкина сейчас, а у современных писателей через несколько десятилетий, найдется ряд выражений и слов, понимаемых приблизительно, наугад. Немало слов вышло и что ни день выходит из обихода, немало значений и употреблений слова забылось. Если составителю словаря они не вполне ясны, он должен применить все способы исследования, чтобы осветить темные места текста. Мы добиваемся полной ясности, работая над текстами, написанными тысячелетия назад, как же можно отступать перед трудностями истолкования слов у Пушкина или у М. Горького? И то, что уже не всем понятно, и то, что еще не вполне разъяснено пушкинистами (или специалистами по другому избранному писателю), должно быть просветлено, истолковано в словаре писателя.

***

Силами небольшого коллектива мы предприняли составление неограниченно полного Словаря автобиографической трилогии М. Горького, сознавая большие трудности в осуществлении этого замысла, хотя эпоха М. Горького (даже его детства, отрочества и юности) гораздо ближе к современности, чем эпоха Пушкина или Грибоедова.

Как для Словаря Пушкина опорой должны служить и оба словаря Академии Российской (1789—1794 и 1806—1822) и Словарь русского и церковнославянского языка, составленный Вторым отделением Академии наук (1847), так для Словаря автобиографической трилогии М. Горького — четырехтомный словарь под ред. Д. Н. Ушакова, подготовленный в годы, близкие к написанию повестей: «Детство», «В людях», «Мои университеты» (1913—1923).

Наш толковый (объяснительный) словарь к автобиографической трилогии М. Горького должен положить начало полному Словарю М. Горького, который будет осуществлен большим коллективом. Уже сейчас группа филологов в Саратовском университете составляет совершенно аналогичный нашему словарь пьес М. Горького: «Егор Булычов и другие», «Достигаев и другие» и «Сомов и другие» (под руководством М. Б. Борисовой), во Владивостоке — словарь «Дела Артамоновых»[118] (под руководством Ю. С. Язиковой), в г. Горьком — по двум первым томам собрания сочинений (под руководством Б. Н. Головина).

Мы не сомневаемся, что советские лингвисты создадут словари писателей нашей эпохи (и Маяковского, и Шолохова, и Паустовского, и др.). Но начинаем мы с М. Горького, потому что в его произведениях видим первое яркое проявление русского литературного языка новой формации. Выполнение этой задачи создаст мощное основание для исследования лексических богатств русского языка эпохи социалистического строительства. Но личное «горьковское» также представляет исключительный интерес, ибо словарная разработка его литературного наследия раскрывает мысль, волю и пафос передового борца с пережитками старого мировоззрения, смелого и блистательного пропагандиста новой коммунистической идеологии. Кристальная ясность стиля и политическая острота автобиографической трилогии, широта изображения русской жизни предреволюционной поры и поразительное изобилие языковых средств писателя объясняют наш выбор.

В академических и других больших словарях литературного языка ищут устойчивое семантическое ядро слова, определяют значения слов с предельным отрешением от каждого частного контекста. Наиболее удачными здесь признаются такие определения значений, которые обобщают широкий ряд применений слова. Писательская цитата в общем словаре нейтрализуется всем окружением, а если яркий индивидуальный смысловой комплекс цитаты этому не поддается, такую цитату исключают.

В словаре писателя, поэта ничего нельзя обходить, пропускать. В нем должен быть показан — со всем мастерством и опытом экспозиции — авторский стиль, который проявляется не только в выборе слов и словоупотреблении, но еще более в компоновке слов, распорядке и композиции словесных цепей, в эффектах смысловой двуплановости и многоплановости, в лейтмотивах, обогащенных повторах, рефренах, параллелизмах большого контекста и т. д. А раз все эти средства словесны и семантичны, то мы должны искать путей их лексикографического анализа и демонстрации.

Отсюда следует, что в противоположность общему словарю семантическая разработка в писательских словарях составляет их сущность и специфику; она представляет главную задачу и главную трудность; если в общем словаре она имеет обобщающий характер, то здесь — конкретизирующий. В словаре писателя необходимо уловить не сквозной семантический стержень множества словоупотреблений, а каждый единственный семантический комплекс слова — в каждом абзаце поэтического текста.

Если составители общих словарей добиваются формулировки непеременных, «независимых» элементов значения слова, то в писательском словаре прямым объектом исследования является образная реализация слов, определяются именно зависимые контекстуальные оттенки их значений, которые лишь изредка оставляют прочные следы в общем языке и не всегда улавливаются читателем, и не всяким читателем. Иными словами, общий словарь выясняет инвентарь устойчивых семантем языка, писательский словарь дает пословный комментарий к художественному тексту в памятниках литературы.

* * *

Полный алфавитный словарь писателя-классика — только первый этап работы как дань лексикографической традиции. За ним должен последовать второй, завершающий этап — идеологический словарь писателя. Здесь будет уместен дифференциальный принцип, но легко понять, что эта дифференциальность уже не наивная, не произвольная, а точно отработанная, необходимая. Это задача гораздо более сложная, поэтому она отодвигается и нами до второго тура горьковской лексикографии.

В этом словаре не должно быть места ни первым незрелым литературным опытам писателя, ни вариантам и черновикам, ни случайным «бытовым» рукописям избранного автора. Идеологический словарь писателя включает только канонические тексты, лишь то, что вошло в вековой фонд русской и мировой литературы. При тематическом подборе материала само собой отсеивается все, что можно назвать «породой», в которой таились крупинки и слитки драгоценного металла: словесных образов, словесных идеограмм, символов, носящих неповторимые качества творческой индивидуальности писателя.

В таком словаре будут представлены циклы такого, например, рода, как слова, определяющие социальные характеры, социальные оценки, социальные идеалы; слова, применяемые для создания зрительного образа людей, образов природы; слова слуховых образов; прямое изображение и символика птиц, растений; лексические средства иронии и юмора; цикл лексики труда, профессий; народнопоэтические реминисценции в лексике писателя; религиозная лексика; философская лексика и т. д.

В этом перечне, конечно, нет еще плана идеологического словаря писателя, а только иллюстрация замысла, пока почти абстрактного. Первыми опытами подготовки материала для второго этапа, для идеологического словаря, являются напечатанные в сборнике статьи Г. А. Лилич о слове серый и С. В. Трифоновой о слове голубой.[119]

Идеологический словарь писателя не могут составлять узко замыкающиеся в своей специальности лингвисты, для этой задачи необходима широкая подготовка и литературоведческая, и в области истории общественной мысли, политической истории. В этих словарях должно быть показано творческое преломление традиций жанра и общих традиций литературного языка — именно как сферы мастерства, а не общенародной стихии; творческая разработка живой народной речи — в свете идеологии писателя, его этических устремлений, его противоборства с враждебными литературными (идеологическими) направлениями.

Идеологические словари не только по содержанию, но и по форме, по стилю и структуре будут отличны от академических и от алфавитных писательских словарей. Это будут не словари-справочники, а словари-монографии о творческом стиле писателя, соревнующиеся с «эссеистскими» монографиями литературоведов.

Едва ли надо добавлять, что для идеологических словарей не может быть предложен единый композиционный план. Круг тематических циклов и их распорядок для каждого писателя должен быть найден свой, наиболее целесообразный, не повторяющий даже удачного образца — какого-нибудь другого писательского словаря. И способ толкований, лексикографический стиль не должен утверждаться как неизменный для этого нового жанра. Словарь А. Блока и по объему, и по композиции, и по манере изложения должен отличаться от словаря Гоголя или Чехова, — это всякому ясно.

* * *

Вернемся теперь к готовящемуся полному алфавитному Словарю автобиографической трилогии М. Горького. Он проще, легче уже потому, что традиционнее, и тем не менее имеет свои большие трудности.

Эпоха, изображаемая М. Горьким, должна быть освещена реальным комментарием к словам, вышедшим из активного оборота и все более забываемым. Вот примеры:

Благовест — звон церковного колокола перед вечерней или утренней церковной службой.

Горничная — служанка, в обязанности которой входила уборка комнат и другие мелкие услуги по дому.

Казакин — полукафтан с прямым воротником без пуговиц (на крючках).

Надо выяснить, что за детская игра «шар-мазло», что за трактирный музыкальный инструмент «аристон», не ограничиваясь родовым определением.

Под словом забава даны будут выделения: богова забава (в речи бабушки) — то, что создано на радость, на утеху людям; никонианская забава (в речи старообрядца) — икона с натуральными чертами лица, тела (отступление от древнего иконописного «подлинника»).

М. Горький называет улицу «каменным мешком». Тот, кто не знает, не слыхал, что до революции «каменным мешком» называли тюремную камеру-одиночку, не поймет этого горьковского образа: узкая и темная городская улица меж каменных домов — не лучше тюрьмы для ее обитателей.

Беззаконовахом, беззаконоваша (1 и 3 л. мн. аориста) — нарушали заповеди религии.

Безликая (только об иконе) — пока на ней еще не написан «лик» (лицо) бога, святого.

Мы выделяем слова и словосочетания, переделанные, обогащенные М. Горьким, отмечая их характерность[120].

В картотеке словосочетаний мы имеем, например: мне сердито захотелось. Наречие от прилагательного сердитый здесь дано не в своем обычном значении (сердито посмотрел, сердито крикнул...), оно употреблено «прегнантно», как выражались филологи-классики, «распространительно», как писали в шахматовском словаре. Это нельзя приравнять и к значению деепричастия рассердясь. Вот полный контекст: «В яме, где зарезался дядя Петр, лежал, спутавшись, поломанный снегом рыжий бурьян, — нехорошо смотреть на нее, ничего весеннего нет в ней, черные головни лоснятся печально, и вся яма раздражающе ненужна. Мне сердито захотелось вырвать, выломать бурьян, вытаскать обломки кирпичей, головни, убрать все грязное, ненужное и, устроив в яме чистое жилище себе, жить в ней летом одному, без больших»[121].

Значение слова сердито здесь определяется «разгорячась и внутренне протестуя».

Слово едучий в употреблении бабушки: «он — грамотей едучий» (о деде) значит «педантичный, рьяный, заядлый». Оно не дано пока ни в одном словаре, даже в семнадцатитомном академическом.

Безглазое (лицо) в контексте: «Я-a тебе! — погрозила мне кабатчица пухлым кулаком, но ее безглазое лицо добродушно улыбалось» — мы толкуем: «с такими щелками-глазами, что при улыбке их почти не видно».

Однако трудности полного словаря писателя как раз не в индивидуально-своеобразных элементах стиля, а в разработке обычнозначимых слов. Приведем конец статьи на слово камень: «...ед. ч. со значением избирательности из массы: «...а я босиком — по острому камню, по осыпям!»; тв. ед. камнем — грузно, тяжело: села камнем; в сравн. точно камень с горы — с сокрушающей силой, внезапно; образно: [Он] — старый камень, прикрытый плесенью (о Якове Шумове, безучастном, отталкивающем терпимостью ко всем мерзостям).

Как видно из приведенных примеров, составители Словаря автобиографической трилогии М. Горького стремятся с возможной полнотой и отчетливостью передать не сразу очевидный контекстуальный смысл слова. Стиль семантической разработки в словаре писателя — гораздо более трудное и ответственное дело, чем в словарях общего языка. Здесь будет много неудач, но некоторое обновление лексикографических традиций через словари писателей благотворно скажется на уровне всей нашей лексикографии.

Последний вопрос — о стилистических пометах. Не удовлетворяясь той традицией, которая установилась после «Толкового словаря русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова, мы начали экспериментировать и пришли к выводу, что в писательском словаре стилистические пометы должны ставиться не в заголовке как квалификация слова во всех контекстах, а после цитаты как дополнительное пояснение к ней.

Кроткий... → кроткие (люди): «Боюсь я кротких людей, которые благочестивые! Буйный человек сразу виден, и всегда есть время спрятаться от него, а кроткий ползет на тебя невидимый, подобный коварному змею в траве, и вдруг ужалит в самое открытое место души. Боюсь кротких» (ирон.).

Ленивенький: «Слева от нас, за Окою, над рыжими боками Дятловых гор, над белым Нижним Новгородом в холмах зеленых садов, в золотых главах церквей встает, не торопясь, русское ленивенькое солнце» (лирич.).

* * *

Итак, мы задумали и осуществляем словарь, от начала до конца отражающий особое преломление традиций русского литературного языка в творчестве М. Горького, поэтому до некоторой степени противопоставленный общим словарям русского языка. Редакторы-составители не отступают перед трудностями семантического анализа горьковских контекстов,

определяя их также грамматически и стилистически. Индивидуально-авторское в этом словаре выступает всегда на фоне общего в той мере, в какой языковое мастерство писателя поднималось над уровнем общего литературного языка своей эпохи или, в некоторых случаях, как бы уходило в глубины, под «среднюю линию» литературных норм.

Раз мы посягнули на некоторые «незыблемые устои» лексикографии, то не сомневаемся, что вызовем спор и нападения. Этот сборник статей[122], отражающий «лабораторные эксперименты» составителей полного словаря писателя, поможет лучше понять наши позиции, а тем самым устранит недоразумения, которые только помешали бы плодотворному развитию научной дискуссии.

ДИАЛЕКТИЗМЫ В ЯЗЫКЕ СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

С середины XVIII века и до сих пор ведется у нас — изредка ненадолго прерываясь — дискуссия о литературном языке. Споры о нормах грамматики, о формах слов очень скоро отодвигались на второй план, а потом и совсем забылись, на первом же плане неизменно стоят вопросы лексики, словоупотребления и фразеологии.

Не так давно спор снова разгорелся по поводу панферовских методов употребления крестьянских слов. Одна сторона видела в этом засорение литературного языка «провинциализмами», а другая — обновление литературного языка средствами «языка революции». Дискуссия прекратилась, но не окончилась, так как вопросы, поднятые в ней, не решены.

«Панферовщина» осуждена, многие молодые писатели поспешили покаяться и исправиться — исправить свои последние и предпоследние вещи.

Но теоретически вопрос не выяснен. Писатели, выступавшие в дискуссии, оказались для этого неподготовленными, критики по принципиальному вопросу не высказывались, а лингвисты промолчали дискуссию.

Для всех бесспорным было только то, что ряд молодых наших писателей допускает резкие ошибки против каких-то важных норм литературного словоупотребления. Отдельные свои частные ошибки признают и обвиняемые. Но принцип «чистоты языка» остается спорным, до конца не раскрытым. И те, кто готов принять новые методы работы, не вполне убеждены в правоте обвинителей, в обоснованности и окончательности новых установок, а главное, они не имеют исчерпывающих указаний и становятся в тупик во многих конкретных случаях своей работы.

Нельзя решить этот давнишний спор и этот трудный в научной постановке вопрос одной статьей. Надо предпринять серию работ по всем тем малым проблемам, без выяснения которых не может быть освещен во всей полноте, а значит, и не будет решен спор о нормах словоупотребления и словарного состава литературного языка.

Попытаемся наметить эти частные проблемы, расчленить основной вопрос.

Первый вопрос. Как говорят крестьяне и рабочие после революции?

Это — задача для лингвистов, их прямой долг. Но при самом живом интересе к этой работе у многих лингвистов и старшего поколения и новой формации долг остается долгом. Методы старой диалектологии потеряли кредит, новые пути едва только намечаются, готовых и удовлетворительных работ почти нет[123].

Особенно мало изучен язык рабочих.

А раз так, все споры о воздействии диалектов на литературный язык были и будут схоластическими, ненаучными, исходящими из произвольных и смутных представлений о диалектах на современном этапе языкового развития.

Второй вопрос. Что характерно, типично в современных диалектах?

Так же, как этот вопрос стоит в непосредственной зависимости от первого, так два других следуют за ним: что из диалектов имеет шансы войти прочно в современный литературный язык и что должно остаться в языке будущего коммунистического общества?

Вот этот тройной и единый вопрос участники дискуссии обходили так, словно они и не задумывались над ним. Между тем именно он — самый важный. Его решение дало бы надежные руководящие положения для литературной практики. А пока имеет место допущение, что наш литературный язык готов, сформирован надолго, в заботах о будущем не нуждается, из диалектов все, что нужно, уже взял, — мы и будем иметь пеструю практику и частичный отрыв литературной практики от несколько отстающей теории.

Вопрос третий. Как осваивать разнодиалектные словарные и структурные приобретения литературного языка?

На эту тему, естественно, не писали, так как все силы были отданы борьбе с излишними диалектизмами. А практика большинства современных писателей дает такую богатую и ценную традицию пользования диалектизмами, что одно ее изучение много помогло бы преодолению недоразумений, порожденных узостью и абстрактностью спора. Вся тяжесть спора лежала в «словечках», а как оценивать и как пользоваться фразеологией, строем и идеологией диалектной речи, об этом не спорили. Призыв к изучению фольклора как будто побуждал к работе именно в указанном направлении, но на деле к этому не привел. Огромное стилистическое значение своеобразной структуры диалектной речи было недооценено. Какие слова можно, а какие не следует допускать писателю, — об этом мы легко договоримся, когда удастся осветить, в каких моментах строя и фразеологии диалектов нашло выражение своеобразие сознания их носителей, а после этого договоримся, как воспроизвести эти структурные моменты в контексте литературного произведения.

Вопрос четвертый. Каковы принципы отбора и освоения профессиональных диалектов?

В этом — второе необходимое расширение узкого кругозора нашей дискуссии. Общепринятое понимание терминов «диалект», «диалектизм» в применении только к крестьянскому языку обусловлено устарелыми взглядами дореволюционной лингвистики, когда диалекты городские (и прежде всего язык рабочих) совершенно игнорировались, выключались из сферы диалектологии. Я уже сказал, что практически мы недалеко ушли от этого, так как городские диалекты остаются почти неизученными[124]. Но при рассмотрении языка писателей обойти вопрос о профессиональных диалектах нельзя. Их использование не менее широко, и по назначению, функции в языке писателя они вполне аналогичны с крестьянскими диалектами (тоже не лишенными профессиональных элементов). Профессионализм — разновидность диалектизма. Бесспорным и ясным (то есть решенным) считать вопрос о включении профессионализма в литературный язык нельзя, да к тому же этот вопрос никогда не был таким актуальным, как теперь, в годы «политехнизации».

Из всех перечисленных «малых тем» я остановлюсь только на двух последних, а первые требуют ряда исследований большого объема.

Писатели ищут свежих слов. Они ищут средств усиленной выразительности, а непривычные, «чужие» слова внушают часто иллюзию повышенной экспрессивности. Словарные редкости соблазняют тех мастеров, кто добивается стилистической оригинальности прежде всего другого. Это приписывается упадочным буржуазным писателям и действительно им свойственно, но и советские писатели иногда поддаются таким соблазнам.

Всякого рода диалектизмы — тоже ведь редкостные слова, редкостные обороты речи. Включение диалектизмов ради свежести стиля представляет самый дурной род их использования.

Группируя образцы литературной работы по целям и приемам включения диалектизмов, мы определим первую группу как коллекционерскую: для нее характерны «экзотичность» диалектной лексики в контексте нормального литературного языка и безразличие к выбору источника, словно бы для автора из этой группы равноценны были все диалекты.

Следующую и более высокую ступень в овладении диалектным материалом представляет стихийное включение элементов речи рабочих и крестьян как важнейших классов нового общества. Увлечение писателя таким обновлением языка литературы коренится в его прочных связях с этими классами, но он не взвешивает критически и не отрабатывает эстетически облюбованных им диалектизмов.

Наиболее сильную по мастерству и влиятельную в развитии нашего литературного языка группу составляют те писатели, кто преодолел «стихийность» и пользуется не внешними, грубыми диалектизмами: фонетическими (чаво, топерь, востер) или лексическими (кулижка, на базу, дербалызнем), а смысловыми и конструктивными. Эти писатели вводят в свой язык семантические идиомы диалекта, то есть своеобразные и специфические смысловые построения и комплексы его, — не ради натуралистической точности, а в поисках наиболее эффективных языковых средств при создании образа.

Мы остановимся теперь подробно на образцах всех трех родов.

Десять лет назад героем некоторых социальных кругов, а также и некоторых писателей был налетчик, очень сильно было влияние воровского жаргона («блатной музыки») в разговорном и в литературном языке. Воровской жаргон — своеобразный профессиональный диалект. Скрещение его с литературным языком имело место только у писателей-коллекционеров, что объясняется хотя бы крайней замкнутостью, узостью социальной базы этого профдиалекта.

В повести Каверина «Конец хазы» не только налетчики говорят на концентрированном жаргоне, им пользуется и автор. Вот как он описывает Петроград начала 20-х годов:

«Пустыри, хазы, ночлежные дома города, двести лет летящего черт его знает куда своими проспектами, иногда поднимаются на стременах. Наступает время работы для фартовых мазов, у которых руки соскучились по хорошей пушке. Шпана, до сих пор мирно щелкавшая с подругами семечки на проспектах Петроградской стороны и Васильевского острова, катавшаяся на американских горах в саду Народного дома, проводившая вечера в пивных с гармонистами или в кино... теперь оставляет своим подругам беспечную жизнь. Зато в гопах в такие дни закипает работа: в закоулочных каморках, отделенных одна от другой дощатыми перегородками, барыги скупают натыренный слам, наводчики торгуют клеем, домушники, городушники, фармазонщики раздербанивают свою добычу. Гопа гудит до самого рассвета...» (В. Каверин. Конец хазы. Л., 1926, с. 61).

Чисто декоративное назначение арготизмов здесь, как и в других местах повести, подчеркивается тем, что не сделано никаких попыток довести до ясного читательского понимания эти арготизмы, нагроможденные группами.

Без специального словаря, без помощи агента угрозыска или человека с тюремным стажем этот абзац понять нельзя. Но подставьте на место арготизмов наши слова: вместо хаза — притон, вместо пушка — револьвер, вместо фартовый маз — первоклассный налетчик, вместо шпана — воры-подростки, вместо гопа — ночлежка, барыга — скупщик краденого, натырить — накрасть, слам — добыча (вора), клей — указание места, где можно устроить налет, домушник — квартирный вор, городушник — вор магазинный, фармазонщик — продавец фальшивых драгоценностей, раздербанивать — делить накраденное. Если вы замените арготизмы, описание выиграет в ясности, но окажется тусклым, нехудожественным. Его бледность здесь замаскирована подбором «заумных» для читателя диалектизмов.

Словарем «блатной музыки» автор в этой повести, несомненно, злоупотребил. Реплики персонажей повести напоминают ученические переводы с русского на иностранный язык, сделанные по словарю. Один пример.

«Он [Сашка Барин] был недоволен: с тех пор, как Барабан замарьяжил эту девчонку, дела идут все хуже и хуже.

Хевра начинает трещать, Пятак работает на стороне, дело с Госбанком загнивает. Напрасно не отдали на сдюку последнюю работу — было чисто сделано. Нужно сплавить девчонку, или Барабан потеряет последний форс.

— Уважаемый компаньоны! Рыхта для Госбанка должна была потребовать достаточное время. Мы сделали подработки, как нужно. В чем раньше было дело? Дело раньше было в том, чтобы найти хороший шитвис, но, во-первых, сейчас нельзя подобрать хороших кассиров. Откровенно говоря: мальчиком нельзя же открыть сейф...» (там же, с. 74—75).

Как ни популярны были в пору выхода этой повести в некоторых слоях блатные словечки, однако ни хевра (шайка), ни шитвис (два-три вора, идущие вместе на налет), ни мальчик (один из видов отмычки) не принадлежали к числу общеизвестных арготизмов. Но если бы даже эта повесть предназначалась для знатоков жаргона, то они возразили бы против неверного применения некоторых слов[125] и против неудачного включения в приведенный арготизированный абзац слова «форс»[126], в просторечном, неарготическом значении — «удаль, сила».

Я не напрасно упомянул об ориентации на читателей, говорящих на арго. Есть в этой повести эпизоды, которые понять и оценить может только тот, кто знает «блатную музыку» так же, как и литературный язык. Простодушный читатель, не имеющий понятия об арго, не поймет писательского замысла приводимого ниже диалога, не поймет его заключительного абзаца:

«А как вы, тоже торговлей занимаетесь? — спросил Сергей.

Старший чуть-чуть повел глазами, постучал пальцем по столу и отвечал:

— М-да. Торгуем. Мебельщики.

«Знаем мы, какие вы мебельщики», — подумал Сергей.

— Как теперь торговля идет? Теперь многие возвращаются обратно в Питер, должно быть, снова обзаводятся мебелью?

Старший пососал трубку и ответил спокойно:

— М-да. Ничего. Не горим. Хотя покамест больше покупаем.

Младший чуть-чуть не захлебнулся пивом, поставил стакан на стол и взял в рот немного соленого гороха» (там же, с. 68).

Двусмысленность этого разговора Сергея с ворами основана на арготических значениях слов нормального литературного языка: торгуем — значит воруем, мебельщики — помощники шулера, гореть — попадать в руки угрозыска, покупать — воровать. Читатель должен так же, как и «младший», понимать этот разговор сразу в двух планах: обычном и воровском, открытом и тайном, чтобы «захлебываться от смеха». Но большинство читателей, не понимая этого, скучает. Вся эта обдуманная сложность письма оказывается пустой тратой сил. Помогает ли она понять образы Каверина, специфические черты их психики? Нет, только затемняет их для широких кругов читателей.

Я задержался на этих примерах, так как на них вскрываются с большей отчетливостью, чем в случаях пользования крестьянской лексикой, все отрицательные стороны протокольно-натуралистического и притом «коллекционерского» воспроизведения в литературе живого диалекта.

Совершенно аналогичны приемы обогащения языка у Ильи Эренбурга. В другую пору, при всеобщем тяготении к технике, писатель использует технический жаргон, но тоже коллекционным способом. Местами он глушит читателя потоком специальных терминов или ворохом цитат из своей записной книжки, где зафиксированы всевозможные диалекты[127].

Образец первый (из романа «Не переводя дыхания». «Роман-газета», 1935, № 6,с. 29):

«Он (Голубев. — Б. Л.) читал, ругался, а потом не выдержал и окликнул Машу:

— Нет, ты понимаешь? Изучаю болезни кроликов. Ну что ты скажешь? Сорокинские станки изучил. Станки Спицына изучил. Правку пил изучил. Травматические повреждения рабочих при навалке знаю. Программу курсов для вербовщиков на лесозаготовки составлял. Могу тебе рассказать, как получаются пропсы из тонкомерных фаутных хлыстов. Вот я раньше знал, что такое порок сердца. Ерунда! Разве это может сравниться с пороком сердцевины или ствола. Это, Маша, наука! Метики, подсушина, сухобокость, косослой, водослой, серянка, прорость, отлуп, пасынок, крень, сбежистость, короед, краснина... Тьфу! За один год из нефтяника превратился в лесника. А здесь еще кролики выступают на сцену».

Непонятные слова идут вереницей. Для чего они собраны так кучно в этой фразе, неизвестно. Читатель скользит глазами, и он не виноват... Профессионализмы здесь прозвенели впустую.

Образец второй (там же, с. 24):

«Она работала в Лесном институте. Работе она отдавалась страстно и недоверчиво. Жила она не в городе, да и не в лесу, но в том особом мире, где каждое слово обозначало для нее годы труда и борьбы: клепка, лущение, шпон, слипер, баланс, окорка, филенки, кромка, калевка. Ее считали хорошей работницей, но она упрекала себя в глупости и лени...»

Писатель заклинает нас поверить важности этой выписки из терминологического справочника по деревообделке («каждое слово обозначало...»), но мы все-таки не поверим. Эта немудрая попытка создать психологический образ посредством «непосредственного внушения» слов несколько напоминает тех страшно левых живописцев, которые, наклеив на свой холст кусок стекла, обрезки жести, крашеную деревяшку и веревку, создавали таким способом «индустриальный пейзаж».

Коллекционерский набор диалектизмов надо изгнать из обихода наших писателей.

Иначе пользуются диалектным речевым материалом те писатели, кому диалект близко знаком (с детства или по крепким бытовым связям), кому диалект служит средством верного и полного изображения характеров, идеологических своеобразий. Так обстоит дело в «Железном потоке» Серафимовича, «Капитальном ремонте» Л. Соболева, «Поднятой целине» Шолохова, в книгах Соколова-Микитова, Новикова-Прибоя и др.

Это — группа писателей, вводящих в литературный язык свой диалект. У них диалектизмы выступают не инородными вкраплениями, а заполняют пустоты, пробелы литературного языка, сообщая ему органическую пластичность, колоритность. У них применение диалектизмов гораздо более убедительно, оправдано. Никаких обвинений в «заумности» тут не может быть. Вполне усвоенная и насущно необходимая писателю диалектная лексика и фразеология вводятся заботливо, доводятся до читателя с наибольшей ясностью, какая удается писателю. Эффективность их почти всегда обеспечена. Но разная степень вкуса и мастерства отдельных писателей сказывается, понятно, довольно резкими различиями качества их продукции.

Свободно распоряжаясь материалом, писатель, вполне владеющий диалектом, отступает от протокольной записи, изменяет диалектические образования, комбинируя и чередуя диалектизмы с нормальным литературным языком, скрещивает, а не смешивает их, он экспериментирует в сфере новых и новых языковых соединений. Никто не может отнять у писателя право на такие эксперименты, на такое языкотворчество. Но мы оцениваем результаты, требуем от них доходчивости, эффективности.

Приведем несколько примеров из произведений, различных по методам работы писателей.

И. Соколов-Микитов в рассказе «Море» (Избранные рассказы. М., 1934, с. 15) пишет так:

«В море вышли на седьмой день. Как всегда после долгой стоянки, весь тот день убирались, чистились, скатывали и скребли палубу, принайтовывали и укладывали снасти, опускали и крепили стрелы».

К этому подстрочное примечание автора:

«Скатывать палубу — мыть, окатывать. Принайтовывать — привязывать, крепить (при выходе в море на кораблях принайтовываются все предметы и снасти, могущие сдвинуться во время качки). Стрела — наклонно подвешенное к мачте бревно, служащее опорой при подъеме грузов лебедкой (в пути стрелы опускаются на прилаженные для них опоры)».

Писатель-моряк пропагандирует морской словарь. Он очень старательно втолковывает его своему читателю.

Но разве нельзя без этого обойтись?

Попробуйте подставить вместо «скатывали» — мыли, вместо «принайтовывали» — привязывали и т. д., описание станет неточным. Эти термины подменить нельзя, наши слова выражают другие понятия, в данном случае общие контуры действий, но не те конкретные действия, которые изображает писатель.

Эти термины здесь необходимы. Можно бы заменить эти термины только подробным раскрытием их значения. Писателю кажется, что он поступает экономней, давая их с примечанием. В этом его ошибка. Он не умеет вводить профессиональные слова. Если бы Соколов-Микитов остался верен своему принципу и последовательно объяснял в подстрочных примечаниях все свои «маринизмы», его сборник имел бы устрашающий вид комментированного издания, вроде учебного издания «Божественной комедии» или «Энеиды». Вероятно, подумав об этом, Соколов-Микитов оставил многие специальные термины без объяснений (например, «сижу на клотике, как воробей» — с. 17; «топовые огни желтели мертво» — с. 162), причем контекст обычно не помогает у него читателю разгадать смысл незнакомых терминов.

Это — невыгодный, неловкий способ обогащения литературного языка, он заимствован из научной практики, но редко бывает уместен в беллетристике.

Довольно примитивным способом уснащает и Чумандрин язык романа «Фабрика Рабле» цитациями диалекта рабочих.

«Ну что? — подойдя к столу предфабкома, спросила у Хроловой Варя. — Что нового слыхать? У нас бабы гужуются почем зря, — добавила она для предфабкома.

— Ну и зря гужуются, — слабо махнул он рукой и потянулся на стуле всем своим рыхлым телом.

— Вообще, знаешь, у нас работницы любят, чтобы пошуметь да погорлопанить, а чтоб обсудить по существу— тут их нет» («Фабрика Рабле», «Роман-газета», №15(27), с. 6).

Из последней фразы читатель может строить предположения о значении слова гужуются, он неуверенно догадывается, что это значит «шумят, бунтуют», но может быть и что-нибудь совсем другое, например, «шушукаются, злословят, волнуются»...

Еще менее вразумительно поставлен диалектизм в другом месте:

«Да ведь он же говорил с хозяином! — кивнула в сторону Фарафонова Телефина. — Небось, не сказал тот, что, мол, ничего подобного, никакого сокращения не будет...

— На бога берет — и больше ничего...

— А какой ему расчет? — переступил с ноги на ногу Земляк» (там же, с. 9).

Дальнейших примеров приводить не буду, хотя их у Чумандрина достаточно.

Когда писатель теряет (или не приобрел) ощущение различия между диалектом и литературным языком, и, не задумываясь, берет из диалекта все, что придет в голову, лишь бы точно воспроизвести речь той социальной группы, какую представляют его герои, он создает любопытный для лингвиста языковый документ, но не достигает этим «художественной правды». Читатель остается в затруднении, если он не владеет тем же диалектом, а ведь это для него совсем необязательно.

Но вот другой, уже зрелый и искусный писатель — А. Серафимович — производит куда более смелый эксперимент: скрещивает с русским языком украинский, собственно один из северо-кавказских диалектов украинского языка. Он избегает таких слов и оборотов украинского языка, какие были бы непонятны русскому читателю[128]. Его солдаты, казаки и беженцы — «иногородние» — говорят обычно на условном диалекте. Показателем диалектичности речи у них выступают обычно два—три звуковых или формальных признака:

«Та це же кулачье и здалось!»

«Сынку, сыне мий! Вмер».

Обычно Серафимович чередует понятные украинские слова или фразы с чисто русскими, он как бы переводит часть реплики своего героя на литературный язык.

«Та у него семейство там осталось! А тут сын, вишь, лежит»[129].

Словарные и конструктивные замены украинской речи русскою, производимые в «Железном потоке» А. Серафимовичем, надо признать удачными и уместными, ибо подлинный диалект без всяких ограничений и замен очень сужал бы круг «подготовленных» читателей романа, сделал бы его книгой для немногих.

Реализм в языке литературного произведения несовместим с пуристическим обереганием традиционных норм литературного языка. Поэтому уже дореволюционный язык реалистической литературы давно перестал быть книжной формой узко классового языка буржуазии, но элементы городских и сельских диалектов включались в него скупо, медленно, не без сопротивления кастовой и классовой литературной среды. В большинстве случаев эти включения диалектизмов производились на основе точного наблюдения и знания; диалектизмы служили сигналом правдивой передачи натуры. Обновленный русский литературный язык пореволюционной поры принял в свой состав немало диалектических элементов, особенно из городских диалектов. И эти пополнения и замещения так упрочились, «натурализовались» в литературном языке, что их уже трудно обнаружить. Открывая газету, едва ли вы замечаете в ней новые пореволюционные слова, выражения, пришедшие именно из разговорных диалектов (такие, например, как увязка, неполадка, перебой, неплохие результаты, в общем и целом, никуда не годится, трепачи и бузотеры, запорол деталь и т. д.). Большинство этих выражений уже принято в норму языка.

Теперь изменилось и отношение писателей к диалектному речевому материалу. Пришли писатели из крестьян, писатели из рабочих, писатели из Красной Армии, из краснофлотцев и шахтеров и писатели из беспризорников. Они не могли и не хотели поддерживать «высокие традиции» и сохранять перегородки дозволенных и недозволенных диалектов. Иные из них — без удержу, без достаточного такта, опыта — дошли до крайности. Казалось, некоторые авторы стараются писать на диалекте с малой примесью литературного языка, а не наоборот, то есть писать для своих приятелей и почитателей на «собственном» языке.

Так эмпирический наивный реализм доведен был до абсурда. Стилистика нашего советского реализма равно враждебна пуризму (классово-кастовому сужению базы и фондов литературного языка), как, с другой стороны, и эмпирическому или коллекционерскому диалектологизму.

Когда писатель в защиту своих языковых «перлов» указывает адрес и перечисляет революционные заслуги колхозника или рабочего, от которого он это записал, то убеждать его дело нелегкое, но все же надо ему сказать, что важна тут не подлинность, а необходимость, уместность диалектизма, что общий литературный язык и так уже богат всяческими диалектизмами, дающими широкий простор писателю, дающими богатый выбор ярких, колоритных средств изображения идеологии революционных масс. Разумеется, что недопустимы фальшивые, выдуманные «диалектизмы», но и подлинные должны подвергаться суровому отбору, так как мало еще усилий и удачи было проявлено в использовании того запаса языковых средств, какой уже включен в оборот литературы. Здесь есть еще большие неиспользованные резервы. Вместо жадного захватывания новых и новых кусков целины надо научиться лучше осваивать захваченное раньше, вместо экстенсивной вести интенсивную разработку литературного языка.

Одни писатели поддаются «течениям» — то они увлекаются арго, то военно-морским («оборонным») стилем, то древнерусским, то наступает у них «крестьянская неделя»... Другие держатся прочно той языковой почвы, на которой выросли, не выходят из начальной своей биографии. Это все объясняет нам причины наполнения языка писателя теми или другими диалектизмами.

Но не видно их ориентировки, для чего они это делают. Стихийность еще не преодолена в работе наших писателей.

Они должны задумываться не только о завтрашнем дне литературного языка, но о несколько более отдаленном будущем его. Теперь больше, чем раньше, язык изменяется планомерно по путям, сознательно для него намечаемым. Его развитие направляется и писателями, хотя не одними писателями. Когда постепенно в нашей стране снимается противоречие между городом и деревней, когда исчезает старая деревня, когда исчезают деревенские диалекты, появляется новый язык крестьян и рабочих и в связи с этим обновляется старый литературный язык, когда шаг за шагом мы приближаемся во всем — и в языке — к новому культурному типу, — писатели не должны заниматься обереганием наследства. Ведь увлечение диалектными пополнениями есть оберегание крестьянского наследства!

Писатель чаще и больше должен думать о будущих путях развития языка.

Единый литературный язык, мировой язык коммунистического общества будет иметь разговорную разновидность языка, даже серию разговорных языковых типов. А язык художественной литературы как был, так и будет на стыке книжного и разговорных типов языка. Он останется питомником языковых скрещений и сферой обновления языка человечества.

Не все в диалектах плохо, многое останется, переходя в литературный язык — сперва национальный, потом мировой. И семантические, и структурные, и даже фонетические свойства диалектных слов иногда будут решающими в их борьбе с синонимами — конкурентами из старого литературного языка. Звучность, прозрачность образования, складность и меткость, идеологическая ценность значения слова, фразы выведут их из диалекта в литературное, а в некоторых случаях и в мировое употребление, как вошли уже из нашего литературного языка в мировое употребление большевик, пятилетка, советы... Даже в ближайшем будущем мы должны иметь более гибкий, разнообразный, семантически богатый язык; для этого надо с величайшей тщательностью и широкой терпимостью изучать поглощаемые литературным языком принятые уже в норму национального языка диалектные элементы. Сейчас на базе диалектов поднимается до высокого совершенства национальный литературный язык, а в будущем на базе отмирающих национальных языков — поглощая их как диалекты — будет создаваться единый мировой литературный язык. Но в этом процессе не будет места такой стихийности, несознательности, с какою организуется сегодня наш литературный язык.

Как же отбирать ценнейшее, какие критерии должны решать колебания писателя в выборе диалектизмов и вообще в выборе языковых средств?

Рецептов, правил, четких директив, конечно, нет.

Решают в конце концов оценка коллектива, сознательная поддержка или сопротивление литературной общественности. Можно приблизиться к формулировке руководящих принципов этой оценки, можно попытаться разгадать мотивы предпочтений или предубеждений в сфере языка.

Попробуем это сделать относительно нескольких литературных фактов.

Илья Эренбург, который громоздит иногда ходовой, но недоброкачественный словесный материал, дает и образцы высокого мастерства вводов диалектизма.

В данном случае обогащение языка идет из профессионального диалекта.

«"Заболонная гниль — это поражение древесины, которое часто развивается от поражения ствола."

Варя записывает, и рука ее чуть дрожит. Лекция кончилась, но она все еще сидит над раскрытой тетрадкой.

Растет ель, она высока и прекрасна. Подходят вальщики с пилой. Потом они ударяют топором. Но красавица ель не стоила работы: ее древесина тронута гнилью. Гниль пошла не извнутри, гниль пошла от незаметной раны, от легкой надрубки. Красавица ель была мертвой.

Лицо Вари сурово и замкнуто. Когда Маруся спрашивает: "Ты что, все фауты записала?", она молча кивает головой. Надо идти домой. Петр сказал, что вернется рано. Она думает о Мезенцеве, и лицо ее остается суровым. Зачем они повстречались? Зачем ходили расписываться?

У Вари большие серые глаза, а голос грудной и ласковый, как будто ей трудно вымолвить даже самое простое слово: голос идет из глубины. Не раз, обнимая Мезенцева, Варя говорила ему тихо и настойчиво "слушай" и замолкала. Он ждал, потом спрашивал: "Что?" Но Варя молчала. Она не знала, как передать большую тяжелую радость. Это было тогда, когда они еще были счастливы» («Не переводя дыхания», начало главы шестой, с. 42).

Почему свежо, интересно и запоминается это выражение «заболонная гниль»?

Оно сжато и прозрачно выражает новую, не свойственную нам идею, оно семантически углублено писателем через символическое применение к образу Вари. Оно, возможно, останется в литературном языке.

Освобождение от идеалистических пережитков в языке идет именно путем таких приобретений, выводящих слова из узко терминологического употребления и преломляющих в конкретном образе идеи социального порядка.

Но и с чисто профессиональной точки зрения это — прекрасное приобретение. Звучное, легко усваиваемое, оно здесь мастерски увязано в композиции главы, оно гармонирует со всем языковым колоритом романа.

Вот так следует обогащать литературный язык, изучая язык техники, науки — социалистического строительства.

Писатель, чувствующий потребность обогащения «извне» своего языка, должен овладеть мастерством ввода и обрамления диалектизма.

У нас теперь молчавшие заговорили, все хотят писать сами, без посредников-профессионалов; каждый активный и культурный человек у нас непременно уже где-нибудь печатался и готов печататься еще и еще. Каждый из этих непрофессиональных писателей идет от диалекта к литературному языку и вносит в него свежие элементы если не лексики, то структуры, семантики, стилистики. Редакторы — более или менее умные садовники — усердно выщипывают сорняки, но с сорняками нередко выбрасывают и такие побеги, которые пригодились бы для культуры, которые завтра подберет и прославит какой-нибудь энтузиаст гибридизации. Но писатель и должен быть этим энтузиастом и мастером. Он должен подняться нац уровнем массового литераторства, дать окончательную переработку руды, а не только отделить ее от «пустой породы». Хорошо использовать диалектизмы труднее и важнее для писателя, чем их найти.

Где же, в каком назначении они уместнее, эффектнее?

В диалектах непочатый пласт сильных эмоционально-экспрессивных средств. И юмор, и пафос доверия, нежности, дружбы, и пафос негодования, ненависти, и злая ирония в формах диалектной речи вырываются к читателю с потрясающей доходчивостью. Старый литературный язык неизмеримо богаче диалектов в сфере теоретической мысли, но он беден и вял, как отработанный пар, когда нужно поднять до незаурядной напряженности страстей, до живого и неиспытанного пафоса. И это потому, что для советского читателя индивидуалистическая, интимная эмоциональность интеллигенции, накопившей эмоциональные средства старого литературного языка, кажется фальшивой или немощной.

Нельзя было другими, не «провинциальными», не «грубыми» словами написать так сильно, так патетично, как сумел написать Шолохов наиболее напряженную, драматическую тридцать пятую главу первой части «Поднятой целины», где самые яркие моменты даны в диалектном выражении. Процитирую часть этого замечательного места книги[130]:

«Хуторское собрание в Гремячем началось затемно. Давыдов при небывалом стечении народа в школе говорил:

— Это что означает вчерашнее выступление недавних колхозников и части единоличников, граждане? Это означает, что они качнулись в сторону кулацкого элемента! Это — факт, что они качнулись в сторону наших врагов. И это — позорный факт для вас, граждане, которые вчера грабительски тянули из амбаров хлеб, топтали дорогое зерно в землю и расхищали в завесках. Из вас, граждане, шли несознательные возгласы, чтобы женщины меня били, и они меня били всем, чем попадя, а одна гражданка даже заплакала оттого, что я виду слабости не подавал. Я про тебя говорю, гражданка! — и Давыдов указал на Настенку Донецкову, стоявшую у стены, суетливо закутавшую головным платком лицо, едва лишь Давыдов начал говорить. — Это ты меня гвоздила по спине кулаками, и сама же плакала от злости и говорила: «Бью, бью его, а он, идол, как каменный!»

Закутанное лицо Настенки горело огнем великой стыдобы. Все собрание смотрело на нее, а она, потупившись от смущения и неловкости, только плечами шевелила, вытирая спиной побелку стены.

— Закрутилась, гада, как ужака под вилами! — не вытерпел Демка Ушаков.

— Всю стену спиной обтерла! — поддержал его рябой Агафон Дубцев.

— Не вертися, лупоглазая! Умела бить — умей собранию и в глаза глядеть! — рычал Любишкин.

Давыдов неумолимо продолжал, но на разбитых губах его уже заскользила усмешка, когда он говорил:

— ...Ей хотелось, чтобы я на колени стал, пощады попросил, ключи от амбаров ей отдал! Но, граждане, не из такого мы — большевики — теста, чтобы из нас кто-нибудь мог фигуры делать! Меня в гражданскую войну юнкера били, да и то ничего не выбили! На коленях большевики ни перед кем не стояли и никогда стоять не будут, факт!

— Верно! — вздрагивающий, взволнованный голос Макара Нагульного прозвучал задушенно и хрипло.

— ...Мы, граждане, сами привыкли врагов пролетариата ставить на колени. И мы их поставим.

— И поставим в мировом масштабе! — снова вмешался Нагульнов...

Давыдов отошел от края сцены, сел за стол президиума, и, когда потянулся к графину, из задних рядов, из сумеречной темноты, озаренной оранжевым светом лампы, чей-то теплый и веселый басок растроганно сказал:

— Давыдов, в рот тебе печенку! Любушка, Давыдов!.. За то, что зла на сердце не носишь... зла не помнишь... Народ тут волнуется... и глаза некуда девать, совесть зазревает... И бабочки сумятются... А ить нам вместе жить... Давай, Давыдов, так: кто старое помянет, — тому глаз вон! А?»

За вычетом авторской речи здесь перемежаются два диалекта: речь рабочего Давыдова (к ней в этом эпизоде целиком примыкают и реплики Нагульнова) и выступления гремяченцев на донском диалекте. Иной читатель, пожалуй, скажет, что никаких диалектов тут нет, — хороший русский язык и только.

Мы согласны, что в этом отрывке — прекрасный советский литературный язык. Но он существенно отличается от языка Толстого, Тургенева, Чехова. И наиболее осязательно отличается именно тем, что смело включает диалекты рабочих и крестьян, широко используя в этом накопленную после революции традицию. Это делает его очень далеким от языка классиков не только по семантическому составу, но и по лексике, структуре фраз. Большое искусство Шолохова именно в том, что это почти незаметно. Кажется, что в его книге язык «самый обыкновенный».

Логическая стройность, ясность, убежденность и взволнованность речи Давыдова на хуторском собрании после «семенного бунта» так захватывают читателя, что он не замечает внешнего своеобразия этой речи, не замечает явных диалектизмов этой речи: гвоздили по спине кулаками, я виду слабости не подавал, грабительски тянули из амбаров хлеб, в сторону кулацкого элемента, из вас шли несознательные возгласы, били, чем попадя, присловье факт.

Тем более не замечаются структурные диалектизмы. В первой фразе речи: «Это что означает вчерашнее выступление» — мы имеем такое строение: указательное местоимение — формальное подлежащее, дальше сказуемое — глагол со своим дополнением, поставленным впереди, а в конце собственно подлежащее со своими определениями, раскрытие или наполнение формального подлежащего. Эта конструкция не свойственна нашему литературному языку, но она широко известна и в русских диалектах и в ряде других языков мира (например, в американских, да и ближе — во французских диалектах). Это — пережиточная конструкция. Но функция ее здесь не в том, чтобы сигнализировать о диалекте. Она использована как ораторский, стилистический эффект, — для выделения логического подлежащего, для интонационного и синтаксического заострения конца каждой фразы. В трех первых фразах — почти плеонастических — с нарастающей категоричностью тона и ясностью идеи (Цицерон или Квинтилиан назвали бы это gracatio — «восхождение по ступенькам») намечен основной четырехчастный ритм всей речи, каждый раз оживленный разнообразием структуры фраз с максимальным прояснением идеи периода в самом конце. Всмотритесь в первый четырехчастный период речи Давыдова.

(1) «Это что означает вчерашнее выступление недавних колхозников и части единоличников, граждане?

(2) Это означает, что они качнулись в сторону кулацкого элемента!

(3) Это — факт, что они качнулись в сторону наших врагов.

(4) И это — позорный факт для вас, граждане, которые вчера грабительски тянули из амбаров хлеб, топтали дорогое зерно в землю и расхищали в завесках».

Газетные штампы в этой речи тоже не выпячиваются: позорный факт, качнулись в сторону наших врагов, прямое контрреволюционное выступление, народный суд жестоко осудит, мы к вам административных мер применять не будем, расхищали зерно, пощады попросил, в мировом масштабе...

Все это растворено в нейтральной языковой массе, то есть диалект отчасти переведен на литературный язык, отчасти стилизован под него теми элементами, какие общи диалекту и литературному языку, что соответствует, кстати сказать, и динамике диалекта в нашу эпоху.

Благодаря этому мы не задерживаемся на деталях и воспринимаем эту речь в целом как патетическую речь моральной победы, речь сильной мысли и сдержанного большого чувства, написанную самым «обычным языком». Ее глухая эмоциональность заражает аудиторию и прорывается в страстных репликах с мест. Реплики грубые, бранные, не литературные, а на диалекте. Но тем они и действенны. Они десятикратно усиливают обузданное выражение чувства у Давыдова. Если в реплике Нагульнова: «И поставим в мировом масштабе!» — вы за силой революционной страсти видите и смелый размах мысли, то в словах Любишкина: «Не вертися, лупоглазая! Умела бить — умей собранию и в глаза глядеть» — лучше, ярче и понятней, чем в речи Давыдова, выражены его эмоциональное отношение к этим вчерашним погромщикам, а завтра хорошим колхозникам, чувство суровое и сердечное, негодование и забота, ирония и дружба. Эмоционально насыщенно звучат все реплики с мест, особенно последняя: «Любушка, Давыдов!»

И естественен и артистичен здесь этот контраст двух диалектов — Давыдова и гремяченцев, — один подчеркивает достоинства другого, как себе противоположного, и вместе они образуют подлинно художественное единство.

Рассказ деда Щукаря «об ударах и ушибах» его судьбы (вторая половина главы тридцать первой) — блестящие страницы шолоховского юмора — написан на концентрированном диалекте, и в этом случае совершенно очевидно, что именно диалектные формы речи необходимы были писателю для комического эффекта: «Зараз расскажу все до нитки. Жеребцы нехай бегут трюпком, а я пожалуюсь тебе...» (там же, с. 231—236).

Провинциальных, грубых, бранных, даже нецензурных слов и выражений в книге Шолохова хоть отбавляй, — к примеру хоть бы в эпизоде, как дед Щукарь вторую бригаду лягушкой накормил (глава тридцать шестая, с. 287—290). Но я не могу указать места, где они не нужны, где их можно выбросить.

Образ Макара Нагульнова конкретен, жив, содержателен именно в силу своеобразного речевого типа, найденного для него Шолоховым. В языке Нагульнова донской диалект сочетается с заученными оборотами книжной речи, газетными штампами и крепкой приправой кавалерийского словца. Эта острая смесь превращена в органическое соединение (нагульновский язык) непримиримой и неукротимой революционной страстью и мечтой этого гремяченского героя[131].

Нагульновские речи поражают именно цельностью, единством стиля, все их слагаемые так слиты, что не различаются, если вы не отыскиваете их намеренно.

Цитат было уже много, и я на этот раз выберу один из самых кратких образцов выступлений Нагульнова. Это в конце рассказа о делегации стариков колхозников к Давыдову насчет попа. О том, как отговаривает их от этого Давыдов, у Шолохова всего несколько слов: указана тема, читатель сам разовьет ее, это, в общем, известно, может происходить за сценой. Другое дело нагульновская антирелигиозная пропаганда, — ее наперед не угадаешь, она сделана целиком!

«...Надо, дедушка, с наукой хозяйство вести, а не с попами. — Давыдов говорил долго и осторожно, стараясь не обидеть религиозных чувств стариков. Деды молчали. Под конец явился Макар Нагульнов. Он услышал, что старики — делегация верующих — отправились просить у Давыдова разрешения молебствовать, поспешил прийти.

— Значит, нельзя? — вздохнул, поднимаясь, дед Аким Курощуп.

— Нельзя и незачем. И без этого дождь будет.

Старики вышли, следом за ними шагнул в сенцы и Нагульнов. Он плотно притворил дверь в комнату Давыдова, шепотом сказал:

— Вы, ветхие люди! Я про вас все знаю: вы все норовите по-своему жить, вы напряженные черти. Вам бы все престольные праздники устраивать да с иконами по степе таскаться, хлеба вытаптывать!.. Ежели самовольно привезете попа и тронетесь в поле, — я следом за вами выеду с пожарной командой и до тех пор буду вас из насосов полоскать, пока вы мокрее воды сделаетесь! Понятно! А поп пущай лучше и не является. Я его, волосатого жеребца, при народе овечьими ножницами остригу. Остригу на срам и пущу! Понятно вам?

А потом вернулся к Давыдову, сел на сундук, хмурый и недовольный.

— Ты о чем со стариками шептался? — подозрительно спросил Давыдов.

— Про погоду гутарили, — глазом не моргнув, отвечал Макар.

— Ну?

— Ну, и решили они твердо не молебствовать.

— Что же они говорили? — Давыдов отвернулся, пряча улыбку.

— Говорят, сознали, что религия опиум... Да что ты ко мне пристаешь, Семен? Ты чисто стригучий лишай: привяжешься, и отцепы от тебя нету! О чем говорил да чего говорил... Говорил, и ладно. Это ты с ними тут демократизмы разводишь, уговариваешь, упрашиваешь. А с такими старыми вовсе не так надо гутарить. Они же все вредного духа, захрясли в дурмане! Значит, с ними нечего и речей терять, а надо так: раз-два, и в дамки» (там же, с. 301—302).

Это — не воспроизведение диалекта — данного, готового, а изображение преимущественно языковыми ресурсами незаурядного, самобытного характера. Нетрудно убедиться, что в данном случае диалектизмы имеют первостепенное значение. Исключите их, и образ поблекнет, будет разрушен. И было уже указано, что дело не в самых явных — лексических — диалектизмах, их не так уж много (пожалуй, даже могло быть еще меньше), а в диалектном складе, тоне, колорите. В чем же его можно усмотреть?

Прежде всего в этой наглядной вещественности образов, материальности представлений, поражающей конкретности идей, что не свойственны нормальному литературному языку. Отсюда — свежесть этой речи для читателя, сила и эффектность ее в композиции романа. Надо ли возвращаться к приведенной цитате и вынимать из нее такие детали, поражающие конкретностью мышления? Ну, вот хотя бы: «захрясли в дурмане», как набухшие створки окна или дверь, когда никакими усилиями не открыть, не вышибить их из душной избы на волю...

По-иному пользуется диалектизмами другой замечательный мастер многодиалектного стиля — Леонид Леонов — в романе «Соть»[132]. Иная функция, иной удельный вес их в композиции романа. Областные слова изредка промелькнут там в авторской речи, но заметны, выделены они только в речи мелких персонажей — во второстепенных эпизодах. Упор и здесь не на лексику, а на фразеологию, на «смысловые» идиомы. Кроме того, хорошо применен в первой части романа диалект скитских монахов, прекрасно изученный и художественно типизированный Леоновым.

В авторской речи диалектизмы необходимы Леонову потому, что в своих пейзажах и в «проходных» повествовательных страницах он создает впечатление крестьянского эпического сказа. В этой стилизации есть излишняя напряженность, напыщенность, язык становится несколько темным, затруднительным как раз в паузных безударных местах, где надо непременно писать легко, как только можно прозрачно, привычными, строго подобранными словами[133].

Не то в диалогах. Там Леонов мастерски пользуется фразеологическими различиями диалектов.

(1) «Брягин, ямщик, требуя на водку при расчете, богородицей клялся, будто дюжину кнутов смочалил за эту одну беспутную неделю.

— ...с самого себя требуешь, дубина! Твое же, детей твоих... — увещевал неотступного возницу Увадьев, успевший прославиться скупостью.

— На дитев у мене хватит, я мужик справный, на все горазд, ничто у мене из рук не валится! — непонятливо усмехался Брягин, помахивая кнутовищем. — А ежели мне собственное дите в бутылке откажет, не дите оно мне, а хуже мачехи!» («Соть», с. 107).

(2) «Увадьев взволнованно положил ему руку на плечо [Фадею Акишину, бригадиру сезонников-плотников].

— А ты наш, старик, наш... — Ему очень хотелось акишинской дружбы в этот беспорядочный час.

— Чей — наш? — своенравно обернулся Фадей и рывком скинул его руку. — Я ничей, я свой... Думать, ты мной правишь? Я тобой правлю, бумажна душа. Ты безбранных любишь, а он тебе лижет, а сам в подпольи пеньку на тебя копит. Я тебя всегда ругать буду, а ты меня береги... главней всего береги! — и с вытаращенными глазами погрозил пальцем» («Соть», с. 189).

В обоих случаях такие внешние признаки диалекта, как «дитев», «справный», «думашь», «бумажна [душа]», «главней всего», отходят на второй план, а самое главное — процесс мышления, переданный не на подлинном диалекте, а в понятном переводе на общий язык. Как глубоко характерен для крестьянина хотя бы образ «а сам в подпольи пеньку на тебя копит». Это уже не диалектизм в обычном смысле, не заимствованное из диалекта словцо, а своеобразная структура речи[134], выявляющая характер персонажа, то есть диалект, возведенный к своей идеологической сути.

Особенно яркий пример вот этого наивысшего мастерства преломления диалекта в художественном произведении дает Леонов в диалоге кулака Федота

Красильникова с комсомольцем Пронькой Миловановым, где речь обоих имеет условные показатели диалекта, но с резко различным по идеологии применением его:

«Пронька приклепывал медный ладок к гармони и поминутно, постучав зубильцем, пробовал его на звук, который получался голый какой-то, цыплячий и смешной. Федот поискал образов и, не найдя, остался в шапке.

— Богов не содержишь?

— Обхожусь.

Федот усмехнулся.

— Ишь, как ни зайдешь к тебе, все ры да ры! — и присаживался на ящик позади себя.

Пронька на мгновенье поднял взор:

— Ты, отец, не садись туда: это инкубатор. Наделаешь нам задохликов да и штаны пожжешь.

— Хо, — подивился Федот, оставаясь стоять, — естеству насильство. — Кака ж у тебя птица-т машинная вылупится. У ней, думатся, и мясо-те железом отдавать станет. Все затеи у вас с Савиным: то цветы, то цыплята, зря карасин тратишь! — Он помолчал. — Хорошая гармонь, чья такая?

— Моя. Хорошая, так купи!

— Куды мне, я старик.

— Все деньги копишь да в крыночку кладешь, — засмеялся Пронька, вспомнив, как в прошлом году принес Федот в налог полтораста новеньких полтинников. — Смотри, сгниют они у тебя.

— Ничего, сухая у меня крыночка, сухая. Может, двести коров у меня в крыночке сидит, а поди, выкуси! — подразнил Федот, а из бороды его просунулись зубы. — Про кудеса-то слышал? Пустынь желают разъять, на ейном месте фабрика для бумаги.

— А ты поговори в конторе, может и отступятся!

— Поговорил бы, да мужику ноне вниманья нет.

— Мужик мужику рознь! — Солнце упало на колени Проньке, и пискучий ладок засверкал в нем. — Зачем прикатился-то?

Федот исподлобья окинул стены:

— Да, как это ноне говорится, связь установить. Катька-то цветы, что ль, все содит?.. — Так звали Пронькину сестру. — Василий хотел к тебе зайти.

— Не сватайся, отец, не выйдет.

— Куды нам в советску родню лезть!

— Да, уж тут и крыночка заветная не поможет» («Соть», с. 112—113).

Оба собеседника приспосабливаются в языке друг к другу, и тем резче обнаруживается неоднозначность слов, расхождение понятий. Пронька, подшучивая над Федотом, обращается к нему с традиционным диалектным словом «отец», так же иронически он упоминает о «заветной крыночке». Федот неудачно применяет газетное «связь установить», с нескрываемой враждой говорит о «советской родне», с насмешкой — о «машинной птице», с лицемерным вольнодумством — «богов не содержишь» (то есть «икон не держишь»).

Этот диалог драматически отточен, весь из ярко контрастирующих реплик, из метких ударов нападения и остроумных контрударов. Едва ли в действительности какой-нибудь Федот и Пронька могли вести такой блестящий диалог.

Те, о ком это написано, крестьяне северного глухого полесья, говорили языком еще куда более далеким от литературного. Подлинного диалекта здесь нет, от него лишь несколько фонетических («карасин») да грамматических («мясо-те») отражений (кстати сказать, неточных, но это здесь не играет никакой роли). Но писатель становится на верный путь — переработки, литературного поглощения диалекта для раскрытия его идеологического ядра.

Итак, не стоит спорить об отдельных словах — пускать их или не пускать в литературный язык. Это низкий, формалистический уровень спора. Нет таких безотносительно нужных, счастливых или, наоборот негодных, вредных слов. Провинциализмы, арготизмы, диалектизмы могут пригодиться писателю, если он умеет вводить их и знает, зачем они должны быть включены. Это показано на нескольких примерах. Но, с другой стороны, мы видели, какая неудача постигла писателей, нагромождающих или нацепливающих «словечки», как шаман свои побрякушки, с верой в их магическую силу. Мы видели и другое, как мало обеспечивает литературную удачу хорошее знание диалекта, даже диалектов наиболее богатых и ценных (крестьянских, рабочих), если они используются как сырье.

Разговорные диалекты крестьян, рабочих и других социальных групп необходимо изучать писателю, он находит в них ценнейший материал. Но самым никчемным его использованием является натуралистическая и коллекционерская мозаика, особенно в виде фонетических и грамматических диалектизмов. Важно изучать семантику диалектов, смысловой строй их. Надо воспроизводить ее разными средствами, со всей четкостью и языковым тактом. В одних случаях доходчиво и приведение подлинного диалектного оборота, когда он сам по себе прозрачен или искусно обрамлен контекстом. В других случаях необходима гибридизация. В-третьих, надо дать аранжировку, переписать на литературный язык, сохранив только семантическую идиому, только смысловое ядро. И это последнее — самый трудный и самый нужный метод работы писателя над литературным языком.

РАССКАЗ М. ШОЛОХОВА «СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА» (Опыт анализа формы)

Художник суровой правды, отважной непримиримости и неуклонной верности народу, Михаил Шолохов очень рано нашел признание читателей.

М. Шолохов — яркая индивидуальность, как Л. Леонов и А. Твардовский, как В. Маяковский и А. Довженко. В них — тот взлет личности в социалистическом обществе, какой предсказан был еще в первых теоретических набросках, какого ждали долго и не всегда замечают там, где он осуществлен. Книги М. Шолохова не поддаются «зауряд-критике»: ничего не скажешь тут об отставании от жизни, о недостаточно или чересчур положительном герое, о погрешностях языка и стиля. Все само собою ясно и в части руководящей роли партии. Словом — надо сворачивать с торной дороги. Но и пропагандистам импрессионизма или экспрессионизма, сюрреализма и эссеизма тоже нечего делать с М. Шолоховым. Он для них низко-вещественен. Плавное повествование, отцовская бережность к душевному здоровью читателя — это скорее недостатки на взгляд всяких экстремистов. Они возвеличат таких писателей, у которых каждая фраза колет или щиплет читателя, поражает парадоксальностью (есть у нас такие писатели), но, закрыв книгу, читатель не испытывает ничего, кроме утомления от царапин и уколов да глухого эха пустозвонных фраз. А у М. Шолохова — непогрешимо рассчитанный лаконизм в патетике сменяется нарочито сниженными, порой натуралистическими эпизодами; в двух-трех словах его угадываем глубину страдания и смелый полет мысли, а за этим следуют комические интермедии, не более грубые и низкие, чем шутки могильщика в «Гамлете» Шекспира.

Пристальное раздумье над тем, как прокладываются пути народом, создающим свою новую историю, пристрастное участие в радости и горе народа, доподлинное знание того, о чем он говорит с нами, неповторимое мастерство языка и мощь авторского пафоса — вот силы шолоховского дарования.

Нам, читателям, дорог и песенный лиризм «Тихого Дона», и сдержанная горячность тона в «Поднятой целине», и богатая всеми регистрами скорби и потехи эпичность неоконченного романа «Они сражались за Родину» и, наконец, «жгучая мужская слеза» — горесть и величавость «Судьбы человека».

Художественный очерк — как жанр не чисто газетный, а скорее беллетристический — выдвинулся на первое место в советской литературе, вывел на авансцену своих чемпионов и на время заслонил, оттеснил рассказ, новеллу, высшими образцами которой долго оставались новеллы Мопассана и Стефана Цвейга, Чехова и Бунина.

Напечатанный на рубеже 1956—1957 годов рассказ М. Шолохова «Судьба человека» вернул былую славу русскому изводу жанра новеллы.

Этот жанр гораздо менее общедоступен, чем очерк и даже чем театральная пьеса или роман. Если он становится всенародно признанным, то в этом свидетельство большого шага вперед в развитии литературного вкуса, взыскательности, эстетической культуры того народа, который принял этот новый рассказ как заветный дар литературы.

Мастерство рассказа очень сложно: здесь и богатство словесных красок, и зрелость рисунка образов, создаваемых в тесных рамках, немногими средствами, и пружинная напряженность фабулы, и строгость, но отнюдь не примитивная простота композиции. Все это очень трудно соблюсти заодно — в коротком рассказе, но трудно и уловить, разгадать, оценить и эстетически пережить все это — в недолгие минуты чтения. Рассказ требует медленного и повторного чтения. Рассказ подлинного мастера — не забава на досуге, а «чрезвычайное происшествие» в жизни читателя.

Признание рассказа М. Шолохова одним из шедевров советской литературы обязывает нас к анализу его формы, к изучению тех явных и глубинных компонентов и тех свойств композиции, каким присуща эта неотразимая сила воздействия. Эти опыты анализа нужны для того, чтобы все то, что незаметно с первого взгляда или не осознается при бездумном восприятии, выступило бы и было оценено по достоинству.

«Судьба человека» — двуплановый рассказ, двуплановый в самом прямом значении слова: авторское повествование обрамляет и пронизывает репликами рассказ Андрея Соколова. Рассказ в рассказе.

Гармоничность этих двух планов и в том, как принимает и направляет исповедь Андрея Соколова первый рассказчик; и в том, что оба, оглядываясь на пройденную жизнь, чувствуют, как пепел войны ложится на сердце, угашает взгляд; и в том двуединстве горечи и надежды от весеннего пробуждения и весны созидания на просторах родины, опустошенной «ураганом невиданной силы». Здесь автор с открытой душой берет на себя бремя тяжкой судьбы чужого человека, ставшего таким близким ему и нам.

Высвобождение из кокона своей личной судьбишки, простор перевоплощения волнуют и захватывают читателя, если он улавливает эту пульсацию слияния и разделения двух планов повествования.

Однако же как ни глубоки те эмоции, какие будит и напрягает этот рассказ, — он весь пронизан мыслью. В авторском плане, отрываясь от этой весны, от этой земли, мы видим Андрея Соколова где-то в веках, словно из будущего, а в своей исповеди — он рядом, вот он тут, в настоящем.

Зачин рассказа — весна на Верхнем Дону — звучит как описание боя, скупо и многозначительно: то слышится шипение и посвист ветра, то гул победоносных вод: «В конце марта из Приазовья подули теплые ветры, и уже через двое суток начисто оголились пески левобережья Дона, в степи вспухли набитые снегом лога и балки, взломав лед, бешено взыграли степные речки, и дороги стали почти совсем непроездны».

Добрые кони — верные трудяги — вот первые действующие лица донского рассказа.

Первые же строки вырывают вас из своего сегодня и уносят в шолоховский мир, такой зримый и пахучий, шумный и деятельный. Переправа на утлой плоскодонке с фонтанчиками из прогнившего днища. И тут первая авторская тема: «От воды тянуло сыростью, терпкой горечью гниющей ольхи, а с дальних прихоперских степей, тонувших в сиреневой дымке тумана, легкий ветерок нес извечно юный, еле уловимый аромат недавно освободившейся из-под снега земли».

Это — извечное воскресение земли, но и первая послевоенная весна на Верхнем Дону, пробуждение края, недавно освободившегося от фашистского ига. Как будто безмятежный, классически светлый, динамичный пейзаж Шолохова, сделанный самыми простыми словами, однако же не так прост: в нем — горечь гниющей ольхи, ветхая лодчонка с дырявым днищем, поваленный плетень, старая солдатская ушанка и ватная стеганка — все какие-то глухие, тревожные обрывки другой мелодии, отголоски вчерашнего дня. И сразу за этим ввод второй темы: «Вскоре я увидел, как из-за крайних дворов хутора вышел на дорогу мужчина. Он вел за руку маленького мальчика, судя по росту — лет пяти-шести, не больше. Они устало брели по направлению к переправе...»

Сперва летучие штрихи: высокий, сутуловатый, заговорил приглушенным баском, протянул большую черствую руку, закурил крепчайший самосад, — затем пять строк, как пять взмахов кисти, создающих образ: «Он положил на колени большие темные руки, сгорбился. Я сбоку взглянул на него, и мне стало не по себе... Видали вы когда-нибудь глаза, словно присыпанные пеплом, наполненные такой неизбывной смертной тоской, что в них трудно смотреть? Вот такие глаза были у моего случайного собеседника».

И потом, в первой паузе рассказа Андрея Соколова, когда снова вступает голос автора, мы еще видим этот портрет, но странно измененный, словно на дне потока, на самом дне человеческой скорби: «Он на полуслове резко оборвал рассказ, и в наступившей тишине я услышал, как у него что-то клокочет и булькает в горле. Чужое волнение передалось и мне. Искоса взглянул я на рассказчика, но ни единой слезинки не увидел в его словно бы мертвых потухших глазах. Он сидел, понуро склонив голову, только большие, безвольно опущенные руки мелко дрожали, дрожал подбородок, дрожали твердые губы...»

А рядом — образ Ванюшки, нового сынишки, только там были матовые, сумрачные тона, а здесь светящаяся акварель:

«Глядя мне прямо в глаза светлыми, как небушко, глазами, чуть-чуть улыбаясь, мальчик смело протянул мне розовую холодную ручонку. Я легонько потряс ее, спросил: "Что же это у тебя, старик, рука такая холодная? На дворе теплынь, а ты замерзаешь?"

С трогательной детской доверчивостью малыш прижался к моим коленям, удивленно приподняв белесые бровки.

— Какой же я старик, дядя? Я вовсе мальчик, и я вовсе не замерзаю, а руки холодные — снежки катал потому что».

Темные руки — и розовые ручонки, глаза, полные неизбывной тоски, — и ясные, как небушко, глаза; истерзанный злосчастьем мужественный человек находит последнюю отраду и опору в этом малыше; в его сердце (а оно совсем «раскачалось») теплится последним огоньком надежда на его, сынка, земное счастье.

Второй рассказчик, Андрей Соколов, тоже не начинает со своей главной темы. Его речевая характеристика прозрачна с первых слов исповеди: говорит фронтовик, шофер, бывалый и умелый рабочий, человек крутой воли, резкого характера, примученный и умудренный бурливой жизнью; говорит то с юмором, то с горечью, то чисто и крепко любя, то обжигая ненавистью и презрением.

«Беда мне с этим пассажиром!., изволь к такому пехотинцу приноравливаться...» (Это о Ванюшке.) А ты богато живешь, папироски куришь. Подмочил их, стало быть? Ну, брат, табак моченый, что конь леченый, никуда не годятся. Давай-ка лучше моего крепачка закурим».

Это прибаутка, а за ней и главная тема, сперва в летучей форме, потом полнозвучно и надрывно:

«— Ты что же, всю войну за баранкой?

— Почти всю.

— На фронте?

— Да.

— Ну, и мне там пришлось, браток, хлебнуть горюшка по ноздри и выше...

— Иной раз не спишь ночью, глядишь в пустоту пустыми глазами и думаешь: «За что же ты, жизнь, меня так покалечила? За что так исказнила?» Нету мне ответа ни в темноте, ни при ясном солнышке... Нету и не дождусь!»

Эта главная тема, как в музыкальной композиции, повторяется под конец приглушенно, не так мятежно, но еще более горько: «Была семья, свой дом, все это лепилось годами, и все рухнуло в единый миг, остался я один. Думаю: "Да уже не приснилась ли мне моя нескладная жизнь?"»

Сокрушительные удары судьбы, под которыми только такой кряжистый боец, никогда не отрекающийся от себя, не уступающий своего права на жизнь, как Андрей Соколов, только такой и мог «живым остаться». Эти удары судьбы идут чередой, как вариации главной темы: после них снова и снова встает поверженный, но не покоренный русский человек.

Первый удар — как глухая угроза: «А тут вот она, война». И за этим потрясающий эпизод проводов эшелона мобилизованных: «...Силой я разнял ее руки и легонько толкнул в плечи. Толкнул вроде легонько, а сила-то у меня была дурачья: она попятилась, шага три ступнула назад назад и опять ко мне идет мелкими шажками, руки протягивает а я кричу ей: «Да разве же так прощаются? Что ты меня раньше времени заживо хоронишь?!» Ну, опять обнял ее, вижу, что она не в себе...

...Поборов волнение, вдруг сказал охрипшим, странно изменившимся голосом:

— До самой смерти, до последнего моего часа, помирать буду, а не прощу себе, что тогда ее оттолкнул!»

Здесь вслед за первой — мятежной — прозвучала и вторая тема Андрея Соколова — горчайшее сознание вины перед женой. Он повторяет ее еще раз дальше: «Такой она и в памяти мне на всю жизнь осталась: руки, прижатые к груди, белые губы и широко раскрытые глаза, полные слез... Зачем я ее тогда оттолкнул? Сердце до сих пор, как вспомню, будто тупым ножом режут...»

И в конце рассказа: «Когда сердце разжалось и в ушах зашумела кровь, я вспомнил, как тяжело расставалась со мною моя Ирина на вокзале. Значит, еще тогда подсказало ей бабье сердце, что больше не увидимся мы с ней на этом свете. А я ее тогда оттолкнул...»

Второй удар судьбы — ошеломляющий удар — на фронте. Рассказано все так стремительно и скупо, будто самому себе, одними намеками. В горячке боя на предельной скорости ведет Андрей Соколов машину со снарядами под бешеным артогнем к своей батарее, не отступившей после прорыва фронта: «И до батареи остался какой-нибудь километр...» Тяжелый снаряд из дальнобойного орудия настиг его: «Не слыхал я ни разрыва, ничего, только в голове будто что-то лопнуло, и больше ничего не помню».

Физические муки только раскалывают жизнь на куски, а моральная пытка пронизывает ее безысходно:

«Когда пришел в себя, опомнился и огляделся как следует, — сердце будто кто-то плоскогубцами сжал: кругом снаряды валяются, какие я вез, неподалеку моя машина, вся в клочья побитая, лежит вверх колесами, а бой-то, бой-то уже сзади меня идет... Это как?

Нечего греха таить, вот тут-то у меня ноги сами собою подкосились, и я упал, как срезанный, потому что понял, что я — уже в окружении, а скорее сказать — в плену у фашистов».

Начинаются круги гитлеровского ада. Смерть все ходит где-то рядом. Немецкий автоматчик случайно не разрядил в него свою обойму. Гестаповские овчарки, нагнав беглого по следу, едва не загрызли: «Голого, всего в крови и привезли в лагерь». Еще одна встреча со смертью — в комендантской у белобрысого полупьяного лагерфюрера Миллера. И свои по счастью только не убили, когда переходил фронт, бежав из плена. А там — при первом проблеске удачи, третий тяжкий удар: весть из Воронежа о гибели жены и дочек от немецкой бомбы.

Последнее крушение — гибель сына:

«Аккурат девятого мая, утром, в день победы, убил моего Анатолия немецкий снайпер...

...Похоронил я в чужой, немецкой земле последнюю свою радость и надежду, ударила батарея моего сына, провожая своего командира в далекий путь, и будто что-то во мне оборвалось...»

Последний удар погасил глаза и подорвал сердце Андрея Соколова. Тяжелее всякой контузии — долгое полузабытье, прозябание полумертвого среди живых. И как эпилог — после большой паузы — встреча с Ванюшкой, живительная привязанность к малышу-беспризорнику, немного жизни вдвоем... пока не стряслась еще одна неудача. Это уж не удар судьбы, а гримаса мелкого беса — отобрали шоферскую книжку за то, что сбил корову.

Так снова спешили бойца. В этом третья тема Андрея Соколова: что уж правды искать, и разумом не богата человеческая жизнь, а от этой скудости и малые и большие невзгоды.

Мы еще помним, как появились «из-за крайних дворов» дальнего хутора две фигурки на дороге... Быстро отзвучал рассказ. Сейчас они уходят: «Мальчик подбежал к отцу, пристроился справа и, держась за полу отцовского ватника, засеменил рядом с широко шагавшим мужчиной.

Два осиротевших человека, две песчинки, заброшенные в чужие края военным ураганом невиданной силы... Что-то ждет их впереди?»

Здесь сошлись концы с концами, но эта круговая композиция не остается вполне замкнутой. Последняя реплика автора выводит нас из круга.

Такова композиция рассказа.

Шолоховская речь автора — в обрамлении рассказа и паузных репликах, вставленных в повествование шофера, — всегда свежа и строга, лаконична и образна.

Нельзя забыть, что «весна была... на редкость дружная и напористая». Первый эпитет («дружная») — народный, древний, но рядом со вторым («напористая»), совсем неожиданным, сказочно оживляющим, и первый эпитет помолодел.

«...В степи вспухли набитые снегом лога и балки» (как погребицы запасливой хозяйки), «взломав лед, бешено взыграли степные речки, и дороги стали почти совсем непроездны», — снова от первобытного анимизма до современного раздумчивого восприятия — один шаг; и в этом своеобразная двузначность текста.

«...По обочинам дороги все еще держался хрустально поблескивающий на солнце ледок».

Так можно написать только раз: ни Шолохов не повторит этого, ни «списатели» не посмеют этого списать, — очень уж заметно было бы.

Жили вы когда-нибудь на Дону или никогда не бывали, а, прочитав первые страницы «Судьбы человека», если не скажете, то подумаете: «вот и я там был». А вместе с тем это описание «первой послевоенной весны» влечет за собой и вторые воспоминания, — как вся страна дружно и напористо сметала следы фашистской зимы, как бешено взыграли молодые творческие силы восстановителей.

В эпизоде переправы через разлившуюся речку Еланку примечаем синонимический спектр названий лодки, — каждое из них своим стилистическим тоном намекает на мысли и чувства действующих лиц. Этот эпизод можно цитировать как пример прозрачного второго плана, не «подводного течения», а такого же ясного, осязательного второго плана, как и первый.

«Переправляться надо было на утлой плоскодонке, поднимавшей не более трех человек». Брошен первый взгляд издали (почти бесстрастное определение).

«Вдвоем с шофером мы не без опасения сели в ветхую лодчонку». Так она выглядит вблизи.

«Едва отчалили, как из прогнившего днища в разных местах фонтанчиками забила вода. Подручными средствами конопатили ненадежную посудину и вычерпывали из нее воду...» За этим наименованием можно читать беспокойные мысли: того и гляди зальется, пойдет ко дну, барахтайся тогда в ледяной воде...

Шофер пригнал из хутора машину, подошел к лодке и сказал, берясь за весло: «Если это проклятое корыто не развалится на воде, — часа через два приедем, раньше не ждите». После плоскодонки, посудины и лодки «это проклятое корыто» звучит, как прорвавшаяся эмоция, бранная стихия топит в себе лодку. Но во всем этом нет никакой напряженности, изысканности, речь Шолохова ярко реалистична, непосредственна и в то же время неоднозначна.

Иногда писатель запинается, будто им на миг овладевает чуть не косноязычие, но так нужно: это тусклый пассаж перед сильной фразой. Вот пример такого контраста.

«Был полдень. Солнце светило горячо, как в мае. Я надеялся, что папиросы скоро высохнут. Солнце светило так горячо, что я уже пожалел о том, что надел в дорогу солдатские ватные штаны и стеганку». Не сразу видно, к чему это повторенье в три «что» в двух строках. Но дальше, дальше: «Это был первый после зимы по-настоящему теплый день. Хорошо было сидеть на плетне вот так одному, целиком покорясь тишине и одиночеству, и, сняв с головы старую солдатскую ушанку, сушить на ветерке мокрые после тяжелой гребли волосы, бездумно следить за проплывающими в блеклой синеве белыми грудастыми облаками».

В этом лирическом замедлении, замирании рассказа автор поглощен безмятежным созерцанием, как Дамаскин, благословляющий леса, долины, нивы, горы и эту нищую суму... И тем разительнее смена дум и чувств, когда в рассказ вступает Андрей Соколов.

Последующие вкрапления авторской речи в монолог Андрея Соколова и концовка повести (как меняющийся свет из глубины сцены) определяют изменения тональностей — от упоения привольем весны до жгучей скорби.

Основная тональность рассказа все время в глубине, в этом авторском аккомпанементе, который полнозвучно слышится в концовке. Это уже не созерцательное наслаждение первым теплым днем, это наболевшая память непереносных бед и жестоких невзгод русского человека, сумрак нескладной жизни Андрея Соколова и его Ванюшки, озаренный верой в этих людей: «Что-то ждет их впереди? И хотелось бы думать, что этот русский человек, человек несгибаемой воли, выдюжит, и около отцовского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет все вытерпеть, все преодолеть на своем пути, если к этому позовет его Родина».

Писатель смотрит вам прямо в глаза, не лукавя, и один на один исповедует свою скорбь о человеке, как миллионы других, созданном для светлой жизни, для созидания, любви, законной гордости, но обреченном на безмерные страдания, предчувствующем свою близкую смерть именно теперь, когда закатным светом озарила его привязанность к новому сынку, когда началась весна на родной земле.

Глухой от горести голос писателя мужает и крепнет, покрывая все шумы, гул и плеск сегодняшних голосов: беззаботный смех простодушных, бравурные марши трусов, завывания атомных дикарей.

«С тяжелой грустью смотрел я им вслед... Может быть, все и обошлось бы благополучно при нашем расставанье, но Ванюшка, отойдя несколько шагов и заплетая куцыми ножками, повернулся на ходу ко мне лицом, помахал розовой ручонкой. И вдруг, словно мягкая, но когтистая лапа сжала мне сердце, и я поспешно отвернулся. Нет, не только во сне плачут пожилые, поседевшие за годы войны мужчины. Плачут они и наяву. Тут главное — уметь вовремя отвернуться. Тут самое главное не ранить сердце ребенка, чтобы он не увидел, как бежит по твоей щеке жгучая и скупая, мужская слеза...»

В этой последней реплике автора Шолохов и Андрей Соколов слились в одном дыхании, в одном горьком чувстве и в одной нежности к малышам («такая мелкая птаха, а уже научился вздыхать»), к поколению, которое идет еще заплетающимися ножками.

Такова концовка рассказа, обнажающая подтекст.

Сплав речи второго рассказчика нетрудно описать, но мы не будем на этом задерживаться, так как и общественное место и культуру Андрея Соколова не приходится разгадывать по языковым приметам.

Прочтем первый абзац его рассказа:

«Поначалу жизнь моя была обыкновенная. Сам я уроженец Воронежской губернии, с тысяча девятисотого года рождения. В гражданскую войну был в Красной Армии, в дивизии Киквидзе. В голодный двадцать второй год подался на Кубань, ишачил на кулаков, потому и уцелел. А отец с матерью и сестренкой дома померли от голода. Остался один. Родни — хоть шаром покати, — нигде, никого, ни одной души».

Основная стихия — просторечие. Оно и в синтаксисе: прилагательное-предикат — в полной форме («жизнь моя была обыкновенная»), винительный времени с предлогом в («в голодный год», «в гражданскую войну»), усилительная конструкция («сам я» вместо «я»), не соответствующее литературной норме сочетание родительного падежа числительных даты и предлога с («с тысяча девятьсотого года рождения»). Просторечна и лексика: поначалу, подался, померли, ишачить и т. д.

Областные вкрапления едва уловимы. Можно выцедить несколько словечек, характерных для воронежанина: ворохнуться, примолчался, растелешенные (то есть раздетые), приспичило до ветру, молчаком идут, бедолага, отцово дело отжитое; несколько бранных словечек: падла, шалава; союз: аж искры посыпались, конструкции: с этим, какой в песке играется.

Но их было бы несравненно больше, если бы Шолохов не обходил их так же, как, например, в этом контексте: «Вышел я на дорогу, выругался страшным кучерявым, воронежским матом и зашагал на запад, в плен!..»

Второй компонент — профессиональная терминология: «В двадцать девятом году завлекли меня машины. Изучил автодело, сел за баранку на грузовой... За рулем показалось мне веселее».

Своего Ванюшку (даже в пешем походе) он называет «пассажиром». О своей болезни: «Сердце у меня раскачалось, поршня надо менять». Профессионализмов в речи Андрея Соколова немного, но только начинающие писатели пересаливают — в наивном убеждении, что именно в этом проявляется «рабочая душа».

И, наконец, третий компонент — солдатский приварок в речи Андрея Соколова: «нагрузили мою машину снарядами по самую завязку, и сам я на погрузке работал так, что гимнастерка к лопаткам прикипала...»

«Командир нашей автороты спрашивает: "Проскочишь, Соколов?" А тут и спрашивать нечего было. Там товарищи мои, может, погибают, а я тут чухаться буду? "Какой разговор! — отвечаю ему, — я должен проскочить, и баста!" "Ну, говорит, дуй! Жми на всю железку!"» Здесь и термины («мины рвутся по их порядкам»), и фронтовая фразеология («пехотка наша по полю сыпет», «дадим фрицам прикурить», «не больше одной битой роты»).

Разложить как на прилавке солдатские или областные обороты и словечки — под важным титулом «источниковедение» — довольно легко, но и бездельно, как говорили в старину.

Ну, пусть и не совсем бесполезно. Бывали писатели, что избегали по временам социального колорита в языке своих персонажей (Лермонтов, Тургенев), бывали и ярые колористы, уводившие от чистого литературного языка на проселок областничества или в тупички жаргонов (Решетников, Лесков, Крестовский). Пропорции диалектизмов, арготизмов, профессионализмов и то, какие из них вписываются в роман, пьесу или рассказ, а какие игнорируются писателем, — все это не лишено интереса, может пригодиться и для характеристики литературного направления и для уяснения поэтики писателя.

Мы видим, что М. Шолохов не пренебрегает социально-языковыми штрихами, но и не злоупотребляет ими, ставит их уверенной рукой на нужные места — где чаще, где реже — без выдумки, без стилизации. Его диалектальные обогащения писательского языка всегда достоверны, хотя и не всегда восходят к его родному диалекту.

Но разве все такие наблюдения приведут нас к цели? Гораздо более трудная и важная задача — так спроецировать стиль персонажа и авторский стиль, чтобы уловить строй мысли и чувства, чтобы в анализе формы увидеть полнее содержание.

Смысловая сторона стихотворения, драмы, рассказа, романа всегда имеет глубину, а исследователи, растаскивающие текст по словечкам или по строчкам, тем самым превращают его в плоскостной. Смысловая одноплановость, двуплановость, многоплановость художественного текста почти непрерывно перемежаются. Неторопливый и вдумчивый читатель следит за всеми планами смысла, как зритель театрального представления — за всеми полосами сценического поля: авансценой, первым планом, средним планом, задним планом. Тот или другой план то и дело остаются пустыми, только изредка активны все четыре плана, чаще два-три из них, а то и один.

Вот потому и литературный «спектакль» можно и нужно воспринимать с различной глубиной — сообразно с его емкостью. Но разная полнота понимания обусловлена ситуацией или способностью воспринимающего: с галерки — одна картина, из суфлерской будки («по ногам») — другая, из правой позиции и из левой — тоже оценивают по-разному. Один критик или комментатор охватывает сразу многие планы, другой близорук и видит лишь то, что впереди, третий дальнозорок и питает пристрастие к заднему плану.

Раскрытие того, что «задано» в тексте писателя, во всю его колеблющуюся глубину, можно условно назвать «спектральным анализом стиля». Это намечается как перспектива работы, еще не осуществленной. Когда методы такого анализа будут отработаны, мы получим стилистику, о содержании которой нечего будет и спорить. А сейчас дискуссии бесплодны, свидетельствуя лишь о нашем недовольстве той стилистикой, какая есть. Несколько опытов в перспективном плане «спектрального анализа стиля», опытов и трудных и незавершенных, мы и предлагаем в этой статье.

Кто кого одарил такой единственно сообразной замыслу и неповторимой по своему колориту речью в рассказе «Судьба человека» — М. Шолохов своего героя или «прохожий» М. Шолохова, — об этом пусть судачат досужие критики. Но можно ли замутить то ясное положение, что речь второго рассказчика в этой повести раскрывает могучий характер, выражает человека «большой души». Он владеет и тонким юмором и оскорбительным презрением, он говорит с захватывающей страстностью о врагах и с деликатной сдержанностью — о любимых, с мужественной суровостью — о горе, с мудрой проникновенностью — о скупо отмеренных простому человеку радостях.

Но именно в сильных и ярких периодах рассказа нет ни профессионализмов, ни диалектизмов, ни арготизмов, нет ни специальной и ограничительной лексики, фразеологии, ни грамматических отклонений от литературной нормы. Все это вводится автором только в промежуточно-проходные звенья рассказа, только для контрастной тени.

Вчитаемся в светлые речевые эпизоды Андрея Соколова, их слова и конструкции прозрачны и обладают смысловой глубиной.

Вот, например, из его воспоминания о расставании на вокзале в день отъезда на фронт: «Оторвался я от Ирины. Взял ее лицо в ладони, целую, а у нее губы, как лед».

Какое значимое слово «оторвался» в этой ситуации и в этом контексте: и «вырвался из ее судорожных объятий», потрясенный смертельной тревогой жены; и «отторгнут» от родной семьи, родного дома, края, как лист, подхваченный ветром и уносимый вдаль от своей ветки, дерева, леса; и «рванулся прочь, пересилил, подавил нежность» — терзаясь рваной раной...

«Взял ее лицо в ладони» — в этих словах и грубоватая ласка богатыря «с дурачьей силой» рядом с маленькой, хрупкой женой, и ускользающий образ прощания с покойницей в гробу, порождаемый последними словами: «а у нее губы, как лед».

Еще более незатейливо, словно бы совсем нескладно, простецки говорит Андрей Соколов о своей душевной катастрофе: о сознании плена: «Ох, браток, нелегкое это дело понять, что ты не по своей воле в плену. Кто этого на своей шкуре не испытал, тому не сразу в душу въедешь, чтобы до него по-человечески дошло, что означает эта штука».

«Понять» — здесь не только «уразуметь, что было не ясно», а и «усвоить до конца, без тени сомнений», «утвердиться раздумьем в чем-то насущно потребном для душевного равновесия». Следующие отборно грубоватые слова поясняют это слово телесно ощутимым образом. Скупой на слова Андрей Соколов здесь словно бы повторяется: но ведь не сразу скажешь так, чтобы «по-человечески дошло» до каждого из тех, «кто этого на своей шкуре не испытал».

С приглушенной насмешкой рассказывает Андрей Соколов о своей игре со смертью. Чернявый фашистский автоматчик, только повинуясь окрику своего фельдфебеля, не застрелил его, а затем: «присмотрелся на мои сапоги, а они у меня с виду добрые». Мародер вынужден ограничить себя грабежом сапог, русский солдат протягивает ему и портянки. Ярость немца — моральная победа пленного: «злится — а чего? Будто я с него сапоги снял, а не он с меня». Спокойные жесты пленного: «подаю ему... протягиваю ему... гляжу на него снизу вверх» — контрастируют с поведением захватчика: «прямо-таки выхватил (из рук у меня)... заорал, заругался по-своему... глазами сверкает, как волчонок».

В изображении врага нет карикатурности, но спокойное презрение сообщается именно в этом естественном и реальном, не надуманном противопоставлении.

И самое тяжкое, страшное передано тоже без натуги, бережными словами, — их волнующая сила в ассоциативной эффективности: «А ведь в плену я почти каждую ночь, про себя, конечно, и с Ириной и с детишками разговаривал, подбадривал их, дескать, я вернусь, мои родные, не горюйте обо мне, я — крепкий, я выживу, и опять мы будем все вместе... Значит, я два года с мертвыми разговаривал?!»

В этих строках — нарастание и смена эмоций, от лирических до трагических. «Каждую ночь и с Ириной и с детишками разговаривал» — как когда-то дома, забывая все ужасы войны, концлагеря. «Не горюйте, я — крепкий», а второй план в его же словах, сказанных раньше: «Одна кожа осталась на костях, да и кости-то свои носить было не под силу». И все-таки неистощима надежда: «опять мы будем все вместе!» Так нет! «Значит, я два года с мертвыми разговаривал?!» Второй план: где же явь? Где сон? Здесь предел душевного изнеможения. Это подчеркнуто и ремаркой: «рассказчик на минуту умолк», и следующими словами: «Давай, браток, перекурим, а то меня что-то удушье давит».

Последнее и горчайшее сказание о похоронах сына: «Теперь и то как сквозь сон... туманно помню солдатский строй и обитый красным бархатом гроб... Мой сын лежит в нем и не мой... Мой — это всегда улыбчивый, узкоплечий мальчишка, с острым кадыком на худой шее, а тут лежит молодой, плечистый, красивый мужчина, глаза полуприкрыты, будто смотрит он куда-то мимо меня, в неизвестную мне далекую даль. Только в уголках губ навеки и осталась смешинка прежнего сынишки, Тольки, какого я когда-то знал...»

Пять лет доброй надежды во всех кругах ада — и встреча у могилы. В считанные минуты этой встречи мучительное раздвоение видимого и возникающего в памяти, в мысли. Был мальчик, улыбчивый, узкоплечий, с острым кадыком, а вот — командир батареи, плечистый, красивый, серьезный. Мой или не мой? Вопрос — без ответа. Полуприкрытые глаза — вижу, это здесь, но смотрит куда-то мимо меня, в неизвестную мне далекую даль... не вернуть, не догнать там! Толькина мальчишья смешинка — осталась в уголках губ, а его товарищи слезы вытирают. Один не плачу. «Видно, невыплаканные слезы на сердце засохли. Может, поэтому оно так и болит!..»

Где же они тут — слова отчаяния и горя? В последних двух строчках? Да, в них есть экспрессия, но не в них только. В каждом звене этого рассказа, в его спотыкающемся ритме, в двойственности образов, в смещении планов времени — смятение мысли и подавленная щемящая боль.

Глубокий эмоциональный план — за порогом ясного сознания. И колышут эту стихию не значения слов, о которых нам легче рассуждать, а эмоциональные разряды от смежности слов и фраз.

Придет время, когда будут писать полный комментарий к рассказам и романам М. Шолохова. Должно быть, будущие комментаторы напишут эти комментарии не так. Но в этой статье мы искали новых методов комментирования. Семантические спектры стиля открывают чередование светящихся и богатых в глубину словесных средств — с тусклыми, семантически простыми креплениями композиции; позволяют следить за той пульсацией напряжений в повествовании, которая передается читателю и помогает нам всей способностью мысли и чувства подняться до пафоса и раздумий такого писателя, как М. Шолохов.