Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Михаил Вячеславович Земляков (Введение) #2

Введение

Проблема соотношения свободы и рабства, гражданского полноправия и бесправия, господства и подчинения является для европейской цивилизации одной из ключевых и наиболее древних. Начиная с древнегреческой философской традиции и вплоть до европейской мысли нашего времени эта проблема стоит в центре внимания историков, правоведов, социальных философов и постоянно присутствует в общественном дискурсе.

Несмотря на то, что в праве и общественной мысли Нового и Новейшего времени свобода признавалась органической частью личности[1], так было далеко не всегда. Для античной философии Древней Греции и Рима, а также для текстов Ветхого и Нового Завета, произведений отцов церкви естественным состоянием общества представлялась дихотомия рабства и свободы, объясняемая различными обстоятельствами (природными условиями, естественным порядком вещей, греховностью человека и т. д.)[2].

Подход античных философов полностью разделялся классическим римским правом. Согласно идее провинциального римского юриста Гая, автора «Институций» (середина II в.), «важнейшее разделение в праве лиц состоит в том, что все люди являются либо свободными, либо рабами»[3]. Это сформировало главную дихотомию римского права в эпоху поздней Римской империи «раб — свободный», в которой свобода носила негативный оттенок, будучи противопоставлена личной зависимости и полной несвободе.

Поскольку в раннесредневековых правовых источниках, записанных на латыни, категория «раб» долгое время обозначалась как servus или mancipium, в XIX ― начале XX в. это нередко порождало представление о рабстве у германских племён как о прямом продолжении или подобии римского рабства.

Однако в действительности германское рабство в том виде, как оно было представлено в праве германских племён и народов V–XI в., завоевавших бывшую Западную Римскую империю, значительно отличалось от римского рабства и представляло собой особый феномен европейской социальной истории раннего Средневековья. Источники германского рабства во многом были отличны от источников римского; занятия германских рабов и уровень их квалификации также имели мало общего с занятиями рабов позднеантичного общества. Линия эволюции института германского рабства в сторону его слияния с другими лично и поземельно зависимыми категориями, имевшими ранее свободный статус, привела к формированию уникальной западноевропейской «крестьянской цивилизации».

Продолжительность этой эволюции напрямую зависела от конкретноисторических условий проживания германских племён, но тенденции развития рабства были примерно одинаковы на всём протяжении Западной Европы раннего Средневековья.

Особенно ярко характерные черты германского рабства можно проследить в раннесредневековых варварских королевствах, которые возникали на наименее романизированных территориях Римской империи или в непосредственной близости от её границ. Поэтому в качестве двух образцов для изучения институтов рабства у германцев автором диссертации выбраны франки, ядро племенного союза которых размещалось на территории Северной Галлии и Среднего Рейна, и англо-саксы, расселившиеся на территории современного королевства Англия и на некоторых прилегающих островах.

Актуальность исследования заключается в необходимости выработки общего определения германского рабства, с помощью которого можно было бы в описать характерные особенности этого института, и выделения его ключевых признаков в качестве правового статуса раннего Средневековья. Общность многих социальных институтов (таких как сходная организация родовых отношений, наличие практически идентичных по статусу общественных категорий) в среде германских племён в раннем Средневековье, отразившихся в варварских правдах, позволяет говорить о том, что рабство германцев также обладало общими чертами. Такое определение уже существует в отношении античного рабства, однако оно не передаёт многих особенностей рабства варварского общества.

Выработка дефиниции и признаков германского рабства (на материале законодательных источников франков и англо-саксов) должна помочь в определении места этого общественного явления в иерархии средневековых статусов. Это, в частности, является необходимым условием при анализе истоков и социально-правового статуса средневекового крестьянства. Данные проблемы активно дискутировались в зарубежной и отечественной науке XX в. и продолжают оставаться актуальными по сей день.

В последние десятилетия значительно активизировался интерес к проблемам взаимодействия пришлых варваров и бывших жителей Империи, влияния римского права и культуры на формирование социальных институтов в германских королевствах V–XI вв. Вопрос рецепции позднеримского права в Галлии VI в. (в т. ч. в части, которая затрагивала вопросы рабского статуса) не является исключением. Немалую озабоченность на современном историческом этапе вызывает сохранение (а в отдельных регионах планеты — даже усугубление) проблемы работорговли и захвата людей в рабство; это, в свою очередь, требует обращения к историческому опыту, изучению специфики источников рабства и вопросов социальной адаптации вольноотпущенников в разные эпохи (в т. ч. в раннем Средневековье). Этой проблематике в диссертации уделено особое внимание.

Наконец, в последнее время происходит всплеск интереса к текстологическим исследованиям. Текстология как исследовательский метод в медиевистике применяется, прежде всего, к нарративным источникам. Материалы законодательства (континентальные варварские правды и англосаксонские законы) хорошо исследованы во многих отношениях: нам известны их основные редакции и семьи, а также стеммы рукописей; эти результаты легли в основу критических изданий XIX–XX вв. Однако исследование проблем социальной истории, в особенности — эволюции правового статуса рабства у франкских и англо-саксонских племён, при помощи текстологического метода представлено крайне ограниченным числом работ. В этом отношении автор диссертации продолжает разработку этого относительно малоизученного направления истории германского рабства.

Предмет исследования составляет германское рабство во всём многообразии его терминологии и конкретных проявлений в племенных и раннегосударственных образованиях франков и англо-саксов. Объектом исследования выступает процесс эволюции социально-правового статуса рабов, а также механизмы его взаимодействия с другими категориями франкского и англо-саксонского раннесредневековых обществ в сравнительной перспективе.

Хронологические рамки исследования несколько отличаются для франкского и англо-саксонского рабства, отражая традиции развития местного германского законодательства. Верхней хронологической границей изучения проблемы эволюции статуса франкских рабов в данной работе принято начало VI в. (время правления Хлодвига и возникновения первого свода франкского права — Pactus legis Salicae), а нижней границей ― начало IX в., или 830-е гг. (время выхода последней редакции Салической правды, совпавшее с окончанием правления императора Людовика Благочестивого и разделом каролингской империи).

Верхней хронологической границей изучения слоя рабов у англосаксов в данной диссертации принято начало VII в. (время фиксации первого памятника права на территории королевства Кент — законов Этельберта), а нижней ― начало XI в., или 1016–1017 гг. (окончание правления англосаксонского короля Этельреда II Нерешительного и переход власти в королевстве Англия к Кнуту Великому и «англо-датской» династии).

Такая хронология объясняется периодизацией законодательных источников, содержащих сведения о рабах и других лично зависимых категориях варварского общества. Начальный этап их кодификации был отмечен появлением пространных сводов права и судебников (Салической и Рипуарской правд в VI–VII вв.; свода кентских законов VII в. и судебника Альфреда в конце IX в.).

Финальная стадия развития варварского законодательства приходится у франков на VIII — первую половину IX в., а у англо-саксов на X ― начало XI в. и связана с появлением каролингских капитуляриев и Правды франкской хамавов (долгое время также считавшейся капитулярием) в первом случае и отдельных законов и распоряжений англо-саксонских королей — во втором. По своему составу и функции эти распоряжения и капитулярии были сходны и отражали одну и ту же стадию развития законодательства в обществе франков и англо-саксов, а именно — стадию дополнения и исправления правовых источников и установлений более раннего времени (таких как Салическая и Рипуарская правды, судебник Альфреда). Кроме того, стадиальное сходство двух законодательных традиций подчёркивает появление именно в этот период источников, содержащих описание категорий зависимости в крупном светском поместье — «Капитулярия о поместьях» конца IX в. и трактата «Об обязанностях отдельных лиц» середины X ― начала (или середины) XI в.

Более поздние памятники права также содержат сведения о рабстве, однако в силу развития новых политических процессов (разделение Каролингской империи на Западно- и Восточнофранкские королевства в 843 г., падение англо-саксонской королевской династии и включение Кнутом Великим англо-саксонских земель в свою империю в 1017 г.) они отражают новые реалии социальной истории. Каролингские капитулярии второй половины IX в. и законы Кнута 1027–1034 гг. являются самостоятельными памятниками и не могут рассматриваться как дополнения к франкскому и англо-саксонскому законодательству предыдущих веков; следовательно, рассмотрение их свидетельств об эволюции рабского статуса находится за пределами данной диссертации.

Тем не менее, в отдельных случаях автор работы всё же выходит за пределы верхней и нижней хронологических границ, чтобы отчётливее показать динамику процесса эволюции рабского статуса. Так, положение франкских рабов нередко сравнивается с положением позднеантичных рабов III–V вв. (в т. ч. рабов вестготских федератов Тулузского королевства, описанных в Кодексе Эйриха); англо-саксонские социальные институты находят своё отражение в латинском переводе начала XII в. (Quadripartitus), который нередко содержит записанные на древнеанглийском языке, но впоследствии утерянные правовые памятники X ― начала XI в.

Цель исследования — комплексное изучение и сравнительный анализ процессов эволюции социально-правового статуса рабов в законодательных источниках франков VI ― начала IX в. и англо-саксов VII ― начала XI в. Для достижения поставленной цели сформулированы следующие исследовательские задачи:

1) Анализ источниковой базы исследования: изучение истории создания франкских правд и капитуляриев VI–IX вв. и англо-саксонского законодательства VII–XI вв., их рукописной традиции и языка фиксации.

2) Изучение предшествующей историографии франкского и англосаксонского рабства. Выработка определения германского рабства, его характерных черт и отличий от других институтов личной и поземельной зависимости.

3) Анализ путей пополнения рабской прослойки и определение сферы занятости рабов во франкском обществе начала VI ― начала VII в. Комплексное изучение правового статуса франкских рабов в редакциях Салической правды VI ― начала IX в. и в меровингских капитуляриях VI в.

4) Исследование эволюции правового статуса рабов и их сближения с другими категориями лично зависимого населения в землях восточных франков VII ― начала VIII в. (по материалам Рипуарской правды) и в державе Каролингов середины VIII ― начала IX в. (по материалам каролингских капитуляриев и Правды франкской хамавов).

5) Изучение динамики складывания корпуса рабов и сферы применения рабского труда по материалам англо-саксонского законодательства начала VII ― начала XI в.

6) Определение роли рабства в социальной структуре Англии начала VII ― начала XI в.; сравнительный анализ общих черт и особенностей франкского и англо-саксонского рабства.

Для достижения исследовательских задач применяется соответствующая методология исследования, включающая в себя как общеисторические методы, так и методы смежных дисциплин.

Историко-сравнительный метод используется автором диссертации в качестве одного из основных. В первую очередь, привлечения этого метода требует сравнительный анализ эволюции рабства в праве двух союзов племён, двух государственных образований, сложившихся в Северной Галлии, на Среднем Рейне (область происхождения франкских правд и значительного числа капитуляриев VI–IX вв.) и на Британских островах (место расселения англо-саксонских племён и записи их права в VII–XI в.). Определив характеристики и составляющие компоненты рабского статуса для всех германских племён раннего Средневековья, можно проводить подробное сравнение сущности рабства как общественного явления и правового статуса у франков VI ― начала IX в. и англо-саксов VII ― начала IX в.

Историко-генетический метод также играет ключевую роль в раскрытии темы исследования. В названии работы присутствует термин «эволюция», что означает, что институт рабства у франкских и англосаксонских племён рассматривается в процессе своего органического развития (от момента зарождения германского рабства и его обособления от античного (классического) рабства через этап становления этого института и раскрытие его основных черт в законодательных и правовых источниках франков и англо-саксов к изживанию в итоге своих характерных черт и постепенному слиянию с прочими статусами и институтами личной и поземельной зависимости).

Историко-типологический метод используется в диссертационной работе неоднократно. С помощью этого метода автор проводит анализ всего пласта имеющейся в законодательных (а отчасти — и нарративных) франкских и англо-саксонских источниках терминологии рабства, формируя на основе сущностных критериев отдельные категории рабов. Так, на основе принадлежности различным по социальному статусу персонам выделяются рабы короля, церквей и монастырей, светских землевладельцев, рядовых свободных германцев; на основе их занятий — рабы-земледельцы, скотоводы, ремесленники, управляющие и т. д.

Текстологический анализ законодательных памятников на этапах их сбора, внутренней и внешней критики, публикации, не был новым явлением в науке XIX в.[4] Текстологический анализ применялся и продолжает применяться ко всему массиву изучаемых текстов в целом (Салической и Рипуарской правд, с одной стороны, и англо-саксонских законов — с другой) с целью выявления первоначальной их редакции, более поздних напластований, вставок и изъятий. Однако изучение истории и критика текста тех правовых норм и установлений, которые касались институтов рабства и личной зависимости, никогда не было в европейской науке XIXXX вв. популярным направлением[5].

Между тем, изменяясь на протяжении нескольких редакций, текст несёт на себе отпечаток социальной, политической и культурной действительности, в рамках которой он создавался и функционировал, и в свою очередь сам влияет на формирование этой среды. Таким образом, отражённые в отдельных установлениях франкских правд, меровингских и каролингских капитуляриев, англо-саксонских законов характерные черты рабского статуса могли усиливаться или ослабляться, видоизменяться или исчезать даже в двух смежных редакциях текста, происходящих одна от другой. Именно поэтому автор работы использует текстологический подход как один из основных при исследовании редакций текста Салической, Рипуарской правд и некоторых англо-саксонских законов (например, судебника Альфреда).

Текстология в широком смысле слова тесно смыкается с такими специальными историческими дисциплинами, как палеография и кодикология. Использование их методов способно пролить свет на историю бытования различных списков таких памятников, как Салическая и Рипуарская правды, каролингские капитулярии и Правда франкская хамавов, законы и юридические компиляции англо-саксов. В свою очередь, это помогает определить место и время происхождения конкретного фрагмента источника, решить проблему его аутентичности (содержался ли он в протографе рукописи либо был вставлен редактором) и практического применения (действовало ли правовое установление в эпоху создания данной редакции текста или оно было устаревшим).

Научная новизна диссертации заключается в следующем. Во-первых, автор вырабатывает определение германского рабства и перечисляет его признаки. Оно играет важнейшую роль в исследовании: собственно рабская зависимость на основе этих признаков отделяется от сходных с ней категорий личной зависимости.

Несмотря на то, что значительная часть признаков и характерных черт германского рабства была упомянута в трудах отечественных и зарубежных учёных, в подавляющем большинстве они давали этому институту слишком широкое толкование, под которое подпадали многие социальные феномены, кардинально отличающиеся от правового статуса рабов в раннем Средневековье. Новое определение, предложенное в диссертации, позволяет отличать германское рабство от таких общественных институтов, как рабство классического типа в Римской республике и Римской империи и средневековый серваж (состояние, которое также принято обозначать как крепостную или феодальную зависимость крестьянина).

Во-вторых, автор впервые в отечественной и зарубежной исторической науке применяет сравнительно-текстологический метод анализа по отношению к двум германским правовым традициям, в которых была отражена эволюция социально-правового статуса рабов и прочих категорий зависимого населения. Такой анализ ранее проводился только по отношению к франкским законодательным источникам. Благодаря сравнительному подходу к текстологическому анализу франкского и англо-саксонского материала можно ещё более отчётливо, чем раньше, продемонстрировать конкретные изменения в статусе франкских и англо-саксонских рабов на протяжении длительных (до 100 лет) и более коротких (до нескольких десятков лет) временных отрезков.

В-третьих, новизной отмечен сравнительный анализ отдельных путей пополнения рабской прослойки в меровингских королевствах и державе Каролингов, в англо-саксонских королевствах и едином королевстве Англии. Автор подробно разбирает каждый из источников, показывая его удельный вес и значение в определённый исторический период для Северной Галлии, Среднего Рейна и Британских островов. Анализ источников рабства в отношении племенных союзов франков и англо-саксов, взятых по отдельности, в качестве обособленных центров государственности, не является совершенно новым для исторической науки XIX–XX вв.; однако ранее никогда не проводилось подробного сравнения источников рабской зависимости с поиском общих черт и отличий.

В-четвёртых, предпринятый в диссертации анализ отдельных черт и характеристик германского рабства в законодательных источниках раннего Средневековья позволяет создать более целостное представление об эволюции правового статуса рабов у франков и англо-саксов по сравнению с тем, которое имеется в исторической науке XIX ― начала XXI в. Так, в данной диссертации поднимается проблема обретения рабом таких элементов полноправия, как участие в судебном заседании в качестве свидетеля, истца, ответчика (без посредничества своего господина); включение бесправных рабов в систему компенсации за телесные повреждения наряду со свободными и неполноправными членами германских племён и т. п. В своё время эти вопросы получили недостаточное отражение в отечественной исторической науке.

Практическое значение диссертации можно рассматривать в двух основных плоскостях. Во-первых, принятый в настоящей работе подход к источниковедческому исследованию рукописной традиции двух различных по времени и условиям формирования германских традиций законодательства (франкские правды и капитулярии VI–IX вв.; англосаксонские законы и юридические компиляции VII–XI вв.), которые донесли до нас информацию об эволюции института рабства, может быть в дальнейшем полезен для анализа процессов складывания и бытования рукописных традиций других германских памятников права, в т. ч. варварских правд раннего Средневековья. В частности, таким образом могут быть сделаны выводы о принципах компоновки кодексов, в составе которых есть варварские правды; о соотношении германской правовой традиции с римскими юридическими памятниками и компиляциями; о предполагаемых областях действия и функциях отдельных германских законодательных памятников в составе одного рукописного собрания (кодекса) и т. д.[6] Во-вторых, научные выводы и результаты исследовательского поиска, отражённые в данной диссертации, могут быть использованы при написании обобщающих работ и в учебных курсах по источниковедению, историографии и истории Средних веков, а также по специальным историческим дисциплинам (в частности, латинской палеографии, кодикологии, сравнительно-текстологическому анализу источников).

Результаты исследования прошли апробацию в виде ряда докладов и выступлений на конференциях и круглых столах, а также курса лекций: — Научный доклад на заседании Центра «Восточная Европа в античном и средневековом мире» Института всеобщей истории РАН (28 января 2015 г.); — Спецкурс «Несвобода в Западной Европе в Средние века» в Университете Дмитрия Пожарского (I семестр 2014/2015 уч. года);

— Выступления на международных и всероссийских научных конференциях: + Ноябрьские чтения на историческом факультете СПбГУ (Санкт-Петербург, 17–20 ноября 2008 г.);

+ Международная конференция «Переходные периоды всемирной истории: динамика в оценках прошлого» (Москва, Институт всеобщей истории РАН, 23 сентября 2011 г.);

+ XXV Пашутинские чтения (Москва, Институт всеобщей истории РАН, 1719 апреля 2013 г.);

+ Чтения памяти О.А. Добиаш-Рождественской в Санкт-Петербургском Институте истории РАН (Санкт-Петербург, 27 июня 2013 г.);

+ II Всероссийская конференция «Европа в Средние века и Раннее новое время: Общество. Власть. Культура» (Ижевск, Удмуртский госуниверситет, 2–3 декабря 2014 г.);

+ XXVII Пашутинские чтения (Москва, Институт всеобщей истории РАН, 13–15 апреля 2015 г.);

+ Международная конференция «Власть и её пределы: к 800-летию Великой хартии вольностей» (Москва, Институт всеобщей истории РАН, 28–30 сентября 2015 г.);

+ II Межрегиональная научно-практическая конференция «Медиевистика: новые имена» (Тюменский госуниверситет, 27 октября 2015 г.);

— Выступления на круглых столах:

+ «Исторический факт как аргумент политической полемики» (Москва, Институт всеобщей истории РАН, 25 октября 2010 г.);

+ «Маргиналии в рукописях: практики чтения и культура текста в Средние века» (Москва, Институт всеобщей истории РАН, 22 октября 2014 г.);

+ «Источниковедение как инструмент сравнительно-исторического исследования» (Москва, Институт всеобщей истории РАН, 30 ноября 2015 г.).

§ 1. Источниковая база исследования

Основной группой источников, которые привлекаются в данной диссертации для решения поставленных исследовательских задач, являются т. н. «варварские правды» (лат. Leges barbarorum и производные от этого слова в современных языках: Stammesrechte, Volksrechte, Rechtsaufzeichnungen в немецкой историко — юридической традиции XIX–XX вв., barbarian laws в англо-американской историографии) — первые правовые памятники германских племён, зафиксированные при переселении на территорию бывших римских провинций или же записанные представителями тех этнических объединений, которые остались на зарейнских землях.

Существенным моментом является то, что при формировании корпуса источников такого типа племя или союз племён испытывали влияние античной цивилизации в совершенно разной степени. Западная Римская империя оставила после себя богатейшее правовое наследие, которое по-разному было использовано германскими этническими группами. Причиной этого является разная степень романизации бывших провинций Империи, обитатели которых взаимодействовали с пришельцами. Так, англосаксонские племена, переселившиеся с континента на Британские острова в середине V в., встретились со слабороманизированным кельтским населением, поэтому их установления в области социальной организации отличались архаичностью. На континенте аналогичная ситуация была характерна для законов фризов и саксов, остававшихся в поздней Античности на периферии римского влияния. С другой стороны, бургунды, вестготы и (в меньшей степени) лангобарды в процессе создания собственных потестарных структур и при трансформации общественных институтов интегрировали в собственное законодательство значительное количество римских правовых обычаев, терминов и установлений.

Безусловно, нахождение на римской земле какого-либо племени, даже в течение длительного временного промежутка, вовсе не означало автоматического включения римских юридических норм и институтов в состав законодательства, которое принимали их предводители — основатели первых королевских династий в Западной Европе (как Хлодвиг салических франков). Именно поэтому законодательство салических и рипуарских франков в относительно небольшой степени задействует в практике правоприменения специфические римские институты, правовые нормы и представления, продолжая апеллировать прежде всего к архаическим порядкам и обычаям эпохи общинного строя, некоторые из которых сложились задолго до появления франков в пределах Галлии.

Нельзя не отметить и тот факт, что германская правовая традиция после вторжения варваров являлась на территории Галлии преобладающей, но не единственной, поскольку для римского населения Южной Галлии, помимо законодательства завоевавших их салических франков, сохраняли актуальность нормы римского права, содержавшиеся в Бревиарии Алариха II (Breviarium Alarici, 506 г.) и Кодексе Эйриха (Codex Euricianus, согласно современной датировке — 476 г.[7]; согласно датировке конца XIX ― начала XX в. — между 469 и 481 гг.[8]). В пределах всей Галлии продолжал сохранять значительное влияние в качестве свода римских правовых норм Кодекс Феодосия (источник Бревиария); римские юридические нормы и представления были широко распространены не только среди преобладавшего по численности в V–VI вв. галло-римского населения, но и в среде завоевателей-германцев[9].

Кроме того, мы имеем в своём распоряжении интересные свидетельства контактов в сфере правовой культуры германцев — завоевателей и исконных жителей Британии и Галлии — кельтов[10]. Несмотря на относительно позднюю фиксацию, континентальное и островное кельтское право должно было отражать довольно развитую систему юридических понятий и институтов, также отражавших архаические реалии развития общества кельтов. Кроме того, на Британских островах огромное влияние на развитие социально-экономической организации — в целом, и правовой культуры — в частности, оказали нашествия викингов, начало которых принято относить к 793 г.[11]

Языковая ситуация в сфере фиксации права на континенте и на Британских островах в раннее Средневековье не была однородной. Если в англо-саксонских королевствах право изначально фиксировалось на народном, древнеанглийском языке, а латинский их перевод появился только в начале XII в., то на континенте, в области обитания салиев и рипуариев, фризов, саксов и тюрингов, право с VI по IX вв. фиксировалось исключительно на латыни, а единственный перевод на древневерхненемецкий язык относился уже к периоду правления императора Людовика Благочестивого (814–840).

Для тех территорий континентальной Европы, которые были заняты германскими племенами и союзами племён, была до известной степени характерна языковая пестрота. Крупные союзы племён формировали свои собственные диалекты в рамках единой германской общности. Территория салических франков в языковом отношении делилась на носителей нижнефранкского, восточно-франкского и южнофранкского диалектов. Территория расселения рипуарского союза племён совпадала с зоной распространения рипуарского диалекта, соприкасаясь на юге с мозельско- и рейнско-франкским диалектами[12]. Западные области расселения франков (бассейн рек Сена, Луара) были до конца V в. провинциями Римской империи, поэтому под влиянием галло-римского населения здесь происходила быстрая романизация пришлого германского населения[13].

Преобладание бывших подданных Рима, а затем — большие усилия Римской церкви (при поддержке правителей франков) по массовому обращению завоевателей в истинную веру приводили к тому, что латинский язык становился официальным языком права и частной переписки[14]. Вместе с тем тот вариант латинского, который в отечественной исторической науке принято называть «вульгарной латынью», на территории расселения франков впитывал в себя многочисленные заимствованные слова из языка германцев[15] и некоторые лексические единицы галльского языка[16]. Последний безоговорочно уступил роль языка повседневного общения латинскому языку только в IV–VI вв., по мере продвижения языка победителей из городов в сельскую местность, с юга на север, в бассейн Сены, Луары, Мозеля.

Французский лингвист А. Доза предполагал, что к моменту вторжения франкских племён в пределы Римской империи большинство колонов и других зависимых жителей римских поместий говорили на «вульгарной» (народной) латыни[17]. Этот народный язык, как показывают исследования современных лингвистов и историков, до известной степени уже к 800 г. являл собой самостоятельное явление по отношению к латыни литературных произведений, юридических кодексов и богословских трактатов[18]. Именно на рубеже VIII–IX вв., с началом проведения реформы обучения и в особенности — деятельности Алкуина, советника Карла Великого, происходит чёткое разделение языка на «классическую» латынь (в том виде, как она была восстановлена Алкуином) и разговорный романский язык[19].

При этом в письменной народной латыни, на которой писались варварские правды, также отражались ведущие процессы развития языка, порой совершенно разнонаправленные. Например, в Рипуарской правде по мере последовательной фиксации четырёх хронологических слоёв (с VI по VIII вв.) происходила унификация написания латинских слов, их очищение в результате отхода от передачи их повседневного произношения, тогда как различия в написании окончаний, примеры неверного согласования различных частей речи, по мере приближения к эпохе Каролингов численно только возрастали[20].

Развитие языковой ситуации в Меровингском государстве, а затем в Империи Каролингов не было линейным. По мнению А. Баха, в VII–IX вв. происходила активная борьба между группами галло-римлян и романизированных франков, использовавших в бытовом общении народную латынь, и франками районов Турне, Камбрэ, Суассона, продолжавшими говорить на своём родном языке. В областях между Триром и Ахеном (горы Айфель), в долине Мозеля, несмотря на их особую близость к немецкому миру, «латиноязычные островки» сохранялись очень долго; язык завоевателей не ассимилировал язык местного населения, в результате чего двуязычие в этом регионе сохранялось до IX в. С другой стороны, окончательная романизация областей Северной Галлии, занятых франками в течение VI в., затянулась вплоть до IX–XIII вв[21].

Более того, невозможно было чётко разделить носителей языка по принципу социальной иерархии: первые Каролинги активно использовали рейнско-франкский диалект тех земель, откуда они были родом, в качестве языка повседневного общения «придворного» круга[22], а Карл Великий закреплял за собой право изъясняться на покорённых им территориях бывшей Римской империи на одном из древненемецких диалектов, содействовал созданию переводов церковных текстов и записи германских героических песен (не сохранились)[23]. Тем не менее, разделение латинского и романского языка на отдельные диалекты в IX в. только начиналось, поэтому термин franciscus, скорее всего, не обозначал чётко обособленный от письменной латыни и древненемецких диалектов самостоятельный язык[24].

Ряд германских слов и выражений, даже будучи латинизированными, были зафиксированы в двух франкских правовых источниках и капитуляриях, прибавленных к первоначальному тексту L. Sal. Сюда можно отнести обозначения должностей раннего Франкского государства (sacebaro, двн. saca — «судебный процесс»; grafio от двн. grävo[25], ср. древнеангл g(e)refa; thunginus — «судья на тинге»[26]; rachineburgius, возможно, от двн. rehhôn — «говорить, разбирать дело, толковать», и burgio — «поручительство»[27]) и различных судебных процедур ((ad)mannire от двн. manan, manen, manon — «призывать (на суд), распоряжаться»; mallus от двн. mahal, mäl — «судебное заседание», и производные от предыдущего — глагол admallare, причастие admallatus; forbannitus, ferrebannitus — «обвинённый в чём-либо» от двн. gibannan или kipannan — «вызывать в суд, созывать судебное заседание»[28]). Обозначения некоторых штрафов и выплат (achasius — «выплата вдовы в отношении рода умершего мужа или короля при новом замужестве»; fredus — «королевский мир, выплата в пользу короля»; liudis или leode — «штраф за лишение жизни»; reip(p)us — «плата родственникам вдовы со стороны нового мужа»; weregildus — «вира за убийство человека»), патроната одного человека по отношению к другому (mundburd — от древневерхненем. munt — «рот», эвфемизм)[29] также происходят из общегерманского пласта лексики.

Помимо этого, нельзя не остановиться на столь интересном явлении в истории раннего континентального права, как мальбергская глосса (malbergische Glossen, в издании Экхардта — fränkische Glossen)[30]. В латинском тексте они повсюду выделены стоящим впереди сокращением mal. или malb. (с титлом над последними буквами), которое в критических изданиях расшифровывают как mallobergo[31]. Кроме того, нередко в сочетании с сокращением mal(b). препозитивно и постпозитивно употребляется латинское указательное выражение hoc est или глагол esse в личной форме 3 лица мн. числа (в рукописях групп A и C). Встречаются также титулы, в которых слово mallobergo опускается[32]. Происхождение слов и выражений, которые включаются в состав мальбергской глоссы, до конца не выяснено[33]. Дискуссия о датировке мальбергской глоссы очень обширна и относит время её возникновения к совершенно разным историческим периодам — от последних десятилетий V и начала VI вв.[34] до времени правления Людовика Благочестивого[35].

Есть определённые основания полагать, что мальбергская глосса являлась древним лексическим пластом[36], а ко времени начала Каролингской династии — и вовсе архаизмом. Во-первых, уже для переписчиков древнейшей группы рукописей L.Sal. (A) их происхождение, скорее всего, не было ясно: в рукописи München. Clm. 4115* после списка титулов L. Sal. стояло небольшое авторское пояснение относительно счёта солидов и денариев в тексте, а также о «греческих словах» (так он назвал франкские глоссы), которые были обнаружены переписчиком in ipso libro и, очевидно, отличались от современных ему выражений[37]. Ряд глосс в рукописи А-1 вообще не соотносятся с тем титулом или параграфом, в тексте которого они встречаются, что является результатом ошибки переписчика, возможно, связанной с тем, что изначально в протографе глосса стояла на полях (нем. Randglosse) напротив определённого правового казуса[38]. Предположение о том, что переписчик München, Clm. 4115* плохо знал древненемецкий диалект, может быть опровергнуто тем, что в тексте L. Alam. той же рукописи он дважды[39] написал внизу листов современные ему немецкие слова (morgengab и lande bunde).

Во-вторых, такие глоссы возникли в тексте L. Sal. и меровингских капитуляриев не единовременно: та их часть, которая представляет собой перечень штрафов за правонарушения, «вербализацию и дополнение латинского текста посредством технических выражений в том виде, как они использовались на судебном заседании (in mallobergo)»[40], безусловно, является наиболее древней и может происходить из дохристианских времён; некоторая же часть глосс и слов германского происхождения (примерно 10 %) происходит из класса рукописей D[41] и капитуляриев, которые не содержатся в классе А (Edictum Chilperici 561–584 гг., Capitulare V)[42]. Однако нам кажется, что отсутствие мальбергской глоссы в текстах класса E, K и S середины VIII — середины IX в. однозначно говорит в пользу её датировки временем не позднее середины VIII в. и вряд ли — ранее VI в.[43]

Как было отмечено выше, древнейшие английские законы VII–XI вв. изначально были записаны на народном (древнеанглийском) языке. Их выборочный перевод на латынь, с сохранением значительного слоя германской лексики, местами непонятной переписчику, местами трудно переводимой на другой язык, был осуществлён уже после нормандского завоевания, в начале XII в. До сих пор ведутся споры о том, почему англосаксонское законодательство было зафиксировано на древнеанглийском языке германской языковой группы, а не на латыни. В числе наиболее вероятных причин называются противостояние англо-саксов местному кельтскому населению, особенно многочисленному на границе королества Нортумбрии и современной Шотландии, а также на Западе Британии (королевство Уэссекс, земли Уэльса и Корнуолла); появление на Британских островах в конце VIII в. серьёзной угрозы существованию этонополитических союзов англо-саксов в лице данов и последующее объединение бывших англо-саксонских королевств под властью Альфреда Великого в конце IX в.; изначально тесные отношения между племенами англов, саксов и ютов, что также способствовало тесному межплеменному общению и малому различию диалектов; крайне слабая степень романизации Британии к началу V в.[44] Кроме того, применение законов на практике требовало особой социальной лексики, которая не могла быть передана латинским языком, использовавшимся в проповедях и при фиксации церковного права: при судебных разбирательствах требовалась конкретизация правового положения отдельных социальных категорий, которое уже в кентских законах VII в. значительно усложнилось и вышло за рамки простого противопоставления свободных и несвободных членов общества[45].

Хотя в донормандскую эпоху на Британских островах выделялись четыре локальных диалекта (нортумбрийский, мерсийский, уэссекский и кентский), они практически не отличались друг от друга лексическим составом; основным отличием являлось различное написание отдельных слов[46]. Древнейшая часть законов — domas (до времени Альфреда) была записана в Кенте на местном диалекте; уэссекский диалект получает повсеместное признание в качестве литературного языка только с конца IX в. В годы правления Альфреда Великого начинается обширная работа по переводу латинских памятников на уэссекский диалект древнеанглийского[47]. Примерно в то же самое время создаётся судебник (domboc) Альфреда, записанный также на уэссекском диалекте; остальные диалекты, очевидно, продолжали использоваться в качестве местных говоров, но в X в. перестали играть самостоятельную роль в фиксации письменных памятников.

Отношения между древнеанглийским языком и его соседями были также очень сложны. Несмотря на раннее обособление переселившихся англо-саксонских племён от континентальных германцев (начавшееся с середины V в.) и достаточно быстрое формирование у них общеплеменного самосознания[48], в раннем Средневековье существовала общность древнеанглийского и древнефризского языков, которые выделялись в особую подгруппу[49]. По-видимому, языковая общность подкреплялась сохранением у англо-саксов некоторых общегерманских правовых и социальных институтов. Кроме того, некоторое количество фризов, занимавшихся морской торговлей, уже в VI–VIII вв. присутствовали в Лондоне[50]. Этим можно объяснить определённое сходство в системе штрафов и взысканий, а также социальных категорий, которое выявляется при сравнении L. Fris. с англо-саксонским законодательством VII ― начала IX в.[51]

Кроме того, при записи древнеанглийских законов происходил ряд заимствований из латыни и греческого языка (обычно — в латинизированной форме[52]), из языка бриттов[53]. В ходе вторжений скандинавов в IX–XI вв. их правовая лексика, а отчасти — и правовые представления, также отразилась в древнеанглийском праве, а завоевание Англии нормандцами в 1066 г. сделало их наречие — диалект старофранцузского языка, наряду с латынью, официальным языком двора и письменности вплоть до XIII в.[54] Это привело к упрощению древнеанглийского языка (перехода от синтетического к аналитическому строю языка)[55] и возрастанию нормандского влияния на все стороны письменной культуры (в т. ч. право и судопроизводство). В результате языковых и социально — политических трансформаций к началу XII в., т. е. к моменту перевода законов VII–XI вв. на латинский язык, знание об англо-саксонских общественных и правовых реалиях уже было во многом поверхностным и зачастую неполным.

В исторической науке XIX–XX вв. были приняты несколько классификаций законов германских племён. Большинство этих классификаций приведено в монументальной работе А.И. Неусыхина «Возникновение зависимого крестьянства как класса раннефеодального общества в Западной Европе VI–VIII вв.»[56]. Первая классификация предполагала их разделение по хронологическому принципу — на законодательные памятники, созданные при Меровингах (V — середина VIII вв.) и при Каролингах (середина VIII — конец X вв.). Вторая классификация принимала в качестве классифицирующего признака территорию, на которой произошла кодификация правовых норм и обычаев племени или союза племён. По этому показателю принято выделять северогерманские (Leges Saxonum, Lex Frisionum, Lex Thuringorum) и южногерманские (Leges Alamannorum, Lex Baiuvariorum) «правды», а также франкские (Lex Salica, Lex Ribuaria, Lex Francorum Chamavorum[57]), вестготские (Leges Visigothorum), бургундские (Leges Burgundionum), лангобардские (Leges Langobardorum) и англо-саксонские законы (в англо-саксонской традиции — æ, dom). Третий вариант классификации источников предполагает подразделение законов варваров на зафиксированные «в виде единовременной записи» (Lex Salica, Lex Baiuvariorum, Leges Saxonum, Lex Thuringorum, Lex Francorum Chamavorum, Edictum Rothari как составная часть Leges Langobardorum) и «путём ряда последовательных наслоений и прибавления новых текстов» (Lex Ribuaria, Lex Frisionum, Leges Langobardorum после Эдикта Ротари, Leges Alamannorum и англо-саксонские законы)[58].

Сам А.И. Неусыхин полагал, что ни один из типов классификации варварских правд не может быть признан универсальным и исчерпывающим[59]. Наименее универсальным автор признавал хронологический принцип, поскольку он никак не коррелирует с архаичностью содержания конкретного источника. Наиболее поздние по времени возникновения каролингские правовые памятники — законы фризов, саксов, тюрингов и хамавов, — отражают более архаичные общественные отношения, чем Рипуарская правда, значительная часть постановлений которой восходит к эпохе Меровингов[60]. Поскольку большинство древнейших редакций законов претерпевали неоднократные редакции, в ходе которых к ним были созданы весьма значительные по объёмам дополнения (капитулярии[61] или небольшие постановления, разъясняющие конкретные казусы или правовые процедуры и дополняющие основной текст[62]; прологи, эпилоги и т. п.), и третий вариант классификации не может быть признан всеобъемлющим. Второй вариант имеет большее значение, чем первые два, что признаёт сам А.И. Неусыхин[63].

Однако и в этом случае классифицирующий признак обладает определёнными недостатками, которые не позволяют признать его универсальность: он не даёт возможности с достаточной уверенностью определить интенсивность заимствования норм позднеримского частного права и описать его взаимодействие с архаичными германскими обычаями племенной общности на территории той или иной римской провинции. В качестве примера можно привести тот факт, что в законах алеманнов и баваров, а также в англо-саксонских законах процессы социального расслоения и обращение свободных людей в зависимость находят значительно более полное отражение, чем в Эдикте Ротари, тем более — в Салической правде (по крайней мере, на уровне терминологии). Таким образом, само по себе поселение на территории римской провинции с большим числом бывших римских граждан не всегда напрямую коррелировало со скоростью развития социальных институтов от архаических форм к более развитым. На скорость общественного развития двух соседствующих племён всегда влияет множество факторов (например, военная угроза, миссионерская деятельность, развитие сети христианских приходов и монастырей), которые не сводятся к степени заимствования римских норм и правовых представлений.

Нам кажется вполне уместным объединение в одну группу, с одной стороны — двух франкских законов, с другой стороны — северогерманских «правд» вкупе с англо-саксонскими законами. Во-первых, они охватывают достаточно компактную по площади территорию на севере Западной Европы; Ла-Манш, если верить историческим хроникам и авторским сочинениям, совершенно не являлся препятствием для контактов Британских островов и континента в раннее Средневековье. Во-вторых, они возникают в сходных исторических обстоятельств (т. е. в момент переходного периода от архаических форм социальной организации к более развитым общественным институтам, в т. ч. к новым формам легитимации королевских установлений, при значительном преобладании германской архаики в качестве отправной точки этого движения). В-третьих, ряд законов может быть сопоставлен напрямую по причине сходства структуры[64], социальной терминологии[65] и т. п.

Для решения задач научного исследования необходимо дать общее представление о рукописной традиции, связанной с фиксацией варварских правд в раннем Средневековье. Салическая правда представляет собой один из наиболее распространённых в этот исторический период правовых памятников: на сегодняшний день известно по меньшей мере 85 рукописей[66] этого памятника, представленных с той или иной степенью полноты. Рипуарская правда представлена меньшим количеством манускриптов — 35 сохранившимися копиями (одна из которых, находившаяся в Страсбуре, сгорела в 1870 г. и известна только по изданию Рудольфа Зома[67]), по меньшей мере 24 утерянными копиями (в 5 рукописях листы с текстом Рипуарской правды пропущены; упоминания 15 из них содержатся в средневековых каталогах IX–XIII вв.; 4 издателя L. Rib. также использовали не дошедшие до нас различные рукописи, в т. ч. страсбургскую)[68].

Говоря о безвозвратно утраченных, а также только гипотетически реконструируемых манускриптах, нельзя не упомянуть о том, что ряд рукописей содержит испорченные, нередко нечитаемые фрагменты двух «варварских правд». К таким рукописям можно отнести Ivrea. Biblioteca Capitolare, XXIII*, в которой листы с Рипуарской и Салической правдами практически нечитаемы[69]. От рукописи C6a (Leiden, Universiteitsbibliotheek, B.P.L. 2005*) до нас дошёл только небольшое извлечение (т. н. «экцерпт») середины XVI в., представляющий собой копию пролога, список титулов с несколькими пояснениями и расшифровками, а также Pactus pro tenore pacis и Decretio Chlotarii regis[70]. Ряд издателей раннего Нового времени (Ж. дю Тилле[71], И. Герольд[72]) также использовали рукописи, которые не были обнаружены впоследствии.

Классификации Салической правды создавались и предлагались издателями XIX–XX вв. по мере обнаружения и изучения всё новых рукописей. Наиболее полной классификацией до начала XX в. считалась классификация, представленная Гессельсом и Керном в критическом издании L. Sal.[73]. На сегодня наиболее полной признана классификация Карла Августа Экхардта, отдавшего несколько десятилетий своей жизни источниковедческим проблемам изучения Салической правды. Она предполагает распределение всех известных рукописей по восьми семьям. Такое разделение он обосновывает в первую очередь потребностью в чётком хронологическом распределении тех вариантов текста, которые содержат в себе различные манускрипты.

Семья А вбирает в себя 4 рукописи второй половины VIII–IX в., которые ближе всего стоят к структуре протографа L. Sal.: Pactus legis Salicae, состоящий из 65 титулов, а также четыре (из шести известных) меровингских капитулярия VI в. Текстологический анализ, проведённый К.А.

Экхардтом, позволил ему сделать заключение о том, что манускрипт A-1 наиболее близок к протографу L. Sal. На основе текстологии он сделал вывод о том, что представленные в группе А рукописи связаны между собой попарно, т. е. А-1 и А-2, с одной стороны, и А-3 и А-4, с другой стороны, имели по одному общему «предку»; оба этих «предка» были напрямую связаны с протографом группы А. Помимо этого, некоторые общие для А-2 и А-3 чтения Экхардт объяснял тем, что они были перенесены в А-2 из их общего источника через посредство какой-то из несохранившихся рукописей группы В[74]. Проблема датировки этой группы рукописей сложна и многогранна: при создании древнейшей редакции L. Sal. использовались многочисленные заимствования (как очевидные, так и гипотетически восстанавливаемые исследователями) из других правовых источников[75].

Несмотря на то, что мы не можем, как и в случае с прочими редакциями Салической правды, определить точные временные границы создания текста, имеются указания на рецепцию законов бургундов, с которыми салические франки имели теснейшие культурно-политические контакты ещё до момента завоевания Бургундии в 532 г. Экхардт не исключал возможности наличия в ближайшем окружении первого короля франков рукописи L. Burg., которая и могла побудить его к записи собственных установлений, переплетённых с народными обычаями салических франков[76]. Если процесс фиксации L. Sal. обстоял именно так, то начало её складывания можно отнести ко времени не ранее 474 г. (начало правления Гундобада) и не позднее 3 сентября 501 г (время записи первой конституции L. Burg.[77]). Вопрос о времени окончания складывания Pactus legis Salicae, т. е. совокупности 65 титулов собственно Салической правды и примыкающих к ней меровингских капитуляриев, гораздо более сложный: согласно Экхардту, возникновение первой редакции (Urfassung) Салической правды в совокупности с капитуляриями следует относить к 520-м гг. — 557 г.[78], тогда как первоначальный текст Lex Salica (Urtext), не содержавший капитуляриев детей и внуков Хлодвига, с высокой долей вероятности был окончательно составлен уже в последние годы правления Хлодвига (507–511 гг.)[79]. Последнее утверждение опирается на ряд фактов: отсутствие «специфических христианских норм» в Urtext; практически полное отсутствие намёков на существование отдельных королевств в составе титулов[80].

В последние десятилетия XX в. широкую известность приобрели работы Ж.-П. Поли, в которых он попытался привести альтернативную датировку Urtext Салической правды. В результате собственных просопографических, филологических и топографических штудий он пришёл к однозначному выводу о том, что Lex Salica — это плод деятельности одного из магистров армии Галлии (magister militum Galliae), Визогаста — Визо (казнён в 353 г.), и «трёх его молодых помощников», которые являлись одновременно «управляющими поселениями германских лэтов»[81].

При этом Поли пытался опереться на сравнение имён, представленных в Коротком и Длинном прологе Pactus legis Salicae, с эпиграфическими и нарративными памятниками IV–V вв., в которых бы имелись упоминания о наёмниках Римской империи из числа франков и прочих варваров, обитавших за римским лимесом[82]. Подобные имена он нашёл — Фравитта (Видогаст), Салия (Салегаст), Арбогаст и Баутон (Бодегаст); ряд этих варваров занимали весьма высокие должности в римской военной иерархии (как Баутон и Видогаст, magistri militum). Даты их жизни укладывались во вторую половину IV в.[83], поэтому Поли считал возможным назвать в качестве даты провозглашения Lex Salica 350–353 гг.

Кроме того, Ж.-П. Поли полагал, что обозначенные в Прологах места собраний законоговорителей — римских наёмников, провозгласивших Lex Salica, могут быть идентифицированы с теми поселениями, которые зафиксированы в топонимике XII–XIV вв.: Bodegem (Бодехаме), Zelhem (Салехаме), Wittem (Видохаме). Он подчёркивал то, что эти названия могли сохраниться ещё со времени существования на территории современных Бельгии и Нидерландов поселений германских лэтов — тунгров, нервиев и салических франков[84].

Поли доказывал существование записи обычного права у франков уже в конце IV в. по типу римского писаного права[85]. Многие современные историки, детально изучающие источниковедческие вопросы Салической правды, скептически относятся к его идеям (в частности, Х. Нельзен и Х. Зимс). Причиной этого является то, что он совершенно не обращается к истории рукописей и не ставит вопроса о том, в какой момент были записаны оба пролога и для какой цели, как они соотносятся с основным текстом.

Между тем, Короткий и Длинный пролог возникли относительно поздно, по мнению большинства исследователей — в 762–763 гг., и отражали тенденцию к легитимации королевской власти не только на основе исторических событий, но и на основе цитат из других источников (например, Библии)[86].

Семья B представлена в издании К.А. Экхардта не сохранившимся до нашего времени, известным только по изданию Иоганна Герольда текстом и рядом интерполяций в рукописи А-2 (например, в L. Sal. 44), наличие которых дало Экхардту основания для её обозначения в качестве одного из источников А-2. Кроме того, ещё ряд чтений был взят Герольдом из рукописи, достаточно уверенно идентифицируемой Экхардтом с кодексом из Фульдской библиотеки под номером 507. Эти два гипотетически реконструируемых манускрипта он обозначил как В-2 и В-10[87]. Второй особенностью этой группы рукописей является их происхождение из «региона с ещё не сломленным [преобладанием латыни] развитием франкского языка», поскольку один из писцов (возможно, составивший В-10) сохранил в тексте вариант мальбергской глоссы с i — умлаутом.

Сумма этих фактов говорит нам о том, что редактор протографа группы В либо составил его до вступления в силу (или принятия) Pactus pro tenore pacis Хильдеберта и Хлотаря, либо находился в той части Франкского государства, где они не использовались в правовой практике. Велика вероятность того, что он создал свою редакцию L. Sal. вскоре после смерти Хлодвига в Австразии, в правление его сына Теодериха (511–533), его сына Теодеберта (533–548) или внука Теодебальда (548–555).

Семья С включает в себя две рукописи конца VIII ― начала IX в., ныне хранящиеся в BNF. Кроме того, источник эксцерпта XVI в. оказывается достаточно близок к тем рукописям, с которых были произведены близкие по времени издания L. Sal. Жана дю Тилле и Иоганна Герольда[88]. Сохранившиеся рукописи содержат по 65 титулов; в эксцерпте XVI в. указано на наличие в исходной рукописи 66 титулов. C-6 содержит мальбергскую глоссу в более полном виде, чем С-5; помимо этого, последняя опускает счёт сумм штрафов в денариях. На основании этого факта Экхардт делает основополагающий вывод о том, что рукопись С-6 в ряде случаев демонстрирует более р аннюю редакцию семьи С, чем С-5. Важно и то, что одним из источников С явились рукописи и семьи А, и семьи В[89].

Это наводит на мысли о том, что автор редакции С пребывал в области, непосредственно граничившей или входившей в королевство Австразию, где семья В действовала в качестве нормативного правового текста (Geltungsbereich der Textklasse B). Возможно, это была область Санса, которую контролировал во второй половине VI в. король Гунтрамн.

Ещё одним источником заимствования правовых установлений в семье С видится Южная Галлия: титул 11,13 практически дословно повторяет фр агмент постановления L. Rom. Vis. о незаконнорожденных детях (C.Th. 3, 12, 3), сходным образом воспроизведённый в постановлениях Турского собора (Concilium Turonense) 18 ноября 567 г. Весьма вероятно, что редакция С складывалась начиная от этой даты и вплоть до фиксации Decretio Childeberti в 596 г. (где тот же самый титул о детях излагался совершенно по-другому и имел в своей основе другой источник)[90].

Семья D9[91] представлена тремя рукописями (конец IX–X в.). Все три рукописи содержат мальбергскую глоссу. Все они делят L. Sal. на 100 титулов отчасти из-за стремления редактора разбить уже имеющиеся 65 титулов редакции А на большее количество частей[92], отчасти из-за прибавления новых титулов[93]. Были и примеры объединения нескольких титулов в один. Протограф этой группы был создан в правление Пипина Короткого, поскольку его именем в рукописях семьи D заканчивается прибавленная к Lex Salica генеалогия франкских королей. В рукописи D-7 имеется прямое указание на 13 год правления этого короля (763/764 гг.). Указание же в D-9 на «26 год правления нашего господина Карла» Экхардт считал датировкой времени публичного обнародования рукописи, а не составления её протографа в канцелярии[94]. Однако точная дата создания Stammvorlage для этой семьи нам неизвестна: начало складывания этой редакции может относиться ко времени, когда сменилась династия Меровингов и на престол взошёл Пипин Короткий (в промежутке между 31 октября 751 и 23 января 752 гг.), а окончание — к указанному в D-7 рубежу — 763/764 гг.

Семья Е (сокращение от лат. Emendata) представлена шестью рукописями конца VIII–X в., которые во многом повторяют текст манускриптов семьи D, но не заимствуют из них мальбергскую глоссу[95]. Количество титулов при этом становится на один меньше. При этом К.А. Экхардт предполагал, что сходство текстов пар E-11 и E-12, E-13 и E-14 позволяет признать их близкородственными (Schwesterhandschriften), а E-16 он называл «дочерней рукописью» E15 (Tochterhandschrift); тем самым единая группа на основе различий в чтении и составе рукописей может быть разделена на две подгруппы[96]. Поскольку эти рукописи представляли собой редакцию семьи D с исправлениями в написании латинских слов, их протограф не мог оформиться ранее 763/764 гг. Кроме того, рукописи новой семьи демонстрируют редакторскую правку списка франкских правителей в разделе генеалогий, которая отличает вариант генеалогий семьи рукописей E от варианта семьи D[97].

Экхардт предлагает в качестве датирующих признаков окончательного составления редакции E два определяющих показателя: первый — заимствование её редактором многих оборотов из письма Алкуина Карлу Великому (не позднее августа 798 г.)[98], и второй — упоминание в издании Жана дю Тилле (Иоанна Тилия), опиравшемся на ныне утерянную рукопись семьи Е, той же датировки, которая встречается в ряде рукописей последующей семьи K (K-20, К-31, К-33 — К-35)[99]. Немаловажно заметить, что в ряде случаев редактор протографа семьи Е предлагал в качестве исправления вариант, который был основан на неправильном понимании исходного текста, либо же по какой-то причине предлагал собственную интерпретацию текста[100]. Однако в пользу «придворного» происхождения данной редакции говорит тот факт, что на автора огромное влияние оказывали современные ему формулировки каролингской канцелярии[101].

Семья К (обозначение происходит от лат. Karolina, т. е. «закон Карла Великого») составляет множество рукописей, в которых за основу принято деление на 70 титулов. Такое число получилось при разделении нескольких существующих титулов редакции А (взятой за основу семьи К) и добавлении новых. При разделении титулов редактор Каролины зачастую руководствовался теми же принципами, что и редакторы групп D и Е[102]. Редакторская правка в них также дают пример централизованной работы каролингской канцелярии над первоначальной редакцией (amtliche Kanzleifassung)[103].

Поскольку сохранилось очень много рукописей Каролины, К.А. Экхардту не удалось провести подробного текстологического анализа даже половины из них, не говоря уже о составлении подробной стеммы[104]. На основе сравнения манускриптов К-17 и К-24 он установил тот факт, что создатель протографа семьи К обращался попеременно к чтениям семей C (с корректировкой чтений на основе редакций В и Е) и Е (с редактированием чтений с опорой на семьи В и С)[105]. Кроме того, при переносе текста из множества рукописей, находившихся в руках редактора К, он мог механически пропускать небольшие фрагменты текста[106].

Не менее сложна и проблема датировки первоначальной редакции K. Вполне обоснованной выглядит дата, связанная с Ахенским собором (октябрь 802 г.), где была инициирована кодификация ряда варварских правд, в т. ч., возможно, Каролины и Рипуарской правды. Так или иначе, мы имеем два исторических свидетельства, синхронных этой дате: одно из них принадлежит перу официального придворного историографа Эйнхарда, второе — безымянному писцу, автору погодной статьи Лоршских анналов за 802 г. Эйнхард, находившийся при дворе Карла с 791 г., писал, что император взялся за реформирование законодательства после получения короны в Риме, однако ему удалось зафиксировать только законы подвластных ему народов (бавары, аламанны, саксы, фризы). В Салическую и Рипуарскую правды он якобы только внёс несколько новых глав, да и то неоконченных[107]. Лоршские анналы предлагают несколько иную картину законотворческой деятельности Карла: помимо приглашения в октябре 802 г. в Ахен лиц духовного звания, «император в то же самое время, когда происходил этот собор, собрал герцогов, графов, и прочему христианскому народу вместе с законодателями положил прочитать все законы в своём королевстве и передать каждому свой закон, и улучшить [закон] в тех местах, где это требовалось, и записать улучшенный закон, и [приказал], чтобы судьи судили по писаному [закону] и не принимали даров…»[108]. Несмотря на то, что здесь нет прямого указания на L. Sal. и L. Rib., нам известно, что в 802–803 гг. в Ахене был принят ряд капитуляриев (быть может, именно эти новые «главы» имел в виду Эйнхард), среди которых встречались и дополнения к двум упомянутым правдам.

Кроме того, деятельность по упорядочению всех законов империи Карла Великого, проводимая в его императорской резиденции, в области, где были распространены франкские диалекты (в частности, рипуарский и восточнофранкский), неминуемо должна была коснуться обоих франкских сводов законов.

Семья S представлена 2 рукописями, в которых произведена «систематическая редакция Каролины». Из стихотворения, предваряющего редакцию, мы узнаём основные подробности о мотивах и обстоятельствах её создания. Автором являлся Луп, аббат Феррье, а первым владельцем рукописи — граф Фриуля Эверард, женатый на дочери императора Людовика Благочестивого. К сожалению, год и место создания можно восстановить лишь гипотетически; предполагается, что исходный текст был создан в Фульде до 836 г. (в этом году Луп удалился из монастыря). В 863/864 гг. Эверард завещал рукопись своему сыну, Унроку[109].

Наконец, семья V была представлена одной — единственной рукописью, написанной на восточно-франкском диалекте древневерхнегерманского языка. До наших дней дошли всего 2 листа, хранящиеся в Трире (Trier, Stadtbibliothek, althochdeutsche und mittelhochdeutsche Fragmente, Nr. 4*, или Trier, Stadtbibliothek, Fragmentsammlung, X, 1*)[110]. На основе окончания списка титулов и первых сохранившихся титулов Экхардт делал предположения о содержании и объёме исходной рукописи (порядка 57 листов), а также её источнике. Время создания рукописи, состоявшей, подобно Каролине, из 70 титулов, он определял правлением Людовика Благочестивого (814–840), или точнее — периодом, прилегавшим к 830 г.[111]

Самым главным выводом, который можно сделать на основе текстологического анализа различных семей L. Sal., можно признать то утверждение, что ни одна из групп не происходит от другой непосредственно; между группами имелись некие промежуточные звенья, а отношения между отдельными рукописями различных групп не могут быть уподоблены линейной структуре[112]. Подобные линейные схемы были широко распространены в немецкой исторической науке конца XIX ― начала XX в.[113]. В дореволюционной России анализу истории рукописей не уделялось сколько-нибудь серьёзного внимания[114]. Среди советских учёных линейные схемы были открыто поддержаны только Г.М. Даниловой[115]. В отечественной историографии классификация, предложенная Экхардтом и многократно превосходящая по уровню обобщения и эмпирическому потенциалу все прочие (в т. ч. классификацию Гессельса), с подачи А.И. Неусыхина в середине XX в. получила наибольшее признание[116].

Рипуарская правда не располагает таким же богатством рукописной традиции, как Lex Salica; сама её стемма может быть представлена посредством разделения исходного массива рукописей на 4 группы (А, В — сохранившиеся, С, D — гипотетически реконструируемые или упомянутые в средневековых каталогах). Со времени первого издания Рипуарской правды в серии MGH, осуществлённого в конце XIX в., в список рукописей групп А и В были внесены лишь незначительные исправления[117]. Р. Бухнер составил в 50-х гг. прошлого века на основе дошедших до нас рукописей свою стемму, которая исходит из нескольких опорных положений: 1) Обе дошедшие до нас редакции восходят не к архетипу L. Rib., а к промежуточным вариантам — «ответвлениям» (Textast), обозначенным им как Y и Z (отдельные связи между рукописями семьи А и протографом на основе контаминаций невозможно установить со стопроцентной уверенностью); 2) Напрямую к Z восходит только рукопись А-4; рукописи А-1 — А-3, А-5 — А-7, A-9 и архетип рукописей семьи B (Vorlage des “reinen” B-Textes) восходят к Y; 3) Рукописи А-1 — А-3, А-5 — А-7, A-9 произошли от Y не напрямую, а через протограф «первой группы» (как её называл Бухнер), восходящий к Y, и таким образом представляют собой подгруппу «ответвления» Y (Untergruppe des Textastes Y); группа рукописей А8, А10-А13 произошла, скорее всего, напрямую от A (однозначно — от более раннего архетипа, чем протограф «первой группы»)[118].

Различия в происхождении и развитии двух семей Рипуарской правды принято объяснять несколькими обстоятельствами. Языковая ситуация, сложившаяся на восточной границе проживания франков, привела к тому, что семья А сохранила в своём составе искажённые латинские слова и древнейшие германские глоссы (а следовательно, и самые древние правовые установления рипуаров), тогда как рукописи семьи В характеризуются «пурификацией» содержания большинства титулов и адаптацией текста к латинской грамматике, «насколько это было возможно»[119].

Имеются также текстологические свидетельства, позволяющие произвести датировку двух редакций относительно друг друга. К примеру, на основе титула 40 (36),5[120] исследователи отмечают изменение роли духовенства и падение римского влияния в восточной части Франкского государства: в рукописях А-1 — А-8 вергельд за убийство клирика составлял «дважды по 50 солидов» и равнялся вергельду римлянина. Р. Зом утверждал, что это установление могло возникнуть только в VI в., когда основная масса духовенства была римского происхождения. В процессе эволюции франкского общества текст семьи В стал учитывать также увеличение доли варварского населения в составе клириков («Если кто-то убьёт клирика, смотря по тому, какого происхождения он будет, пусть искупают [свою вину]»)[121]. Соответственно, вариант текста, содержащийся в семье В, мог возникнуть только в более позднее время (возможно, не ранее середины VII ― начала VIII в.).

При анализе отдельных титулов L. Rib. Р. Зом выделял четыре хронологических слоя. Древнейший слой он относил ко времени существования на Среднем Рейне этнополитического центра, концентрировавшего вокруг себя рипуарских франков и в известной мере противостоявшего собиранию Хлодвигом земель вокруг салиев. К середине VI в. (т. е. предполагаемому времени окончания кодификации редакций A и В закона салических франков) этот этап должен был быть завершён: размеры штрафов в L. Rib. отличаются от штрафов за соответствующие правонарушения L. Sal[122].

Вторая часть законов рипуаров, напротив, сходна с Салической правдой не только по содержанию титулов, но и по штрафным санкциям[123].

Кроме того, в древнейшей её редакции достаточно часто можно встретить обозначение штрафных санкций с помощью полного написания суммы (а не просто её цифрового обозначения, как в первой, третьей и четвёртой частях), а также удвоения и утроения первоначальной суммы штрафа. В этом особенность этой части по сравнению с другими слоями L. Rib[124]. Этот слой памятника, содержащий титулы 36 (31) — 67 (64), Зом датировал второй половиной VI в., специально выделяя из него особую группу законодательных установлений — constitutio regia (титулы 60 (57) — 65 (62)), возникшую позднее[125].

Третий хронологический и тематический слой Lex Ribuaria Р. Зом ограничивал титулами 66 (63) — 82 (79), касающимися публичного права и порядка наследования. Они не являются результатом заимствования из L. Sal. и не повторяют её правовые нормы. Зом предположительно датировал их VII в.[126]

Четвёртая же часть, охватывающая собой титулы 83 (80) — 92 (89), частично содержит сходные с Салической правдой установления, а частично — нет. По мнению Зома, она возникла позднее всех, вероятно, в начале VIII в.[127]

Отличия от прочих частей титулов constitutio regia («королевского установления», предположительно идентифицируемого с законодательством королей Австразии) Зом видел в том, что они по форме резко отличаются от всех прочих титулов второй части. Он полагал, что этот фрагмент был добавлен в готовую вторую часть Рипуарской правды неким писцом, который не идентифицируется с автором этой самой второй части[128]. В отличие от «основного» писца второй части, автор этой вставки чаще пользовался порядковыми числительными при обозначении размера штрафов (кроме титула 61 (58), 6).

Сами титулы рассматривают достаточно широкий круг казусов, связанный с отпуском на волю зависимых людей и их последующим правовым статусом, брачными отношениями между различными категориями зависимых и свободных, а также отношениями купли — продажи, дарения, владения и использования имущества[129]. Р. Зом особо подчёркивал тот факт, что в этом фрагменте гораздо чаще, чем в основном тексте, встречаются обороты и выражения, выражающие более активное участие короля в процессе кодификации отдельных правовых норм[130].

Ряд установлений позволяет произвести относительную датировку этих нескольких титулов. Значительное количество вольноотпущенников может говорить о том, что в регионе уже был начат процесс развития крупного землевладения; по всем признакам, он не мог начаться на Среднем Рейне раньше, чем во второй половине VI в. Подчёркнутое родство Декрета Хильдеберта 596 г. и того фрагмента текста L. Rib., которые касались проблемы участия либертинов в суде, и несходство текста законов рипуаров с Эдиктом Хильперика II 614 г. в этом вопросе[131] даёт основания предполагать то, что эти правовые установления с высокой долей вероятности могли возникнуть до правления Хильперика, т. е. при австразийской правителе Хильдеберте II (575–596).

Однако на фоне общепринятой периодизации и разделения титулов на хронологические слои вопрос о том, когда и в каком объёме были зафиксированы соответствующие титулы, касавшиеся социально-правового положения той или иной категории лично зависимого населения, сохраняет свою актуальность до наших дней. Дело в том, что распределение данных о рабах (и шире — лично зависимых людях в целом) в массе текста Lex Ribvaria было крайне неравномерным и вряд ли может напрямую коррелировать с периодизацией Р. Зома. Так, в древнейшей части количество титулов, касавшихся рабской зависимости, составляло 18[132], во второй части — 6[133], в третьей — 1[134], тогда как в четвёртой (самой поздней) части такие титулы отсутствовали полностью. Приблизительно такое же неравномерное распределение будет наблюдаться, если рассматривать титулы о других категориях зависимого населения в тех же самых четырёх частях Рипуарской правды.

Означает ли это, что различные стороны статуса рабов и других категорий зависимого населения были также зафиксированы постепенно, на протяжении 150–200 лет? Схема Р. Зома предполагает именно такой ход событий. С другой стороны, нам неизвестны подобные примеры из других варварских правд V–IX вв. Законодатели каждого из германских племён раннего Средневековья, несмотря на стремление зафиксировать наиболее актуальные для данного общества казусы, в социальной сфере стремились к максимально широкому охвату юридического материала и возможно более полному отражению всех социальных статусов (знатности, свободы и полусвободы, несвободы) в варварских правдах.

Случаи, когда составитель или редактор свода законов совмещал разновременные правовые обычаи и установления, принятые разными королями независимо друг от друга и отличавшиеся по составу или положению социальных категорий, были единичны. К таким исключениям относится, например, судебник Альфреда, где подавляющая масса правового материала о рабства содержится не в законах Альфреда конца IX в., а в законах Инэ конца VII в.[135]

Тем не менее, общая тенденция такова: тексты континентальных варварских правд даже в случае поэтапной фиксации оставались однородными с точки зрения терминологии зависимых статусов конкретного племени. Исключением не стала и Lex Ribvaria. Не вызывает никаких сомнений то, что, подобно Pactus legis Salicae, текст редакции А Рипуарской правды отразил строго определённый этап развития рабства и личной зависимости середины VI ― начала VII в., несмотря на наличие более поздних каролингских интерполяций VIII ― начала IX в. в данный текст. Так, выглядело бы странно, если бы запрет на осуществление торговых операций с рабами (L. Rib. 77), встречающийся только в третьей части правды, значительно (почти на целый век) отстоял от смертной казни за кражу рабом свободной женщины из второй части: оба правовых положения описывали практически идентичное положение раба в обществе среднерейнских франков.

На позиции единовременной фиксации источника стоял известный источниковед и исследователь Lex Ribvaria Э. Майер. Однако в последнем случае возникает резонный вопрос: к какому времени относится сведение различных сторон социально-правового статуса рабов в Рипуарской правде? Ко времени правления Дагоберта (629–639) или к законотворческим инициативам Карла Великого (802–803)? Э. Майер отдаёт предпочтение первому варианту[136], и это выглядит обоснованным: многие нормы и процедуры германского права, активно применяемые вплоть до начала VIII в. и отражённые в тексте Рипуарской правды (например, освобождение «через денарий» по примеру Салической правды и формул Маркульфа; перечисление возмещений за телесные повреждения, причинённые рабам или рабами), в каролингских капитуляриях (в первую очередь — Capitula legi Ribvariae addita) уже не упоминаются. Следовательно, представления о статусе раба и о его изменениях были сформированы и сформулированы в письменной форме к середине VII в., а по мнению Э. Майера — в 633–639 гг. Кодификация Карла Великого 802–803 гг. также внесла свой вклад в описание социального статуса лично зависимого населения на Среднем Рейне VI–VII вв., однако это был пример позднейшей редакторской правки текста, ядро которого было уже сформировано за столетие до того.

Большой интерес с точки зрения датировки и понимания содержания Рипуарской правды представляет собой пролог к Баварской правде (Lex Baiwariorum)[137]. Дело в том, что этот памятник встречается не только в кодексах с Баварской правдой; его бытование в раннее Средневековье, судя по дошедшим до нас рукописям и изданию Герольда, было гораздо шире и не ограничивалось легитимацией права только южных германцев[138]. Сама «программа», заявленная в этом прологе, предполагала кодификацию меровингским правителем Теодерихом I законов всех подвластных ему племён, в первую очередь — франков, алеманнов и баваров, и последующее развитие текста Рипуарской правды при Меровингах в VI — первой половине VII в.:

«Теодерих, король франков [511–533], в то время, как был в области каталавнов[139], выбрал 7 мужей премудрых, которые были сведущи в законах его королевства. Их же речениями постановил записать закон франков[140], и аламаннов, и баваров, и всех племён, которые были в его власти, [то же сделал] по обычаям своим [т. е. франкским], добавил то, что следовало добавить, и отсёк ненужное и нескладное; и [те законы], что были по обычаям языческим, изменились по закону христианскому. По этой причине каждый древнейший обычай король Теодерих не смог очистить; после этого король Хильдеберт [Хильдеберт II, 575–596] положил начало [очищению], однако король Лотарь [Хлотарь II Великий, 613–629] усовершенствовал. Всё это обновил король наиславнейший Дагоберт [629–639] с помощью мужей знатных Клавдия, Хадуинда, Магна и Агилульфа, и все древние законы перенёс в более хорошее [состояние], и всем племенам дал писаный [закон], что они и поныне сохраняют»[141].

Безусловно, все представленные даты правления могли иметь прямую связь с первым и вторым этапами кодификации (по Р. Зому). В частности, первая и вторая части Lex Ribvaria были действительно созданы, как показывает текстологический анализ, до конца VI в., т. е. в дни жизни Теодериха I и Хильдеберта II; constitutio regia явно демонстрирует некоторое сходство с текстом декрета Хильдеберта. Однако есть и явные противоречия в истории кодификации, записанной редакторами Lex Baiuvariorum: так, в ней нет даже намёка на четвёртую часть Рипуарской правды (VIII в.); наличие писаного права у всех без исключения покорённых франками племён противоречит словам Эйнхарда о том, что до момента законодательных реформ Карла Великого таких записей не существовало, и т. д. Значит, хронология создания L. Rib., представленная в прологе Баварской правды, может быть с достаточным основанием подвергнута сомнению и критике[142].

Наличие явных противоречий, разновременных хронологических слоёв и наслоений в Рипуарской правде ставит под сомнение саму возможность абсолютных датировок. Возможно, именно это побудило Р. Бухнера и Ф. Байерле в середине прошлого века прийти к тому мнению, что два подхода — Р. Зома и Э. Майера, можно совместить. По мнению Р. Бухнера, на протяжении VI ― начала VII в. возникали те правовые установления, которые были включены Р. Зомом в три первых хронологических слоя. Именно они были положены в основу текста, записанного и провозглашённого в качестве австразийского законодательства в первой половине VII в. королём Дагобертом. Впоследствии, после прихода к власти Пипинидов и династии Каролингов, они были несколько переработаны; кроме того, к ним в VIII в. был добавлен четвёртый хронологический слой. В окончательном виде Рипуарская правда, по-видимому, была зафиксирована только в правление Карла Великого, т. е. не ранее начала IX в.[143] Таким образом, два исследовательских подхода (о постепенном накоплении правовых установлений в VI–VIII вв. и о двух королях, кодифицировавших их в законченном виде) не противоречили, а как бы дополняли друг друга.

Наконец, одним из наименее исследованных памятников франкского права до сего дня остаётся Lex Francorum Chamavorum (Франкская правда хамавов)[144]. Датировка этой правды даже более гипотетична, чем датировка большинства северогерманских правд. Автор предисловия к первому изданию этой правды, Р. Зом, отмечает тот факт, что этот текст можно рассматривать как составленный по приказу Карла Великого капитулярий, титулы которого распространялись, подобно титулам прочих капитуляриев, по распоряжению императора и дополняли собой уже имеющиеся местные судебники и правовые обычаи. В случае с правдой хамавов такой капитулярий мог быть добавлен Карлом Великим только к одной из ранее записанных правд, а именно — Рипуарской. Это становится ясно исходя из того, что в начале IX в. земля, обозначенная в рубрике к этому капитулярию и в самом тексте как in Amore / ad Amorem[145], соотносилась с областью Hamarland («земля хамавов»), находившейся под властью рипуарских франков[146]. Причём, исходя из содержания некоторых титулов, Зом прямо заявляет о том, что данный текст стал результатом записи устной правовой традиции жителей этой области, произведённой посланниками Карла Великого (missi dominici)[147].

Сама правда сохранилась в трёх рукописях, но лишь в одной она была представлена наряду с Рипуарской правдой (Paris, BNF, lat. 9654 — список В3); в двух других (Paris, BNF, lat. 4628 A и Paris, BNF, lat. 4631; последний кодекс, как заметил Мордек, представляет собой почти полную копию Paris, BNF, lat. 4628 A, в т. ч. и в части воспроизведения текста L. Cham.[148]) она встречается вместе с Салической правдой (списки L. Sal. К-35 и К-36 соответственно).

Помимо подробно рассмотренных выше трёх варварских правд, для изучения социальной истории территории расселения франков в Северной Галлии и по Нижнему Рейну очень большое значение имеют северогерманские правды, сравнение с которыми даёт нам возможность проследить эволюцию статусов зависимости в архаических обществах германских племён Севера континентальной Европы. Многие из этих источников при том, что они были зафиксированы только после прихода к власти Каролингов и начала формирования государства Карла Великого, описывают гораздо более архаичные отношения господства и зависимости по сравнению с синхронными им историческими источниками (например, франкскими юридическими формулами и каролингскими капитуляриями).

Одной из наиболее исследованных на данный момент является Фризская правда. Единственный сохранившийся до наших дней вариант[149] так же, как и Lex Salica, и Lex Ribuaria, создавался в несколько этапов. В раннем Средневековье существовали три основных племенных территории, заселённых фризами: Восточная Фризия — между реками Синкфал и Фли, Средняя Фризия — между реками Фли и Лаубах (совр. Laveke), Западная Фризия — между реками Лаубах и Везер. До момента вхождения в орбиту влияния салических франков в конце VII в., у фризов различных исторических областей выработались несколько отличающиеся друг от друга правовые установления, что отразилось в тексте Lex Frisionum[150]. Первая часть, наиболее архаическая, вероятно, могла быть зафиксирована после присоединения к Австразии Карлом Мартеллом западных и средних фризов; вторая — после покорения территории всей Фризии Карлом Великим в 785 г.; третья же могла явиться результатом правки и «очищения» фризских установлений от архаизмов тем же Карлом Великим во время его правления и быть связанной со знаменитым Ахенским собором 802 г., на котором фиксации подверглись многие племенные обычаи германских народов[151].

«Установления мудрых» (Additio sapientum) были составлены из двенадцати титулов, в прямом смысле слова дополнявших собой правовые казусы и предусмотренные за них санкции в основном тексте Lex Frisionum. Как полагал барон фон Рихтхофен, они примерно совпадали по времени создания с пиком законотворческой деятельности Карла Великого (802–804 гг.) и отражали архаическую традицию «законоговорения» на тингах[152].

По количеству исследований Саксонская правда немного уступает Фризской. Тем не менее, на материале этой правды также нередко восстанавливают социальную историю (в т. ч. и историю рабства и личной зависимости) древнегерманских племён. Собственно, тот памятник, который в отечественной науке принято называть Саксонской правдой, состоит из трёх частей: Capitula de partibus Saxoniae (34 титула), Lex Saxonum (66 титула) и Capitulare Saxonicum (11 титулов). Датировка третьей части не вызывает никаких сомнений, поскольку датировка и место опубликования капитулярия приводится в тексте (Ахен, 28 ноября 797 г.)[153]. Датировка же двух оставшихся вызывает горячие споры, начиная с середины XIX в.

Текст Capitula de partibus Saxoniae был создан после 775–776 гг. (первые успехи Карла Великого в подчинении и христианизации жителей Саксонии), но гораздо ранее 785 г. (покорение Карлом всей Саксонии и капитуляция вождя саксонского восстания Видукинда)[154]. Относительно датировки Lex Saxonum М. Линцель обосновал следующий тезис: титулы 1-60 возникли в качестве единого текста не ранее октября 802 г., а титулы 61–66 — не ранее начала 803 г.; таким образом, весь массив текста окончательно сложился только в 803 г.[155]

Одним из важнейших памятников для понимания социальных отношений у северогерманских племён (в т. ч. проблемы рабства) является Правда турингов (Тюрингская правда). На сегодня сохранился только один кодекс, содержащий этот памятник — Codex Corbeiensis. Кроме этого кодекса, ещё два списка текста (или близкородственных к ним текста) дошли до нас в составе собрания законов германских племён раннего Средневековья И. Герольда и Ф. Линденброга (Линденбруха)[156]. К. фон Рихтхофен, датируя памятник, предполагал наличие у тюрингов отличного от салических франков обычного права в середине VI в.[157]; однако запись правды была произведена не ранее начала IX в. Он настаивал на том, что писаное право тюрингам даровал Карл Великий; в конечном счёте, его датировка не слишком значительно отличалась от даты знаменитого Ахенского собора 802 г., с которым Лоршские анналы связывали фиксацию и провозглашение всех северогерманских правд[158].

* * *

Одной из наиболее важных групп правовых памятников, которая позволяет нам понять историю социальных институтов Франкского государства VI–VIII вв., а впоследствии — Империи Каролингов, являются законодательные установления Меровингов и Каролингов, как правило, по отдельности охватывающие относительно небольшой круг правовых казусов, обобщённо именуемые капитуляриями (лат. capitulare, мн. ч. capitularia, нем. Kapitularien от capitulum — «глава, отдел»)[159]. За последние 50 лет интерес к систематизации и анализу различных капитуляриев, а также рукописной традиции, непосредственно с ними связанной, значительно возрос[160].

Для решения исследовательских задач данной работы особый интерес представляют те капитулярии и их фрагменты, которые непосредственно содержатся в рукописях вместе с L. Rib. и L. Sal. Прежде всего, это относится к меровингским капитуляриям, которые были пронумерованы по порядку Карлом Августом Экхардтом (Capitulare I–VI)[161]. Надо заметить, что нет ни одного списка Pactus legis Salicae, в котором они встречались бы в комплексе, кроме Лейденской рукописи (К-17[162]). Поскольку они рассматриваются как логическое продолжение текста Lex Salica семьи А, нумерация данных титулов в критических изданиях начинается с цифры 66.

Capitulare I (титулы 66–78) полностью представлены только в рукописи А-1[163], частично — в А-2 и К-17 (в последней под номерами 2, 95-103[164]). Кроме того, в двух рукописях встречается «удвоение» титулов: 76–78 в А-1, 74 в А-2. Capitulare II (титулы 79–93), также именуемый Pactus pro tenore pacis domnorum Childeberti et Chlotarii regum, содержится в манускриптах А-1 — А-3, С-6, K-17, с частично удвоенными титулами — в К-33 — К-35, частично в неполном виде — К-65 — К-67[165]. Capitulare III (титулы 94-105) представлен в рукописях наиболее неравномерно: титулы 94–97 содержатся только в А-1 (изначально титул 94 присутствовал также в К-17, как следует из индекса титулов), титулы 98-105 присутствуют в А-1 и К-17, а титулы 102–105 — также в А-2. Capitulare IV (титулы 106–116), или Edictum Chilperici, сохранился только в К-17, однако он присутствовал и в протографе А-1, что следует из индекса титулов, содержащегося в этой рукописи[166]. Capitulare V (титулы 117–133) также присутствует только в К-17. Capitulare VI, также известный как Decretus Childeberto rege 596 года, встречается во множестве рукописей, причём в двух редакциях — меровингской (A-1 и К-17) и каролингской (С-6 и рукописи семьи D, Е и К)[167].

Роль меровингских капитуляриев в структуре текста L. Sal. была различна. Если первые пять капитуляриев являются дополнением к уже существующему первоначальному тексту, ссылаясь на его установления, то Декрет Хильдеберта II представляет собой «самостоятельный закон для королевства Австразии, который был впервые прибавлен к побочной линии [рукописей] семьи А, а затем — к тексту Салической правды, состоявшему из 100 титулов»[168]. Большие споры в своё время вызывали датировки различных капитуляриев, поскольку часто мы имеем дело с неполной передачей того или иного капитулярия в отдельно взятой рукописи или же его отсутствием.

Тем не менее, на сегодня общепризнанными датировками являются те, которые были предложены К.А. Экхардтом в издании Lex Salica 1953–1957 гг. Внимательно сопоставив тексты двух первых капитуляриев в различных редакциях, а также проанализировав эпилог, в котором кратко представлена история создания различных частей Салической правды вплоть до середины VI в. (т. е. вплоть до окончания правления двух братьев — королей, Хильдеберта и Хлотаря), он доказал, что через некоторое время после создания первоначального текста Lex Salica, состоявшего из 65 титулов, «первый король франков [т. е. Хлодвиг]… добавил вместе со своими оптиматами титулы с 63 по 78» (т. е. собственно текст Capitulare I); после этого Хильдеберт «таким образом создал титулы с 78 по 83… и так отослал своему брату Хлотарю эту рукопись», который «после всего этого вместе со своим королевством [т. е. с поддаными] обдумал, что необходимо туда добавить… [и] установил соблюдать титулы с 84 по 93»[169]. Таким образом, первый капитулярий он датировал временем до 511 г., а второй — временным промежутком с 511 по 558 гг.[170] Экхардт предполагал создание Capitulare III в последние годы правления королей Хильдеберта и Хлотаря [171]. Capitulare IV, т. е. Эдикт Хильперика, датируется в целом временем правления этого короля (561–584). Capitulare V, возможно, был чуть «моложе» Эдикта Хильперика и возник во времена правления того же короля, поскольку в нём отражена глосса из утраченной рукописи семьи В[172]. Кроме того, в самой рукописи титулы имеют нумерацию, отличную от критического издания Экхардта (LXXVIII–XCIV). Декрет Хильдеберта II, или Capitulare VI, в ряду прочих меровингских капитуляриев может быть датирован наиболее точно: дело в том, что промульгация отдельных его частей происходила на «мартовских полях», а последняя, третья часть была утверждена «в день мартовских календ, на 22-й год нашего правления в Кёльне» (Data sub die Kalendas Martias anno XX(II) regno nostro, Colonia, feliciter), т. е. 1 марта 596 г.[173]

Также важнейшей подгруппой капитуляриев, без которой планомерное решение задач исследования невозможно, являются т. н. «ахенские» капитулярии Карла Великого, принятые им в 802–803 гг. в рамках той законотворческой деятельности, которая была отмечена в Annales Laureshamenses. Для целей нашего исследования наибольшую важность представляют те из них, что напрямую соотносятся Карлом с соответствующими варварскими правдами — Салической[174] и Рипуарской[175], дополняя и развивая некоторые их положения о рабах и зависимых людях и помогая (наряду с редакцией К Салической правды и В — Рипуарской) проследить эволюцию социально-правового статуса последних от начала VI до начала IX в. Некоторые каролингские капитулярии конца VIII ― начала IX в. также соотносятся с темой социальной истории, хотя основными сферами их применения было государственное строительство, администрация и уголовное право[176].

Наконец, непреходящее значение для исследователей Франкского государства (и западноевропейского раннего Средневековья в целом) до наших дней сохраняет знаменитый «Капитулярий о поместьях»[177]. Датировка этого памятника долго была предметом спора в европейской исторической науке. В изданиях XIX в. в качестве даты его провозглашения назывался и 800 г., и более раннее время[178], даже конец правления императора Карла (812–814)[179]. В начале XX в. Альфонсу Допшу удалось оспорить традиционное для немецкой Wirtschaftsgeschichte XIX в. убеждение в принадлежности этого документа Карлу Великому[180]. Более того, его последователь, Т. Майер, доказал, что этот документ был составлен по приказу его сына Людовика (будущего императора Людовика Благочестивого) в 794 г. и имел в своей основе собрание предписаний северного и южного регионов Франкского государства[181]. Этот текст представлял собой, как пишет Майер, попытку предотвратить «неразбериху в управлении королевской собственностью» с целью пресечения хозяйственного упадка в рамках отдельно взятой территории Франкского государства, подвластной Людовику — Аквитании[182].

Тем не менее, для нас наиболее важным является тот факт, что его положения отражают всю пестроту социальных статусов зависимости, которые встречались на землях королевских поместий конца VIII ― начала IX в. В силу этого сложно переоценить его значение для цели реконструкции картины развития и эволюции рабства и зависимости в империи Каролингов.

* * *

Что касается классификации правовых памятников на территории расселения англо-саксонских племён в Англии раннего средневековья, то первый известный нам пример строгого разделения правовых источников на отличные друг от друга категории обнаруживается в трёхтомном издании Феликса Либермана[183]. Он выделил и тщательнейшим образом проанализировал несколько групп правовых источников, существовавших до нормандского завоевания:

1. Англо-саксонские законодательные сборники:

1.1. Законы королей Кента: Этельберта, Хлотхере, Эадрика, Уитреда;

1.2. Судебник (Gesetzbuch) королей Альфреда — Инэ;

1.3. Законы королей Эдварда I, Этельстана, Эдмунда I, Эдгара и Этельреда;

2. Два постановления (Erlasse) и судебник Кнута Датского;

3. Законы Вильгельма I и постановления Генриха I;

4. Англо-латинские правовые сборники (Rechtsbücher):

4.1. Редактор латинских законов Кнута Датского (Quadripartitus[184], Leges Henrici, Instituta Cnuti, Consiliatio Cnuti);

4.2. Законы Эдуарда Исповедника;

4.3. Законы и обычаи города Лондона (Libertas Londoniensis);

5. Договоры королей Альфреда и Эдварда I с данами;

6. Юридические компиляции X–XI вв.[185], или англо-саксонские законы без указания имени короля (Angelsächsische Gesetze ohne Königsnamen);

7. Ритуальные формулы (процедуры клятвы, Божьего суда, экскоммуникации);

8. Отдельные работы на юридические и канонические темы.

Категории 6–8 у Либермана оказались наименее однородными. Достаточно сказать, что туда на равных включены (без специальных пояснений) и установления местных этнополитических образований (Mircna Laga, Norðleoda Laga, Dunsæte), и процедуры конкретных судебных процедур и наказаний (Wergeld, Swerian). Тем не менее, классификации, представленные в предшествующих изданиях, кажутся нам ещё менее удачными. Во введении к изданию Райнхольда Шмита 1858 г. все памятники из категорий 4, 6, 7 и 8 оказались записаны в разряд Anhänge («Дополнения»)[186]. Французский исследователь середины XIX в. Г. Даву-Оглу, распределяя все известные ему на тот момент законодательные памятники по датам правления конкретных королей (всего он насчитывал 14 групп источников), приписывал отдельным королям Gesetze ohne Königsnamen только на основе гипотетической реконструкции их даты создания[187].

В отличие от Салической правды, рукописи законов англо-саксонских королей невозможно распределить по семьям или хотя бы группам. Отсюда возникают сложности в поиске протографа отдельных фрагментов королевского законодательства VII–X вв[188]. Тем не менее, определённые выводы на основе особенностей воспроизведения англо-саксонских законов в отдельных рукописях сделать всё же возможно.

Кентские законы VII в. включены только в один кодекс — Textus Roffensis (Strood. Medway Archives and Local Studies Centre. MS DRc/R1*)[189]. Палеографические и кодикологические особенности воспроизведения Textus Roffensis первых трёх законодательных памятников Англии (значительно меньшее по сравнению с законами Альфреда — Инэ количество исправлений, приходящееся на один лист; компактное расположение в пределах 8 листов[190]), а также лингвистический анализ (наличие архаизмов в раннем англосаксонском законодательстве, более не встречающихся нигде в рукописи; особая передача корневых гласных в некоторых словах; свобода «от актовой или церковной терминологии»[191]) дают нам достаточно оснований для выделения их протографа в отдельный кодекс, независимый от судебника Альфреда — Инэ[192].

При этом датировка отдельных королевских установлений англосаксов оказывается на порядок более точной, чем в случае с континентальными варварскими правдами[193]. Каждая из датировок может быть с достаточной степенью уверенности подтверждена как с помощью прямых отсылок в тексте (в виде упоминания королей, установивших эти законы, или представителей светской и духовной власти, участвовавших в их обсуждении и принятии), так и за счёт привлечения свидетельств синхронных по времени источников. Законы Этельберта рубрикой были ограничены «временем жизни Августина»[194]. Последний — это Августин Кентерберийский, первый архиепископ Англии, «апостол Англии», отправленный к англо-саксам по приказу папы Григория Великого с миссией христианизации в 595 г. Как следует из «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного, Августин умер 26 мая 604 г.[195] За три года до этого он обратился к папе Григорию с просьбой разъяснить ему некоторые вопросы церковного устройства и веры, и папское предписание возвращать украденное в церкви имущество оказалось в первом же титуле законов[196]. Соответственно, время создания законов необходимо ограничить 601–604 гг.[197]

Законы королей Хлотхере и Эдрика оказываются единственными среди англо-саксонских юридических памятников, которые относятся к законотворчеству сразу двух королей. Время правления обоих королей известно. Хлотхере наследовал своему брату Экберту в 673 г.[198] и правил до собственной смерти 6 февраля 685 г. в бою против южных саксов[199]. К нападению саксов подстрекал его племянник — Эдрик, который и занял кентский престол и правил до своей смерти 31 августа 686 г. Таким образом, пролог мог быть написан только после гибели Хлотхере (поскольку короли не являлись соправителями) его племянником. Поскольку роль обоих пролог обозначал как добавление правовых норм к уже существующим, утверждённым их предками[200], логично было бы предположить то, что Хлотхере создал первоначальную редакцию законов, а Эдрик утвердил, дополнил и отредактировал их[201].

Законы Вихтреда (Уитреда) завершают древнейшую часть Textus Roffensis. К сожалению, Беда Достопочтенный не упоминает об этих законах. Тем не менее, их пролог — наиболее протяжённый среди всех прологов доальфредовского законодательства, содержит относительно точную датировку и точное место обсуждения законов («На пятый год его [Вихтреда] правления, в девятый индикт, шестой день Ругерна [т. е. во время полевых работ], тогда же в месте, которое называется Берстэд, было созвано собрание могущественных [людей Кента]»[202]).

Следующим по хронологии создания вслед за этим кодексом должен был быть рукописный памятник, представляющий собой законы Оффы, короля восточных саксов (757–794). Однако не сохранилось не только ни одного листа из списка этих законов, но даже переложения правовых установлений этого короля в прочих источниках. Скорее всего, списки законов Оффы не «пережили» времени правления Альфреда Великого[203].

Вслед за древнейшей частью англо-саксонских законов (domas) появился судебник (Domboc), принятый в правление Альфреда Великого, первого короля, объединившего под своей властью большую часть Англии и противостоявшего экспансии норманнов в Восточной Англии. Законы короля Уэссекса Инэ, правившего в конце VII в., включены в альфредовское законодательство как его органическая часть; неизвестно ни одного отдельного списка уэссекских законов на древнеанглийском языке.

Законы Инэ и Альфреда, равно как и законы королей Кента, образуют собой смысловое и композиционное единство: титулы в них редко повторяют друг друга по содержанию и размеру санкций[204]. Альфред Великий, зафиксировавший эти установления, особенно подчёркивал то, что он пользовался законами королей Этельберта, Инэ и Оффы лишь в той мере, насколько он считал это возможным в отношении окружавших его правовых реалий. Те же нормы, которые казались ему устаревшими или вредными, он опускал[205]. Сами законы Альфред предварял изложением (в собственном переводе на древнеанглийский язык) Моисеева Десятисловия, а также выдержками из «Исхода» (Exodus) и «Деяний апостолов» (Acta Apostolorum). Либерман отмечал, что эти фрагменты были предназначены для демонстрации милосердия и сострадания Альфреда Великого как правителя и творца законов: жестокие наказания времён Моисея противопоставлялись санкциям короля Англии IX в., который практически не применял лишение жизни человека какого-либо статуса в качестве возмездия. Либерман даже сравнивает суровое наказание Альфреда за измену господину с проклятием за «иудино лобызание» в Евангелии [206].

Альфредовская часть этих законов может быть датирована лишь очень приблизительно. Проблема более точной датировки связана с событиями правления Альфреда, но она трудноразрешима. Например, на основе того, что в законах Альфреда не обнаруживается никакого влияния датчан — завоевателей, обосновавшихся в восточной части Англии, Либерман делал вывод о том, что законы могли возникнуть скорее после второй войны с данами (892–896), чем после первой (окончившейся миром 878 г.), когда положение короля Альфреда было более шатким по сравнению с 890-ми гг.[207]Также Либерман пытался сравнить стиль других переводов, приписываемых Альфреду, с переводом части «Исхода» и выдержками из «Деяний апостолов»[208]. Некоторые особенности древнеанглийского перевода, представленного в Domboc Альфреда (стиль, образованность автора и высокое мастерство переводчика в целом), он связывает со знакомством и общением короля с Ассером, которое произошло около 887 г.; сами эти особенности могли проявиться лишь через 2–3 года (т. е. не ранее нач. 890-х гг.). Первым из переводов Альфреда, в котором встречались библейские фрагменты и цитаты, Ф. Либерман полагал произведение Григория Великого Cura Pastoralis (после 890 г.); возможно, именно это произведение натолкнуло его на мысль о необходимости перевода части «Исхода» и «Деяний» для своего судебника[209]. Вместе с тем, стиль переводчика «Утешения философией» Северина Боэция (до 898 г.) Либерману кажется более чистым, а его язык — более искусным по части передачи абстрактных выражений и оборотов, чем стиль переводчика Десятисловия. Однако метод литературной критики он полагал ненадёжным в деле определения точной даты создания законов Альфреда: стиль альфредовских переводов мог меняться в зависимости от скорости работы, знаний и умений самого переводчика и вклада его помощников в общее дело.

История возникновения рукописной традиции судебника Альфреда — один из наиболее сложных сюжетов англо-саксонского периода истории Англии. В первую очередь, необходимо заметить, что большинство рукописей (в т. ч. древнейшая — Cambridge. Corpus Christi College. Ms. 173*, по классификации Либермана E) не являются копиями одна с другой или же с одного протографа (исключение — рукопись London. British Library. Ms. Cotton Otho B. XI*, скопированная в XVI в. антикваром Л. Ноуэллом; копия известна как London. British Library. Additional Ms. 43703*). Законы Альфреда встречаются в 12 рукописях[210]. К сожалению, многие из них в значительной мере повреждены: так, от рукописи London. British Library. Ms. Burney 277* сохранился лишь очень небольшой фрагмент размером в один лист in quarta, содержащий только начало законов Инэ; в рукописи London. British Library. Ms. Cotton Nero A. I (A)* окончание законов Альфреда и все титулы законов Инэ были написаны почерком XVI в.

Правовые памятники могли оказаться неполными в составах кодексов по причинам, связанным с деятельностью также переплётчиков: так, законы Альфреда — Инэ в British Library. В Ms. Cotton Domitian A. VIII* сохранился лишь небольшой фрагмент на 4 листа (пролог законов Альфреда и титулы до Af. 1,8). В переплёте рукописи Manchester. John Rylands University Library. Lat. 420* не оказалось начала и окончания законов Инэ, а законов Альфреда вообще не оказалось в составе кодекса[211].

Судебник Альфреда складывался поэтапно. Индекс титулов (общий для королевских законов Альфреда и Инэ) вместе с самими номерами титулов в тексте появился чуть позже, в рукописи, созданной примерно в 910 г.[212] От неё в начале X в. (около 925–930 гг.) произошла рукопись E. Эта рукопись отличается архаичностью языка. Впоследствии, в результате «модернизации» языка в 950-1100 гг. различными писцами, стемма рукописей становится весьма разветвлённой. Тем не менее, в отдельных случаях можно по наличию одинаковых «модернизаций» в двух разных рукописях доказать, что два переписчика пользовались одной и той же рукописью (или списками, восходящими к ней)[213].

Почти все рукописи (возможно, кроме Ot) происходят не от E, а от этого протографа — «рукописи 910 г.», нередко — через посредство сразу нескольких других редакций. В частности, стемма Феликса Либермана предполагала наличие общей редакции (hbq, ок. 920-1080 гг.) для промежуточной рукописи (hb, ок. 1020–1090 гг.) — основы для Textus Roffensis (H) и Cambridge. Corpus Christi College. Ms. 383* (B), а также редакции англо-саксонских законов на латыни — Quadripartitus (протограф — XI в.). Такая же промежуточная рукопись (или несколько рукописей), возникшая в 920-1060 гг. (gls), предположительно существовала для London. British Library. Ms. Cotton Nero A. I (A)* (G), списка XVII в. У. Сомнера (So) и рукописи, ставшей основой для издания У. Ламберта (издана в Лондоне в 1568 г. на основе нескольких ныне утерянных рукописей под названием Archaionomia)[214].

Вслед за судебником короля Альфреда — Инэ, сформированным в первой трети X в., были изданы также законы королей Эдварда I (899–924), Этельстана (924–939), Эдмунда I (939–946), Эдгара (959–975) и Этельреда II (978-1016). Все они в той или иной степени касаются социального статуса представителей английского общества начала X ― начала XI в., в т. ч. в них присутствуют титулы о рабстве и зависимом населении. К сожалению, общий объём и число этих законов столь велики, что они не поддаются даже простому перечислению. По сути, большая часть данных правовых источников представляет собой аналог меровингских и каролингских капитуляриев, т. е. королевских постановлений по отдельным судебным казусам и прецедентам.

По отношению к этим источникам в нашей работе мы избрали хронологический и тематический принципы систематизации. Первый принцип используется с целью создания единой и непрерывной картины развития отношений рабства и зависимости на основе обсуждения отдельных аспектов правового, социального и экономического положения рабов. Второй принцип привлекается нами для того, чтобы распределить информацию о рабах и зависимом населении, встречающуюся в законодательстве англосаксонских королей начала X ― начала XI в., по отдельным темам и категориям, таким как правоспособность раба и его повинности, наличие у него собственности, ответственность раба и его господина за преступления первого.

Что касается текстологического анализа и анализа рукописной традиции отдельных памятников королевского законодательства начала X ― начала XI в., то эта тема будет подниматься нами в нескольких случаях в тексте параграфов, посвящённых этим памятникам. К сожалению, крайняя ограниченность числа рукописей, в которых присутствуют значительные объёмы законодательства начала X ― начала XI в., часто — единичность и уникальность списка источника, затрудняет работу по сравнению и текстологическому анализу различных рукописей и списков.

Совершенно особое место в системе правовых источников англосаксонской Англии занимает памятник, называемый Rectitudines singularum personarum (в русском переводе — «Об обязанностях различных лиц», в современной англо-американской историографии — также RSP, у Либермана — Rect.). Время создания этой юридической компиляции — очень сложный вопрос; Феликс Либерман определяет его как 960-1060 гг., возможно, около 1025–1060 гг. Он же предположил (на основе отсутствия указаний в источнике на датские вторжения и терминологию зависимости, сходную с более поздними норвежскими источниками), что местом создания Rect. был Запад или Юго-Запад Англии (но, по-видимому, это не могло быть королевство Кент)[215]. Богатство понятийного аппарата RSP, сравнимое с континентальным «Капитулярием о поместьях» Карла Великого, даёт нам огромный материал для изучения категорий зависимых людей раннесредневекового поместья (манора) в Англии X ― начала XI в., их правового положения и обязанностей в системе господского хозяйства.

Также уникальным для англо-саксонского и английского права является памятник, названный Quadripartitus[216]. Этот правовой источник представляет собой попытку создания всеобъемлющего компендиума права от времени уэссекского короля Инэ вплоть до начала XII в., т. е. до времени правления английского короля Генриха I. При этом своё название он получил позднее, в эпоху собирания рукописных коллекций англо-саксонского права, повсеместного развития в западноевропейских странах движения гуманизма и эрудитских изысканий[217].

К сожалению, в разделах Dedicatio («Посвящение»)[218] и Argumentum huius operis («Обоснование этого труда»)[219] не упомянуты ни имя составителя Quadripartitus, ни имена тех, кому предназначался данный кодекс. Предположение о причине этого делает Ф. Либерман: возможно, что их просто забыли вписать при рубрикации текста. Очевидно, что древнеанглийский язык не являлся родным для составителя данного правового компендиума. Как предполагал Либерман, он мог родиться в период между 1050–1070 гг. Судя по наличию латинизмов, построенных на основе бытовавшего во Франции XI–XII вв. варианта латинского языка, редактор этого текста родился в Нормандии или сопредельных северных или северо-восточных землях Французского королевства; он мог получить церковное образование на континенте, а затем переселиться в Англию в 1088–1098 гг.[220] Предположительно, после переезда в Англию автор и составитель Quadripartitus поступил на службу к архиепископу Йоркскому Герхарду (ум. 1108), занимаясь его делами и выполняя его поручения; он также мог состоять в числе судей королевской курии или быть судьёй манориального суда[221].

Название всего класса рукописей происходит из записи редактора XII в., который описывает свою программную установку непосредственно во вводной части, обозначенной красными буквами как Argumentum (Arg.). Звучит она следующим образом: «Первая книга заключает в себе английские законы, переведённые на латынь. Вторая отражает некоторые нужды, предписанные нашим временем. Третья — о состоянии и отправлении правосудия по [различным] тяжбам. Четвёртая — о кражах и их разновидностях»[222].

Из упомянутого плана составителю и редактору Quadripartitus удалось выполнить только половину задуманного — он собрал в первой части своей работы воедино все имеющиеся в его распоряжении латинские переводы законов англо-саксонских королей от Инэ (конец VII в.) до Вильгельма Завоевателя (вторая половина XI в.), а также юридических компиляций X–XI вв., авторы которых неизвестны, и двух договоров с данами; во второй книге были помещены различные источники, подавляющее большинство которых составляла переписка архиепископа Йоркского Герхарда, а также коронационная грамота, «Письмо ко всем своим верным» Генриха I, материалы двух соборов (в Лондоне и Винчестере 1102 и 1108 гг.) и некоторые другие произведения. Оставшиеся две части, скорее всего, не были им реализованы[223].

По причине того, что язык англо-саксов был для составителя Quadripartitus не родным, он допускал немало ошибок при переводе отдельных терминов и целых пассажей; слабое знание древнеанглийского выразилось в переводе «по слогам», «по буквам» или сохранении германского корня слова с присоединением окончания на латинский манер (обычно — us или — um) и его склонением по парадигме 2 склонения. Кроме того, он активно пользовался глоссами на полях и в самом тексте, объясняя с их помощью вышедшие из употребления и непонятные (в т. ч. нередко для него самого) реалии англо-саксонского общества[224]. Однако в ошибках автора не было злонамеренности, напротив, излишняя буквальность многих его переводов даёт основания предполагать, что для латинских законов X–XI вв., у которых не сохранились оригиналы на древнеанглийском языке, эти оригиналы всё же существовали[225].

Одним из наиболее сложных до наших дней остаётся вопрос о времени создания редакции Quadripartitus. Ни протограф, ни самая первая рукопись этого собрания до нас не дошли; отсюда встаёт также проблема источников, которыми пользовался его составитель. Ясно только то, что он многократно перерабатывал своё собрание на основе нескольких кодексов, содержавших неодинаковый состав правовых памятников. Тем не менее, некоторые упомянутые в Dedic. и Arg. факты позволяли Либерману датировать первую книгу временем до 1114 г. Прежде всего, речь о триумфе Генриха I во Франции и получении сюзеренитета над некоторыми из её областей (Анжу, Фландрия, Нормандия) в марте 1113 г. Вместе с тем, Dedic. и Arg. не упоминает столь важное завоевание Генриха I, как валлийские земли (лето 1114 г.)[226]. Вторая книга, как полагал Ф. Либерман, была написана не ранее 1114 г., однако не позднее 1118 г.: материалы этой книги уже использовались в Leges Henrici, которые он датировал тем же самым промежутком времени. Кроме того, в Praefatio ко второй книге упоминается здравствующая королева Матильда, умершая в 1118 г.[227]

Текстологический анализ показывает, что после возникновения авторской редакции Quadripartitus появилось как минимум три различных её редакции (включая первоначальный вариант)[228]. Этот факт делает данное собрание текстов по правовой и смежной тематике незаменимым для текстологического анализа латинского текста англо-саксонского права. При этом необходимо помнить о том, что, хотя протограф Quadripartitus не сохранился, его редактор пользовался для перевода на латынь не сохранившимися до наших дней рукописями, бытовавшими в Англии за десятилетия до начала XII в. В этом заключается огромная ценность данного собрания для реконструкции истории права и социального устройства в Англии XI в.

§ 2. Историография исследования

§ 2.1. Начальный этап изучения проблемы рабства. Выработка исследовательской проблематики:

Историография вопроса эволюции социального, экономического и правового статуса рабов в Северной Галлии и Англии раннего Средневековья по материалам памятников континентального обычного права, которые мы определили как франкские правды, и корпуса англо-саксонских законов невелика и ограничивается всего тремя не слишком объёмными работами, по-настоящему широко применяющими сравнительно-исторический подход к данному материалу. Первая из них увидела свет в императорской типографии Парижа 60-х гг. XIX в.[229], вторая — в Германской империи последней четверти XIX в.[230], третья — в Чикаго в начале XX в.[231]

Тем не менее, первая попытка определить сущность рабства в государстве Меровингов и Каролингов, дать его определение и выделить его характерные черты была предпринята во Франции задолго до начала XIX в. Первым опытом по синтезированию понятий servus и servitium на основе широкого отбора и анализа различных источников (не только варварских законов, но и агиографических произведений, материалов капитуляриев, завещаний, собраний формул, римских законодательных памятников и средневековых юридических трактатов) по праву считается «Глоссарий к памятникам средней и обыденной латинской словесности» Ш. дю Канжа (1610–1688)[232]. В данный момент многие его выводы и положения можно признать несовершенными и даже устаревшими, однако словарь дю Канжа является серьёзным подспорьем в работе со средневековыми категориями и лингвистическими конструкциями не только VI–IX вв., но и более поздних эпох европейской истории.

С одной стороны, Ш. дю Канж впервые показал всё многообразие категорий личной и поземельной зависимости, встречающихся в источниках. Ему принадлежит первая известная нам классификация различных статусов рабов и зависимого населения раннего Средневековья. В неё входят группы, образованные по принципу прирождённой зависимости от другого лица; впадения в долговую зависимость или приписанные к своему участку; получившие участок земли и другие блага за свою службу господину или за выплаты в его пользу; обращённые за правонарушения; завещанные. Наконец, два десятка категорий (с подробным перечнем соответствующих мест из германских законов) упомянуты в числе лично зависимых слуг, обозначенных у дю Канжа общей дефиницией — manuales или ministeriales[233]. С другой стороны, он полностью опускает источники Англии раннего Средневековья (даже написанные на латыни); кроме того, дю Канж злоупотребляет цитатами из различных по происхождению и жанру источников, что значительно затрудняет синтезирование общей картины.

Тем не менее, ряд положений дю Канжа становятся для науки XIX–XX вв. основополагающими для выработки понятия рабства в целом. Рабы признавались им самым бесправным элементом во всех без исключения варварских королевствах; они не обладали статусом юридического лица и являлись собственностью, «т. к. они могли быть проданы господами»[234].

Согласно дю Канжу, они были лишены самых элементарных прав: права выбора супруга; права приобретать в свою пользу материальные блага или продавать их; права носить оружие и участвовать в войске; права свидетельствовать по собственному делу в судебном заседании[235].

Что же касается отпуска рабов на волю, то здесь автор «Словаря» гораздо менее пространен. Он рассматривает варианты отпуска pro remedia animae suae (в знак отпущения грехов господина) или по завещанию, а также с целью ухода бывшего зависимого человека в монастырь[236]. В своём анализе института вольноотпущенников он практически не касается материала не только Салической, но и других варварских правд. Нетрудно заметить то, что анализ положения рабов в относительно статье «Глоссария» недостаточно соответствовал потребностям исторического исследования в силу слабой жанровой и хронологической дифференциации источников, проведённой дю Канжем при написании этой статьи. Кроме того, стремление к исключительной подробности при перечислении отдельных категорий лично зависимого населения раннего Средневековья у него явно превалировало по отношению к необходимости дать общую дефиницию для всей их совокупности и наметить общий путь эволюции их социально-правового положения на протяжении VI–IX вв., т. е. с момента создания государства Хлодвига до окончания правления Карла Великого.

К сожалению, в Англии после торжества славной Революции не выходило даже сжатых очерков, посвящённых проблеме рабства англосаксов. Единственное исключение — это «Полная история Англии» Р. Брэди[237]. Однако он давал лишь самые общие сведения об институте рабства у англо-саксов; при этом он анализировал только одну группу среди лично зависимого населения англо-саксонской Англии — servants или servi; другие латинские категории (как villani) анализировались им уже на основе Domesday Book (Книги Страшного суда) нормандского времени[238]. Описание источников рабства ничем не отличалось от статьи дю Канжа. При этом Брэди не ссылался на источники, послужившие основой его выводам. Тем не менее, долгое время ни английские, ни германские, ни французские авторы XVIII в. вообще не анализировали тему рабства в Западной Европе и Англии.

Огромным достижением для английской историографии начала XIX в. стало появление работы С. Хейвуда. Впервые рабству в Англии VII–XII вв. была посвящена целая глава[239]. Такой подробный анализ источников различного жанра (жития, грамоты, нарративные источники, законы), проведённый автором с целью выявления основных характеристик англосаксонского рабства, был произведён впервые.

На основе древнеанглийских законов Хейвуд определил основные источники рабства (попадание в плен, наследование статуса родителей, продажа и замозаклад, долговое рабство и обращение в наказание за преступления)[240], немало места уделил уникальной структуре занятий отдельных категорий рабов (в частности, рабынь, занимавшихся господским хозяйством)[241] и первым проанализировал терминологию англо-саксонского законодательства, придя к выводу о том, что понятия þeow, esne и þræl обозначали один и тот же социальный статус, имея отношения друг к другу как общее (þeow) к частному, отразившему узкую специализацию (esne) или этническую специфику (þræl)[242]. Автор разобрал различные варианты освобождения рабов и роль церкви в этом процессе[243]. Важнейшим достижением Хейвуда явился анализ правового положения раба, в результате которого он пришёл к выводу о невозможности его признания безраздельной собственностью господина[244].

Ряд исследовательских подходов автора, тем не менее, уже к середине XIX в. были устаревшими. В частности, последующие авторы выступали против некритического использования альфредовского перевода «Исхода» (Exodus) как источника по истории рабства. Недостаточно чётко Хейвуд разграничивал и две исторических эпохи, которые разделило нормандское завоевание; это выражалось в частом смешивании и прямом сравнении статуса и общественного положения рабов и лично зависимого населения поместий Англии, встреченных им в англо-саксонских законах и законах первых королей нормандской династии.

§ 2.2. Немецкая историография XIX–XX вв. и её основные направления:

В начале XIX в. выдающуюся роль в изучении прошлого немецкого народа сыграли исследования братьев Вильгельма и Якоба Гримма. Книга историка, филолога, юриста Якоба Гримма «Немецкие правовые древности»[245] была тем фундаментом, на которым в 20-х гг. XIX в. выросло новое исследовательское направление в германоязычной историографии, а именно — сравнительную историю права германских народов. Гримм анализирует уже гораздо более широкий круг источников, в число которых наравне с варварскими правдами и англо-саксонскими законами входят эпические произведения германских народов, древненемецкие поэтические произведения и переводы библейских текстов (Евангелие Отфрида, готский перевод Библии), германские глоссы и т. д.

Большим шагом вперёд явилось разграничение (не всегда последовательное, однако полностью отсутствовавшее у дю Канжа) категорий полностью зависимых людей (Unfreie, Knechte) и не полностью свободных членов варварского общества (Liten, Halbfreie), одинаково фигурировавших в источниках в качестве исполнителей servitium и obsequium (т. е. имевших определённые обязательства по отношению к другим лицам, церкви и королю), но имевших абсолютно разные положение в обществе и степень правоспособности.

Анализ категорий личной зависимости с применением достижений в области истории языка и филологии получился исключительно представительным и детальным[246]. Важным моментом, который сближает работу Я. Гримма с диссертацией С. Хейвуда, было систематическое описание различных сторон феномена германского рабства, таких как источники рабства[247], процесс освобождения лично зависимого населения и роль церкви в нём[248]. Пожалуй, самым большим недостатком в этой работе является отсутствие анализа социально-экономического и правового положения рабов, а также занятий значительной части зависимого населения поместий (ремесленников, низшей администрации). Кроме того, Гримм включил в общеродовое понятие Knecht огромное число немецких категорий зависимости, просто противопоставив их свободным в связи с отсутствием у них определённых прав (ношения оружия, возмещения вергельда за их жизнь и др.)[249]. До известной степени работа Я. Гримма осталась в истории науки своего рода энциклопедией, подобной «Глоссарию» Дю Канжа, где в отдельных словарных статьях были представлены самые общие выводы о предмете, соединённые с примерами из различных источников и эпох.

Тем не менее, фактически до конца XIX в. приёмы работы Гримма были образцом для исследователей немецких правовых древностей (в т. ч. социальной структуры различных германских племён) и породили в немецкой науке целое научное направление, кототое можно назвать Rechtsund Verfassungsgeschichte — история права и конституционного устройства[250]. Такое название носили многие капитальные монографии вплоть до середины XX в., т. е. до появления классического учебника Х. Конрада[251]. К сожалению, эти работы в большинстве заимствовали также один из основных недостатков работы Гримма — отсутствие дифференциации различных варварских правд и описание социальной истории германских племён в целом. Однако они сосредоточились именно на изучении эволюции общественных статусов в варварском обществе, в т. ч. статуса рабов, лично и поземельно зависимого населения Западной Европы раннего Средневековья.

Классическими трудами по истории германского права в раннем и развитом Средневековье являются фундаментальные труды Г. Вайтца[252] и Х. Бруннера[253]. Более обширный материал был представлен Вайтцем — проблеме рабства он посвятил раздел 3 второго тома (первая часть) более чем на треть[254]; Бруннер ограничился двумя относительно сжатыми параграфами[255]. Помимо этого, необходимо отметить прекрасную осведомлённость обоих авторов во всех вопросах, которые касаются законодательных источников. Разделы, представляющие собой анализ происхождения и состава варварских правд, каролингских и меровингских капитуляриев, присутствуют у обоих авторов[256].

Оба автора писали историю права и конституционного устройства раннего Средневековья по сходной трёхчастностной периодизации: время германских племён (die germanische Zeit) — меровингская династия (die merowingische Zeit, die fränkische Zeit) — правление Каролингов (die karolingische Zeit). Тем не менее, основные сведения о рабах (Knechte) как общественном слое в целом анализируются Вайтцем и Бруннером в первых двух частях; применительно ко времени первых Каролингов они говорят лишь об отдельных категориях рабского населения.

В оценке социального положения рабов «германского» времени (которое относится к промежутку между первым описанием статуса рабов у Тацита и обоснованием германских племён на территории Западной Римской империи в V–VI вв.) Вайтц и Бруннер сходятся: раб в этот период у всех германских племён был лишён, выражаясь современным языком, правосубъектности, более того, не мог обладать никаким имуществом и сам приравнивался к имуществу[257]; господин нёс полную отвественность за его проступки.

Вместе с тем, в V–VI вв. происходили значительные перемены в положении до того бесправных рабов: у них появилась ограниченная возможность на обладание личным имуществом и право представительства в суде (под контролем господина), а штраф за их жизнь принимает характер вергельда[258]. Кроме того, со времени начала Великого переселения народов происходит расширение прав прослойки вольноотпущенников (liberti) и литов (liti), которых и Вайтц, и Бруннер полагали в качестве слоя с едиными правами и обязанностями, заключавшимися прежде всего в повинностях в пользу патрона (бывшего владельца). В работах подробно разбираются различные способы отпуска рабов на волю и статус различных категорий вольноотпущенников. Именно эти два классика немецкой науки XIX в. окончательно закрепили оценку литов как полусвободных (Halbfreie), обладавших промежуточным положением между свободой и несвободой[259].

Кроме того, по мнению обоих, правоспособность и социальный статус отдельных категорий рабов был неодинаковым и зависел от их профессиональных навыков и выполняемых ими работ в хозяйстве господина. Особое внимание уделено описанию статуса «привилегированных» категорий рабов, зависимых от церкви и короля (pueri regis, homines ecclesiastici, ministeriales и др.)[260].

Фундаментальные труды Г. Вайтца и Х. Бруннера не лишены недостатков. В отличие от своего предшественника, Я. Гримма, оба автора очень мало писали об источниках рабства. Фактически, некоторые пути порабощения (самозаклад, война, продажа в рабство) встречаются лишь у Х. Бруннера[261]. При описании «германского» периода истории оба нередко используют данные варварских правд V–IX вв. в ретроспективном плане; это иногда приводит к созданию обобщённой картины немецких правовых древностей (как у Я. Гримма), из которой сложно вычленить сведения об отдельных племенах I–V вв. Тот же приём в меньшем масштабе используется по отношению к королевствам Меровингов VI–VIII вв. и империи Карла Великого. При анализе правового положения рабов в государстве франков VI в. авторы постоянно привлекают без особых оговорок материалы варварских правд германских племён, завоёванных франками не ранее VIII в. (Лангобардской, Алеманнской, Баварской).

На основе достижений немецкой исторической и юридической наук первой половины XIX в. выходит небольшая, но крайне информативная работа И. Ястрова «О уголовно-правовом статусе рабов у германцев и англосаксов». По сути, это единственная для XIX в. работа, представляющая собой детальный сравнительный анализ социально-правового положения лично зависимых групп населения в Северной Галлии VI–IX вв. и Англии VII–XI вв. на основе правовых источников (варварских правд, капитуляриев Каролингов и Меровингов, законов англо-саксов). Ястров проанализировал в сравнительном аспекте титулы о рабах во всех без исключения северогерманских (Тюрингской, Саксонской, Фризской) и франкских (Салической, Рипуарской, Хамавской) правдах. На основе разделения всего содержания германского права в отношении рабов на четыре тематических блока (наличие / отсутствие вергельда у раба; преступления раба против других категорий; преступления против рабов; степень участия рабов в судебном процессе) он проиллюстрировал своё ключевое положение: по мере развития варварского общества в Англии и Северной Галлии раб от полностью бесправного состояния, подобного другому движимому имуществу своего господина, переходил к постепенному обретению права представительства в суде в качестве потерпевшего, ответчика, свидетеля по делу, к самостоятельному возмещению ущерба от своих действий в отношении господина и третьих лиц[262].

Наиболее архаичным (и приближенным к имуществу) Ястров полагал положение рабов у тюрингов, саксов и фризов; близко к ним по статусу находились рабы салических франков начала VI в.[263] Однако уже со времени правления сыновей Хлодвига, т. е. в момент появления первых меровингских капитуляриев, рабы приобретают некоторую долю ответственности за свои преступления; развитие данной тенденции в Рипуарской правде, по мнению Ястрова, поднимает их из разряда имущества (Sache) в разряд «персон ограниченной правоспособности» (Person des geringeren Rechts)[264]. Наиболее высоким статусом обладали рабы англо-саксов в судебнике Альфреда: если в Кенте они ещё являли собой «людей ограниченной правоспособности», то в Уэссексе времён Инэ они были подняты (по величине компенсации за жизнь, по возможности участия в суде) на одну ступень с теми «свободными» людьми, которые уже попадали в зависимость к какому-либо крупному землевладельцу[265].

Несмотря на некоторый схематизм представленной Ястровом концепции, в целом линия движения рабов к повышению социального и правового статуса, их сближение с попадавшими в поземельную и личную зависимость бывшими свободными людьми и в конечном счёте — слияние в один слой средневекового крестьянства, аргументирована у него последовательно и чётко.

Однако работа не лишена недостатков. В частности, спорным видится заявление автора о том, что Салическая правда не даёт сведений о более позднем этапе развития рабства в государстве Меровингов, нежели правление Хлодвига[266], т. к. более поздние редакции Lex Salica повторяют Urtext (те самые 65 титулов, зафиксированные при короле Хлодвиге). Это утверждение проистекает из того, что сам Ястров не занимался текстологическим анализом Салической правды[267] и потому не обратил внимание на те казусы в тексте памятника, которые свидетельствовали об изменении роли и социального значения рабства у салических франков на протяжении середины VI ― начала IX в.

Однако в известной мере Ястров всё же стал предшественником исследовательского направления, занимавшегося текстологическим анализом и сравнением титулов различных варварских правд. С помощью данных исследовательских процедур немецким учёным XX ― начала XXI в. удалось во многих случаях установить разновременность фиксации некоторых слоёв Pactus legis Salicae, различные конъектуры и заимствования из других источников в этом правовом тексте. На основе определения абсолютной и относительной хронологии различных семей рукописей, первоначального текста различных редакций и более поздних правок его составителей и переписчиков стало возможным говорить об отражении во многих титулах Салической правды, посвящённых отношениям рабства и личной зависимости, эволюции отдельных социально-правовых статусов.

В том ―же русле Rechtsgeschichte проводил свои исследования Э. Майер[268]. Основное внимание он сосредоточил на сравнительном исследовании франкских правд. Он посвятил источниковедению Рипуарской правды объёмную работу, уделив в ней внимание также проблемам социального устройства рипуарских франков в VI–VIII вв. Особое внимание он сосредоточил на таких лично зависимых категориях, как вольноотпущенники короля и церкви, отделив их от прослойки собственно рабов короля, церкви и частных лиц, а также проанализировав их права и обязанности в рамках варварского общества[269].

Очень большую ценность для европейской науки второй трети XIX в. заключают в себе работы Э.Т. Гаупа[270]. В первую очередь, ему принадлежит тщательный источниковедческий анализ различных варварских правд, в результате которого удалось установить родство или сходство некоторых из них, впоследствии подтверждённое немецкими историками и источниковедами начала — середины XX в. Речь идёт, прежде всего, о Салической, Рипуарской и Тюрингской правдах, а равно и Фризской, Саксонской и Лангобардской правдах и законах англо-саксов[271].

На основе условного подразделения германских племён на две группы — «свевских» и «не свевских», он приходит к выводу о различиях в генезисе слоя несвободных, лично зависимых членов племени в таких племенах ещё до момента переселения на бывшие территории Империи. Так, в законах «свевских» племён (например, части тюрингов, вестготов, бургундов) происходит формирование только одного слоя несвободных — рабов (servi), тогда как у «не свевских» народов (например, саксов, фризов, салических и рипуарских франков) встречаются сразу две категории зависимых людей — рабы и полусвободные (liti, aldii)[272]. Хотя некоторые исторические факты не подтверждают этого построения[273], само по себе оно достаточно остроумно. Кроме того, заслуга Э.Т. Гаупа заключается в подробном комментировании титулов, где упоминаются различные статусы зависимости многих правд (Тюрингской правды[274], Правды Франкской хамавов[275], Саксонской правды[276]).

Некоторые статьи историков права конца XIX в. были посвящены отдельным аспектам статуса рабов и литов. Например, Г. Майер подробно рассматривал такие аспекты личной зависимости, как ответственность господина за его правонарушения и степень участия в судебных собраниях, различия видов наказания по отношению к рабам и литам и пр[277].

Помимо исследовательского направления, представленного историей права и конституционного устройства, в Германии второй половины XIX ― начала XX в. очень активно развивается Wirtschaftsgeschichte — история хозяйства в Средние века. Исследователи хозяйственной жизни германских племён также касаются в своих работах проблем рабства и личной зависимости. Достаточно назвать имена К. фон Маурера[278], К. Лампрехта[279] и К.Т. фон Инама-Штернега[280].

Основной упор фон Маурер делал на состояние свободной немецкой общины, противопоставляя ему несвободу; именно поэтому в его работе проблема рабства занимает крайне незначительное место — он перечисляет лишь самые общие положения о статусе рабов и вольноотпущенников[281]. Лампрехт и Инама-Штернег оказываются более подробными авторами. По мнению этих немецких историков конца XIX ― начала XX в., арендные отношения позднеримского времени (колонат) в очень значительной мере повлияли на формирование прослойки рабов (unfreie Knechte) в рамках франкского общества VI в., а затем — меровингских королевств и Империи Карла Великого[282].

Оба автора (Лампрехт — очень сжато, Инама-Штернег — довольно подробно) пишут о постепенном повышении статуса рабов во франкском обществе VI–VIII вв.: от состояния имущества до ограниченной правоспособности (право участия в суде, наличие «подобия» вергельда и т. п.)[283]. Инама-Штернег принимает во внимание и соглашается почти со всеми положениями, выдвинутыми буквально за 1 год до него И. Ястровом: и о принципиальном разделении правового положения рабов в северогерманских и франкских правдах[284], и об общем улучшении к началу Каролингской династии положения посаженных на землю рабов и их приближении к литам (которых он относит к слою Halbfreie)[285]; а также он упоминает о привилегированном положении рабов и лично зависимых слуг короля и церкви[286].

Однако в одном отношении К. фон Лампрехт и К.Т. фон Инама — Штернег опередили немецких историков права: они впервые в Германской империи ввели в научный оборот и проанализировали Capitulare de villis конца VIII в., тем самым связав между собой сведения грамот и капитуляриев VI–VIII вв. о зависимых людях с описанием внутреннего устройства поместья. В результате этого вотчинная теория рубежа XIX–XX вв. приобретает законченный вид: в рамках королевского поместья конца VIII ― начала IX в. различные категории лично зависимого населения (homines ecclesiastici et regii; servi casati, т. е. посаженные на землю рабы, и mancipia; ministeriales, т. е. квалифицированные ремесленники и члены администрации; liti, liberti и coloni, т. е. вольноотпущенники) сливаются в «единый сельскохозяйственный класс», который выступает предпосылкой средневекового крепостного крестьянства[287]. Причём такой процесс происходит во всех без исключения поместьях времени правления Карла Великого, что побуждает его бороться в своих капитуляриях с произвольным «обращением в личную зависимость крупными землевладельцами бывших свободных»[288].

Таким образом, представители немецкой исторической науки к началу XX в. формулируют тезис, ставший впоследствии основой для социальноэкономических исследований отечественных историков: законодательные источники Северной Галлии (франкские правды, капитулярии) и англосаксонские законы фиксируют постепенное повышение статуса рабов и его сближение со статусом других зависимых категорий (в частности, обладавших некоторыми правами свободных литов и вольноотпущенников) при одновременном падении социального статуса бывших свободных членов варварского общества. На основе этих двух групп происходит формирование крестьянства, находящегося в крепостной (личной и поземельной) зависимости и обязанного выполнением различных повинностей своим господам. В общих чертах этот процесс завершается на северных землях Империи Карла Великого к середине — концу X в., а в королевстве Англии — после нормандского завоевания.

В немецкой исторической науке после Первой мировой войны продолжали развиваться две основных исследовательских традиции. Первая была представлена работами общего характера, восходившими к традициям Deutsche Rechts- und Wirtschaftsgeschichte, а вторая — к заложенному в работе Ястрова исследовательскому подходу, позволявшему критически анализировать и сравнивать тексты различных раннесредневековых законодательных памятников на предмет получения информации о правовом статусе раба и его постепенной эволюции в раннем Средневековье.

Одним из наиболее развитых в 20-х — 60-х гг. XX в. исследовательских направлений в рамках немецкой историографии является история социальных и аграрных отношений (Sozial- und Agrargeschichte) и хозяйства, т. е. традиция исторического исследования, восходящая к Wirtschaftsgeschichte. В этом отношении рубеж, который положила в середине прошлого века Вторая мировая война и который разделил Германию на две страны — ГДР и ФРГ, практически не отразился на развитии этого направления — аграрные отношения Средневековья вплоть до начала 70-х гг. вызывали жгучий интерес и самые оживлённые дискуссии у западно- и восточногреманских историков[289].

К сожалению, значительная часть таких работ, сосредоточив своё внимание на проблеме формирования средневекового крестьянства как института феодального общества, практически ничего не говорила о тех слоях варварского общества, которые составили это многочисленное сословие. Соответственно, в работах по Sozial- und Agrargeschichte статус рабов в рамках раннесредневекового общества не ставился как отдельная исследовательская проблема. Тем не менее, ряд немецких авторов органично смогли вписать рабство эпохи Меровингов и Каролингов в контекст формирования средневекового крестьянства.

Прежде всего, в межвоенный период и первые послевоенные годы появляются, а затем переиздаются весьма репрезентативные работы Г. фон Белова[290] и Ф. Лютге[291]; во второй половине XX в. продолжают выходить работы Ф. Лютге, а также появляются новые имена в рамках Landwirtschaftsgeschichte — В. Абель[292] и В. Рёзенер[293]. Однако в целом межвоенный период и в особенности — 50-е — 60-е гг., знаменуют собой отход немецких историков от общих описаний социальных и хозяйственных процессов на франкских землях в раннем Средневековье; эта тенденция проявляется уже в работах Ф. Лютге, а в дальнейшем лишь находит своё наиболее полное выражение в появлении огромного количества работ, рассматривавших ранее недостаточно изученные документы по социальной и хозяйственной истории отдельных регионов Каролингской империи (таких, как земли баваров и алеманнов).

Помимо развития в Германии XX в. исследовательского направления, которое называют Landwirtschaftsgeschichte, в межвоенный период и первые десятилетия после Второй мировой войны сохраняется устойчивый интерес к истории права и германских правовых институтов, представленных в т. ч. рабством в варварских королевствах. Прежде всего, необходимо упомянуть о монографии Х. Конрада, которая, хотя и построена по традиционной для Rechts- und Verfassungsgeschichte XIX в. схеме, представляет собой рубежное исследование для истории права Германии середины XX в. В главе 3 данной работы Конрад суммировал основные подходы к теме, которые были выработаны немецкой историей права по отношению к социальной истории раннего Средневековья на протяжении XIX ― начала XX в.; он ранжировал общество Салической правды (которая были основой для его исследовательских выводов) и других правд ровно по тому же самому критерию, что и Вайтц с Бруннером — знатности, полусвободы и несвободы. Он кратко говорил о своей солидарности с традиционной для немецкой Rechtsgeschichte точкой зрения о постепенном повышении статуса рабов от момента поселения германцев на территории Римской империи до прихода к власти Карла Великого; он упоминал также и о министериалах варварских правд, подтверждая их изначальную несвободу и личную зависимость, тем самым вступая в заочный спор с представителями концепции «королевских свободных» (о взглядах которых речь пойдёт ниже)[294].

К сожалению, крайне ограниченный объём соотвествующего раздела не позволил автору сделать какие-либо дополнения к положениям, которые уже стали классическими для немецкой науки XIX в. Тем не менее, работа Конрада остаётся для второй половины прошлого века единственным представителем некогда очень развитого направления Rechtsgeschichte, одновременно являясь как бы его вершиной и логическим подведением итогов.

Отчасти к направлению истории права, испытавшему сильнейшее влияние этнологии, можно отнести работу польского историка К. Модзелевского «Варварская Европа»[295]. Он посвящает в ней анализу рабов и литов в варварском обществе большой раздел, не ограничиваясь сравнением варварских правд, но привлекая к исследованию нарративные источники и даже Правду Русскую. Таким образом, он добивается построения обширной картины раннесредневековой зависимости в Западной Европе.

Основным отличием его позиции от позиции Конрада является признание полного юридического бесправия раба: отсутствия у него вергельда и родичей (обусловленное происхождением большинства рабов от пленных), права выступать свидетелем в суде, в VI в. — даже права иметь семью. Как считает Модзелевский, это положение практически не меняется на протяжении VI–IX вв., т. е. вплоть до создания державы Карла Великого[296].

Напротив, при описании литов он отходит от немецкого термина Halbfreie и подчёркивает тот факт, что большинство литов не обладали элементами свободы, как её понимали в немецкой науке XIX ― начала XX в. (т. е. не были членами общины). Их правосубъектность была значительно ограничена их господином, который располагал над ними властью, подобной его же власти над собственными домочадцами. По сути, литы представляли собой вольноотпущенников, получивших неполную правовую и имущественную свободу при освобождении и составивших одну из наиболее значительных фракций при формировании средневекового крестьянства в IX–XI вв. (в первую очередь — в Северной Галлии)[297].

Ещё одним важным исследовательским направлением в немецкой исторической мысли XX в. явилось изучение истории министериалитета. Однако эта проблема в конце 30-х ― начале 40-х гг. рассматривалась сквозь призму новой концепции «королевских свободных», в рамках которой отрицалась традиционная точка зрения историков XIX в. на древнегерманское общество как на общество преимущественно свободных людей, образовавших основу для общинных отношений в рамках варварских королевств (нем. Gemeinfreien, alte Freien — «свободные обшего права, старосвободные»). Основоположниками данного исследовательского направления принято считать Э. Ф. Отто[298] и А. Вааса[299], впервые заявивших о привилегированном характере свободы у германских племён раннего Средневековья и об опосредовании свободы степенью близости к королю или крупным светским и церковным землевладельцам.

В литературе середины прошлого века тема зависимых людей, занимавших важные должности в системе королевского, церковного или светского крупного землевладения раннего и развитого Средневековья, занимала очень важное место. Этой категории были посвящены фундаментальные статьи Т. Майера[300], К. Бозля[301], Х. Данненбауэра[302]. Несмотря на то, что многие идеи, высказанные историками права в середине XX в., на сегодняшний день устарели и активно критикуются[303], закрепление ими точки зрения Бруннера на министериалов как на «рабов высшей категории», особый статус которых был опосредован их близостью к королю, анализ специфики и эволюции их социально-правового положения и занятий в рамках государства Меровингов, Каролингов, Франции и Германии X–XIII вв. был выполнен очень квалифицированно, с привлечением многочисленных правовых и нарративных источников и сохраняет своё научное значение до сей поры.

Наконец, немецкая историческая наука XX в. подарила миру такое интереснейшее направление, которое обратилось к текстологическому изучению раннесредневековых правовых памятников. Изучение рукописной традиции, связанной с варварскими правдами и англо-саксонскими законами, восходит ещё к XIX в.; на основе достижений текстологии, например, Ф. Либерманом было составлено трёхтомное издание законов англо-саксов (1903–1916) с подробными комментариями и глоссарием, анализом стеммы рукописей различных законов, а также с параллельной печатью основных вариантов законов в различных рукописях и разночтениями в манускриптах, обнаруживающих между собой родство. Такую же самую работу для двух континентальных варварских правд, отличающихся наибольшим богатством рукописной традиции — Салической и Рипуарской, почти полвека спустя проделали К.А. Экхардт (1953–1957, 1962–1969 — два критических издания Lex Salica; 1959–1966 — критическое издание Lex Ribuaria), Ф. Байерле и Р. Бухнер (1954 — критическое издание Lex Ribuaria).

Важнейшими достижениями критических изданий начала XX в. были: развитие сравнительного источниковедения в области истории права (начатки которого мы можем наблюдать уже в с середины XIX в. в трудах немецкой школы Rechts- und Vervassungsgeschichte); использование новейших достижений лингвистики и её отдельных областей второй половины XIX — первой половины XX в. (сравнительно-исторического языкознания, этимологии, топонимики, антропонимики) при изучении правовых текстов раннего Средневековья; составление подробных стемм рукописей и их семей, анализ сходств и различий в них; сбор и систематизация различных понятий и словарных форм, представляющих трудность при описании и исследовании[304], в глоссариях и их интерпретация.

Таким образом, текстологическое изучение варварских правд и англосаксонских законов к середине XX в. было передовым направлением, и его применение по отношению к источникам, которые содержат сведения по истории германского рабства, выглядело вполне логичным и продуктивным. Работ по этой тематике было написано не слишком много, однако требования, которые они предъявляли к авторам (прекрасное знание средневековой латыни и нескольких языков и диалектов германской группы; общая эрудиция в отношении исторических источников различных жанров помимо правовых, которые могли послужить основой для реминисценций или прямых цитат в правовом тексте), в определённой мере гарантировало высокое качество конечного результата.

Прежде всего, необходимо указать на статьи М. Краммера, которые выходили в начале XX в.[305] В них он, используя весь накопленный к тому моменту опыт источниковедческого анализа Салической правды, анализирует источники отдельных правовых казусов и положений в её составе, в т. ч. обращаясь к теме правового статуса раба. Именно Краммеру принадлежит заслуга в объяснении положения рабов и рабынь в титуле 10, которые в случае кражи приравнивались к различным видам животных, как интерполяции из южногерманского права. Кроме того, влияние вестготского права (Кодекса Эйриха), Баварской и Бургундской правды Краммер обнаружил и в титуле 39, который касался переманивания рабов и их последующей перепродажи за море. Эти выводы также были подтверждены одним из оппонентов Краммера — Э. Хейманом в его критическом разборе по поводу проекта издания Салической правды, который представил в MGH сам Краммер[306].

Ряд авторов 20-х — 30-х гг., разделявших точку зрения Экхардта на построение стеммы рукописей Lex Salica и поддерживавшие его источниковедческие выводы, также писали о статусе рабов в этом правовом памятнике. Прежде всего, речь идёт о Ф. Байерле[307] и Б. Круше[308]. Например, Байерле выявил в древнейшей редакции Lex Salica как минимум четыре разновременных слоя, из которых только один он относил к Volksrecht, т. е. возникшему до 507–511 гг. и зафиксированному Хлодвигом обычному праву. К этому слою он относил прежде всего «каталог штрафов» за различные кражи в отношении скота. Все прочие слои (начиная с титула 9) он считал более поздними. Таким образом, статус рабов и литов в рамках Салической правды у него не совпадали с древнейшим их состоянием, имевшим место до начала VI в.; так, Байерле полагал, что L. Sal. 25 (De adulteriis ancillarum) возник на протяжении VI в. только в результате укоренения католической веры сначала в рядах элиты, а затем — всего народа. Поздним (не ранее правления сыновей Хлодвига) он полагал и появление «рабов высшей категории», в частности — рабов короля[309]. Обращение в рабство за женитьбу / замужество, одной из сторон которого был лично несвободный — ещё позднее, возможно, даже при Каролингах[310].

Кроме того, Байерле являлся автором очень внушительного по объёмам текстологического раздела по истории текста Lex Ribvaria[311], в котором он анализировал титулы, содержавшие в себе сведения об основных категориях лично зависимых людей (homo ecclesiasticus, homo regius, tabularius), стоявших по своему статусу выше рабов Салической правды. Основным выводом, к котором он пришёл, стало то, что табулярии (как происходившие от галло-римских институтов освобождения люди) присутствовали в тексте правды в качестве промежуточного звена между свободой и несвободой изначально, тогда как многочисленная прослойка зависисых от короля и церкви людей только появлялась в VII–VIII вв. Окончательную фиксацию статуса последней и их «добавление» в Lex Ribvaria в те самые казусы, где упоминаются табулярии (что нередко приводило к противоречиям в тексте), он относит ко времени не ранее начала правления Пипина, т. е. к середине VIII в.[312]

Многие выводы Байерле в отношении рабов Салической правды и лично зависимых людей Рипуарской правды оказались впоследствии оспорены. Тем не менее, его приёмы работы (выявление «ошибок чтения» при переписке памятника и восстановление исходного текста путем его «очищения» от поздних наслоений; определение относительной или абсолютной датировки фиксации отдельных правовых казусов; поиск текстуальных заимствований в других правовых источниках и пр.) в значительной мере способствовали новому всплеску интереса к праву салических франков как источнику по социальной истории раннего Средневековья.

Непревзойдённым до наших дней считается текстологическое исследование проблем рабства, проведённое на материале Салической правды профессором университета имени Людвига и Максимилиана (Мюнхен) Х. Нельзеном. В монографии, которая первоначально задумывалась им как исследование проблемы рабства на основе всех дошедших до нас варварских правд, а также законов позднеримского времени и вульгаризированного римского права, записаннного германцами (в настоящее время свет увидел только первый том этого труда, посвящённый рабству в постклассическом римском праве, у франков, лангобардов, вестготов и остготов), он подходит к Салической правде одновременно и с позиций источниковеда, и с позиций историка права.

Первый подход выражается во внимательном анализе рукописной традиции Lex Salica и меровингских капитуляриев VI в.[313], выявлении в дошедших до нас семьях рукописей различных хронологических слоёв. Помимо этого, Нельзен очень убедительно аргументирует появление многих неясных мест в этом источнике, объясняя их не только заимствованиями из римского или вестготского права, но и выдвигая гипотезы о влиянии на Lex Salica источников, которые просто не рассматривались и не могли рассматриваться в рамках традиционной Rechtsgeschichte XIX–XX вв[314].

Второй подход выражен в том, что на основе подробного изучения текста Салической правды и её сравнения с многочисленными правовыми (южногерманские варварские правды, постановления церковных соборов VI–VIII вв., меровингские юридические формулы) и нарративными (в первую очередь, «Церковная история франков» Григория Турского) источниками Нельзен создаёт последовательную картину эволюции рабского статуса в обществе салических франков от полного бесправия до ограниченной правоспособности. Во многом он повторяет выводы И. Ястрова. К сожалению, Нельзен ничего не писал о статусе такой важной категории в обществе германских племён, как литы, и не рассматривал некоторые другие важные проблемы рабства во франкском обществе (например, посвятив отдельный раздел численности рабов, путям пополнения рабской прослойки и типичным занятиям рабов[315], он фактически не упоминает об отпуске на волю и статусе вольноотпущенников).

Таким образом, текстологическое направление в изучении Салической и Рипуарской правды, заявившее о себе в Германии начала XX в., к концу века достигает заметных научных результатов. Его представителям удаётся показать многослойность права Северной Галлии в раннем Средневековье, уточнить относительную датировку отдельных титулов варварских правд и проследить на основе последней эволюцию статуса рабов более подробно. К сожалению, успехи текстологии практически не применяются в современных немецких исследованиях истории рабства на территории Северной Галлии; к результатам, полученным на основе исследований М. Краммера, Ф. Байерле, Х. Нельзена, не обращаются также и французские и англо-американские исследователи. Полностью отсутствует в современной западноевропейской науке исследовательское направление, в рамках которого текстологический анализ применялся бы по отношению к законодательным источникам англосаксонского времени (в первую очередь — кентским законам VII в. и судебнику Альфреда конца IX в.).

§ 2.3. Английская и англо-американская историография второй половины XIX — начала XXI в.:

Английская и англоязычная историография середины XIX ― начала XX в., в отличие от немецкой, сосредоточила своё внимание прежде всего на англо-саксонской истории рабства. Как правило, континентальные сюжеты рассматривались в ней в тесной связи с английским материалом, выступая не в самостоятельной роли, а в качестве иллюстрации к общественным институтам англо-саксов VII–XI вв.

Первым капитальным исследованием середины XIX в., где рабство англо-саксонских племён (в сравнении с германским рабством в целом) анализируется в качестве сложной системы, является двухтомный труд Джона Митчелла Кембля «Саксы в Англии. История английского государства вплоть до периода нормандского завоевания»[316]. Восьмая глава первого тома[317] полностью была посвящена рабству и несвободным людям в англо-саксонском обществе; эти социальные структуры автор очень удачно вписывал в общегерманские реалии и сравнивал с синхронными им по времени общественными институтами на континенте (т. е. с варварскими королевствами), в отличие от Хейвуда, избегая смешения данных англосаксонских источников и более поздних по времени данных Domesday Book.

Заслуга Кембля состоит в обобщении и структурировании множества видов источников (законов, актового материала, Англо-Саксонской хроники и др.); данная работа, пожалуй, первая выходит на уровень теоретических обобщений в отношении рабства в Англии раннего Средневековья. В этой монографии были систематизированы различные пути пополнения рабской прослойки в раннесредневековой Англии; в частности, принципиально были разведены servi casu (рабы, приобретённые «в результате удачной войны, заключения брачного союза и сожительства, поселения [на подвластной крупному землевладельцу территории — Прим. авт.], добровольной отдачи под покровительство, совершения преступления, применения верховной [королевской] власти и при незаконном, силовом, несправедливом захвате»)[318] и servi natura («рабы, рождённые в зависимости или переданные по наследству»)[319]. Также Кембль подробно касался проблемы социального статуса и занятий рабов[320], подробно обсуждал степень их правоспособности (возможность выступления в суде[321], вопросы вступления в законный брак[322], стимуляция церковью и королевской властью милосердия и смягчения нравов в среде владетелей зависимых людей, а также поощрение отпуска рабов но волю или выкупа[323]).

Некоторые положения Кембля выглядят устаревшими. Например, к таковым относится разделение рабов и зависимых людей раннесредневековой Англии на два рода: лэтов («род среднего класса среди несвободных») и полностью бесправных рабов (þeow)[324]. В ряде случаев (в особенности — при скудости собственно англо-саксонских правовых источников) он делал довольно широкие обобщения на основе континентального германского материала, пытаясь напрямую приложить его к раннесредневековой Англии. И всё же Дж. М. Кембль внёс неоценимый вклад в дело изучения англо-саксонского рабства, впервые проследив его становление и развитие от самых истоков (т. е. со времени проживания англов, саксов и ютов на континенте) вплоть до правления Вильгельма Завоевателя и Генриха I. На протяжении 50 лет в английской историографии не выходило работ, где уровень обощений и глубина анализа приближались бы к исследованию Кембля[325].

Для Англии второй половины XIX ― начала XX в. было характерно создание обобщённых трудов по истории права, общественных и государственных институтов. Эти работы, нередко состоявшие из нескольких томов, охватывали историю англо-саксов и англичан на протяжении обширных временных промежутков — от их появления на Британских островах до конца Средневековья, т. е. до XVI–XVII вв. (тем самым продолжая традиции исторической науки XVII–XVIII вв.). Наиболее яркими и фундаментальными исследованиями в этом направлении до сих пор считаются монографии У. Стаббса[326] (в отечественной историографии он также известен как Стеббс) в трёх томах, Ф. Сибома[327] и П.Г. Виноградова[328].

Стаббс рассматривал приблизительно тот же круг вопросов, который был затронут в книге Кембля, в более сжатом виде и не всегда так же систематично, как его предшественник. Ряд важных моментов (источники рабства англо-саксонского периода и их удельный вес; влияние церкви на облегчение положения лично зависимого населения; получение рабами ограниченной правоспособности) были им опущены в силу небольшого объёма очерка, посвящённого рабству. Источники его анализа (особенно законодательные) были сильно ограничены; он гораздо чаще Кембля опирался на исследовательскую литературу без привлечения текста самих источников.

К сожалению, многие выводы Стаббса с позиций современной исторической науки выглядят спорными и требуют серьёзной критики. Пассаж автора, в котором он прямо пишет о том, что подданные англосаксонских королей к 1066 г. «одновременно были и свободными, исключая рабов… и несвободными, исключая наиболее высоко оцененных свободных, владельцев земли, с которой они не несли никаких повинностей в пользу другого»[329], совершенно сбивает исследователя с толку.

Вклад Ф. Сибома в изучение вопроса рабства в Англии раннего Средневековья кажется с позиций сегодняшнего дня гораздо более весомым. Во-первых, он анализирует и переводит слабо изученный до него источник по истории англо-саксонского (т. е. донормандского) поместья — Rectitudines singularum personarum, сопоставляя его с Книгой Страшного суда. Категории зависимых земледельцев, упомянутые в этом документе — генитов, гебуров, котсетлов, он однозначно относил к предшественникам вилланов, основной части поземельно и лично зависимого населения английских маноров после 1066 г.[330] Во-вторых, Сибом чётко отделял эти категории от более низких по статусу рабов[331]: последние были изначально частью имущества в составе поместья, тогда как гениты, гебуры и котсетлы в донормандский период были свободными людьми.

Однако Сибом практически ни слова не говорил о повышении правового статуса собственно рабов в законодательных источниках X ― начала XI в., поскольку рассматривал их ретроспективно и избирательно. Отдельные выводы автора (о складывании английского манора непосредственно на основе крупных землевладений VII в.[332] и даже прямой преемственности между манором и римскими виллами[333]) даже в глазах его современников выглядели неверными и подвергались обоснованной критике.

Наряду с работами, в которых рабство различных германских племён и народов рассматривалось как обособленная исследовательская проблема (преимущественно на основе законов), во второй половине XIX ― начале XX вв. появляются исследования, представляющие собой обобщение данных о рабстве, накопленных различными научными дисциплинами (история, этнография, социология, отчасти — социальная философия), и делающие попытку осмысления феномена рабства на протяжении значительной части человеческой истории в различных по уровню развития и культуры обществах. Пожалуй, на рубеже двух веков происходит настоящий «бум» такого рода работ в Англии и Франции; более такая историографическая ситуация, несмотря на единичные примеры подобных исследований в XX в., не повторялась.

К сожалению, бóльшая часть таких синтетических работ касалась рабства в раннесредневековой Англии, а также в меровингских королевствах и Империи Карла Великого, в крайне недостаточном объёме. Ряд авторов (например, Нибур), не будучи специалистами по социальной и правовой истории Средних веков, заимствовали свой материал из исследовательской литературы. Тем не менее, сама идея проследить эволюцию института рабства с древности вплоть до начала XX в. привела к очень важному научному результату: в историографии начало вырабатываться понятие «рабства» (англ. slavery, serfdom, франц. esclavage), общее для различных исторических эпох и общностей. Иными словами, эти работы ознаменовали собой появление индуктивного подхода при определении «рабства».

Важное место в англоязычной историографии конца XIX в. занимают фундаментальные труды Дж. К. Ингрэма[334] и Г. Нибура (голландца по происхождению)[335]. Несмотря на краткость описания ими истории рабства в раннесредневековой Англии и Северной Галлии, недостаточную источниковую базу в отношении франков и англо-саксов и противоречивость многих выводов, они окончательно подвели историческую науку XX в. к необходимости вписывания феномена раннесредневекового рабства Западной Европы в общеисторический контекст, к поиску общих черт и различий, с одной стороны, между пережитками античного рабства и колоната и германским институтам личной зависимости на территории Галлии и Англии, с другой стороны — между германским рабством и серважом высокого Средневековья.

Авторы полагали, что самое главное, сущностное содержание термина «раб» в собственном смысле слова — это то, что названный рабом человек «является собственностью (possession, property) другого, политически и социально находится на более низком уровне, нежели основная масса граждан, и исполняет принудительную работу»[336], что «господин владеет личностью своего раба, хотя права, вытекающие из такого владения, могут подвергаться разнообразнейшим ограничениям»[337].

Исходя из имеющихся данных о рабстве у различных народов и в различные исторические эпохи, Г. Нибур предложил три основных аспекта рабства, отличающих его от состояния свободы: «наличие господина, которому раб подчинён; и это — подчинение частного порядка»; «более низкое [социально-политическое] состояние раба по сравнению со свободным»; «идея рабства всегда связана с идеей принудительного труда»[338].

Фактически, Нибур подвёл историческую науку рубежа XIX–XX вв. к очень важной проблеме: хотя он не анализировал отдельные категории рабов и их общественное положение, их стоимость или размер штрафа за их жизнь, он стремился доказать, что «рабство — это орган общественного тела, исполняющий определённую функцию», и стремился выяснить, «как этот орган развивался и как в продолжение различных стадий своего развития он выполнял свою функцию»[339].

Вслед за работами Нибура и Ингрэма появилась работа профессора университета Вайоминга (США) А.М. Вергеланд, норвежки по происхождению. Общая линия развития и эволюции института рабства германских племён, намеченная в работе А.М. Вергеланд, совпадает с выдвинутой И. Ястровом за 30 лет до неё концепцией: от бесправия к получению отдельных прав свободных людей и включению в общий слой лично и поземельно зависимых земледельцев, сидящих на землях короля, крупных магнатов или церкви и обязанных им податями и отработками[340]. В отличие от Ястрова, она соединяет воедино множество источников по истории раннесредневекового рабства: варварские правды и законы англосаксов; капитулярии; нарративные источники (хроники, истории); саги и мифы. Некоторые разделы книги представляют собой очень подробное описание институтов личной зависимости в Скандинавских странах (в первую очередь — на основе данных законов Гулатинга) с их последующим сравнением с социальной историей германских племён Западной Европы и англо-саксов.

Наибольшее количество отсылок Вергеланд делает к Lex Salica и Lex Ribvaria, однако работа не представляет собой систематического изложения и анализа содержания франкских правд в части рабского статуса франкских племён. Автор тщательно анализирует пути попадания в рабство в различных источниках[341], приводит четыре основных признака рабства (принадлежность к имуществу, отсутствие прав, отсутствие общественного статуса вне отношений со своим господином и обоснование самого существования раба существованием его господина)[342]. В отличие от большинства немецких авторов, она видела истоки сравнения раба со скотом в римском, а не германском праве[343].

А.М. Вергеланд поэтапно описывает ситуации повышения правового статуса рабов, поначалу — «неявные и спорадические»[344], но затем обретающие всё более отчётливые черты: появление имущества у раба (peculium)[345], участие в судебных заседаниях и лишение господина ответственности за деяния раба[346], возможность денежной компенсации правонарушения господином, а затем — самим рабом взамен телесного наказания[347]. Наконец, Вергеланд подробно обсуждает различные способы освобождения рабов на континенте и в Северной Европе[348].

В XX в. в англо-американской историографии были созданы несколько фундаментальных монографий по истории общества и права, подобных «конституционным историям» и «историям права» XIX в. Они принадлежат перу У. Холдсуорта, Ф. Поллока и Ф. Мэтланда (в других источниках — Мейтленд), Д. Уайтлок, Б. Лайона и Б. Йорк; все эти авторы — англичане по происхождению[349]. Большинство этих обощающих работ останавливались на самых общих характеристиках рабства в донормандской Англии, а именно: отсутствие вергельда, личного имущества и других прав у раба; способы попадания в личную зависимость и различные пути освобождения из неё; роль церкви в улучшении положения рабов и их личном освобождении.

За редким исключением, в этих работах обощающего характера не проводилось аналогий между континентальными и островными источниками; следовательно, анализ этимологии различных категорий рабов не проводился. Кроме того, в сжатых очерках, посвящённых рабству, практически ничего не говорилось о внутреннем разделении рабской прослойки на основе разделения труда и функций в господском хозяйстве лично и поземельно зависимыми людьми[350], а также по признаку подчинения того или иного раба господам из различных социальных слоёв.

Очень важное значение для понимания института рабства в целом и его специфики в племенном мире германцев — в частности, играет такое направление исследования, как социальная антропология. Она активно изучает механизмы коммуникации и межкультурного взаимодействия, которые имеют место между членами отдельно взятого общества или государства; при этом многие явления и процессы общественного развития анализируются социальными антропологами и с точки зрения историкогенетического, и с точки зрения сравнительного подходов. Это значит, что определённое явление социальной жизни (в т. ч. класс, страта, группа, семья) изучается от момента своего возникновения до современного состояния (либо до момента прекращения своего развития) во всём многообразии проявлений. При этом материалом для сравнения могут быть данные совершенно разных эпох, стран и даже континентов; зачастую сравниваемые между собой племена и народы находятся на разных уровнях стадиального развития.

Именно к такого рода сравнительным исследованиям обратились в середине XX в. американские социальные антропологи в попытке представить целостную картину эволюции рабства на протяжении длительных временных промежутков и у самых разных народов. К работам такого рода относятся труды М. Финли[351], О. Паттерсона[352], У. Филлипса[353].

М. Финли уделил в своей работе значительное внимание именно рефлексии отдельных сторон рабства и формированию образа раба в современном нам обществе[354]. Подчёркивая тот момент, что античное рабство имело много общего с более современными типами личной зависимости (например, плантационным рабством в США XVIII–XIX вв. или рабством на Ямайке), он всё же в гораздо большей степени останавливался на правовом положении раба в Римской республике и Римской империи. Отдельно он сфокусировал своё внимание на проблеме обладания личностью раба[355], составе его «семьи» и пекулия[356], а также процессе отпуска на волю и сближения с колонами[357]. В целом, Финли придерживался то же мнения относительно проблемы преемственности позднеантичных и раннесредневековых иститутов зависимости, что и Н.Д. Фюстель де Куланж веком ранее.

О. Паттерсон начинал главу своего труда, касавшегося восприятия рабства и свободы в западноевропейской культуре от Античности до наших дней, словами о том, что заявления о незначительной роли рабов в современных немецких землях, странах Скандинавии и Англии — не более чем миф историографии XIX ― начала XX вв. Как заявлял автор, даже в составе английских вилланов XIII в. можно видеть значительное число бывших англо-саксонских рабов, посаженных на землю и занятых сельскохозяйственным трудом[358]. При этом он подчёркивал то, что длительное время собственно рабство (slavery) и серваж, или крепостное состояние (serfdom), сосуществовали в Западной Европе, и второй социальный статус не являлся простой рекомбинацией признаков первого. Всего же на протяжении IV–XIX вв., по мнению Паттерсона, друг друга сменили три типа крепостной зависимости: конвергентный (375–975), феодальный (1025–1325) и собственнический (1325–1789 на Западе, 14001861 на Востоке Европы)[359].

Каждый из этих типов характеризовался различной динамикой развития рабства и серважа, которая в итоге была им сведена к эволюции трёх основных показателей социального статуса: отсутствие у человека власти над своей личностью (т. е. мунда); его отчуждение от общества при рождении; бесчестие зависимого человека. Со временем одни из показателей выходили на передний план, а другие теряли свою актуальность[360]. Так, для рабов в 375–975 гг. было характерно выраженное наличие всех трёх признаков, тогда как для сервов и вилланов — только двух первых; при этом в статусе раба упор обществом делался на его бесчестие, а в статусе серва — на отсутствие у него мунда[361]. Напротив, начиная с XI в., как полагал Паттерсон, для рабов на первое место выходило их бесправное происхождение и наследование статуса, тогда как сервы могли быть свободнорожденными, но при этом опустившимися до уровня лично зависимых крестьян людьми[362]. Ещё одним важнейшим признаком перехода от отношений патроната к полной крепостной зависимости и прикрепления к своему поместью, отмеченным в Каролингской империи X в., Паттерсон называл трансформацию прав обладания сервами. Если до этого власть над зависимым человеком базировалась прежде всего на могуществе его патрона и обладании землёй, на которой сидел человек, то приблизительно к 1000 г. произошла «феодальная революция», в ходе которой власть господина над ним стала сугубо персональной[363].

Работа О. Паттерсона «Рабство и социальная смерть: компаративное исследование» является обобщающим трудом по истории рабства в человеческом обществе в целом, органично продолжая подход Дж. К. Ингрэма и Г. Нибура начала XX в. В ней он определял рабство «как одну из наиболее экстремальных форм отношений господства-подчинения, приближающихся к границам полного обладания со стороны господина и полного бесправия — со стороны раба». При этом Паттерсон видел три основных аспекта рабства: социальный (угроза насилия или его применение для сохранения контроля над рабом), психологический (возможность регулирования жизненных стратегий другого человека), культурный (трансформация силы в право и обязательств — в долженствование)[364]. Признаки рабства, перечисленные Паттерсоном в этой и предыдущей монографиях, позволяли ему говорить о «картине [социальной] смерти раба»: он не был членом общества, не обладал семьёй и родственниками, не распоряжался имуществом и своими детьми[365]. Много внимания уделено автором визуальной символике рабства и порабощения, торговле рабами в средневековой Европе[366], а также различным видам отпуска на волю[367].

В целом, ему удалось найти органичное место германского рабства среди огромного количества категорий личной зависимости других народов и исторических эпох; однако при этом Паттерсон не ставил своей целью досконально проанализировать его признаки, поэтому некоторые его заключения оказываются теоретическим, отвлечённым взглядом на рабство в Западной Европе. Кроме того, он недостаточно использовал правовые источники раннего Средневековья.

Важными с точки зрения анализа средневекового феномена рабства являются работы У. Филлипса. Помимо собственно анализа положения рабов в средневековой Западной Европе, он много внимания уделяет анализу пополнения прослойки рабов[368], работорговле[369] и сфере занятости рабов[370], а также процессу их отпуска на волю[371] на территории Пиренейского полуострова. Основные критерии определения рабского статуса Филлипс заимствовал из работ О. Паттерсона[372]; однако большой заслугой первого является анализ изменчивости основных признаков рабства в Западной Европе, Африке и на Ближнем Востоке, а также основных путей работорговли в длительной временной перспективе.

Наконец, в самом конце XX в. происходит новый всплеск интереса к тематике рабства в раннесредневековой Западной Европе. Во-первых, появляется аннотированный библиографический указатель, в котором представлены все эпохи развития рабства. Несколько страниц в нём отведены и для Северной Галлии VI–IX вв., и для Англии VII–XI вв.[373]. Во-вторых, выходит по-настоящему новаторская, обеспеченная внушительной источниковой базой работа Д. Пелтрэ «Рабство в средневековой Англии от правления Альфреда до XII в.». При том, что Пелтрэ избрал для себя вполне традиционную сферу исследовательского интереса — сравнение социальной истории англо-саксонской Англии с общественными отношениями после нормандского завоевания, категорий личной зависимости и рабства в древнеанглийских законах и Domesday Book, его подход к этому историческому материалу оказался совершенно новым. В первую очередь, автор обращается для описания англо-саксонского общества к популярной во второй половине XX в. теории chiefdom, переводя отношения господства — подчинения в плоскость отношений вооружённых, привилегированных членов племени, свободных земледельцев и рабов, в т. ч. завоёванных в результате военных стычек[374]. При этом более выпуклой становится социальная мобильность, которая была обусловлена постоянной сменой статусов отдельных персон (в т. ч. переходом рабов в ранг лэтов-вольноотпущенников или их возвращением в статус свободных людей).

Д. Пелтрэ разделил сведения о рабах, содержавшиеся в источниках, на несколько групп: лингвистические, литературные, законы королей и пенитенциалии, грамоты об отпуске на волю, описи и обычаи поместий и пр. Каждая из них предоставляет в руки исследователя самостоятельный пласт данных, которые зачастую не дублируются в других группах. Так, лингвистика позволяет Пелтрэ выстроить категориальный ряд, касающийся рабства и личной зависимости в Англии VII–XI вв., и определить значение тех или иных категорий в языке (описание занятий, половозрастных особенностей, степени зависимости и т. д.)[375]. На основе литературных источников он анализирует очень важную категорию «чужого» и его образа в англо-саксонском обществе, что перекликается с проблематикой статуса категории wealh («уилов» или «валлийцев») в законодательстве Кента и Уэссекса VII–IX вв.[376] Помимо отражения роли кельтского населения в процессе формирования англо-саксонского общества, Д. Пелтрэ уделяет особое внимание норвежским правовым источникам и влиянию представленных в них категорий зависимых людей на представления англосаксов о рабстве[377].

Очень пристально анализируется законодательство конца IX ― начала XI в. Прежде всего, новаторство Д. Пелтрэ видится в отказе от сравнения статуса раба с бесправием и со статусом скота уже в законах Инэ (возможность замены телесного наказания на штраф, участия в ордалии наряду со свободными)[378]; в подробном анализе фрагментов перевода Exodus о рабстве, на основе текстологического анализа которого был сделан вывод о неполной правоспособности рабов в конце IX в. (наличие жены и имущества)[379]. Одновременно на примере законов X–XI вв. и RSP он показывает то, что происходит сближение статуса бывших свободных и рабов в рамках манора[380].

Большое внимание в работе уделено проблеме освобождения рабов и роли церкви в этом процессе. Д. Пелтрэ составил наиболее полный на сегодняшний день список рукописей, содержащих англо-саксонские завещания с упоминанием отпускаемых на волю лично зависимых людей, и проанализировал в сравнительном разрезе различные способы отпуска на волю в позднеримском праве, континентальных варварских правдах и англосаксонском законодательстве[381]. Ещё одним достижением Пелтрэ является составление на основе рассмотренных им источников «Словаря древнеанглийской терминологии зависимости и свободы»[382], который органично включает в себя категории рабской зависимости законов англосаксонского времени.

Таким образом, англо-американская историческая наука конца XX ― начала XXI в., как и немецкая, опирается при исследовании правового статуса раба у англо-саксов на максимально широкий круг достижений смежных с ней дисциплин (языкознания, религиоведения и др.). Отказ от простого сравнения раба со скотом, которое имело место в XIX в. в некоторых работах, привёл к подробной разработке данных законодательства VII–XI вв. на предмет наличия в нём признаков правоспособности рабов. Кроме того, англоязычные исследования в целом подтверждают выработанную немецкой наукой линию на сближение правового статуса рабов и основной массы занимавшихся сельским хозяйством бывших свободных людей в рамках поместного устройства; для этой цели ещё с конца XIX в. к анализу активно привлекается источник под названием Rectitudines singularum personarum.

§ 2.4. Французская историография второй половины XIX ― начала XX в. и франко-бельгийская историография XX ― начала XXI в.:

Середина XIX в. стала для французской исторической науки временем, когда начали появляться первые систематические работы по истории античного и раннесредневекового рабства. К первому разделу относится трёхтомное исследование А. Валлона «История античного рабства». Последние два тома, выпущенные в 1847 г.[383], были посвящены рабству в Римской республике и в Римской империи эпохи принципата и домината. Несмотря на то, что в них не были упомянуты рабы германских народов, Валлон провёл подробный анализ классического типа рабства (в т. ч. положения раба в семье и его прав на пекулий[384], его занятий и ответственности перед господином[385]), а также способов освобождения рабов и положения вольноотпущенников[386], статуса колонов и процесса их постепенного прикрепления к земле и сближения с рабами[387]. Последний процесс становится для многих французских исследователей последующего времени прообразом перехода от франкского рабства VI–IX вв. к средневековому серважу.

Особое место в числе французских исследований XIX в. по истории рабства и крепостной зависимости в раннем Средневековье по праву занимает книга Ж. Яновски «Об упразднении античного рабства в Средние века и о его переходе в крепостную зависимость» (1860). Как уже было отмечено, данная работа представляет собой первую попытку французской исторической науки XIX в. создать обобщающее исследование процесса эволюции рабской зависимости в сторону средневекового серважа на материале истории германских племён раннего Средневековья. В поле зрения автора попали практически все племена, которые основали королевства на территории бывших провинций Западной Римской империи и оставили после себя варварские правды — франки, вестготы, бургунды, лангобарды.

Подобно немецкой школе истории права, Яновски начал свой анализ с описания социального устройства германцев времён Корнелия Тацита. Несмотря на то, что «мягкость нравов» последних не сделала из германских рабов колонов (как это пытался показать Тацит), она непосредственно повлияла на изменение их правового статуса позднее, в процессе перехода к средневековому серважу. Более того, Ж. Яновски первым высказал мысль о том, что с I в. н. э. основной массой рабов у германцев являлись не домашние слуги, а именно рабы, возделывавшие землю. Появление многочисленных домашних слуг, которые занимались виноградарством, ремёслами и выполняли престижные обязанности в рамках поместья, он связывает именно с римским влиянием, а точнее — с занятием германцами Галлии и сопредельных римских провинций с развитой сетью вилл[388].

Положение рабов у франков времени правления Хлодвига Ж. Яновски описывает примерно так же, как и представители немецкой школы истории права. В древнейшей редакции Салической правды раб являлся вещью, движимым имуществом (подобно скоту), а граница между его статусом и статусом свободных франков была в VI в. непреодолима. Раб не мог обладать никаким имуществом и совершать операции купли-продажи; также в отношении него применялись жестокие телесные наказания[389]. Некоторые статьи Салической правды о рабах (например, о невозможности выкупа рабом своей личности с помощью пекулия и о запрете наследования детьми рабыни господского имущества) автор иллюстрирует при помощи привлечения параллелей из других варварских правд (Алеманнской, Баварской, Вестготской)[390]. Яновски также кратко перечисляет основные профессии рабов, которые встречаются у франков в законодательстве VI в.

Вторая и третья главы работы Яновски полностью посвящены такой проблеме, как влияние христианского вероучения на положение рабов у германских племён V–X вв. Для анализа связанных с этим вопросов он привлёк материалы франкских соборов, юридических формул и житий святых[391]. При этом основные результаты распространения христианской морали в позднеантичном, а затем — раннесредневековом обществе, и утверждения церковной организации в германском обществе Ж. Яновски видел, с одной стороны, в отпуске на волю пленников и бывших церковных рабов под влиянием проповеди милосердия, а с другой стороны, во всё возрастающем масштабе королевских пожалований церкви крупных земельных массивов вместе с сидевшими на этой земле свободными и рабами. Последствия второго процесса, отражённые в законодательстве VIIX вв., выразились в прикреплении рабов и поземельно зависимых крестьян к земельным владениям церкви и светских магнатов (согласно капитулярию Карла Великого 806 г.) и в трансформации рабов из движимого имущества в крепостных, или сервов (serfs de la glèbe)[392]. Это привело к тому, что в капитуляриях IX в. число рабов, не прикреплённых к земле, становилось всё меньше[393].

Заключение работы Ж. Яновски частично было посвящено рабам и лично зависимым людям в обществе англо-саксов. В первую очередь, в нём были кратко перечислены основные источники пополнения рабской прослойки: покорение соседних племён; самозаклад, продажа в рабство свободных соплеменников; наказание за преступления. При этом Яновски, проведя критический анализ нарративных источников и сообщений по истории англо-саксов V–VI вв., подчёркивал то, что порабощение кельтов после заселения Британии англо-саксами не было поголовным[394]. Обращая внимание на некоторые особенности положения рабов в англо-саксонском обществе VII–X вв., он отметил отсутствие у них судебных прав, а также наличие у господ прав на телесные наказания рабов, отрубание мизинца и даже смертную казнь в качестве кары за побег и кражу. Этим он обосновывал свой вывод о том, что раб был приравнен к движимому имуществу (res, pecunia viva)[395].

Несколько страниц автор посвятил улучшению положения англосаксонских рабов в конце IX в. Тщательно проанализировав законы Альфреда, в частности — древнеанглийский перевод «Исхода», он пришёл к выводу о появлении у рабов ограниченных прав на своё имущество (пекулий), на выкуп своей личности у господина, на право иметь семью и т. п.[396] Причём процессы смягчения участи рабов отмечены им как в светском, так и в церковном праве; уделено особое внимание запрету на их продажу за море и поощрению отпуска рабов на волю богатыми землевладельцами в результате их завещания церквям и монастырям на помин души (pro remedia animae suae). Подводя краткие итоги развитию англо-саксонского и континентального институтов рабства, Яновски писал о том, что «христианское» рабство IX–X вв. резко противостояло рабству «языческому» и уже не являлось по своей сути рабством в собственном смысле слова[397].

Недостатки исследования Ж. Яновски весьма значительны. В первую очередь, к ним относится недостаточная системность приводимых в работе цитат и выдержек из Салической правды и других законодательных памятников: при обзоре правового статуса раба он ограничивался в основном описательным методом и переводом отдельных пассажей. Это приводило к отсутствию чёткой структуры при описании и сравнении положения рабов франкских и англо-саксонских племён VI–XI вв. Например, в отношении франков Яновски не упоминал об удельном весе такого источника рабства, как пленение представителей соседних племён, тогда как в отношении англосаксонских рабов такая информация приводится. Памятники церковного права англо-саксов привлекались по сравнению с обширными материалами франкских соборов VI–VII вв. крайне скупо.

Несмотря на то, что книга Ж. Яновски явилась первым исследованием во французской историографии середины XIX в., где приводились линии эволюции правового статуса рабов у франков и англо-саксов, в ней недостаточно проявился историко-сравнительный метод в отношении социальной истории двух этих племенных союзов. В целом, его работа продолжала находиться в русле исследовательской традиции, заданной в работе А. Валлона о классическом рабстве: Ж. Яновски также начал анализ линии развития института рабства во Франкском королевстве VI в. с анализа правового положения позднеантичных рабов, особенно подчёркнув роль римской церкви в эволюции этого положения.

Французская историческая наука, как и немецкая, и английская, во второй половине XIX в. обрела фундаментальную работу по социальной и политической истории — шеститомное сочинение Н.Д. Фюстель де Куланжа «История общественного строя древней Франции»[398]. Четвёртый том был полностью посвящён эпохе Меровингов в истории Галлии, и органической его частью является анализ состояния рабства в V–VIII вв[399]. Являясь приверженцем романистической концепции формирования феодализма, Фюстель де Куланж на равных использовал в своём исследовании как источники германского общества (Салическую, Рипуарскую и другие варварские правды), так и источники римской культуры (Кодексы Феодосия и Юстиниана, юридические формулы, произведения языческих авторов V–VI вв.).

Основу крупного землевладения периода Меровингов он видел в античных виллах и поместьях, которые «покрывали большую часть земли»[400]. Основным занятием рабов как в Античности, так и в Средневековье, автор полагал земледельческие работы; причём те категории лично зависимых земледельцев и институты зависимости (например, предоставление рабу пекулия — земельного надела, развитие колоната), которые присутствовали в Западной Римской империи, по мнению Фюстель де Куланжа, стали основой для формирования раннесредневекового рабства, а впоследствии — и системы крепостной зависимости[401]. Он полагал, что сформировавшийся в IX–X вв. класс лично зависимых земледельцев восходит также прямиком к античным рабам и колонам[402].

Тем не менее, вклад французского учёного в дело изучения германского рабства в раннесредневековой Галлии весьма значителен: он кратко проанализировал различные категории рабов, разделив их по роду занятий и степени правоспособности[403], пути попадания в рабство[404], подробно рассказал о церковной политике смягчения гнёта по отношению к рабам[405] и положении вольноотпущенников[406]. В ходе этого анализа Фюстель де Куланж, единственный среди своих соотечественников, привлекал к анализу материалы Рипуарской правды с целью продемонстрировать специфический статус отдельных категорий вольноотпущенников и лично зависимых людей (homines ecclesiastici et regii, liti, pueri regii).

Несмотря на оспаривание в XX в. ключевых тезисов работ Фюстеля де Куланжа — происхождение феодализма из античных общественных порядков и прямое сопоставление институтов античного и раннесредневекового рабства, его методы и приёмы работы (сравнительно-исторический анализ германских и римских правовых источников, сравнительный анализ широкого круга правовых и нарративных источников по истории рабства) послужили отправной точкой для многих исследователей конца XIX ― начала XX в. при анализе ими отдельных категорий рабов германских племён Северной Галлии и Британских островов.

Очень важной работой для французской исторической науки 1880-х гг. явилась большая статья П. Лезёра 1888 г.[407], которая год спустя была выпущена под отдельной обложкой, в качестве монографии. Дело в том, что Лезёр поставил ту же самую проблему, что и Ястров, однако ограничился только преступлениями, которые совершали сами рабы и за которые они или их господа несли какую-либо ответственность.

Вместе с тем, исследовательское поле в данной работе весьма широко — французский автор не только проанализировал все имеющиеся в распоряжении науки варварские правды (включая северогерманские и франкские без Правды франкской хамавов)[408], но и посвятил специальный раздел правовому статусу рабов в меровингских и каролингских капитуляриях[409]. В результате, в его работе получилась стройная картина эволюционного развития института рабства по материалам законодательства Северной Галлии VI–IX вв.

Выводы о статусе раба в северогерманских и франкских правдах у П. Лезёра в основных чертах совпали с выводами И. Ястрова. Положительным моментом в работе Лезёра также представляются обширные цитаты из источников, на основе перевода которых автор строит собственные рассуждения о постепенном отказе от полной отвественности господина за своего раба, появлении у последнего в течение VI–VIII вв. ограниченной возможности участвовать в суде (например, на ордалии) и других атрибутов франкской свободы V–VI вв. (вергельда, возможности замены телесного наказания на денежное и пр.).

Как и в англоязычной историографии, во Франции рубежа XIX–XX вв. появляются работы о рабстве обобщающего характера, в которых прослеживается его эволюция на протяжении длительных исторических промежутков и на основе различных по своему характеру источников. Для французской историографии 80-90-х гг. XIX в. выдающимся достижением стал выход двух фундаментальных исследований — книг А. Турманя[410] и Ш. Летурно[411]. Сравнивая между собой рабство в различные эпохи и у различных народов, они также анализируют рабство в Северной Галлии, Англии и на зарейнских землях раннего и высокого Средневековья[412]. Ш. Летурно, сообразуясь с романистической концепцией истории, даже говорит о едином феномене «германо-латинского рабства», т. е. явлении римского континуитета в социальных отношениях германских королевств раннего Средневековья[413], чем отчасти повторяет идеи труда Фюстель де Куланжа.

Однако строго научного анализа понятия рабства в Античности и Средневековье в этих трудах нет; в основном авторы прибегают к описанию конкретных прав и обязанностей рабов и лично зависимых людей различных исторических эпох, нередко смешивая между собой различные по происхождению и функциям институты личной зависимости и несвободы в варварском обществе (как Летурно — институт литства и отпуска на волю, так и Турмань — институты заложничества, взятия в плен и рабскую зависимость).

К сожалению, как и упомянутые представители англоязычной историографии рабства конца XIX в., своё основное внимание они сосредоточили на периоде развития рабства и его характерных чертах после X–XI вв.

По сути, к анализу правового и социального положения рабов на материале Leges barbarorum обращался в своей работе только один их них — Ш. Летурно[414]. Однако у него данный раздел практически лишён аналитической части и сводится к пересказу видов преступлений и наказаний за них. Он не видел особой разницы не только между отдельными категориями рабов, но даже предполагал, что их статус в различных континентальных варварских правдах VI–IX вв. был эквивалентен, а сами рабы делились только на домашних и сельскохозяйственных.

Тем не менее, огромной заслугой Ш. Летурно, А. Турманя, Г. Нибура, Дж. Ингрэма долгое время оставалось именно теоретическое осмысление самого феномена рабства, широкое применение сравнительно- исторического и историко-генетического подходов к изучению этого общественного явления (рассмотрение истории рабства в различные исторические эпохи и в разных обществах и племенах). Несмотря на это, недостаточное обращение этих авторов к проблемам рабства в раннем Средневековье, весьма избирательное освещение источников (особенно варварских правд), привело к устареванию большинства выдвинутых ими положений уже к 20-м гг. XX в.

Также в этот период появляются работы по такой проблеме истории средневекового рабства, как освобождение лично зависимого населения и оформление статуса вольноотпущенников. Следует упомянуть прежде всего о работах М. Фурнье[415], которые представляют подробный анализ различных источников по этой проблеме. Монография Фурнье примечательна в плане чёткого разграничения различных способов освобождения рабов — «римских» (применявшихся в поздней Римской империи или в раннем Средневековье, но по отношению к галло — римлянам) и «германских» (бытовавших в среде германских племён со времени Тацита)[416]. Постепенно, как пишет автор, «этническая» специфика освобождения от рабства отступает на второй план, и в VIII–X вв. происходит смешение форм и их элементов в законодательных источниках и грамотах[417].

Основной характеристикой обобщающих работ по социальноэкономической истории раннего Средневековья на французском языке после 1914 г. было то, что их авторы не стремились к всеобъемлющему анализу всех законодательных источников, начиная анализ социальных категорий от эпохи правления Карла Великого и его детей. Соответственно, история рабства для многих классиков французской социальной истории «начиналась» с IX в.; в области источниковедения это привело к отходу от анализа казусов Салической правды и повышению внимания к другим законодательным источникам (каролингским капитуляриям IX–XI вв., описям церковных и светских поместий — полиптикам).

В качестве примера можно привести фундаментальные работы выдающихся французских историков М. Блока[418], Ж. Дюби[419], Р. Фоссье[420], голландки Р. Духар[421], а также бельгийского историка А. Верхульста[422]. Каждый из них по отдельности сделал в своих исследованиях очень важные выводы относительно социальной и аграрной истории Западной Европы IX–XV вв. Однако сведений о раннесредневековом рабстве в Северной Галлии и на Среднем Рейне (как и их предшественники, авторы почти не касались англо-саксонской истории Британии, исключение составляет лишь Фоссье) в этих работах содержится очень немного.

Например, большая работа М. Блока «Феодальное общество» (написанная им в 1939–1940 гг. и впервые изданная только в 1968 г.) касается развития понятий colonus, servus и servitium в поздней Античности и раннем Средневековье[423], постепенного перехода к новому виду зависимости (серважу) и формированию сеньорий высокого Средневековья и отношений господства-подчинения на основе падения статуса ранее свободных земледельцев и их обращения в зависимых крестьян[424], а также посвящает небольшой раздел министериалам[425]. В целом, его выводы о социальном и правовом положении рабов в Галлии V–IX вв. совпадают с идеями, высказанными в конце XIX ― начале XX в. немецкими историками права и хозяйства (такими, как Х. Бруннер, К. Лампрехт и К.Т. фон Инама — Штернег).

Помимо общей капитальной монографии, Блок являлся автором нескольких исследовательских статей по проблемам раннесредневекового рабства и серважа, в т. ч. на материале меровингского и каролингского законодательства. Им были написаны обстоятельные статьи по следующим вопросам: переход от античного понятия раба как «говорящего орудия» и от института колонов к рабству в тех формах, как оно существовало в варварских королевствах, а в IX–XIII вв. — к серважу и новому типу зависимости[426]; появления и развития министериалитета на землях Франции и Германии[427]. Именно М. Блоку удалось окончательно отделить рабов франкских правд и англо-саксонских законов от французских и немецких сервов и английских вилланов, сравнив последних скорее с римскими колонами и зависимыми земледельцами, приписанными к землям короля, церкви и магнатов (adscripticii, servi glebae)[428]. Если первые для него оставались порождением варварского общества, на которое в известной мере воздействовали римские институты личной зависимости, то последние уже были представителями феодального общества.

При описании поместного землевладения IX–XI вв. представитель «второго поколения» школы «Анналов», Ж. Дюби, и бельгийский учёный А. Верхульст обращали своё внимание прежде всего не на варварские правды и капитулярии как источник по истории рабства, а на материалы картуляриев (сборников грамот) и полиптиков[429]. Р. Фоссье, напротив, наряду с изучением материала грамот и полиптиков вернулся к анализу законодательных источников германских племён, имея в виду прежде всего Баварскую, Алеманнскую, Бургундскую правды и законы англо-саксов. Однако состояние рабов в период до нормандского завоевания в Англии 1066 г. и до начала правления Карла Великого по материалам законодательства в их работах оставалось освещённым слишком фрагментарно, а их выводы в основном повторяли результаты исследования, которых достигли немецкие исследователи аграрной истории в первой половине XX в. и наиболее выдающийся историк рабства в рамках школы «Анналов» — М. Блок[430].

Наряду с написанием обширных трудов и объёмных статей по общим проблемам аграрной истории и социального устройства, в которых, как было показано выше, сведения законодательных источников раннего Средневековья о рабстве занимали относительно скромное место, во второй половине XX в. вышли сразу две фундаментальных монографии, посвящённые исключительно этой проблематике и задействовавшие обширный пласт источников (законодательство поздней Империи и раннесредневековых королевств Западной Европы, агиография, постановления церковных соборов, нарративные и документальные источники, франкские юридические формулы). Речь идёт о работах бельгийца Ш. Верлиндена и француза Д. Бондю, заслуги которых в изучении иснтитута рабства IV–XI вв. являются общепризнанными.

Оба вписывают институт рабства германских племён в широкий исторический контекст. Так, Верлинден в первом томе предлагает свою схему эволюции рабства в Испании и во Франции от момента образования на этих территориях германских королевств до XV в., а во втором — в период раннего и развитого Средневековья в средиземноморском мире (Италия, Византия и Левант)[431]; Бондю же вписывает рабство IV–X вв. в социальный контекст перехода от позднеримского времени к германским королевствам и далее — Империи Каролингов, тем самым разделяя идею Фюстель де Куланжа об унаследовании многих черт античного рабства в социально-правовом положении рабов варварских королевств[432]. Итогом постепенного изменения статуса зависимого населения раннесредневековых поместий авторы видят возникновение классического средневекового серважа в XII–XIII вв. Впрочем, по ходу анализа раннесредневекового рабства и Ш. Верлинден, и Д. Бондю делают важнейшую оговорку о том, что многие черты серважа появляются у рабов меровингской эпохи и находят своё полное выражение уже в IX–X вв[433].

Вместе с тем, оба автора отчётливо показывают различия в социальных статусах лично зависимых людей в позднеримском и меровингском обществах, которые заключаются в наличии признаваемых Салической правдой и франкскими документами полусвободных категорий (германских вольноотпущенников, литов, колонов и пр.), тогда как классическое римское право знало только два противоположных состояния — свобода инесвобода[434].

Верлинден и Бондю особенно при этом подчёркивали тот факт, что и для бургундского и вестготского обществ конца V ― начала VI в., и для Северной Галлии VI–IX вв. даже при некоторых изменениях в их структуре сами пути попадания в рабство в целом остаются сходными[435]. Кроме того, у Бондю изложению механизмов пополнения рабской прослойки у северогерманских племён предпосланы замечания об источниках рабства в позднеантичном законодательстве IV в. (Кодексе Феодосия), в котором он также находит много общего с положением дел в Северной Галлии VI–VIII вв[436]. Одновременно Ш. Верлинден и Д. Бондю обстоятельно пишут об изменении состояния рынка рабов при переходе от Античности к Средневековью: в отличие от Римской империи, каролингские государи столкнулись с новой серьёзной угрозой на восточных границах своих владений — со славянскими племенами; это приводит к наименованию всей массы рабов понятием, имеющим в современных европейских языках прямое родство со славянством как этнической общностью (нем. Sklave, англ. slave, итал. schiavo, исп. esclavo, франц. esclave, араб. sakäliba).

Именно Верлинден был первым из историков, пишущих на французском языке, кто обратил внимание на этнический компонент в составе рабов[437], на упадок института рабства при Каролингах и постепенный переход к серважу в результате иссякания этого источника[438], а также новое обозначение лично зависимых людей во Франции и Германии XI–XIII вв. (esclave — serf; Sklave — Eigenleute).

Отдельные разделы были посвящены занятиям рабов и связанными с ними различиями в социальном статусе (в частности, в размерах штрафов и возмещений за лишение жизни рабов)[439], правовому статусу рабов согласно Салической правде[440] и постепенному улучшению положения рабов в VI–IX вв. на основании постановлений церковных соборов. Авторами особенно подробно рассмотрена роль церкви в формировании новых общественных отношений той эпохи: регулярная практика освобождения в храме, церковная проповедь смягчения нравов по отношению к рабам вкупе с постепенным подчинением духовными лицами земельных наделов и их обитателей приводили к возникновению в VI–VIII вв. новых общественных слоёв, основы для будущего крестьянства Западной Европы[441].

Выдающийся французский историк второй половины прошлого столетия, П. Бонасси[442], не являясь автором капитального труда по истории рабства в Западной Европе раннего Средневековья в целом (основная сфера его исследовательского интереса лежит в области рабства в Юго-Западной Европе, в частности, Испании и Южной Галлии), тем не менее, остаётся прекрасным знатоком историографии по данному вопросу.

В обзоре, посвящённом проблемам рабства в Западной Европе IV–XI вв., им уделяется небольшое место анализу социального и правового статуса рабов в варварских правдах[443]. По сути, он повторяет то, что было написано за полвека до этого Ш. Верлинденом; однако этот материал он делает более глубоким, сравнивая рабов в Салической правде с рабами у вестготов, социальное положение которых было описано в Книге приговоров (или Вестготской правде). Вместе с тем, он значительно углубляет исследование последнего по части анализа источников рабства[444], церковной политики по отношению к рабству в раннем Средневековье и отпуска рабов на волю[445].

К сожалению, Верлинден, Бонасси и Бондю совершенно не обращаются к проблеме текстологии, к анализу времени и причин появления тех или иных законодательных установлений в отношении рабов в Салической правде и других варварских правдах. Подход Верлиндена и Бондю к текстам юридических формул и церковных соборов разительно отличается от подхода Х. Нельзена. Если немецкий автор использовал их анализ как дополнение к текстологическому анализу Lex Salica, делая упор на законодательстве начала VI ― начала IX вв. как на основном источнике для изучения эволюции социально-правового статуса раба в обществе Меровингов и Каролингов, то для французских исследователей уже варварские правды служили своего рода дополнением к обширному материалу различного рода — данным полиптиков, картуляриев, юридических формул, нарративных истоников, на основе которых они делали выводы об изменении положения раба в германских королевствах на протяжении V–IX вв.

§ 2.5. Отечественная историография конца XIX ― начала XXI в.:

Наличие в отечественной исторической науке XIX в. мощного исследовательского направления, которое изучало социально-экономическую историю, привело к появлению на рубеже XIX–XX в. нескольких фундаментальных работ по общим проблемам социальной, правовой и аграрной истории Англии и Франции раннего Средневековья. Интерес исследователей западноевропейского Средневековья к законодательным источникам, в частности — варварским правдам, уже в этот период сформировал устойчивое и влиятельное направление, изучавшее на основе этих источников общинное устройство германских королевств, экономические, политические и социальные институты различных племён.

Методологической основой для изучения раннесредневекового права некоторые медиевисты рубежа XIX–XX вв. называли неокантианство (Д.М. Петрушевский), другие же — исторический материализм, основанный преимущественно на взглядах К. Маркса и Ф. Энгельса (Н.П. Грацианский). После прихода к власти в России большевиков в 1917 г. методологическое многообразие сначала осторожно, а затем (к середине и концу 20-х гг.) — всё более настойчиво сворачивается; единственной и господствующей схемой исторического процесса, в которую было необходимо вписывать любые социальные феномены Средних веков, вплоть до середины 50-х гг. становится марксистское учение об общественных отношениях в том виде, в каком оно сформировалось в «Кратком курсе истории ВКП(б)» 1938 г. Непременным атрибутом этой схемы становится признание развития мирового порядка посредством перехода от одной ступени развития, называемой общественно-экономической формацией, к другой; в этой схеме существовало пять формаций, через которые непременно должны были пройти все исторические народы мира (в т. ч. германские племена и королевства, ставшие основой многих современных государств Западной Европы): первобытность, рабовладение, феодализм, капитализм, коммунизм. Все формации, кроме первой и последней, отличались наличием двух антагонистических классов, которые вели между собой постоянную борьбу.

Поскольку Средние века от самого падения Рима были отнесены к феодальной формации, проблема рабства в варварских королевствах многими советскими учёными первой половины XX в. просто не ставилась; развитие институтов личной зависимости они прослеживали не на примере многообразия категорий Салической правды или англо-саксонского законодательства, однако в рамках формирования слоя крестьян, лишившихся своих личных прав и собственности и вступивших в антагонистические противоречия со своими хозяевами — крупными светскими или церковными землевладельцами.

Тем самым, проблема изучения германского рабства и его категорий как феномена социальной истории поздней Античности и раннего Средневековья была искусственно разорвана на две части: общинные распорядки германцев времени Тацита предполагали наличие рабов, но они не играли видимой роли в производительных силах первобытного общества; германские рабы и имеющие сходство с рабством социальные категории VIIX вв. рассматривались в лучшем случае как «строительный материал» для класса феодально зависимого крестьянства (вилланов, сервов), составившего основу несвободы в высоком и позднем Средневековье.

Пионером в области изучения истории рабства и личной зависимости в Англии в Российской империи стал П.Г. Виноградов. Вклад П.Г. Виноградова в отечественное и зарубежное англоведение сложно переоценить. Значительную часть своих работ он опубликовал на английском языке; его позиция по вопросам эволюции статуса различных зависимых категорий англо-саксонского общества, наряду со взглядами его ученика, Д.М. Петрушевского, в начале XX в. была наиболее авторитетной не только в кругу российских учёных, но и за рубежом.

Несмотря на то, что Виноградов небольшое место уделял англосаксонским законам как источнику для изучения лично зависимых статусов в раннесредневековой Англии, явно отдавая предпочтение Книге Страшного суда, многие из его выводов по истории рабства VII ― начала XI в. сохраняют свою научную ценность. Так, Виноградов рассматривал кентские законы VII в. прежде всего в контексте северогерманских варварских правд, подчёркивая родство многих общественных категорий в континентальных и островных правовых источниках. Также огромной заслугой Виноградова является обращение (впервые в английской историографии) к латинскому переводу древнеанглийских законов — Quadripartitus, и трактовка статуса отдельных социальных категорий раннесредневековой Англии при помощи сопоставления древнеанглийской терминологии и её латинского перевода[446].

Он одним из первых среди авторов, писавших в XIX в. на английском языке, верно определил категорию лэтов как общегерманский институт личной зависимости, «податной зависимости местных жителей от завоевателя». Также местными жителями кельтского происхождения, попавшими в податную зависимость от короля Уэссекса или крупных землевладельцев, Виноградов считал и уилов (wealh); однако он подчёркивал то, что в судебных памятниках их статус был значительно выше статуса простых рабов (þeow)[447]. Особую сложность рабской прослойки VII–XI вв., по его представлениям, придавала множественность путей попадания в рабство (закабаление за долги и преступления, покупка на рынке, пленение в ходе войны, наследование статуса раба)[448].

В отличие от Ф. Сибома, Виноградов резко выступил против сравнения категории ministeriales (министериалы), содержавшейся в континентальных правовых источниках, с квалифицированными слугами англо-саксонского и нормандского периода, подчёркивая бóльшую социальную пестроту последних (поскольку они были как свободными, так и рабами, могли иметь или не иметь земельные держания) и невозможность свести их статус к статусу раба[449].

Резко расходился Виноградов с английской наукой XIX в. и в оценке положения населения поместий в англо-саксонский период. Гораздо большее внимание, чем его предшественники, он уделял участию бывших свободных, известных в раннем Средневековье как кэрл (ceorl), в формировании класса поземельно зависимого крестьянства. По мнению Вингорадова, уже в X–XI вв. этот термин потерял первоначальное значение свободы как экономической независимости от другого, более богатого человека[450]. Эта часть англо-саксонского общества, наряду с изначально свободными генитами, гебурами и котсетлами[451], отмеченными в RSP, постепенно теряла свои социальные позиции и к началу XI в. попадала в зависимость к крупным светским и церковным землевладельцам. Напротив, рабы англо-саксонского времени к моменту нормандского (а нередко — и датского) завоевания получают ряд прав, ранее ассоциировавшихся со свободными людьми[452], и составляют вместе с вышеупомянутыми категориями класс лично и поземельно зависимого крестьянства[453].

Д.М. Петрушевский, изучая проблемы средневекового общественного устройства, также уделял большое внимание рабам германских племён[454]. Будучи последовательным сторонником теории общинного устройства, распространённой в трудах немецких историков, Петрушевский рассматривал проблему рабства в Западной Европе раннего Средневековья через призму отсутствия у рабов и других внеобщинных категорий (литов, вольноотпущенников и лично зависимых слуг крупных землевладельцев) определённых прав и обязанностей, которые были характерны для германских общинников.

Наряду с немецкими историками права и хозяйства, Д.М. Петрушевский начинал анализ правового статуса рабов и вольноотпущенников со времени Тацита. В отличие от историков права из Германии, он полагал статус рабов не просто подобным римским колонам, но радикально отличным от статуса античного или франкского раба — статуса господского имущества (res): по его мнению, они имели даже некоторые личные права, такие как распоряжение собственным участком и резкое ограничение телесных наказаний[455]. Такая идеализация положения раба была в целом нехарактерна даже для зарубежной науки XIX в., поскольку, согласно классическому учению об общине, исключение раба из родовой организации автоматически лишало его всяких прав; признавая первый пункт, Петрушевский, тем не менее, отвергал его прямое следствие.

Несколько противоречивым поэтому выглядит оценка положения раба (þeow в Англии, servus в меровингском и каролингском обществе) в обществе англо-саксов и салических франков, где он как раз выступает как человек, не имеющий никаких прав и приравненный к имуществу своего господина. В этом отношении его статус, описанный Д.М. Петрушевским, приближается к описанию социального статуса германского раба у Вайтца и Бруннера с тем отличием, что отечественный исследователь не признавал за бесправным рабом возможности возмещения вергельда. К сожалению, основной упор при описании франкского рабства исследователь сделал не на Салическую правду, а на «Капитулярий о поместьях»; тем самым раб в описании Петрушевского превратился в ближайшего предшественника средневекового серва, который нёс оброчную и барщинную повинности по отношению к господину (в Pactus legis Salicae об этом нет ни слова)[456].

Определённые противоречия присутствуют у Петрушевского в описании положения литов (laets в Англии, liti на континенте). С одной стороны, он говорил об их приближении к свободным германцам (в силу наличия ограниченной правоспособности на суде, вергельда и участия в ополчении). С другой стороны, он же писал о близости их статуса к патриархальным рабам времени Тацита[457]. В целом, необходимо признать тот факт, что категория литов в начале XX в. в России ещё не была достаточно хорошо изучена в силу ограниченности источниковой базы и ограниченного доступа к иностранной литературе; понятие «полусвобода» (опирающееся на традицию немецкой истории права) получает более или менее широкое распространение лишь со второй половины XX в. Тем не менее, институт литства на континенте Петрушевский связывал с неполным освобождением раба из его несвободного состояния[458].

Говоря о другом полюсе личной зависимости, на котором постепенно накапливались ранее свободные члены германской общины, становившиеся в результате королевских пожалований, добровольной отдачи под покровительство и защиту (mundium, commendatio) или прямого подчинения небольших земельных наделов крупными землевладельцами, Петрушевский ограничивался описанием общих для Западной Европы тенденций возникновения феодальных поместий[459]. К сожалению, при этом он практически ничего не говорил о сближении роли германских рабов и бывших свободных представителей германских племён, попадающих в зависимость от короля, церкви и крупных светских землевладельцев; образование класса феодально зависимого крестьянства у Петрушевского выглядит преимущественно как процесс обременения новыми повинностями и лишения свободы бывших общинников, лишившихся земельных наделов или защиты традиционных институтов германской общины.

Несмотря на очевидные недостатки работ Петрушевского, именно он является родоначальником сравнительного подхода при изучении франкских и англо-саксонских институтов личной зависимости в отечественной исторической науке.

Большой вклад в изучение социальной истории раннего Средневековья на материале варварских правд внёс ученик Д.М. Петрушевского, А.И. Неусыхин. Ещё в своей ранней работе, которая трактовала общественный строй времени Тацита как приближавшийся в некотором отношении к классовому[460], он обратился к внимательному анализу варварских правд, а в 40-х — 60-х гг. предложил считать отражённые в них социальные реалии признаком особого типа переходного общества — уже не первобытного, но ещё не феодального[461]. Тем самым Неусыхин поддержал тех исследователей истории Древней Руси и Западной Европы, которые уже в 30-х гг. боролись с повсеместным засилием в исторической науке т. н. «пятичленки» и пытались ввести понимание «дофеодального» (переходного) периода в отношении славянских и германских племён Западной, Центральной и Восточной Европы и их исторического пути на рубеже Античности и Средневековья[462].

В первую очередь, в отличие от Петрушевского, Неусыхин обращает внимание на незначительную роль рабского труда в варварских правдах (и в первую очередь — Салической правде). Свобода в обществе салических франков не носила негативный характер, т. е. не являлась статусом, противостоящим только рабству и личной зависимости (как это произошло при становлении средневекового серважа); более того, свобода в варварских правдах носила градуированный характер[463]. В силу этого для А.И. Неусыхина очень важными темами было обсуждение статуса литов[464] и вольноотпущенников[465] в северогерманских и франкских правдах, а также в англо-саксонских и скандинавских законах. И если его выводы о правовом статусе раба не слишком отличались от выводов Д.М. Петрушевского (полное бесправие на протяжении VI–VIII вв. и отсутствие вергельда), то анализ положения литов Неусыхиным представляет собой блестящий образец работы с текстом Салической, Саксонской, Фризской правд. Главный вывод, который он сделал на основе этого анализа — это промежуточное положение литства, которое можно приравнять к немецкой категории Halbfreie и даже назвать «несвободной свободой»[466].

Анализ правового статуса литов, в котором отмечены его ограниченные имущественные и судебные права, дополнен анализом его хозяйственной деятельности: Неусыхин сделал ключевой вывод о том, что литы составляли значительную для раннесредневекового общества прослойку лично зависимых земледельцев, которая в перспективе вливается в общую прослойку феодально зависимых держателей. Тем самым подтверждается вывод А.И. Неусыхина о происхождении многих северогерманских литов от попавших в долговую зависимость или отдавшихся под покровительство свободных членов племён[467], а не только от завоёванных франками при переселении в Галлию местных жителей (тем более, саксы и фризы не завоёвывали территорий римских провинций).

Ещё более важным для отечественной исторической науки явился анализ Неусыхиным социально-правового положения раба в обществе салических франков VI–IX вв. Несмотря на то, что он повторил многие тезисы, уже выдвинутые до него Вайтцем, Ястровом, Бруннером и Вергеланд, это был первый для советской исторической науки пример глубокого анализа Салической правды на предмет эволюции состояния рабства в обществе салических франков. Ему впервые удалось показать, как из полностью бесправного объекта приложения права, который входил в состав имущества господина, мог быть им завещан другому лицу или передан в наказание а проступок, раб превращается в «персону ограниченного права» с наличием ограниченных судебных прав (указание в суде на своего похитителя; смягчение формы наказания и т. д.)[468]. Тем не менее, Неусыхин выступал категорически против механического отнесения франкских, саксонских или фризских рабов и литов к закрепощаемым категориям, формировавшим массу эксплуатируемого населения; для раннего Средневековья это была лишь одна из многих прослоек, впоследствии вошедших в состав лично и поземельно зависимого крестьянства[469].

Во второй половине XX в. продолжает развиваться исследовательская тематика, связанная с англо-саксонских рабством. Для 50-х — 70-х гг. значительным достижением в области изучения общины донормандской Англии стали работы А.Я. Гуревича[470], М.Н. Соколовой[471], К.Ф. Савело[472]. Тем не менее, они дают немного сведений о статусе рабов в законах VII–XI вв. Основным движущим мотивом развития общественных отношений в Англии англо-саксонского периода они называют закрепощение бывших свободных земледельцев, появление на протяжении VII–X вв. у них господ — крупных землевладельцев, земельные владения которых формируют манориальную систему. В рамках такого анализа любые проявления понижения статуса простых свободных, обращение некоторых из них в долговое рабство рассматривались как предвестник будущего торжества феодальной формации[473]. Крайне сжатый очерк состояния рабов в Кенте и Уэссексе VII в. даёт только А.Я. Гуревич[474].

Вместе с тем, его же перу принадлежат крайне интересные очерки о Rectitudines singularum personarum, в которых он анализирует различные категории зависимого населения англо-саксонского поместья, их обязанности и службы и приходит к выводу о сближении статуса господских рабов, лично и поземельно зависимых людей (гениты, гебуры, котсетлы) и постепенном формировании единого слоя крестьянства[475].

Большое значение для анализа тематики рабства в западноевропейском обществе раннего Средневековья имеют работы, прибегавшие к компаративному анализу сведений нарративных и правовых источников Восточной и Западной Европы. К числу последних относятся труды А.П. Новосельцева, Л.В. Черепнина, В.Т. Пашуто[476], М.Б. Свердлова[477], И.Я. Фроянова[478]. Несмотря на то, что они были посвящены социальной истории Восточной Европы, авторы обнаруживали в славянских источниках IX–XIII вв. интересные параллели к западноевропейским памятникам VI–XI вв.

Так, В.Т. Пашуто и Л.В. Черепнин писали об общности путей пополнения прослойки рабов в Западной и Восточной Европе[479]; более того, речь шла не только о сравнении германцев и восточных славян, но также привлечении данных о работорговле в землях прибалтийских народов (эсты, латыши, курши)[480].

Значительное сходство путей попадания в зависимость (в результате военных действий антов и склавинов с Византийской империей, а затем — восточных славян со своими соседями) демонстрирует исследование И.Я. Фроянова[481].

Особое значение для понимания категорий рабства и личной зависимости в Западной Европе имеет проведённый М.Б. Свердловым анализ терминологии Правды Русской и летописных источников[482]. Сходство некоторых разрядов рабов в западноевропейских и восточноевропейских источниках, равно как и правового статуса их представителей («рабов высшей категории» — участников поместной администрации; челяди — домашней прислуги; долговых рабов), свидетельствовало о наличии общих черт в эволюции социальных статусов архаических обществ Европы.

Конец XX и начало XXI вв. ознаменовались появлением в России внушительной школы англо-саксонских исследований, один из центров которой находится в Воронеже. Прекрасными образцами анализа социальной истории Англии раннего Средневековья являются труды двух воронежских учёных, А.Г. Глебова[483] и А.Ю. Золотарёва[484]. И если А.Г. Глебов пишет о рабах англо-саксов в целом, вписывая их в контекст социальной истории VIIXI вв., то А.Ю. Золотарёв специально останавливается на правовом положении рабов и его эволюции в различных источниках (в т. ч. законодательных).

По мнению А.Г. Глебова, англо-саксонское общество в VII–X вв. поэтапно продвигается к формированию эксплуатации и отношений господства-подчинения; при Альфреде Великом происходит формирование раннеклассовых отношений[485]. В рамках этого подхода рассматриваются различные категории лично зависимого населения Кента и Уэссекса (þeow, esne, læts), которые изначально различаются по своей роли в хозяйственной жизни и правам, но ко времени Альфреда (конец IX в.) сближаются между собой и образуют единый слой бесправного, лично зависимого населения[486]. Отдельно оговаривается тот факт, что во многих поместьях X ― начала XI в. труд прежних рабов и полусвободных сохраняет своё значение; это выражалось в суровых телесных наказаниях этих категорий несвободного населения за бегство (вплоть до побивания камнями)[487].

Некоторые расхождения между двумя исследователями намечаются при описании правового статуса и ответственности раба: если А.Г. Глебов говорит об отсутствии у раба вергельда и практически всяких прав[488], то А.Ю. Золотарёв находит в англо-саксонском законодательстве признаки сохранения за рабами ограниченной правоспособности. Так, порабощённые за преступления (witeþeow) или должники сохраняли связь с родственниками и могли быть выкуплены величиной своего вергельда; рабы могли иметь имущество; они были ограждены от прямого произвола господина наряду со свободными, находившимися под патронатом богатых землевладельцев (в частности, рабы не должны были по его приказу работать в воскресенье). С другой стороны, многие нарушения раба предусматривали телесные взыскания; эти наказания, как полагает А.Ю. Золотарёв, носили особый, «подчёркнуто унизительный» характер, в отличие от наказаний свободных[489].

Таким образом, следует признать тот факт, что тема изучения социально-правового статуса раба и его эволюции в Англии и Северной Галлии на материале законодательных источников была очень популярной для России на протяжении конца XIX — второй трети XX в. В рамках учения исторического материализма были выработаны основные исследовательские подходы к теме. Некоторые из исследовательских подходов советского времени (например, изучение уровня эксплуатации рабов) были продолжены современными англо-саксонистами.

Согласно устоявшемуся мнению, распространённому в наши дни, германское рабство в Англии и на континенте имело вспомогательное хозяйственное значение и приближалось к патриархальному варианту, описанному Тацитом в его «Германии». Постепенное формирование феодальных институтов (покровительство, иммунитеты, королевские пожалования и т. п.) и попадание в личную и поземельную зависимость многих рядовых свободных предопределило формирование общего класса феодально зависимого крестьянства (сервов во Франции, вилланов в Англии); прослойка германских рабов была включена в них как органическая часть, в результате постепенного повышения её правового статуса и приобретения ею ограниченной правоспособности.

К сожалению, для России второй половины XX в. наблюдается значительный отход от тематики исследования рабства Салической правды и франкских капитуляриев; можно говорить о том, что во многом именно англо-саксонские исследования активно поддерживают интерес к теме германского рабства VI–XI вв. При этом часть документов (например, «Капитулярий о поместьях», многие меровингские и каролингские капитулярии) остаются практически не изученными отечественной медиевистикой на предмет получения информации о различных категориях лично зависимого населения. Также в России, как и на Западе, в настоящее время крайне мало внимания уделяется самой дефинии рабства.

Исключение из данной тенденции составляет монография И.С. Филиппова «Средиземноморская Франция в раннее средневековье: проблема становления феодализма», вышедшая в 2000 году. Шестая глава этой фундаментальной работы специально посвящена социальной истории южногалльских земель в VI–XII вв.[490] Уделяя большое внимание формированию системы вассалитета, автор в равной степени подробно освещает общественные процессы в южногалльском обществе, приведшие к формированию феодально зависимого крестьянства. Для этого И.С. Филиппов привлекает огромный пласт источников самых разных жанров — библейские тексты, гомилетику, произведения отцов церкви, завещания, юридические формулы, грамоты, дипломы, капитулярии, полиптики.

Крайне важными представляются, прежде всего, выводы исследователя в отношении состава населения южногалльских поместий и удельного веса различных его категорий. Грамоты и полиптики IX–X вв., как определяет И.С. Филиппов, не знают разделения рабов на движимое и недвижимое имущество, как это можно видеть в северогалльских капитуляриях того же времени. Соответственно, термины servus и mancipium (последнее — в качестве общеродового понятия, означающего всю совокупность бесправного населения светских и духовных поместий) выступают в них в качестве синонимов[491]. Также он много пишет о колонах и других зависимых категориях, являвшихся наследием позднеримского общества, подчёркивая, подобно Н.Д. Фюстель де Куланжу, невозможность их механического противопоставления как зависимого населения галло-римского происхождения рабам-германцам[492].

Согласно мнению И.С. Филиппова, постепенно формирующиеся отношения крепостной зависимости в Южной Галлии VI–XI вв. достаточно ярко проявляются в прикреплении всех лично зависимых категорий населения к землям определённого поместья. Это выражается, например, в придании бывшим членам рабской фамилии, обозначенным в текстах полиптиков как cottidiani и triduani, земельных участков и исполнении ими различных натуральных повинностей в пользу своего господина (на протяжении 6 и 3 дней в неделю соответственно)[493]. Постепенно оппозиция «servi et ingenui», имевшая определяющее значение для позднеримского общества, заменяется на другие (например, «servi et coloni») или вовсе исчезает; о населении же отдельных монастырских поместий источники упоминают как о людях (homines) без конкретизации их социального статуса[494].

Ключевой вывод И.С. Филиппова заключается в том, что унификация социально-правового положения крестьян приводит к тому, что к XI в. и в Средиземноморье, и в Германии, и в Северной Франции из большинства полиптиков исчезает описание статуса отдельных крестьян и их держаний, которое заменяется на описание большой группы дворов и роспись их хозяйственных функций в рамках поместий. Различные зависимые категории (и бывшие рабы, посаженные на землю, и бывшие свободные, потерявшие своё полноправие) в рамках светских и церковных поместий, таким образом, по своему социальному статусу, судебным правам, тяжести платежей и повинностей сливаются в «далеко не однородный, но обладающий определённым единством класс зависимых крестьян»[495].

Важные выводы относительно статуса вольноотпущенников в вестготском обществе VI–VII вв. содержатся в работах Е.С. Марей (Криницыной)[496]. Рассматривая постановления Толедских соборов, она фактически вводит в оборот новый для отечественный науки источник по истории рабства. Многие её выводы относительно их юридического и социального статуса (например, о большей степени зависимости по сравнению с вольноотпущенниками римского времени), а также глубокий анализ отдельных правовых казусов могут служить отправной точкой для возрождения в России историко-сравнительных исследований, построенных на основе варварских правд. Так, многие черты статуса вольноотпущенников вестготов и франков в VI–VII вв. оказываются, согласно выводам Е.С. Марей, сходными: например, те и другие часто оказывались под патронатом бывших владельцев (монастырей), были ограничены в перемещениях за пределами епархии и распоряжении своим имуществом.

§ 2.6. Рабство как категория и как социально-правовой статус: постановка проблемы:

Для более углублённого понимания проблемы рабства в раннесредневековой Западной Европе необходимо отдельно остановиться на конкретной дефиниции, которая позволит проанализировать в ходе дальнейшего исследования содержание тех правовых источников, которые имеются в нашем распоряжении.

С точки зрения простого обывателя, «рабство» — это состояние, противостоящее свободе и полноправию, следовательно, означающее несвободу и определённую степень бесправия. Однако, строго говоря, под это определение подходит множество различных социально-правовых статусов: и нахождение в плену, и прикрепление к земле зависимого человека и его потомков, и принудительное исполнение отработок в пользу богатого соплеменника для получения недоступных ранее ресурсов (пропитания, сельскохозяйственного инвентаря, скота и построек), и некоторые другие неравноправные отношения между индивидами.

Для того, чтобы избежать такой путаницы и возможно более рельефно очертить границы личной зависимости и рабства, зарубежная наука XIX–XX вв. потратила не один десяток лет. Свои определения рабства и его составляющие выдвигали и историки права, и представители социальной истории, и этнологи, и антропологи, и источниковеды.

Некоторые из этих определений были слишком широки и по хронологическому, и по географическому охвату и не отвечали задачам анализа правового материала германских племён и народов VI–XI вв. К такого рода дефинициям следует прежде всего отнести те, которые были предложены европейскими учёными-этнологами или теми исследователями, которые ставили своей задачей охват как можно более широкого материала различных эпох и континентов (яркие представители — Дж. К. Ингрэм, Г. Нибур, О. Паттерсон) или же принадлежали к т. н. «романистическому направлению историографии» XIX в. (Ш. Летурно, Н.Д. Фюстель де Куланж)[497]. Дж. К. Ингрэм, Г. Нибур и О. Паттерсон выводили наиболее расплывчатую дефиницию рабства, совокупность элементов которой максимально широко встречалась у всех племён и народностей (от рабов науру до российских крепостных крестьян), что размывало само понятие рабства как социально-правового института[498] и делало его непригодным для целей анализа общественной структуры раннесредневековой Европы.

Вместе с тем, «романисты», несмотря на наличие чёткого критерия для описания института франкского рабства — его подобие позднеантичным институтам личной зависимости (в частности, колонату), также не смогли чётко сформулировать специфику перехода от рабства античного и раннесредневекового типа в Западной Европе к средневековым типам личной и поземельной зависимости. В первую очередь, их попытки механического переноса особенностей римского (классического) рабства на рабство германских племён терпели неудачу из-за отсутствия сколько-нибудь заметного римского влияния на англо-саксонское общество[499] и северогерманские племена (саксы, фризы, тюринги); в этих условиях родство между германскими правовыми и социальными институтами у франков, англо-саксов и северных германцев ими просто замалчивалось.

Таким образом, крупнейшие исследовательские направления и дисциплины XIX ― начала XX в. (такие как этнология, позитивистская историография и «романистическое направление» в изучении истории Средневековья) мало чем не могут помочь современным историкам в деле определения дефиниции «германское рабство» и его основных компонентов и составляющих. Единственным полезным замечанием является мнение о том, что господин раба в любом обществе (в т. ч. франкском обществе времени Меровингов и Каролингов и в англо-саксонской Англии) владеет его личностью и некоторым набором прав, позволяющим ему реализовывать свою власть над рабом.

То, что не удалось сделать французским историкам при использовании сравнительно-исторического и стадиально-хронологического подходов, получилось у германских историков права XIX — начала XX в. В частности, речь идёт о трёх представителях школы правовой истории — Г. Вайтце, Х. Бруннере и И. Ястрове, идеи которых послужили основой для последующих выводов о положении рабов во франкском и англо-саксонском обществах и эволюции их статуса в период раннего Средневековья множества представителей направления правовой истории как в Германии, так и в других странах Западной Европы и Америки. Так, для И. Ястрова рабский статус на землях германских племён характеризовался четырьмя основными параметрами: а) отсутствием вергельда (т. е. виры, которая причиталась роду лично зависимого человека в случае его насильственной смерти и которая заменяла собой древнее право кровной мести); б) ответственность господина за преступления своего раба; в) выплата возмещения господину (а не самому рабу) в случае совершения преступления против его зависимого человека; и г) отсутствие у рабов правоспособности и права участия в судебном собрании в качестве одной из сторон процесса[500]. А.М. Вергеланд в результате анализа более широкого, чем И. Ястров, круга источников, пришла к сходным выводам, однако четыре основных признака рабства в германском обществе ей виделись несколько иначе. Так, она включала в это число: а) принадлежность человека к имуществу (как движимому, так и недвижимому); б) отсутствие прав на участие в общественной жизни (запрет покупать, продавать или обменивать имущество; непризнание браков и др.); в) отсутствие общественного статуса вне отношений со своим господином; и г) обоснование самого существования раба существованием его господина[501].

Отечественная наука середины XX в. также выработала свой подход к определению правового статуса раба. Этот подход связан с именем А.И. Неусыхина, который касался в своих работах разграничения социальных статусов в варварском обществе (к такого рода обществам он относил и франкское, и англо-саксонское) на основе правовых источников. Так, он говорил о «позитивной» и «негативной» свободе в Средние века. По мнению А.И. Неусыхина, «позитивная» (или «ранжированная») свобода представляла собой конгломерат отдельных социально-правовых статусов, к которому относились те представители германских племён и местных жителей бывшей Империи, которые обладали определёнными правами и обязанностями в рамках варварского общества (правом — обязанностью участия в судебном и народном собрании, ношения оружия и участия в ополчении; правом принадлежности к родовому объединению и обладания участком земли в рамках племени и др.). Некоторые из лично и поземельно зависимых людей (вольноотпущенники, литы, податные категории галло-римлян и кельтов Британских островов), не будучи полностью свободными, тем не менее, не причислялись к рабам. «Негативная» же свобода являлась прямым противопоставлением полной несвободе, в которую попадало на рубеже раннего и развитого Средневековья подавляющее большинство лично и поземельно зависимого населения (известного под именем сервов во Франции и вилланов в Англии)[502].

Таким образом, согласно точке зрения отечественной исторической школы, основным критерием для определения принадлежности индивида к рабскому или свободному состоянию была степень его причастности к совокупности перечисленных прав-обязанностей; полное отчуждение от них означало и полное порабощение. В этом отношении точка зрения А.И. Неусыхина находилась на стыке немецких школ права (Rechtsgeschichte) и хозяйственной истории (Wirtschaftsgeschichte): она в значительной мере учитывала как материальные факторы рабской зависимости (отсутствие земли и собственного движимого имущества), так и правовые ограничения для рабов (фактическое отсутствие судебных прав и личности, невозможность вступать в сделки и пр.).

Безусловно, любая из представленных схем опускает те или иные важные черты рабского статуса у германских племён, однако в них также немало общих черт. Поэтому автор данного исследования предлагает следующее определение рабства, которое ему видится наиболее общим и охватывающим самые характерные черты рабства у франков и англо-саксов. Итак, германское рабство — это такое социальное и правовое состояние индивидума, при котором его личность находится во временном (в случае долгового рабства или совершения преступления, которое могло быть отработано или выкуплено штрафом) или постоянном распоряжении другого представителя варварского общества (как германца по происхождению, так и бывшего подданного Римской империи, и представителя другой племенной общности, например, кельта). Это состояние характеризуется отсутствием у раба судебных прав и имущества, которым он мог бы распоряжаться; интересы своего раба в случае совершения против него (или им самим) преступления представляет зачастую его господин, а не родовой союз (даже если человек находится во временном рабстве).

Некоторые черты германского рабства в Северной Галлии, на Среднем Рейне и на Британских островах со временем претерпевали изменения. Тем не менее, это не вело к уничтожению рабства как общественной структуры. Так, на протяжении VI–XI вв. рабы могли быть прикреплены господином к земле, а также получить ограниченные права по распоряжению пекулием. Они могли даже выступать в качестве ответчиков и свидетелей в судебном собрании. Однако до тех пор, пока они не получали возможности распоряжения своими личностью и имуществом (в частности, права заключать браки со свободными или зависимыми людьми; права передавать своё имущество — пекулий, по наследству вне зависимости от воли своего господина; права удержания за собой части продуктов, произведённых на своём участке), пока им не вменялось в обязанность тех же самых платежей, что и свободным земледельцам (в частности, церковной подати), они продолжали с точки зрения права оставаться бесправными рабами.

Кардинальные изменения в статуте рабов происходят именно под воздействием перечисленных выше факторов. Однако нельзя не упомянуть и о том, что повышение статуса бывших бесправных германцев происходит на фоне постепенного снижения статуса массы прежде свободного полноправного населения и тех категорий, которые обладали ограниченной свободой, но при этом не были приравнены к бесправным рабам. Такие категории лиц в результате различных факторов (попадание в материальную зависимость от могущественного земельного магната; добровольная отдача под опеку короля, церкви или светских землевладельцев; переход во всеми владениями в разряд земель светского или церковного иммунитета в результате королевского пожалования и др.) постепенно лишались своих прав-обязанностей и теряли важные элементы свободы; так, они больше не участвовали в ополчении, не могли свободно распоряжаться своим движимым имуществом без ведома господина или полностью снабжались орудиями труда и скотом своим хозяином, были вынуждены судиться в специальных сеньориальных судах под контролем агентов своего господина и т. д.

Поэтому процесс изменения правового и социального статуса рабов рассматривается нами в тесной связи с процессом перехода в личную и поземельную зависимость от крупных светских и церковных землевладельцев значительной части бывших полноправных членов франкского и англо-саксонского обществ. Кроме того, мы обращаем в своей работе особое внимание на такие аспекты рабского статуса, как сравнение путей попадания в рабство и выявление их удельного веса в различные временные периоды, а также отпуск рабов на волю и связанное с этим изменение их имущественного статуса и правоспособности.