Глава III. Эволюция института рабства в англо-саксонском обществе начала VII ― начала XI в.
§ 1. Источники рабства в англо-саксонском обществе начала VII ― начала XI в.
Огромное значение для понимания роли рабства и зависимых людей в англо-саксонском обществе придаётся анализу тех путей, посредством которых англо-саксы и иноплеменники[1051] переходили в подчинённое состояние. В силу ограниченности источниковой базы (по сравнению с континентальным правом) мы далеко не всегда можем с полной уверенностью говорить о том, какие из способов порабощения преобладали в тот или иной исторический период. Недостаток сведений о некоторых из этих способов в отношении определённого временного отрезка можно объяснить как историко-географическими особенностями формирования англо-саксонских королевств (в условиях практически полного отсутствия контактов с римской культурой), так и тематической ограниченностью большинства раннесредневековых письменных источников Англии (это касается практически всех правовых памятников VII–X вв.), а также относительной лапидарностью свидетельств источников нарративных (как в случае с «Церковной историей народа англов» Беды Достопочтенного и «Англо-Саксонской хроникой»).
На основе имеющихся у нас свидетельств мы можем говорить о формировании нескольких способов обращения в рабство[1052]. Все они могут быть сгруппированы таким образом, что становится видна их близость к источникам рабства, представленным на континенте, у франкских племён и их соседей VI–IX вв. Вместе с тем, отдельные проявления, а также удельный вес этих способов у англо-саксов могли значительно отличаться от путей обращения в личную зависимость, которые исследователи имеют возможность наблюдать в отношении континентальных германских племён Северной Галлии и Среднего Рейна.
§ 1.1. Взятие в плен и захват заложников:
В Англии раннего Средневековья этот путь приобретения зависимых людей был одним из наиболее распространённых. В VI–XI вв. ни одно из континентальных варварских королевств, равно как и англо-саксонских королевств в Британии, не испытывало недостатка во внутренних распрях и противостояниях с внешними врагами, а это значит, что поток пленников и такой специфический источник рабовладения, как пленение в ходе военных столкновений, оставался постоянным. Кроме того, нужно учитывать тот факт, что определённое количество пленных англо-саксы захватили в процессе покорения бриттского населения и переселения на Британские острова.
Последнее обстоятельство имело не менее важное значение, чем факт подчинения бывших рабов и колонов галло-римского происхождения франками в конце V ― начале VI в. Однако, если в отношении салических и рипуарских франков приходилось констатировать тот факт, что значительная часть обитателей галло-римских латифундий и даже средних поместий покинула пределы владений своих бывших господ и обрела новый статус в рамках варварского общества (посессоры и трибутарии у салических франков, «римляне» у рипуаров), то определение удельного веса покорённых кельтов в рабской прослойке англо-саксонского общества выглядит более сложной задачей.
Во-первых, мы располагаем письменными свидетельствами Беды об истреблении англо-саксами в процессе переселения в Британию очень большого числа местных жителей и обращении в рабство многих из оставшихся[1053]. Безусловно, он несколько преувеличивал количество отданных в «вечное рабство» бриттов с целью отчётливее показать божественный гнев, направленный против них. Однако пленных кельтского происхождения в V-VI вв. должно было быть действительно много, а их удельный вес в прослойке рабов должен был быть гораздо значительнее, чем удельный вес галло-римлян среди рабов франкских: в произведении Григория Турского мы вовсе не находим отсылок к массовому порабощению галло-римского населения в момент завоевания Галлии Хлодвигом и его сыновьями.
Во-вторых, исследователям раннесредневековой истории Англии определённый сюрприз преподносит изменчивость терминологии зависимости, связанная с племенной и этнической идентификацией рабов. Так, в кентском законодательстве VII в. разграничение между рабами германского и кельтского происхождения отсутствует; подобно тому, как в Салической и Рипуарской правдах VI–VII вв. рабы обозначались универсальными понятиями servus или mancipium, не имевшими никаких этнических маркеров, англо-саксонские и кельтские рабы в Кенте также были названы одинаково — þeow или esne.
Напротив, в королевстве Уэссекс, как сообщают законы Инэ конца VII в., были чётко дифференцированы рабы — «англичане» (т. е. англо-саксы) и валлийцы (кельты по происхождению). Они были обязаны принимать судебную присягу, обладая разными по площади земельными участками[1054]; за раба-валлийца, убившего свободного англо-сакса, господин был обязан выплатить штраф 60 шилл., либо выдать его родственникам убитого, либо отпустить на свободу, чтобы он возмещал с помощью собственных родственников свою виру (соответствующее преступление в отношении свободного валлийца, совершённое рабом-«англичанином», не упоминается)[1055]. Тем не менее, стоимость жизни в 60 шилл. вовсе не была незначительной суммой для уэссекского общества: так, за отсутствие в фирде (народном ополчении) безземельный англо-сакс должен был заплатить именно эту сумму в качестве штрафа[1056]. Кроме того, в законах Инэ не была указана стоимость жизни раба, обозначенного термином þeow; поэтому можно предполагать и то, что в титуле 23,3 мог подразумеваться как раб англо-саксонского, так и кельтского происхождения.
Разграничение двух этнических массивов в составе англо-саксонских рабов можно было бы признать второстепенным фактором в деле характеристики источников пополнения рабской прослойки англосаксонской Англии, если бы не ряд свидетельств вне законодательных источников, позволяющих нам судить о положении валлийского элемента в составе категорий рабов и лично зависимого населения VII ― начала XI в.
Прежде всего, следует обратиться к интерпретации термина «раб» в переводах библейских текстов, которые были осуществлены Альфредом (в составе пролога его судебника конца IX в.) и монахом Эльфриком (в составе его перевода «Семикнижия» в конце X в.). В то время как Альфред пользовался в переводе фрагмента книги «Исход» для обозначения ветхозаветных рабов термином þeow[1057] (в одной из глав в рукописи Н — þeow esne)[1058], у Эльфрика те же самые рабы в некоторых местах также именовались þeow, а в некоторых — получили название wealh[1059]. Нельзя говорить о том, что это было вызвано резким ростом числа валлийских рабов именно в конце X в. по сравнению с началом века; напротив, это был период военного ослабления Английского королевства, когда захват новых пленников усложнялся. Следовательно, этническая окраска категорий рабства сохранялась и после правления Альфреда, а значит, восприятие валлийцев в качестве весьма значительного источника для пополнения слоя бесправных жителей Англии имело место в литературных и правовых памятниках и в VIII в., и в IX–XI вв.
Достаточно красноречиво повествовали о валлийских рабах литературные источники англо-саксов. Так, в одном из древнеанглийских «сатирических» поэтических произведений, возникшем примерно в VIII в., содержится крайне нелицеприятное упоминание о рабыне кельтского происхождения, которая называется «глупой, пьяной, черноволосой служанкой, прибывшей издалека», а в случае смерти её хозяин «окажется скорее в компании чёрноволосых валлийцев, нежели добрых людей». Данное описание, как показывает Д. Пелтрэ, содержит в себе следующие метафоры: чёрный цвет волос в восприятии Средних веков означал низкое происхождение, тогда как сам автор воспринимал себя «белым», т. е. полноправным англо-саксом. Следовательно, можно заключить, что и в данном случае речь идёт о противопоставлении валлийцев (а в более широком плане — всех завоёванных кельтских племён) и англо-саксов как бесправных и полноправных, знатных и незнатных членов варварского общества[1060].
Приведённые факты свидетельствуют в пользу того, что для англосаксов даже на рубеже X–XI вв., в отличие от салических и рипуарских франков VI–VII в., слово wealh было не просто синонимом человека негерманского происхождения, чужестранца[1061], а выступал в обыденном сознании в качестве синонима раба. Это, в свою очередь, подчёркивает особую роль пополнения рабской прослойки англо-саксонских королевств (особенно Уэссекса) пленёнными кельтами с момента высадки Хенгиста и Хорсты в Британии (середина V в.) и вплоть до конца X в., хотя пик захвата и порабощения автохтонного населения и порабощения валлийских племён приходился, по-видимому, именно на правление Инэ. Таким образом, удельный вес кельтов в составе рабской прослойки англо-саксов был середине V — конце VII в. (и даже позднее) значительно выше, чем удельный вес галло-римлян в структуре рабовладения франков в конце V ― начале VII в.
По самым приблизительным оценкам, удельный вес рабов в составе англо-саксонского общества на момент складывания единого королевства Англии при Альфреде Великом (т. е. в конце IX ― начале X вв.) был не менее 20–25 % от общего числа жителей. Существуют различные оценки того, как этот процент изменился в последующие 150 лет. Ф. Мэтланд давал следующие данные для одного Вустершира: согласно Domesbay Book, здесь к 1086 г. зафиксировано 677 рабов и 101 рабыня (при общей численности всех зависимых в Англии на тот момент порядка 25 тысяч человек)[1062]. Проведя статистический подсчёт на основе 100 записей в «Книге Страшного суда», относившихся к 1066 и 1086 гг., он представил картину, согласно которой среднее число рабов в Глочестере, Херефорде и Вустере в это время упало с 423 до 303 на 1000 человек, тогда как число вилланов и бордариев — возросло с 1486 до 1894[1063]. Развивая его исследовательский подход к источникам, американский антрополог О. Паттерсон пишет о том, что много рабов было зафиксировано в Западной Англии IX — середины XI в. (более 20 %), особенно в Глостере и Корнуолле до момента их присоединения к единому королевству (от 21 до 30 %)[1064].
Дж. С. Мур уточнял число рабов по имевшимся данным переписи и определял его как 28. 235 человек, а число жителей всех графств Англии он приравнивал к 268. 984[1065]. Несмотря на эти показатели, в XI в. отношение рабов к общему числу населения в англо-саксонской Англии (по всем территориям) упало до 10 % и было отражено в таком виде в «Книге Страшного суда», что в целом, как было отмечено в первой главе, соответствовало процентному соотношению свободных франков и рабов на континенте в момент их поселения в Северной Галлии в V в. В отдельных регионах Англии встречались весьма значительные отклонения от этой величины: так, в Херефорде Мур насчитал 66,7 % рабов (из общего населения в 15 человек), а в Йоркшире, Линкольне и Кенте не было зафикисровано ни одного раба[1066].
Однако, несмотря на попадание значительной части бриттов в рабскую зависимость, после завоевания Британии не менее весомая их часть сохранила свой свободный статус или же была ограничена в правах, перейдя в состав податного населения, но не рабов. В этом их положение можно сравнить со статусом посессора и трибутария в Северной Галлии или «римлянина» (homo Romanus) на Среднем Рейне.
Так, среди валлийцев (Wilisc mon) были указаны такие категории, которые обладали земельными угодьми площадью 5, 1 и ½ гайды (приблизительно 200, 40 и 20 га), а также безземельные люди[1067]. Однако по своему правовому статусу владельцы 5, 1 и ½ гайды приближались к свободным, полноправным англо-саксам, поскольку их вергельд стремился к минимальному значению виры для полноправного в 200 шилл.[1068] В этом отношении также можно говорить о том, что такие валлийцы были тяглыми людьми, а не рабами.
С конца VIII в. значительное влияние на общественное устройство англо-саксов оказывали набеги викингов. Редакция рукописи А «АнглоСаксонской хроники» (Cambridge. Corpus Christi College. Ms. 173*) даёт нам сразу несколько образцов поведения победителей по отношению к побеждённым как со стороны данов, так и со стороны англо-саксов, практически ежегодно сталкивавшихся между собой на поле боя. В отдельных случаях это могли быть простое ограбление местного населения[1069]; захват данами земли для поселения на ней[1070]; взятие заложников с целью получения выкупа или соблюдения противником условий мира[1071]; наконец, захват людей с целью их обращения их в зависимость[1072].
Последний вариант в рукописи А «Англо-Саксонской хроники» в явном виде встречался не слишком часто. В погодной статье, датированной 893 г., мы видим, как альфредовское ополчение вместе с подкреплениями отправилось из Лондона на восток, в Бенфлит, и заставило данов отступить из этого укреплённого бурга. При этом воины «захватили все, что было внутри, — добро, женщин, детей, — и привезли в Лондон»[1073]. Второй пример относился уже ко времени правления короля Эдварда: «В тот же год король Эадвеард послал ополчение из Уэссекса и Мерсии, и они учинили жестокий грабеж у северного войска [в Нортумбрии], захватили людей и разное добро, и много данов убили»[1074]. Хроника также говорит нам об одном случае, когда помимо разорения и убийств викинги совершили набег на бург Таучестер с целью захвата пленников[1075].
Беда Достопочтенный писал, что после вероломного нападения короля Нортумбрии Эгфрида на Ирландию и его гибели 20 мая 684 г. против его королевства восстали пикты, бритты и скотты, и дело не ограничилось только захватом территории: многие англы были захвачены и проданы в рабство[1076]. Также в качестве примечательного казуса Беда приводит рассказ о юноше Инне, брате епископа Тунны. После поражения короля Элфвина и его гибели на поле боя был найден юноша по имени Инна, которого пленили люди короля Мерсии Этельреда. Когда его знатное происхождение было открыто, «комит» (т. е. гезит — представитель дружины) Этельреда решил продать его фризам в Лондон; однако поскольку никто не мог сковать его (ни гезит, ни его люди, ни новый хозяин), Инна смог выкупиться из рабства[1077].
Безусловно, пополнение слоя рабов и лично зависимых людей из числа пленников в VI–IX вв. не ограничивалось этими несколькими примерами: в действительности, захват богатств и пленение имели место с обеих сторон во время многих пограничных стычек англо-саксонских королей между собой, а также войн англо-саксов с иноплеменниками (данами, валлийцами, бриттами, ирландцами). Но нарративные источники, за исключением нескольких случаев, ничего не говорят о дальнейшей судьбе захваченных людей: были они проданы, возвращены на родину или использовались знатью в собственных хозяйствах.
Однако процент захваченных иноплеменников в числе рабов англосаксонских королевств раннего Средневековья, как можно полагать, должен был быть особенно весомым в VI — конце IX в., когда законодательные и нарративные источники неоднократно фиксировали случаи обращения германскими завоевателями в рабство значительных масс пленных (прежде всего — кельтов, в т. ч. валлийцев); данное утверждение верифицируется также на примере категории порабощённых за свои преступления людей, о которых пойдёт речь ниже.
По-видимому, в конце IX–X в. этот источник рабства в силу постоянного противостояния с сильным соперником — викингами, значительно сдал свои позиции. По крайней мере, в этот период, как будет показано далее, активизировалась продажа за пределы Англии попавших в плен англо-саксов, что свидетельствовало об ослаблении военной мощи государства и неспособности вести широкие наступательные действия с целью грабежа и захвата значительных масс пленников. Этот период, закончившийся образованием державы Кнута Великого, можно сравнить с периодом резкого военного ослабления меровингских королевств в эпоху «ленивых королей»; тогда поток пленников из числа соседних племён, ранее игравший значительную роль для франков в деле пополнения рабской прослойки, также фактически сошёл на нет.
§ 1.2. Обращение в рабство в качестве наказания за преступление:
В законах королевства Уэссекс, записанных королём Инэ в VII в., было особое указание на категорию зависимых людей, утративших свою свободу в результате совершённого ими преступления. В одном случае упоминается раб-должник, являвшийся англо-саксом («англичанин по происхождению»)[1078]; в другом проводится сравнение между двумя рабами — англо-саксом и валлийцем[1079]. За кражу, совершённую свободным человеком с попустительства своей семьи, вся семья (в т. ч. дети старше 10 лет) отходила в рабство[1080].
Интересно также то, что законы Инэ допускали повторное порабощение свободного англо-сакса за долги: это ясно следует из титула 48, где такая санкция предусмотрена за повторную кражу[1081]. Тем не менее, Феликс Либерман особенно подчёркивал то обстоятельство, что должник мог быть выкуплен своими родичами в течение 12 месяцев на свободу, если он не мог вернуть долг самостоятельно. Тем самым он восстанавливал свои родовые связи, а значит — права свободного члена уэссекского общества[1082].
В одном из законов короля Эдварда мы также встречаем апелляцию к родственникам порабощённых за кражу людей, однако здесь они уже выступали в иной роли: они не выкупали своего родича из рабства, а напротив, отказывались от родства с ним, что трансформировало его положение в статус пожизненного раба[1083].
Данная социальная группа также встречалась в довольно пространных законах Этельстана начала IX в. В юридическом памятнике, который Феликс Либерман назвал Almosenverordnung («Предписания по выплате милостыни», 925–940 гг.), Этельстан предписывал отпускать ежегодно по одному провинившемуся перед законом рабу[1084]. Вместе с тем, за повторную кражу уже обращённого в рабство человека могли казнить через повешение[1085].
Кроме того, подобная категория выделялась в юридической компиляции XI в.[1086], названной Grið (в рукописи G). В титулах 15–16 мы встречаем обычное для совершившего преступление в королевском бурге или поблизости от него наказание — смертную казнь. Однако в случае, если король решал простить этого человека, он мог быть выкуплен величиной собственного вергельда. В случае же, если этот человек находил убежище в церкви, он мог выкупить свою жизнь тремя следующими способами: либо вергельдом, либо обратиться в вечное рабство, либо быть заключённым под стражу[1087].
Крайне интересным моментом выглядит то, что англо-саксонское право, в отличие от континентального франкского права VI–VII вв., совершенно не знало фактов порабощения свободных, полноправных представителей варварского общества за заключение браков с рабами и другими лично зависимыми людьми. Такие примеры не обнаруживаются ни в «Англо-Саксонской хронике», ни у Беды Достопочтенного. В этом, безусловно, заключается одно из разительных отличий франкского рабства от рабства англо-саксов: первое переняло многие черты классического римского рабства[1088], где раб был частью движимого имущества своего господина, instrumentum semivocale; второе практически не испытало римского влияния и представляло собой продукт «внутренней эволюции» германских общественных институтов.
§ 1.3. Долговое рабство:
Такой тип рабства также встречался у германских племён, которые вошли в соприкосновение с Римской империей на рубеже эр. Достаточно упомянуть случаи самозаклада свободных общинников для того, чтобы расплатиться с выигравшей в кости стороной[1089].
Всё те же самые законы Инэ дают нам пример обращения человека в зависимость за долги: в титуле 62 упомянут должник, которому предъявлено обвинение в подстрекательстве преступления[1090]. Также в этот раздел отчасти можно занести и титул 15 юридической компиляции Grið: вполне возможно, что содержание под стражей могло длиться до того момента, пока родичи обвинённого в правонарушениях на территории королевского бурга или в его округе не собирали достаточно денег, чтобы выкупить его вергельд[1091].
§ 1.4. Кража чужих рабов и продажа в рабство за пределы Англии:
Этот источник рабства в VII в., как показывают нарративные и правовые свидетельства, был широко распространён на Юго-Востоке Англии (Кент), на Юго-Западе (Уэссекс) и на Севере (Дейра). Уже Беда достаточно красочно рассказывал историю о том, как папа Григорий Великий однажды увидел на римском рынке англов из Дейры и поразился их ангельским лицам[1092]. В кентских законах короля Вихтреда встречалась такая мера наказания, как продажа за море по приказу короля (причём она приравнивалась к полному лишению прав и выступала в качестве замены смертной казни)[1093]. В то же самое время законы Инэ запрещали господину под угрозой выплаты собственного вергельда продавать зависимого человека «за море»[1094]. При этом специально оговаривался случай, когда продажа происходила в результате совершения этим человеком какого-либо преступления.
Сам факт того, что эти титулы попадают в одну и ту же историческую эпоху в два разных законодательных памятника и в одном случае говорят о запрете практики продажи за море, тогда как в другом — напротив, поощряют её, подтверждает то обстоятельство, что продажа в рабство была важным источником пополнения прослойки рабов до конца VII в.[1095] Последнее утверждение также может быть проверено рассказом «Церковной истории народа англов» о епископе Линдисфарна Айдане[1096].
Кроме того, последующее англо-саксонское законодательство ещё не раз касаелось проблемы запрета торговли людьми. Это говорит о том, что сама эта проблема продолжала стоять достаточно остро. Например, законы Этельреда Нерешительного 1008 г. увещевали не продавать преступников «из земли, в особенности язычникам[1097]», «смертью Христа» и «искуплением всех человеческих грехов»[1098].
Немаловажно также отметить тот факт, что в континентальном законодательстве (например, у фризов) также встречался запрет на продажу свободных общинников за море[1099]. Это говорит о том, что работорговля между континентальными северными германскими племенами (в первую очередь — фризами) и англо-саксами в VII–VIII вв. проходила достаточно активно. Например, фризы активно занимались работорговлей на территории основанной им торговой колонии в англо-саксонском Йорке; в Северной Галлии в тот же самый исторический период благодаря деятельности купцов-иудеев расширялся рынок несвободных людей, в котором значительный сегмент занимали именно вывезенные с Британских островов пленники[1100].
Некоторые источники, не входящие в круг нашего исследования (жития англо-саксонских святых, законы валлийцев, археологические и ономастические источники), также дают сведения о продаже в рабство. Так, в эпоху доминирования викингов в Северном море (приблизительно 950-1150 гг.) имелись свидетельства о продаже в рабство англо-саксов и кельтского населения через порты на территории Уэльса — Кардифф, Суонси, а также корнуолльский Бристоль и, возможно, Шотландию, в Дублин (Ирландия) — один из центров торговли викингов на территории Северной Европы. Кроме того, город Честер являлся «перевалочным пунктом», куда валлийцы доставляли пленных и проданных в рабство иноплеменников (прежде всего — англо-саксов) и откуда они, по некоторым сведениям, отправлялись в длительное морское путешествие к берегам мусульманской Испании. Примечательно и то, что валлийские церковные деятели, в отличие от английской церкви X–XI вв., совершенно не препятствовали работорговле и не осуждали продажу христиан язычникам[1101].
§ 1.5. Наследование рабского статуса:
К сожалению, в островном праве нет достаточных сведений для того, чтобы утверждать что-то определённое о правилах наследования рабского статуса в англо-саксонском обществе (прежде всего — в Кенте и Уэссексе VII в.). Тем не менее, можно говорить о нескольких достаточно ярких примерах, которые до известной степени помогают понять общую тенденцию[1102].
В законах Инэ конца VII в. присутствовали титулы, на основании которых можно говорить о наследовании зависимого статуса. Титулы 53–53,1 описывали казус, когда один человек крал у другого раба и продавал его третьему лицу[1103]. В этом случае, если законный владелец умирал, свои права на получение раба мог предъявить наследник умершего человека[1104].
Кроме того, некоторые исследователи предполагали на основании косвенных данных наследование зависимыми людьми их статуса на протяжении как минимум нескольких поколений. В этом случае статус таких англо-саксов имел прямое отношение к общегерманским общественным институтам; например, в качестве примера можно привести прослойку литов, зафиксированную как в англо-саксонском праве, так и в континентальных варварских правдах. Однако исследовательская проблема в отношении данной категории состоит в том, что она встречалась только в законах Этельберта и нигде более в англо-саксонских источниках.
Ещё одним косвенным свидетельством мог являться тот факт, что зависимому человеку запрещалось скрывать внебрачных детей от своего глафорда[1105]. Очевидно, это было предписано не только в целях сохранения супружеской верности, но и во избежание утраты господином рабочей силы (поскольку дети зависимого, скорее всего, должны были наследовать его статус). Тем не менее, в отношении данного титула возникают определённые сомнения: за жизнь ребёнка взимался не штраф, а вира, что, впрочем, находит некоторые параллели в отношении «рабов высшей категории» Кентского королевства начала VII в.
§ 2. Занятия зависимого населения и способы использования его труда
Начиная описание статуса рабов, а также категорий, в которых они описывались в праве и нарративных источниках Англии в раннем Средневековье, нельзя не остановиться на занятиях зависимого населения и на том вопросе, насколько их деятельность и уровень квалификации отличались от простых общинников V–X вв.
Безусловно, здесь нужно иметь в виду два момента. Первый — занятия во многом определяли социальный статус человека; обладание навыками, особо ценными в рамках доиндустриального общества (работа по металлу или дереву; управление земледельческими работами и ведение зарождавшегося «делопроизводства»), было способно возвысить человека над общей массой рабского населения. Но при этом рабы также очень ценились в том случае, если они прислуживали хозяевам за столом, ухаживали за их детьми, выступали в качестве гонцов или занимались работой по дому[1106].
Второй — терминология нарративных и правовых памятников в отношении одних и тех же категорий англо-саксонского общества вовсе не являлась устойчивой, тем более — универсальной. Равные по статусу люди, бывшие рабами, порой могли называться и англо-саксонским (þeow), и скандинавским (þræll), и латинским (servus) терминами. В источниках сходного исторического периода могло вообще не оказаться единого обозначения для рабской прослойки. Кроме того, в нарративных источниках («Англо-Саксонской хронике», «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного) многие социальные связи выражались с помощью развёрнутого описания, поэтому не всегда понятно, являлся ли выполняющий какие-либо обязанности (гонца, посланника, домашнего слуги) человек лично зависимым рабом, либо, напротив, привилегированным свободным[1107]. В частности, обоснованные сомнения в ряде случаев вызывает атрибуция социального статуса людей, обозначенных как miles («воин») и minister («слуга»); оба этих понятия нередко применялись по отношению к королевскому тэну. Ниже будут приведены конкретные примеры из нарративных источников, в которых данные категории выступали в качестве действующих лиц.
Главной особенностью, которая отличает англо-саксонские законы VIIX вв. от континентальных правовых памятников (прежде всего — варварских правд), является гораздо большее разнообразие терминологии, используемой по отношению к рабам. И причина этого разнообразия, без сомнения, заключалась прежде всего в языке фиксации законов. Если все континентальные северогерманские правды использовали в качестве главного языка латынь, лишь изредка используя германские слова и выражения для разъяснения отдельных судебных казусов, то англосаксонские правовые установления изначально создавались на народном языке[1108].
Если для латинского языка была характерна унификация понятий, связанных с зависимостью, рабством, служением господину, а половозрастные различия сводились во многом к дихотомии «servus — ancilla», то в древнеанглийском законодательстве присутствовали слова и выражения, которые помогали выделить конкретную персону из общей массы не только по половозрастным признакам, но и по степени её зависимости (т. е. по величине уплачиваемого за жизнь штрафа), по роду занятий, а в отдельных случаях — даже по этнической принадлежности[1109]. Поэтому рассмотрение проблемы занятий рабского населения англосаксонских королевств в раннесредневековый период в отдельном параграфе является очень важной задачей.
Первым (и самым главным) фактором разделения труда лично зависимых людей являлась возможность их участия в производственных процессах, требовавших наличия определённой квалификации. При этом особое значение имело то, кто являлся господином раба: лично зависимые от короля люди, как и во франкском обществе, ценились у англо-саксов более всего. В качестве примеров можно назвать кузнецов короля[1110], королевских посланников и гонцов[1111], королевскую служанку[1112], рабыню-мукомольщицу[1113], королевского конюшего[1114]. За лишение жизни такого человека полагался довольно высокий штраф: в случае с королевской служанкой и рабынями двух последующих категорий — от 12 до 50 шилл.; в случае с кузнецом, королевским послом — «простая вира», что можно приравнять к возмещению за жизнь свободного непривилегированного англо-сакса, указанному в титуле 21 в количестве 100 шилл.[1115] С одной стороны, указанный факт противоречит классическому пониманию раба, поскольку здесь он выступает в качестве субъекта права, в качестве правоспособной персоны, наделённой к тому же вирой свободного англо-сакса; с другой стороны — у нас нет никаких фактов, говорящих о наличии у таких рабов родственных связей. Скорее всего, вира отходила непосредственно королю.
В более позднее время, при развитии в Англии крупного землевладения и увеличении удельного веса лично и поземельно зависимого населения в XXI вв., наблюдалось сохранение прослойки зависимых от богатого землевладельца или знатного человека (глафорда) мастеров. В первую очередь, на это указывает юридическая компиляция под названием Gerefa (Ger.), которую Либерман относил к донормандскому периоду английской истории (приблизительно к 960-1060 гг.). Именно здесь были предусмотрены положения, согласно которым управляющий поместья должен был обеспечивать не только координацию хозяйственной жизни домениальных земель и наделов зависимых людей, но и снабжать их всех необходимым для работы и исполнения натуральных и денежных повинностей в пользу своего господина. Поскольку в составе поместья также находились квалифицированные работники (среди них упомянуты мельник, сапожник и кровельщик), герефа обязан был знать особенности их труда, подбирать для них соответствующие орудия труда и планировать их работу[1116]. Хотя не имеется прямых доказательств высокого статуса этих мастеров, их первоочередное обеспечение управляющим поместья однозначно говорит в пользу их прямой зависимости от самого хозяина поместья и особой их важности в структуре манориального хозяйства X–XI вв.
Достаточно высоким правовым статусом обладали также зависимые от богатых и знатных членов англо-саксонского общества люди. В первую очередь, к таковым следует отнести девушек, упомянутых в законах Этельберта VII в., в обязанности которых входило подношение вина своему господину. Причём хозяин рабыни при этом мог быть как знатным человеком (eorl)[1117], так и непривилегированным свободным человеком (ceorl)[1118].
Примерно на одном уровне с прислужницей, приносившей кэрлу вино, мог стоять т. н. «нахлебник» свободного человека (ceorles hlafæta)[1119]. Данное слово, как и некоторые другие социальные категории VII в., встречалось в правовых источниках только один раз. Это сильно затрудняет понимание его статуса и степени зависимости от кэрла (свободного)[1120]. Основываясь более всего на этимологии слова, можно предположить, что сфера применения труда «нахлебника» лежала в области выращивания и сбора зерновых культур. Пелтрэ отмечал, что эта категория могла быть родственной другой, указанной только в одном из документов об отпуске на волю 1030–1050 гг. — hrafbrytta («тот, кто предоставляет [господину] хлеб»)[1121].
В Уэссексе VII в., согласно законам Инэ, присутствовали также другие зависимые группы населения, жизнь которых должна была высоко оцениваться по причине наличия у них особых умений или важности их работы. Например, в титуле 63 особенно подчёркнуто то, что гезит мог брать с собой в дорогу герефу, кузнеца (или плотника) и няньку[1122]. О ценности работников по дереву и металлу мы уже писали выше; под герефой в данном случае, видимо, следует понимать управляющего поместьем или образованного помощника знатного англо-сакса с достоинством гезита, а кормилица должна была заниматься детьми своего хозяина в процессе его путешествия. К сожалению, мы ничего не знаем о ценности жизни этих зависимых категорий населения; для кузнеца гезита можно только предполагать оценку жизни, сходную с кузнецом короля. По-видимому, так же высоко оценивалась и жизнь управляющего поместьем. Кормилица получала достаточно высокую оплату за свой труд вне зависимости от социального статуса её хозяина[1123]; надо полагать, что и её жизнь должна была защищаться высоким штрафом.
Определяющий характер сельского хозяйства в структуре занятий лично зависимого населения англо-саксонского общества подтверждает наличие такой категории, как esne. Пожалуй, для периода VII вв. эта категория была, наряду с термином þeow, наиболее часто встречавшейся. Название социального статуса esne возвращает нас к общегерманскому этапу существования германских языков, когда англо-саксы ещё не переселились на Британские острова и проживали на севере континентальной Европы.
Индоевропейский корень этого слова — *es-en-, *os-en-, в готском трансформировался в asans («урожай, жатва, плоды, лето») или asneis («сезонный рабочий, подёнщик»)[1124], древнеанглийское earnian и древневерхненемецкое arnen («собирать, жать»). Таким образом, это слово изначально было связано с полевыми работами[1125]. Впоследствии эти глаголы были субстантивированы: в древнесаксонском появилось слово asna, в древневерхненемецком — asni[1126], а в древнеанглийском — esne[1127].
Esne не имел компенсации, которая бы обозначалась как wergeld или leodgeld (что имело место в отношении свободных или «высшей категории рабов» — зависимых людей короля); плата за его жизнь передана в источниках как weorð, и в случае смерти esne она отходила его господину. В титуле 86 встречалось интересное дополнение к санкции за убийство одного esne другим: «если… убьёт… без вины», что должно было, по-видимому, предполагать возможность безнаказанного убийства esne, совершившего какое-либо нарушение, его хозяином.
Нарративные источники также дают нам материал для восстановления картины занятий зависимого населения англо-саксонских королевств раннего Средневековья, пускай и несравнимый по объёму с правом и не столь подробный. В первую очередь, они обращают внимание на слуг и зависимых людей короля, которые совершили какой-либо выдающийся поступок, например, защитили жизнь своего господина. Не до конца ясно, обладал ли слуга в данном случае статусом королевского раба или был его приближённым; модель жертвенного поведения была характерна как для уитенов и прочих знатных персон, так и для лично зависимых от короля людей. Так, Беда упоминает о телохранителе короля Эдвина Лилле, заслонившем своего господина собственным телом от отравленного клинка[1128]; о единственном воине правителя Дейры Освине, который остался ему верен и последовал за ним на смерть[1129].
Тем не менее, были также примеры мести за своего господина, которую совершали люди, однозначно не принадлежавшие к прослойке королевских тэнов или гезитов. «Англо-Саксонская хроника» содержала рассказ о некоем свинопасе, который убил Сигебрюхта в качестве мести за своего господина — элдормена Кумбрана[1130].
Также Беда упоминал рабов и слуг, которые находились со своим господином в достаточно доверительных отношениях, однако не всегда ясно, каковы были их обязанности в господском доме. В частности, к таким зависимым людям относилась прислуга Освина (обозначенная как domestici), которая могла присутствовать во время трапезы короля и его уитенов[1131]. Слуги короля «срединных» англов Педы (famuli) были крещены наряду с ним, а также всеми его воинами (тэнами) и комитами (гезитами)[1132]. Кроме того, король Освиу во время молитвы в Линдисфарнской церкви брал с собой 5–6 доверенных людей, обозначенных как ministri; нельзя исключать того, что они также были его лично зависимыми слугами или обладали рабским статусом[1133].
У знатных представителей англо-саксонского общества также были слуги и подручные, функции которых заключались в сопровождении и помощи господину или госпоже. Скорее всего, их можно приравнять по статусу к рабам или дворовым слугам. Так, при описании чудес, произошедших в монастыре Инберекинга близ Лондона (впоследствии — монастырь Баркинг, разрушенный в XVI в.), основанном епископом Эрконвальдом для своей сестры Эдильбурги, упоминалась жена одного комита (т. е. гезита), которую всюду по причине её внезапной слепоты сопровождали служанки[1134]. Известно, что Кэдмон, один из наиболее известных англо-саксонских поэтов, до определённого времени ухаживал за коровами в хлеву; более того, над ним стоял управитель, «который был ему хозяином»[1135]. Повествуя о епископе Вилфриде и совершённых им чудесах, Беда Достопочтенный рассказывает о некоем комите по имени Адди, у которого был в доме тяжело больной слуга. Особенно примечателен даже не факт заботы сильных мира сего о простом слуге (обозначенном как puer), а то, что зависимый от этого комита человек был окружён своими родственниками[1136]; кроме того, после выздоровления слуга смог сесть за стол с хозяином дома и гостями.
С одной стороны, эти факты во многом противоречат традиционному пониманию рабства, бесправия и личной зависимости от господина. С другой стороны, некоторые латинские слова, которыми могли обозначаться зависимые люди (например, minister), у Беды во многих случаях следует толковать не как «слуга», а именно как «приближённый». Такие люди зачастую могли выполнять очень почётные и ответственные обязанности, будучи подданными короля, но никак не лично зависимыми и подчинёнными ему людьми[1137].
Таким образом, на основании источников VII–X вв. мы можем наблюдать институт рабства и зависимости во всём многообразии его проявлений. Имеются отчётливые свидетельства, которые говорят о путях приобретения рабов и способах их удержания господином; мы располагаем также достаточным материалом для того, чтобы в общих чертах представить себе занятия лично зависимого населения в различных частях Англии раннего Средневековья. Безусловно, эти сведения по большей части фрагментарны и относятся к различным территориям и временным промежуткам; тем не менее, в отдельных случаях это подтверждает мысль о том, что рабство в раннем Средневековье было характерно для большинства германских племён и потестарных образований, ими основанных, вне зависимости от территориального положения, степени римского или греческого влияния или описываемого в источнике временного периода. Следовательно, рабство было до известной степени стадиальным явлением в раннесредневековых обществах Западной Европы[1138].
Самым высоким статусом среди всех рабов, упомянутых в англосаксонском праве и нарративных источниках, обладали те из них, которые либо выполняли в хозяйстве господина службы, предполагавшие особую степень близости и доверия (служанки короля, знатного англо-сакса, свободного-кэрла; няньки-кормилицы гезитов), либо обладали редкими для раннесредневекового общества навыками (кузнецы, плотники, золотых дел мастера). Однако они составляли относительное меньшинство в англосаксонском обществе, которое можно было сравнить с представителями слоя министериалов в королевствах Меровингов и империи Каролингов. Основная масса англо-саксонских рабов, как и франкских, была приписана к сельскохозяйственным работам — выращивание и сбор урожая, уход за скотом господина. В отличие от франков, это выразилось в формировании специального обозначения для таких людей — термина esne; эта категория, одновременно отражавшая и степень личной зависимости человека, и его «профессиональные» навыки, не имела аналогов в континентальном праве VI–IX вв.
Однако со временем занятия рабов и зависимых от богатых соплеменников людей изменялись вместе с их правовым статусом. Именно эволюция социального положения рабов на протяжении VII–X вв., их статуса в рамках королевств Кент и Уэссекс (а начиная с конца IX ― начала X вв., т. е. с правления Альфреда — на территории всей Англии, в т. ч. в области Северо-Востока, контролируемой данами), является предметом изучения в последующем параграфе этой работы.
§ 3. Древнейший этап развития рабства в Британии: законы VII — конца IX в.
В данном разделе мы обратимся к анализу различных категорий зависимости в англо-саксонском обществе с точки зрения эволюции их правоспособности и правового положения на протяжении VII — конца IX в. Многообразие терминов, выражавших отношения господства-подчинения, в древнеанглийских правовых и нарративных источниках не просто не уступает, но даже превосходит количество понятий и дефиниций, которые встречаются в рассмотренных в предыдущих главах континентальных источниках.
Это объясняется прежде всего тем, что законы англо-саксонских королей (за исключением древнейшей их части, включавшей законы Кента VII в.) дошли до нас на двух языках — в ориганале, на древнеанглийском языке, и в латинском переводе. Однако не менее важным обстоятельством было и то, что для англо-саксов начала VII ― начала XI в. было характерно очень сложное устройство низшего общественного слоя, в котором переплелись этнические отношения завоевателей — англо-саксов и покорённых кельтов, а затем — борьба англо-саксов и «северных людей» (набеги которых начались с конца VIII в. и обрели особый размах именно в правление короля Альфреда Великого), а также различные архаические общегерманские социальные институты (например, литы и вольноотпущенники) и возникавшие новые, характерные исключительно для раннесредневековой Англии отношения господства и подчинения.
Усложнение англо-саксонского общества характеризовалось не только изменениями в категориях рабского статуса. Одним из важнейших следствий усиления власти и богатства крупных землевладельцев было попадание в разряд лично зависимого населения бывших представителей свободного земледельческого слоя. Это, в свою очередь, приводило к трансформации значения традиционных понятий, описывавших отношения господства-подчинения, и усложнению правового и социального статуса зависимых категорий населения. Соответственно, для выявления положения статуса англо-саксонских рабов, его отличий и сходства с общегерманскими и северогалльскими институтами личной зависимости, необходим, как и в случае с франкскими правдами, сравнительный анализ практически всех слоёв и категорий англо-саксонского общества, выступавших субъектами и объектами древнего права Англии — как простых и привилегированных свободных, так и различных страт лично и поземельно зависимого населения.
§ 3.1. Правовой статус привилегированных рабов в Кенте и ответственность за преступления против них:
Как мы уже отмечали, положение отдельных категорий рабов и зависимых людей в Кенте VII в. прежде всего зависело от того, кто являлся их господином, и от наличия (или отсутствия) у них специфических навыков. В законах Этельберта мы сталкиваемся с довольно многочисленным зависимым слоем, который подчинялся непосредственно королю. Прежде всего, эти законы устанавливали высокие возмещения за покушение на жизнь кузнецов и королевских посланников[1139] — простую виру (leodgeld), или 100 шилл.[1140] Особое внимание следует обратить именно на терминологическое обозначение виры в данных пассажах, поскольку существительное leodgeld в последующие века более нигде не встречается.
Феликс Либерман переводил это слово немецким аналогом Wergeld[1141], тогда как Лизи Оливер предлагает сохранить специфику древнеанглийского языка и передаёт его как person-price (без указания на гендерные различия и статус человека, чья жизнь возмещалась этой ценой)[1142]. В нашем переводе по той же причине мы используем закреплённое в «Правде Русской» понятие «вира», которое также лишено гендерной окраски. Что касается прилагательного «простой» (medume), то оно означало базовую величину возмещения за жизнь человека[1143].
Поскольку эти две категории зависимости упомянуты в англосаксонских источниках только однажды, формирование полного представления об их правовом статусе и степени зависимости является крайне трудной задачей. Тем не менее, высокая выплата за их жизнь, к тому же выраженная тем же понятием, что и вира за жизнь свободного представителя кентского общества[1144], говорит об их особом положении в VII в. Пожалуй, таким высоким положением более не обладала ни одна из упомянутых Этельбертом категорий зависимого населения. И слагаемыми такого социального статуса были близость к королю и наличие особых, «профессиональных» навыков (в данном случае — умения работать по металлу или оперативно и чётко доставлять королевские приказания). Нельзя исключать того, что по статусу к таким королевским слугам были близки упомянутые в уэссекских законах Инэ конца VII в. кузнец и управляющий поместьем, которые имели право путешествовать вместе со своим господином — гезитом.
Отдельный вопрос — кому должен был выплачиваться leodgeld в случае гибели королевского слуги. Безусловно, нельзя утверждать со стопроцентной уверенностью, что у этой категории зависимых не могло быть родичей на воле, ведь они могли попасть в услужение и зависимость к королю самыми разными путями (в т. ч. в качестве должника или пленника). Напротив, в законах Вихтреда, которые появились 90 лет спустя после законов Этельберта, можно было наблюдать картину, когда свободные родичи обращённого в рабство и находящегося под угрозой продажи за море преступника стояли перед необходимостью выкупать его вергельд[1145]. Тем не менее, в континентальном законодательстве VI–VIII вв. (в частности, в Салической и Рипуарской правдах) неизвестны случаи выплаты виры или вергельда родственникам королевских слуг или рабов.
В качестве параллели вышеуказанному казусу можно привести данные титула 2 законов Этельберта: возмещение за жизнь зависимого от короля человека (leod), который придёт ко двору своего повелителя, выплачивалось преступником в двукратном размере[1146]; 50 шилл. штрафа за это преступление забирал себе король. Тем самым он выступал в роли pater familias (выражаясь языком римских юристов) по отношению к собственной челяди. Поскольку этот штраф совпадал с размером мундебюрда, который отходил в пользу короля в случае нарушения неприкосновенности зависимых от него людей и также при совершении некоторых других преступлений, можно с достаточной уверенностью говорить о том, что и leodgeld в известной степени представлял собой не просто вергельд, а такой же штраф, взимавшийся за причинение смерти людям, особенно близким к кентскому королю.
Следующими по статусу зависимости шли королевские служанки, служанки знатных людей и простых свободных. За покушение на честь этой категории рабынь, разделённой на несколько подгрупп, также действовали достаточно высокие штрафы; тем не менее, они нигде не обозначены как leodgeld или wergeld, а плата за нанесение увечий девушке (mægþbot) встречается только в титуле, говорящем о свободных представителях королевства Кент[1147].
Относительно этого статуса зависимых слуг существует достаточно много неясностей: в частности, «королевская служанка» как единое словосочетание встречается в кентских законах только единожды; вслед за этим сразу же следует титул о рабыне-мукомольщице и некоей «третьей по статусу» рабыне, в котором король уже не упоминается[1148]. Тем не менее, можно предположить, что в данном случае имеет место быть эллипс (т. е. пропуск в синтаксической конструкции), и два разных предложения говорят нам о слугах, принадлежавших одному господину — королю. Что подкрепляет уверенность в этом?
В титуле 75 говорилось о защите мундебюрдом четырёх категорий вдов и штрафах за прелюбодеяние с ними[1149]. Для нас очень важным показателем является то, что штрафы за нарушение мундебюрда трёх высших статусов вдов и за прелюбодеяние с тремя категориями служанок очень близки по величине — 50 к 50 шилл. (королевская служанка и наиболее знатная вдова); 25 к 20 (мукомольщица и вторая по статусу вдова); 6 к 6 (третья по статусу раба и третья по статусу вдова). Следовательно, в кентском обществе эти два состояния женщины (статус зависимости от короля и статус вдовства) были как минимум близки.
Определённые параллели между статусом мукомольщицы-рабыни англо-саксонского общества и общественным положением служанки, занимавшейся сходной работой по хозяйству во франкском обществе конца VI в., предоставляет рассказ Григория Турского[1150]. Здесь присутствовала бывшая кормилица короля — Септимина, которая предала своего господина, в результате чего произошло резкое понижение её статуса до положения рабы, перемалывающей муку и лишённой всякого имущества (на что в тексте сделана специальная ссылка). Тем не менее, до этого общественный престиж Септимины был достаточно высок; это даёт основания полагать, что статус рабыни-мукомольщицы в англо-саксонском обществе VII в. изначально также мог приближаться к статусу королевской служанки-прислужницы за столом или в быту, но определённые провинности по отношению к своему господину привели к его понижению. К сожалению, в нарративных англосаксонских источниках отсутствуют примеры, подобные франкскому казусу с наказанием Септимины за измену королю, поэтому это построение носит оттенок гипотезы.
О правоспособности данных категорий зависимых женщин также можно составить лишь очень смутное и поверхностное представление. Ясно лишь то, что, как и в случае с королевскими слугами, штраф за прелюбодеяние с ними должен был отходить непосредственно королю (как в случае с вдовами — владельцу их мундебюрда[1151]).
Следующими по статусу считались те служанки, которые подносили своим хозяевам вино за столом, а возможно, выполняли ещё какие-то работы по дому[1152]. Плата за покушение на честь служанки знатного человека составляла 12 шилл. Интересен тот факт, что рабыни-прислужницы кэрлов (непривилегированных свободных) подразделялись на три категории по величине взимаемого штрафа за прелюбодеяние, совершённое с ними (6 шилл., 50 и 30 скаттов); как и в случае с тремя категориями лично зависимых от короля рабынь, здесь достаточно сложно определить причину столь дробного деления единого слоя на основе стоимости жизни и здоровья отдельных служанок. Возможно, речь шла о различной степени зависимости разных групп служанок либо же о разном уровне их квалификации. Однако сам факт появления такого многообразия статусов среди рабынь короля и его подданных однозначно говорил в пользу их относительной многочисленности и значительной роли в королевстве Кент VII в.
Очевидно, достаточно близкое к рабыням, прислуживавшим за столом, социальное положение занимал «нахлебник» кэрла. Аргумент Д. Пелтрэ о том, что зависимое состояние и отсутствие родственников у этого человека можно доказать на основе косвенных данных[1153], при внимательном рассмотрении оказывается лишь одной из гипотез[1154]. Тем не менее, основываясь на невысоком штрафе за жизнь «нахлебника» в 6 шилл. (который равнялся наказанию за нарушение мундебюрда кэрла[1155]), можно с достаточной степенью уверенности утверждать о том, что такой человек по статусу был близок к положению служанке кэрла, которая была обязана подносить ему вино.
Таким образом, слой привилегированных рабов и лично зависимых людей, относительно которых мы знаем так же немного, как и о королевских рабах и слугах франкских правд VI–VII вв. и меровингских капитуляриев, оказывается по сравнению с континентальным слоем «рабов высшей категории» гораздо более дробным. Помимо половозрастного разграничения, которое играло особую роль для франков при разделении категорий рабов королей и других крупных землевладельцев (servus regis, ancilla regis, puer regius), для англо-саксонских источников VII в. очень важным являлось сочетание квалификации того или иного «раба высшей категории» и статуса его господина.
Имело большое значение то, что, если в Салической и Рипуарской правдах в качестве «рабов высшей категории» выступали только слуги и рабы самых богатых и влиятельных представителей племени (короля, его дружинников, возможно, галло-римских земельных магнатов), то в кентском законодательстве такую роль играли также слуги простых, непривилегированных свободных (обладавших достаточными земельными угодьями для ведения самостоятельного хозяйства, но не бывших приближёнными короля или его дружинниками). В этом случае они, безусловно, имели гораздо меньшее возмещение за свою жизнь, чем слуги короля или знати (например, девушка-виночерпий кэрла уступала по стоимости своей жизни такой же служанке знатного человека или четвёртой по рангу королевской служанке в 2 раза). Но остальными признаками, по которым определялись «рабы высшей категории» — овладение особыми навыками и доверие со стороны своего господина, — они обладали в той же самой мере. Учитывая то, что общество завоевателей ещё в VII в. оставалось весьма мобильным, и часть кэрлов вполне могла разбогатеть[1156], попасть в число придворных, наконец, быть пожалованными королевской грамотой (по которой они получали новые земельные площади вкупе с судебным иммунитетом), рабы в отдельных случаях также могли рассчитывать на повышение своего статуса, а следовательно, и ценности своей жизни. Подобные примеры (в лице сенешаля, маршала) были рассмотрены на основе реконструируемой рукописи семьи В Салической правды (отражавшей «рабов высшей категории» в составе крупного австразийского хозяйства середины VI в.) и каролингских капитуляриев VIII–IX вв.; не исключено то, что они имели место и в англо-саксонской Англии VII в.
§ 3.2. Правовой статус кентских рабов VII в. (категории þeow и esne)
«Общеродовое» для рабского статуса древнеанглийское слово þeow встречалось в различных источниках англо-саксонского права с различной периодичностью. Например, в законах Этельберта оно упоминалось лишь дважды (в самом конце), что порождает множество вопросов и нерешённых проблем. В титуле 89 мы встречаем санкцию, предусмотренную за ограбление раба на большой дороге — 3 шилл[1157]. Штраф довольно низкий, особенно если сравнивать его с возмещением за прелюбодеяния с королевскими служанками. В титуле 90 появляется санкция за кражу, совершённую рабом — двукратное возмещение стоимости украденного (такое же, как и в случае нарушения церковного мира или «мира людей», т. е. народного собрания)[1158].
Таким образом, древнейшее законодательство англо-саксов начала VII в. содержало гораздо менее развёрнутый перечень санкций, применяемых по отношению к рабам за совершённые ими правонарушения, нежели L.Sal., которые упоминала и различные штрафы, и телесные наказания. Тем не менее, Ф. Либерман именно на основании континентальных варварских правд предполагал, что уже в начале VII в. рабы могли подвергаться различным телесным наказаниям[1159]. Забегая вперёд, следует отметить, что в отношении второй половины VII в. и последующих столетий этот вывод выдающегося филолога и историка права XIX ― начала XX вв. был верен; а учитывая тот факт, что протограф древнейшей части Textus Roffensis уже содержал в себе все кентские законы, можно с определённой степенью уверенности говорить о том, что и при Вихтреде, и при Этельберте рабы в одинаковой степени наказывались телесно, однако соответствующие казусы в итоговом варианте законов Этельберта по какой-то причине не были отражены[1160].
При обращении к законодательству королей Хлотхере, Эдрика и Вихтреда сразу становятся заметны новые реалии социального развития. Во-первых, полностью исчезли те немногие упоминания о королевских рабах, которые присутствовали в законах в начале VII в. Во-вторых, произошла унификация терминологии, обозначавшей рабское состояние: фактически она сводилась к упоминанию в титулах только категорий esne и þeow. Однако между двумя этими статусами не наблюдалось противостояния; наоборот, в большинстве случаев они с лёгкостью подменяли друг друга[1161].
В законах Хлотхере и Эдрика сразу несколько начальных титулов посвящено убийствам, совершённым англо-саксонскими esne. Примечательно то, что убийства разделялись на две категории: лишение жизни знатного человека, вергельд которого оценивался в 300 шилл., и лишение жизни простого свободного, оценённого в 100 шилл. (т. е. «простой вирой», как в законах Этельберта 80 годами ранее)[1162]. При этом в том случае, если убийце удавалось бежать от хозяина, тот всё равно был обязан уплатить огромный штраф[1163].
В этих титулах можно заметить несколько характерных черт, которые позволяют нам говорить об esne как о рабе — представителе низшего слоя кентского общества. Esne передавался роду убитого для замещения погибшего сородича и для предотвращения родовой мести (нем. Fehde). Его хозяин не мог выкупить esne у рода пострадавшего.
В более поздних законах Вихтреда термин esne также встречался неоднократно, но уже в сочетании с þeow. В этом источнике зафиксирована ответственность esne за работу в воскресные дни. Очевидно, такая практика была широко распространена в VII ― начале VIII вв.; постепенное усиление позиций церкви в англо-саксонском обществе привело к законодательному запрету любых видов работы и торговли в священное для христиан время. Примечателен тот факт, что esne нередко работали по принуждению своего господина; в этом случае его владелец должен был заплатить 80 шилл. королю[1164]. В случае же, если его лично зависимый человек (раб, обозначенный как esne) работал в воскресенье по собственному почину, он был обязан заплатить (причём не королю, а своему господину) 6 шилл.; в случае невозможности внести положенный штраф он нёс телесное наказание[1165].
Следующее нарушение, которое касалось рабской прослойки, отмечено в титулах 13–15. Здесь уже использован термин þeow, однако косвенные данные говорят о том, что статус такого раба может быть приравнен к статусу esne. Речь идёт о запрете употреблять в пост мясо или же давать его своей челяди. Причём ответственность свободного человека, который давал мясо своей челяди (inhiwan), вновь очень высока: он был обязан выплатить штраф за своих людей, замещавший собой смертную казнь, который назывался healsfang[1166]. В отношении рабов, употреблявших мясо в пост или поклонявшихся идолам, применялись те же санкции, что и для работающих в воскресенье esne: 6 шилл. штрафа или суровое телесное наказание[1167].
В том разделе законов Вихтреда, который касался принесения церковной клятвы, эти категории также встречались совместно. Однако, в отличие от свободных, полностью правоспособных членов кентского общества, которые должны были самостоятельно приносить церковную и судебную клятвы и очищаться от обвинения (либо в одиночку, либо с несколькими соприсяжниками)[1168], лично зависимые люди не могли самостоятельно давать клятву либо привлекать соприсяжников на свою сторону. Для того, чтобы отвергнуть предъявляемые им обвинения, они были вынуждены пользоваться посредничеством господина или официальных лиц (например, управляющего поместьем — в случае с королевским и епископским esne)[1169]. При этом раб также не имел какой-либо защиты в случае проигрыша его господином дела либо при отказе господина от уплаты штрафа за ложное обвинение: в этом случае титулы 22–23 предусматривали выдачу обвинённого в каком-либо преступлении раба на порку. Даже при обвинении одного esne другим тот второй не имел права ответить на суде и доказывать свою невиновность: согласно содержанию титула 24, за него должен был вступиться его хозяин.
Таким образом, все вышеперечисленные факты приводят нас к мысли о том, что категории esne и þeow стояли на одной и той же ступени социальной организации и в равной степени относились к институту рабской зависимости[1170]. Все перечисленные титулы говорят о том, что esne и þeow находились вне рамок родовых отношений раннесредневекового общества Англии. Они не могли самостоятельно приносить клятву на судебном собрании или в церкви: за очищение раба от обвинения нёс ответственность его господин. К ним могли быть применены телесные наказания за определённые преступления. Ничего не было сказано в кентских законах о возможности раба совершать различные сделки (покупать, продавать, обменивать вещи), что скорее свидетельствовало в пользу того, что и этими правами англо-саксонский раб (точно так же, как и раб — servus континентальных варварских правд) был обделён. В этом он был близок к традиционному римскому пониманию раба как «говорящего орудия».
Тем не менее, у кентских рабов могли быть также некоторые, хотя и крайне ограниченные, права, доступные свободным представителям англосаксонского общества. Тот факт, что некоторые из кентских законов предусматривали взимание с рабов достаточно высоких штрафов[1171], предполагали их материальную ответственность; следовательно, они должны были обладать хоть каким-то имуществом. Даже ограбление раба на большой дороге предполагало то, что он мог передвигаться отдельно от своего господина и иметь при себе какие-то вещи[1172]; однако эти вещи также могли принадлежать его господину.
Кроме этого, по законам Этельберта в случае нанесения чужому esne тяжких телесных повреждений[1173], убийства одного esne другим человеком, равным ему по статусу,[1174] виновный обязан был возместить полную стоимость убитого его господину. Связывание esne каралось штрафом, равным возмещению за нарушение мундебюрда кэрла[1175], а брак esne защищался законом: Этельберт предписал выплачивать за прелюбодеяние с его женой двойной штраф[1176].
§ 3.3. Рабы и лично зависимое население в законах Инэ конца VII в. Трансформация уэссекской традиции в судебнике Альфреда Великого конца IX в.
Судебник Альфреда, как уже было отмечено в источниковедческом разделе, предоставляет уникальный материал для анализа социальной картины жизни уэссекского общества VII в. Включённые в него законы Инэ содержат очень большое количество титулов, так или иначе касавшихся института зависимости и его развития в указанный период. В законах самого Альфреда материала по рабству очень мало, однако это можно объяснить не падением роли зависимого населения в англо-саксонском обществе в целом, а стремлением редакторов судебника (а возможно, и самого Альфреда) превратить обе части законов в единое композиционное целое для избегания случаев повторного упоминания одинаковых казусов и появления противоречий в трактовках отдельных установлений и санкциях за правонарушения.
Существует также дискуссия относительно того, стоит ли привлекать к анализу социальных институтов англо-саксонского периода перевод «Исхода», выполненный королём Альфредом. В своей новейшей статье А.Ю. Золотарёв, анализируя положение рабов в Англии VII–XI вв., прямо говорит о том, что у нас «нет поводов сомневаться», что некоторые дополнения и изменения текста Вульгаты, произведённые Альфредом, «отражали социальные реалии Англии IX в.»[1177]. Между тем, в новейшей англоамериканской историографии имеются также работы, которые склонны относить к источникам альфредовского пролога не только латинский перевод «Исхода», но и континентальные памятники, прежде всего — юридические компендиумы, именуемые Collatio legum Romanarum et Mosaicarum и Liber ex lege Moysis, а также Admonitio generalis Карла Великого и произведения Хинкмара Реймсского[1178].
Нам связь между переводом библейского текста и реалиями, современными его авторам, также не всегда кажется прямолинейной.
Безусловно, социальная действительность, окружавшая короля Альфреда и его приближённых, накладывала свой отпечаток на стиль перевода и его содержание. Это видно хотя бы на основании сравнения терминологии зависимости, используемой Альфредом в его варианте перевода «Исхода», с переводом тех же терминов в «Семикнижии» Эльфрика (Heptateuch, конец X в.). Главное различие — появление у Эльфрика обозначения раба как wealh (в то время как Альфред ограничился в прологе термином þeow), мы уже отметили выше.
Тем не менее, wealh во множестве встречаются и в законах Инэ, а их отсутствие в законах Альфреда вовсе не означает того, что в конце IX в. они вдруг исчезли или полностью слились с прочими категориями. Альфред при внесении в свой перевод корректур руководствовался не только лишь окружающей социальной действительностью, но также и собственными мотивами (например, глорификации своих установлений, демонстрации политики милосердия).
По мнению автора диссертации, анализ терминов, встречавшихся в переводе «Исхода», обязательно должен присутствовать в работах, посвящённых социальной истории раннесредневековой Англии, но он должен играть подчинённую роль по отношению к собственно королевским установлениям Альфреда и Инэ; иными словами, любая информация, содержавшаяся в альфредовском переводе «Исхода», должна быть верифицирована на основе правовых источников этой эпохи.
Кроме того, в отношении законов Инэ особую важность представляет метод сравнительного изучения различных рукописей. Всё дело в том, что некоторые титулы, относившиеся к установлениям этого короля, имели два варианта (назовём их условно «кратким» и «пространным»). В большинстве случаев «пространные» варианты дошли до нас в составе Рочестерского кодекса или же в передаче антиквара и издателя XVI в. Уильяма Ламберта[1179]. Кроме того, в некоторых рукописях встречался иной порядок титулов, нежели тот, который представлен в рукописи Е (древнейшей из ныне доступных). Поэтому во всех случаях разночтений мы будет отмечать, согласно какой рукописи мы воспроизводим текст в диссертации, а также то, какой вариант написания мы считаем более близким к протографу.
Законы Инэ дают большой материал по истории рабства в Уэссексе конца VII в. В первую очередь, необходимо отметить то, что в этих королевских установлениях нет ни слова о тех многочисленных категориях «привилегированных рабов», которые были отмечены в Кенте начала VII в. С другой стороны, по сравнению с кентскими законами здесь появилась новая категория зависимого населения — уилы (wealh)[1180]; однако, в зависимости от контекста, она могла приравниваться к рабскому статусу (который обозначался терминами esne и þeow) либо означать свободного подданного короля Уэссекса, платившего налоги и имевшего определённые права (хотя его персона ценилась ниже, чем персона англо-сакса).
Примечательно также и то, что термин «свободный» (frig, frigea) не всегда употреблялся только в отношении кэрлов (т. е. полноправных членов англо-саксонского общества): он также мог означать определённую зависимость от другого человека. Это говорит об ускорении разложения родовых отношений в Уэссексе в конце VII в. и появлении прослойки обедневших лично зависимых людей, сидевших на землях крупных землевладельцев или же богатых соседей. Хотя они не были в той же степени бесправны, как различные категории рабов англо-саксонского общества, в X в. эта промежуточная категория утратила некоторые черты полной свободы, которые были характерны для всех полноправных членов германских племён.
В законах Инэ, равно как и в законодательстве Кента, присутствовало обращение к теме запрета труда в воскресные дни. С одной стороны, это демонстрировало определённую синхронность в фиксации правовых установлений в Кенте и Уэссексе конца VII в.; но при этом, с другой стороны, сходные по форме титулы отражали совершенно разные отношения господства и подчинения. В законах Инэ, помимо наказания в отношении рабов[1181], предусмотрена также ответственность «свободных» за работу в воскресенье по собственному почину, «без разрешения господина»[1182].
Если наказания за самовольную работу в отношении рабов (ðeowmon) выглядят вполне понятными и обоснованными (телесные наказания были узаконены также в Кенте при Вихтреде), то наказание в виде лишения свободного его статуса за аналогичное нарушение и упоминание о наличии у него господина вызывает вопросы. Почему в рукописи Cambridge. Corpus Christi College. Ms. 173*[1183] титул сформулирован именно таким образом?
Сравним его с установлением того же короля, запрещавшим господину продажу своего зависимого человека за море, будь он рабом или свободным (ðeowne oððe frigne)[1184]. Зависимый от господина человек обозначен в данном случае как agen geleod; это слово, как и термин, обозначавший зависимого от короля человека во времена Этельберта, имеет корень leod[1185]. Жизнь этого человека защищалась весьма высоко — двойным возмещением и 50 шилл. штрафа. Очевидно, что и в случае с законами Инэ таким образом отмечался человек, являвшийся слугой господина, но совершенно не обязательно — бесправным рабом. Leod Этельберта и Инэ должен был обладать и достаточно ограниченной правоспособностью; по социальному статусу он, скорее всего, превосходил esne и þeow.
Отдельный вопрос — имели ли какое-то отношение это «свободные», но вместе с тем зависимые от воли господина слуги к лэтам, однажды упомянутым в законах Этельберта[1186], или отпущенным на волю рабам? Законы Инэ, представленные в рукописи Е, как будто не дают никаких оснований для подобного утверждения. Quadripartitus также не проясняла ситуацию, поскольку слово «свободный» там переводится стандартным латинским liber, а слово leod переписчик, очевидно, просто не смог перевести и передал в том же виде, в каком оно встречается в древнеанглийском языке.
Однако основания для подобного предположения появляются, как только происходит обращение к другим рукописям. В рукописях Н и В (в первой — в виде глоссы, во второй — в основном тексте) присутствовало очень важное добавление: согласно ему, у «свободного» появлялась альтернатива — либо лишиться свободы, либо заплатить высокий штраф. При сопоставлении все трёх текстов вместе и добавлении для полноты картины к ним текстов Quadripartitus и издания Ламберта получается следующая таблица:
| Е | B | H | Quadripartitus | Ld |
| Gif ðonne se frigea ðy dæge wyrce butan his hlafordes hæse, ðolie his freotes | Gif ðonne se frigea ðy dæge wyrce butan his hlafordes hæse, ðolie his freotes oððe sixtig scill’ 7 preost [sy] twyscyldi[1187] | Gif ðonne se frigea ðy dæge wyrce butan his hlafordes hæse, ðolige his freotes [oððe LX scll’ 7 preost twyscildig][1188] | Si liber ea die operetur sine iussu domini sui, perdat libertatem suam | Gif ðonne se frigea ðy dæge wyrce butan his hlafordes hæse ðolige his freotes oþþe sixtigscillinges 7 preost sytwyscildig. |
Как видно, в рукописях более поздних, чем Е, произошло добавление очень важного положения в качестве альтернативы порабощения: «или [пусть виновный уплатит] 60 шилл., а священник — вдвойне». Согласно комментариям Феликса Либермана, сумма 60 шилл. встречалась в законах Инэ не единожды. Например, она зафиксирована в титуле 23,3[1189] за убийство раба кельтского происхождения; в титуле 4 тот же штраф должен выплачивать человек, не внёсший ко дню мессы св. Мартина церковную подать[1190], а в титуле 51 — не участвовавший в сборе народного ополчения[1191]. Таким образом, Либерман отмечал то, что данная сумма упомянута и как штраф за жизнь лично зависимого человека кельтского происхождения (противопоставленного податному валлийцу), и как штраф, налагаемый на податного человека (возможно, свободного кэрла)[1192].
Размер штрафа отчасти прояснял степень зависимости «свободного» человека (древнеангл. frigea), который мог лишиться свободы в случае работы в воскресный день. Поскольку он был достаточно высок, но вместе с тем уступал размеру выплаты за жизнь свободного человека (вергельда), можно говорить об этих людях как о категории, обладавшей достаточным имуществом и защитой от посягательств на свою жизнь и личность (например, от продажи за море). Либерман предполагал, что речь может идти о рождённых на свободе людях, попавших в зависимость за долги; автору диссертации кажется, что с данном случае речь шла о более широкой категории зависимых людей, среди которых могли присутствовать и те, кто в Кенте во время правления Этельберта обозначался как læt[1193], и некоторые другие лично зависимые земледельцы и арендаторы земли, сохранившие остатки свободы и некоторые элементы правоспособности, но в то же самое время уже находившиеся под частным мундебюрдом «сильных людей» (часто — на земле своих предков, которая, однако, входила в поместные земли богатых землевладельцев или церквей в результате королевских пожалований)[1194]. Впоследствии, на протяжении X–XI вв., эта тенденция проявлялась всё более отчётливо.
Необходимо попытаться дать хотя бы относительную датировку тому дополнению, которое появилось в рукописях H и В. Как известно из большинства исследований, рукопись Е в той части, где она содержит законы Альфреда-Инэ, относится к концу IX ― началу X в. (согласно Либерману, она была создана около 930 г.); рукописи Н и В — гораздо более позднего происхождения (по Либерману — около 1120 и 1128 г. соответственно), однако они произошли от общего протографа (hbq), который складывался на протяжении X — конца XI вв. (Либерман даёт более точные даты — 920-1080 гг.). Рукопись, послужившая основой для латинского перевода судебника Альфреда в составе Quadripartitus, выделилась из него же в первые десятилетия XI в.[1195], и в рукописях Quadripartitus мы нигде не встречаем дополнения, выделенного жирным.
Кроме того, в рукописи G[1196] (Либерман не стал помещать её в своё издание) текст этого титула полностью совпадает с тем, который был представлен в Е (без дополнений). Этот факт примечателен тем, что рукопись G и издание Ламберта (с дополнениями) имели общий протограф (gls), созданный приблизительно в 920-1060 гг.; впоследствии, в конце XI в., их пути разошлись[1197].
Видимо, с определённой долей условности придётся принять в качестве рабочей гипотезы тот факт, что дополнения не могли быть внесены в протограф законов Инэ, иначе они были бы восприняты рукописями Е и G (или хотя бы одной из них). Кроме того, они должны были быть внесены в рукопись hb уже после её выделения из hbq (Quadripartitus также не содержит дополнений). Исходя из вышесказанного и принимая в качестве года создания Quadripartitus дату, близкую к 1108 г., исследователь неминуемо приходит к выводу о том, что и переписчики H и B, и Ламберт работали с рукописью, которая включала в себя эти дополнения и появилась не ранее начала X в. и не позднее начала XII в.; причём составитель текста протографа Quadripartitus XI в. не был знаком с этим текстом[1198].
Необходимо также сравнить написание титулов 3–3,1 законов Инэ в различных рукописях. Оба они касались занятий рабов в воскресные дни. Если в случае с работой по приказу господина все рукописи дают одинаковое окончание (зависимый человек становился свободным, а господина штрафовали на 30 шилл.), то при работе по собственному почину различные рукописи предлагают различные санкции:
| Е | B | H | Quadripartitus | Ld |
| Gif þonne se ðeowa butan his gewitnesse wyrce, þolie his hyde | Gif ðonne se ðeowa butan his gewitnysse wyrce, þolie his hyde oþþe his hydgyldes | Gif ðonne se þeowa buton his gewitnesse wyrce, ðolie his hyde [oððe his hydgyld…] | Si servus sine testimonio domini suioperetur, corium perdat | Gif ðonne se frigea ðy dæge wyrce butan his hlafordes hæse ðolige his freotes oþþe hishydgyldes |
Тем самым в рукописях IX–XII вв. вновь фиксируются два варианта применения санкций. Поскольку выше уже был высказан взгляд на возможность определения времени появления дополнений, выделенных жирным в рукописях H и В, а также в тексте Ламберта, можно ограничиться только выводами по содержанию данного блока титулов в составе законов Инэ.
Итак, в титулах 3–3,2 законов Инэ наблюдается тот же самый процесс проникновения церковных канонов в жизнь англо-саксонского общества, что и в законах Вихтреда. Отличие в данном случае заключается в том, что в уэссекском обществе конца VII в. более отчётливо обозначена ответственность раба за нарушение церковных запретов, а господин за принуждение его к работе в воскресенье подвергался меньшему взысканию, чем в кентских законах того же периода[1199]. В свою очередь, раб в Кенте при работе по своему почину мог быть выкуплен своим хозяином за 6 шилл., и лишь при отказе последнего или отсутствии денег передавался на бичевание; в Уэссексе такой альтернативы на протяжении правления Инэ не было — раб всегда должен был нести наказание «собственной шкурой».
Тем не менее, в X–XI вв. в законы Инэ была сделана вставка, дозволявшая господину (а возможно, и самому рабу) откупаться от телесного наказания посредством штрафа, названного hydgyld. Размер этой выплаты совершенно не ясен, однако вслед за Либерманом можно предположить то, что он значительно превышал 6 шилл., положенные в таких случаях согласно кентскому законодательству VII в.[1200] Данное дополнение автор диссертации также считает следствием влияния христианской доктрины о милосердии и прощении грехов; манифестация милосердия должна была усиливаться по мере развития института церкви в Англии и получить ко времени правления Альфреда статус «официальной идеологии» английской раннесредневековой монархии[1201].
Возможность выкупа рабом собственного правонарушения в Уэссексе при Инэ так же, как и в случае с законами Вихтреда, подтверждает отсутствие в англо-саксонском обществе представления о рабе (esne, þeow) как полностью бесправном человеке, за которого нёс ответственность глафорд: традиционная для немецкой исторической науки XIX ― начала XX вв. антитеза «Gemeinfreie-Sklave» («полноправный свободный-раб») в этом случае оказывалась неприменимой. Появление у раба возможности откупиться от наказания также свидетельствовало о наличии у него некоторого имущества[1202]. С другой стороны, законодательный запрет работы в воскресенье должен был указывать на распространённость такой практики в Англии и необходимость жёстко пресечь данный вид нарушения. Его неоднократное повторение на протяжении X в. только подтверждает тезис о низком правовом статусе рабов, занятых в полевых работах, и их полной зависимости от воли господина и его приказов.
Ближайший по времени титул, который может служить аналогией к Ine. 3–3,2, находился в договоре, который приписывался королям Эдмунду и Гутруму[1203]. Он датирован Либерманом ноябрём 921–938 гг. В титулах 7,1–8 встречаются следующие пассажи: «Если свободный человек работает в день отдыха, пусть пострадает его свобода или пусть он уплатит штраф — lahslite. [Если] раб — пусть пострадает его кожа или [пусть он выплачивает] hydgyld»[1204]; «Если глафорд принуждает к работе своего раба в день отдыха, пусть он выплачивает lahslitte в [месте действия] датского права и штраф — среди англов»[1205]; «Если свободный человек нарушает установленные законом [церковные] праздники, пусть он выплачивает штраф или lahslite. Если это совершит раб, пусть пострадает его кожа или [пусть он выплачивает] hydgyld»[1206].
Для того, чтобы говорить о прямом влиянии этого памятника на законы Инэ, т. е. для утверждения о том, что писец протографа hbq «переписал» и «вставил» этот фрагмент из более позднего источника в более ранний (условно называемый нами «пространной» редакцией титулов 3–3,2 законов Инэ), у нас совершенно недостаточно оснований. Во-первых, в законах Инэ (рукописи Н и В) совершенно не отразились никакие скандинавские реалии, в т. ч. штраф, характерный для области датского права — lahslite. Во-вторых, в них даже не была намечена дихотомия «работа в воскресенье — работа во время церковных праздников», тогда как в EGu. она отчётливо просматривалась.
Вместе с тем, в упомянутом памятнике первой трети X в. отчётливо были видны те же самые изменения в правовом статусе раба, которые были привнесены в законы Альфреда-Инэ в X–XI вв. В первую очередь, в титуле 7,1 не сохранилось никаких следов зависимости свободного от какого-либо другого человека[1207]; в этом отношении штраф за нарушение покоя в воскресенье, названный здесь lahslite, имеет сходство с выплатой под названием healsfang, упомянутой в Wi. 11 в качестве санкции за аналогичный проступок по отношению к свободному. С другой стороны, в качестве альтернативы штрафу здесь так же, как и в законах Инэ, упоминается порабощение свободного человека.
Санкции в отношении раба остались по сравнению с «дополненным» вариантом титула 3,1 законов Инэ неизменными. Аналогично Ine. 3, по данному договору глафорд должен был выплачивать штраф в случае принуждения раба к работе в воскресенье. Однако здесь упомянуты лишь названия выплат (wite и lahslite) без уточнения их величины. Наконец, в договоре впервые в англо-саксонском законодательстве появлялось наказание за работу раба или свободного во время церковных праздников[1208]; при этом санкции, применяемые к этим двум категориям лиц, совпадали с теми, которые упомянуты в EGu. 7,1.
Можно сделать на основании анализа договора, который был составлен из королевских установлений Эдварда после захвата области данов, некоторые выводы. Прежде всего, ни в одном из них не идёт речь о свободном человеке, который был бы зависим от кого-либо другого. Кроме того, постепенное усиление роли церкви в начале — середине X в. выражалось в том, что под запрет попадала работа не только в воскресенье, но и в дни церковных праздников[1209].
Вместе с тем, все упомянутые установления (королей Инэ и Эдварда) отличаются от титула 43 законов короля Альфреда, в котором он запрещал работать в определённые недели до и после церковных праздников только свободным англо-саксам, но не порицал практику работы лично зависимых людей в это же время[1210]. Видимо, в данном титуле также говорится о «свободных» людях, являвшихся владельцами наделов на землях знати и выполнявших в их пользу определённые натуральные повинности; они противопоставлены рабскому населению (þeowmon и esne)[1211]. Надо полагать, что при наличии принуждения со стороны господина к работе последней категории в те дни, когда его «свободные» люди отдыхали, он не нёс никакого наказания.
Из сравнения двух этих казусов и ответственности за них следует вывод о том, что церковь в раннесредневековой Англии VII–X вв., хотя и не полностью, но удерживала крупных землевладельцев от злоупотреблений в отношении находившегося в их подчинении населения. В качестве выражения королевского и церковного милосердия в адрес рабской и лично зависимой прослоек англо-саксонского общества в X–XI вв. им была предоставлена возможность откупаться в случае нарушения запрета о воскресной работе: рабу — платой за свою шкуру (hydgyld), свободному человеку — штрафом (wite, lahslite). Хотя эти штрафы не всегда были чётко зафиксированы в законах, а их размер мог значительно превышать наличествовавшее у зависимых людей имущество, сама по себе альтернатива потерять свободу, понести суровое телесное наказание или заплатить штраф была значительным шагом вперёд по сравнению с санкциями, предписанными древнейшим сохранившимся до наших дней текстом законов Инэ (рукопись Е): ведь деньги за своего человека мог внести его господин. Кроме того, обратим внимание на то, что «любимые» рабы глафорда в те немногие дни во время поста, когда они были свободны от работы (четыре дня в течение года), также имели некоторое время для работы на себя, а не на господина, либо могли принять подаяние от других людей, что также смягчало их положение.
Не исключено также, что под влиянием церковной политики милосердия была снята ответственность за заступничество гезита перед королём или элдорманом, а также за заступничество человека более низкого социального статуса перед своим господином за их челядь[1212]. Это установление можно понять как непременное требование короля Инэ прощать человека, у которого были дворовые слуги (familia, inhiwan) и который заступался за них в случае обвинения последних в серьёзных правонарушениях (краже, убийстве), даже если они были уличены, поскольку именно король Уэссекса Инэ впервые законодательно закрепил право церковного убежища для людей всех социальных категорий, повинных в тяжёлых преступлениях[1213].
В законах Инэ мы также встречаем и другие титулы, свидетельствовавшие о наличии у рабов ограниченной имущественной ответственности по судебным делам. Например, esne мог взять в аренду некоторые предметы вооружения, которые, надо полагать, были достаточно дорогими; кроме того, при утрате взятых в аренду вещей он должен был возмещать часть их стоимости из собственного имущества[1214]. Однако в Quadripartitus исчезает само упоминание об esne как одной из сторон арендных отношений: теперь в основу титула положен казус, который касается потери копья или коня, но не меча. В титул было внесена радикальная правка, согласно которому третью часть композиции (т. е. возмещения за жизнь убитого этим мечом человека) возмещал тот, кто ссудил этот меч другому лицу[1215]. Скорее всего, это было связано с тем, что уже в XI в. категории esne, esnewyrhta были непонятны для переписчиков протографа Quadripartitus[1216].
Но в конце IX в., т. е. в правление Альфреда Великого, на правовой статус несвободного населения влияла не только политика милосердия в отношении провинившихся рабов. Не следует забывать о том, что в альфредовском переводе «Исхода» содержались также достаточно традиционные для германских континентальных законов установления, которые указывали на положение раба в составе имущества господина. Так, в переводе Альфреда убийство раба при определённых обстоятельствах не считалось преступлением[1217]. При этом он допускал в своём судебнике и некоторые наказания, которые можно наблюдать на примере Lex Salica в отношении рабов. За насилие раба в отношении рабыни полагалось либо бичевание, либо кастрация, тогда как за подобное нарушение, совершённое свободным человеком — штраф всего лишь в 5 шилл[1218]. Сравнение рукописей даёт лишь небольшие различия в способе наказания; при этом не очень ясно, заменяет ли слово alias (лат. «иначе») в рукописи Н слово vel («или»), либо же это является следствием непонимания переписчиком начала XII в. древнеанглийского выражения betan mid hyde (означавшего бичевание).
Фраза, в которой от судьи требовалось кастрировать раба, была оформлена как приписка на полях позднее основного текста и могла быть взята из другого списка судебника Альфреда:
| Е | B | H | Quadripartitus | Ld |
| Gif ðeowmon þeowne tonedhæmde genede, bete mid his eowende | Gif ðeowman þeowne tonydhæmede genyde, bete mid his eowende | Gif ðeowmon þeowne tonydhæmede genide, bete mid his hyde [aliaseowede] | Si servus servam ad violentum concubitum cogat, testiculos perdat (Si servus servam cogat ad violentiam perferendam, castretur) | Gif ðeowman þeowne tonydhæmed genyde, gebete mid his eowende |
Так или иначе, за сексуальные отношения с чужой рабой раб в конце IX в. подвергался столь же суровому и унизительному наказанию, что и у салических франков начала VI в., но, в отличие от последних, без права выкупа своей вины[1219].
Таким образом, необходимо сделать выводы относительно соотношения в королевстве Уэссекс VII в., а затем — английском государстве Альфреда конца IX в. различных лично и поземельно зависимых категорий населения. К таковым следует отнести две основные группы. Первая — это рабы, обозначенные как esne и þeow и являвшаяся «преемницей» рабов, описанных в кентских законах VII в. Вторая — это категория «свободных» людей, которые несли повинности в пользу своих хозяев (очевидно, попадая к ним в личную зависимость как с землёй и движимым имуществом, так и без оных). Последние, таким образом, представляли собой прямую параллель не к liber homo или ingenuus Салической и Рипуарской правд, а к зависимым от крупных светских и церковных землевладельцев рипуарам, обозначенным в тексте Lex Ribvaria VII в. латинскими терминами homo regius, homo ecclesiasticus, homo Romanus.
Как и в Lex Ribvaria, на примере судебника Альфреда можно наблюдать определённое сближение социально-правового статуса этих двух групп без полного их слияния в одну прослойку. Так, обе категории зависимого населения Англии наказывались за нарушение запрета работы в воскресные дни, но с различной степенью тяжести: если «свободный» англосакс, согласно тексту законов Инэ, лишался остатков своей свободы (либо позднее, в дополнении X–XI вв. к тому же памятнику — мог быть выкуплен штрафом в 60 шилл.), то раб должен был перенести «на своей спине» бичевание. В ряде случаев судебник упоминал о том, что раб мог быть кастрирован (такого наказания в отношении «свободного», а по факту — зависимого от богатого соплеменника земледельца не зафиксировано), например, при покушении на честь чужой рабыни.
Однако политика церковного милосердия, подкреплённая официальной линией королевской власти (начатой ещё в правление Альфреда Великого), постепенно приводила к трансформации соответствующих титулов судебника короля Альфреда. Так, на протяжении X в. в рукописи, которые содержали этот памятник, было включено добавление в титул о кастрации раба, позволявшее его господину (или истцу, или судье — последнее спорно) решить его судьбу — быть кастрированным или быть бичёванным. В этом заключалось его основное отличие англо-саксонского раба IX ― начала X в., совершившего изнасилование чужой рабыни: последний не мог выкупить своё «мужское достоинство» с помощью штрафа; в случае наказания раба-англо-сакса за прелюбодеяние в IX в. такой альтернативы, которая была известна по материалам Салической правды, не предполагалось.
Помимо всего прочего, раб даже мог брать в залог чужие вещи (например, оружие), что говорило о наличии у него во времена правления Альфреда имущественных прав, которые превосходили понятие рабского пекулия. Поскольку пекулий не мог быть использован рабом для сделок по приобретению благ без ведома господина (который в случае аренды не указан как ответчик за своего раба), настоящий правовой казус мог знаменовать собой появление имущественной ответственности раба в различных ситуациях, в т. ч. в случае совершения правонарушения и необходимости его искупления штрафом (например, при наложении на раба в конце IX ― начала X в., в правление Альфреда и Эдмунда, возмещения «hydgyld» вместо порки).
§ 4. Положение рабов и лично зависимого населения в англо-саксонском законодательстве первой половины X в.
В первой половине X в. появилось сразу несколько правовых памятников, которые относятся ко времени правления королей Эдварда (899924), Этельстана (924–939) и Эдмунда (939–946)[1220]. Ни один из них не идёт ни в какое сравнение с теми объёмами и широтой охваченного материала, которые представлены в судебнике Альфреда. Особенно показателен тот момент, что в некоторых законодательных памятниках (например, в законах Эдварда) титулы, касавшиеся положения рабов в обществе, практически не встречались. Однако, на наш взгляд, это объяснялось несколько иными причинами, нежели почти полное отсутствие категории рабов в собственно законах Альфреда (не включая его перевода библейского «Исхода»).
Первая и главная причина — это изменение характера постановлений, которые собраны в правовых памятниках середины X в. Как уже отмечалось П. Уормалдом, мы имеем перед собой примеры не судебников, а отдельных установлений англо-саксонских правителей, составленных по материалам конкретных судебных казусов и рассматривавших ограниченный круг правовых прецедентов.
Если говорить о законах Эдварда, то почти половина их титулов посвящалась проблемам организации торговли между англо-саксами и данами, а также институту соприсяжничества и церковным клятвам как судебным инструментам.
Король Этельстан также достаточно чётко ограничивал тематику отдельных своих установлений, что специально было отмечено в названиях, которые им дал Либерман при публикации в своём трехтомнике[1221].
Во-вторых, отпечаток на тематику этих законов накладывало противостояние исконных жителей Британских островов и обитателей области датского права — Денло. Напряжённость отношений, изменение соотношения сил англо-саксов и скандинавов и усиление натиска последних неизменно сказывалось на законодательных памятниках Англии X в. Это выразилось в появлении двух правовых источников — договоров с данами (Альфреда и Гутрума — AGu., Эдварда с данами — EGu.), внимание которых было приковано к проблемам межгосударственных отношений и урегулированию конфликтов. Прочие законы также несли на себе отчётливый отпечаток сложных взаимоотношений жителей Англии и Скандинавских стран. Логично было бы предположить, что в контексте постоянной военной угрозы в раннесредневековой Англии проблемы рабской зависимости играли второстепенную роль и находились не в фокусе королевской власти.
Нетрудно представить себе, насколько активно должна была развиваться практика кражи рабов в начале — середине X в., и как трудно было порой хозяину зависимых людей заполучить их обратно в своё распоряжение.
Самым полным собранием правовых норм, которое рассматривало положение рабов и зависимых людей в Англии до середины X в., являлись законы короля Этельстана. Как и в случае с прочими правовыми памятниками X ― начала XI вв., титулы о социальном и правовом положении рабов и зависимых людей в англо-саксонском обществе не представляли собой единого, тематически связанного между собой блока. Большинство казусов встречались в тексте разрозненно, на их содержание очень сильно влияла тематика юридических памятников в целом. Тем не менее, ряд титулов оказали сильное влияние на последующее законодательство X ― начала XI вв. (в т. ч. на законы Этельреда Нерешительного), касавшееся правового статуса рабов.
В законах Этельстана, принятых в Гритли (древнеангл. Greatanleag, совр. Greatley близ Андовера)[1222], содержатся правовые нормы, которые позволяют говорить о чётком отделении рабов от разорившихся англосаксов, даже ограниченных в праве перехода от одного господина к другому или вовсе лишённых его. Один из немногих титулов англо-саксонских законов, где возмещение за кражу животных (лошадей, быков, коров, свиней и овец) упоминалось в одном ряду с возмещением за кражу рабов[1223], был зафиксирован именно при Этельстане. Тот факт, что соседство двух категорий зависимого населения не было случайностью, подтверждается также языковым анализом титулов 6,1–6,3: в них обоих встречались обороты «(gilde) be his wlites weorðe» и «(hæfdon us) habbe þone ofereacan þe we þær abædon», а такой параллелизм грамматических конструкций редко можно было встретить в двух совершенно независимых друг от друга правовых установлениях. Однако рабами в прямом смысле слова являлись только те зависимые люди, которых похищали и которые бежали от своих хозяев[1224]; их же владельцы — «зависимые люди», относились к другой социальной категории, именно — бывших свободных кэрлов или вольноотпущенников, сидевших на землях светских или церковных крупных землевладельцев и находившихся под их мундом.
Господин раба нёс в большинстве случаев полную ответственность за совершённые своим подопечным преступления. Например, титулы 3,1–3,2 требуют от глафорда, явившегося свидетелем совершения кражи собственным рабом, выдать его для судебного разбирательства. Если это требование нарушалось, самого господина раба ожидало очень суровое наказание[1225]. В одном из титулов постановлений Гритли говорилось о рабе, уличённом во время проведения троекратной ордалии; за такого раба его господин должен был выплатить возмещение, а самого раба отдать на бичевание либо выплатить двойное возмещение[1226].
Не исключено, что и в составе разбойничьих шаек начала — середины X в. орудовали не только обедневшие свободные люди, но и беглые рабы. Бегства рабов и рабынь после совершения ими преступления с последующим их розыском и суровым наказанием (вплоть до смертной казни) были зафиксированы также в установлениях Этельстана, дошедших до нас в составе латинского текста Quadripartitus[1227]. Один из титулов закона, принятого королём Эдмундом в местечке Коллингтун или Коллумптон (III Em.)[1228], также касался проблемы беглых рабов[1229]. Как видится, всё перечисленное являлось отголоском поворота королевской власти к достаточно жёсткому подавлению любых выступлений и мятежей, которые имели место на территории Англии в X в.[1230]
Однако само по себе наименование человека «рабом» или «зависимым человеком» ещё не приравнивало его к тем бесправным людям, которые скрывались в редакциях Салической правды VI в. за термином servus. По некоторым показателям рабский статус начинает приближаться к статусу лично зависимого крестьянина. В X в. раб уже не был полностью бесправен и даже обладал некоторыми правами, которые до начала X в. традиционно ассоциировались со свободным населением Британии.
Так, это наиболее явно прослеживалось в VI As., где идёт речь о торговле. Указание на то, что раб не только мог быть свидетелем при купле-продаже имущества, но даже быть и покупателем, и продавцом (т. е. обладать определённым имуществом или денежными средствами)[1231], совершенно не соответствует не только классическому его пониманию в историографической традиции и содержанию титулов VI As. 6,1–6,3, но и данным о статусе челяди при господине в раннесредневековой Англии начала VII ― начала X вв.[1232] Не вполне ясно, относилось ли последующее требование возместить штраф за нарушение запрета воскресной торговли к рабам или к их господам. Однако предположение о наличии у рабов имущества, которым они располагали, логично порождало допущение об имущественной ответственности лично зависимых англо-саксов за нарушение этого запрета.
Очевидно и то, что по мере развития светского и монастырского землевладения и попадания всё большего числа свободных крестьян в зависимость от более могущественных и богатых людей, а также появления феодальной иерархии в высшей прослойке англо-саксонского общества в X в., было необходимо законодательно подтверждать привилегии одних и повинности других.
Для этой цели также использовалось королевское законодательство начала — середины X в. Случаи неповиновения раба своему господину рассматривались как нарушение земного (мирского) закона, но что ещё важнее — установленного Богом порядка, когда зависимый от глафорда человек был обязан своему господину и своим имуществом, и своей жизнью. Особенно чётко можно проследить логику беспрекословного подчинения одного человека другому, если обратиться к прологу законов Альфреда[1233] и к самому тексту судебников[1234]. Позднее требование лишения жизни за измену своему господину было внесено и в законы Этельстана[1235]. Эдмунд, правивший всего 7 лет, посвятил легитимации власти глафордов над подвластным им населением сразу несколько глав[1236]. Очевидно, что данные установления понимались в X в. максимально широко: они касались и верности вассала своему сюзерену (королю, крупному землевладельцу), и верности попавших в поземельную зависимость бывших свободных англосаксов (выражавшейся в исправном внесении платежей и выполнении повинностей в пользу господина), и беспрекословного подчинения рабов своему господину.
К моменту начала правления короля Этельстана в раннесредневековой Англии уже достаточно чётко обозначилась тенденция попадания в личную зависимость многих бывших свободных, обладавших ранее полноправием. В отдельных случаях эта зависимость была сродни рабству (в том виде, в котором оно было описано в судебнике Альфреда), в некоторых же — приближалась к положению средневековых серва и виллана.
В ряде случаем можно вести речь о возможности обращения бывших свободных непосредственно в разряд рабов (минуя все ступени неполноправия, последовательное «прохождение» которых было характерно для бывших обедневших свободных). Этот тезис подтверждается следующим источником: в Iudicia civitatis Lundoniae (VI As.) был зафиксирован переход обвинённого человека, не имевшего поручителя, напрямую в разряд рабов, причём с наказанием в виде лишения жизни за последующую кражу[1237].
Последний момент требует специального пояснения. Дело в том, что VI As. дошёл до нас в двух версиях — списке Textus Roffensis, датированном началом XII в., и латинском переводе Quadripartitus, который сложился в то же самое время. Между тем, последний вариант текста содержал значительные отклонения от древнеанглийского оригинала, а именно — в нём отсутствовало требование казнить попавшего в рабство преступника за повторную кражу:
| Textus Roffensis | Quadripartitus (по рукописи T) |
| Oððe gif he in carcern ne cume, 7 man nan næbbe, þæt he hine niman be his fullan were on borh, þæt he æfre ma ælces yfeles geswice. Gif seo mægð him utnimannelle ne him on borh gan, þonne swerige he, swa him bisceop tæce, þæt he ælces yfeles geswycan wille, 7 stande on þeowete be his were. Gif he þonne ofer þæt stalie, slea man hine oððe ho, swa man þa yldran ær dyde | Vel si veniat in carcerem 7 hominem non habeat qui sumat eum in plegium plena wera sua, quod omnis mali deinceps abstineat. Si cognatio sua nolit eum educere, nec ei transire in fideiussionem, tunc iuret, sicut episcopus docebit eum, quod ab omni malo cesset in reliquum, 7 sit inservitus pro wera sua. |
Это одно из немногих отличий латинского текста от своего оригинала на народном языке, встречавшееся у Этельстана. Чем объяснить такое разночтение? С одной стороны, в самом источнике Quadripartitus мог отсутствовать именно этот фрагмент. Однако, с другой стороны, этот фрагмент мог быть сознательно удалён из протографа Quadripartitus. Точные причины такой редактуры спустя 100–150 лет после утверждения Этельстаном оригинального текста остаются неизвестными, однако можно предположить то, что отсылка к «предкам» (yldran) не была случайна и должна была связывать данный конкретный титул с наказаниями, встречавшимися в судебнике Альфреда (в составе законов Инэ) и каравшими за воровство и бегство рабов от своего господина. Во времена, когда появился латинский перевод, законодательство Этельстана, а равно и законы «предков», по-видимому, утратили в этой части приоритет; на рубеже X–XI вв. из-под пера короля Этельреда и его советников появились новые правовые памятники, в которых были прописаны сходные санкции за воровство (т. е. смертная казнь за второй случай кражи)[1238].
Другим свидетельством обезземеливания и попадания уже в личную и поземельную (но не рабскую) зависимость был титул законов Этельстана, касавшийся «потерявших землю людей» (landlease menn). Он предусматривал насильственное возвращение такого человека в собственный скир или сотню, причём это возвращение (а равно и сами поиски) должны были обеспечить его родственники[1239]. Определяющими здесь являются два момента. Во-первых, человек не мог по собственной воле сменить хозяина (глафорда) на другого. В этом нам видится отголосок положения категории folcfry, встречавшихся в законах Вихтреда[1240]; глафорд folcfry также сохранял над ним мундебюрд даже в случае его переселения в другой скир. Во-вторых, в таком правовом установлении, встречавшемся у Этельстана, отчётливо проявился введённый ещё Альфредом Великим запрет переходить на сторону другого глафорда и нарушать условия службы у прежнего хозяина[1241]. Кроме того, в этом титуле можно усмотреть также следы борьбы с похищением или переманиванием зависимых людей (в т. ч. пресечение случаев выступления против своего господина, которые осудил ещё Альфред)[1242]. Переход к другому глафорду, видимо, иногда приводил к правовым коллизиям, когда человек должен был подчиняться сразу двум господам; для исключения таких случаев законы Этельстана требовали от зависимого человека испросить разрешения на переход у своего прежнего хозяина[1243].
Некоторые установления двух упомянутых королей — Эдварда и Эдмунда, содержали сведения о зависимых от других персон людях, впавших в подчинённое состояние или подпавших под мундебюрд в результате обеднения или кражи.
Лишь несколько упоминаний о лично зависимых людях, попавших под чужое покровительство, встречались в достаточно лапидарных законах Эдварда. Первое касалось обвинённого в воровстве человека[1244]. Не исключено, что это был неполноправный, зависимый от богатого соплеменника англо-сакс, потерявший свою свободу в результате кражи и также упомянутый Эдвардом в своих установлениях далее[1245]; по крайней мере, у него при наличии господина также имелись свободные родственники, которые могли поручиться за него в случае обвинения, и имущество, которым он мог в той или иной мере распоряжаться.
Также законы Эдварда защищали владельца зависимых людей от посягательства на его подопечных другого глафорда (а случаи насильственного захвата рабов и лично зависимых людей у глафордов, особенно в период интенсивного развития крупного землевладения и укрепления института бокленда, видимо, были не единичными)[1246]. Оговорка о невиновности человека, служившего поначалу одному господину, а затем принятого другим, очень важна: видимо, в случае совершения им провинности по отношению к другому глафорду (например, кражи) его могли передать в руки потерпевшего в качестве компенсации. Позднее запрет переманивать зависимых людей был подтверждён королями Эдмундом[1247] и Эдгаром[1248].
Попадание в личную зависимость от более влиятельного соплеменника для того, чтобы получить его судебное заступничество, также было зафиксировано Этельстаном. В его правовых текстах упоминались «люди без глафорда» (hlafordlease menn), за которых в случае обвинения в краже должен был взять ответственность сторонний человек (не родич)[1249]. Видимо, имелся в виду также обедневший свободный человек, который обладал и роднёй, и правом посещения сотенных и судебных собраний, но не мог при этом ответить по конкретному делу или же найти себе поручителя. Именно по этой причине он должен был передать себя под мундебюрд (т. е. под покровительство) более богатого и влиятельного человека, тем самым потеряв право представлять свои интересы в суде самостоятельно.
Кроме того, сбежавший от расправы господина зависимый человек мог найти укрытие у другого человека и собрать поручителей на суде, чтобы доказать свою невиновность. Вместе с тем, он мог перейти под покровительство нового господина или же вернуться к своему прежнему хозяину[1250]. С одной стороны, необходимость личной опеки глафорда говорила о низком правовом статусе этого человека; однако, с другой стороны, личное участие в процессе самого обвиняемого (поиск поручителей, заявление невиновности перед судом) должны были выделять его из рабской прослойки, не имевшей права голоса на судебных и сотенных собраниях.
Возможно, и другие права отдавшегося под покровительство человека как ранее обладавшего полной или частичной «позитивной свободой» также переходили к глафорду. Нет оснований полагать, что такой человек сразу же переходил в разряд рабов, подобно неоплатным должникам либо преступникам (как это имело место в Iudicia civitatis Lundoniae того же Этельстана); однако такое развитие событий, упомянутое в II As., могло быть первым шагом на пути к попаданию обедневшего англо-сакса в прочную, нередко — наследственную, зависимость от своего соплеменника. По крайней мере, при отказе родственников выдать подозреваемого он считался вором и объявлялся «вне закона»[1251].
В некоторых отношениях степень правоспособности лишившихся свободы людей при короле Этельстане была настолько ограничена их господином, что они начинали напоминать по своему статусу кентских рабов VII в. или рабов салических франков начала VI в. Господин приносил присягу за своих зависимых людей в их невиновности[1252]; он не мог прогнать обвинённого в каком-либо преступлении человека, который нёс у него службу, до тех пор, пока он сам не отвечал по делу[1253]. Если же кто-то посторонний ловил «чужого человека» (т. е. того, чьим хозяином он не являлся) по подозрению в совершении преступления и не хотел его выдавать, то выплачивал королю большой штраф[1254]. Согласно Iudicia civitatis Lundoniae, или Decretum episcoporum et aliorum sapientum Londoniae, 930–940 гг. (источник имеет разные названия в различных рукописях), зависимого человека, которым безраздельно командовал господин, выдавали для судебного наказания после того, как он был уличён в краже, даже без Божьего суда[1255].
Подводя итог развитию институтов рабства, покровительства и личной зависимости в начале и первой половине X в., следует прежде всего отметить крайнюю противоречивость статуса рабов на фоне начала кардинальной трансформации всех социальных слоёв Английского королевства и роста числа лично и поземельно зависимых земледельцев.
По многим показателям рабы продолжали оставаться бесправными членами англо-саксонского общества: в частности, за преступления по отношению к представителям другим социальных слоёв (например, кражу) их ждало очень суровое наказание. Нигде не зафиксированы факты участия рабов в сотенных или судебных собраниях, случаи их обращения к судебным инстанциям в случае притеснения хозяевами: такими правами они, очевидно, в середине X в. не обладали. Король Этельстан предписывал лишь ответственность за выдачу господином своего раба, о краже которого он был осведомлён. Единственное упоминание о краже рабов, которое имелось в законах Этельстана, заносило их в состав движимого имущества (среди которого — крупный и мелкий рогатый скот), вместе с тем не приравнивая их к instrumentum semivocale.
Бегство какой-либо группы рабов с их возможным последующим участием в шайке каралось смертью для старшего (по возрасту?) раба и жестоким телесным наказанием (отрубанием мизинца и троекратным бичеванием) прочих. Одиночное бегство раба пресекалось ещё более жестоким образом — раба побивали камнями, а рабыню сжигали заживо прочие рабы из поместья её господина.
Вместе с тем, в отдельных случаях они уже выступали не просто как движимое имущество своего господина, но как относительно самостоятельные субъекты права. Так, сам факт наличия у них права на ордалию говорил об их ограниченном включении в систему судопроизводства наряду с прочими категориями англо-саксонского общества, обладавшими элементами «позитивной свободы». Кроме того, раб получал определённую свободу в распоряжении своим имуществом, будучи допущен к торговым операциям. Возможно, что законодатели просто в силу собственных соображений опустили ещё какие-то сведения о правах и обязанностях рабов.
Обедневшие свободные, попадавшие в разряд арендаторов и людей под покровительством влиятельных соседей, начинают достаточно резко терять свой социальный статус и отчасти приближаться к рабам. В частности, лично зависимые люди не могли перейти к другому глафорду на службу или изменить своему глафорду (кроме случаев бегства от своего господина терпевших явную несправедливость зависимых держателей земли); также каралась практика переманивания и кражи чужих людей.
Утрата того статуса, которым бывшие кэрлы обладали в VII–IX вв., была связана также с разрушением родовых связей: теперь родичи далеко не всегда могли защитить своего товарища при тяжких преступлениях, например, краже (а при короле Этельстане практика взятия на поруки стала даже караться объявлением заступника «вне закона»). Всё чаще простые, непривилегированные свободные обращались к могущественным людям за помощью и поручительством в судебных делах; это постепенно вело к утрате ими права судебного представительства — одного из важнейших прав свободы, входившего в немецкую концепцию «общесвободных»(Gemeinfreien)[1256].
Однако нельзя не заметить и того, что под влиянием политики милосердия короля и церкви одновременно шёл процесс повышения статуса людей, лишённых ранее всех и всяческих признаков «позитивной свободы». Таким образом, категории рабской зависимости (þeow, þeowman), потеряв свою изначальную оппозицию в виде понятия «свободный человек» (ceorl, ceorlisc man, frigman, freoman), становились во многом техническими терминами, охватывавшими достаточно широкий круг зависимых людей с различной степенью правоспособности, но в равной степени подчинённых чужой власти. В этом проявилось явное сходство законов Эдмунда, Этельстана и Эдгара с Lex Ribvaria в той редакции, которая относилась к началу VII в.: там упоминались точно такие же категории личной зависимости (homo regius, homo ecclesiasticus, homo Romanus), которые уже не так резко противостояли по своим социально-правовым характеристикам рипуарскому рабству, но более чётко оттеняли его новые свойства, полученные в результате допуска рабов к ограниченным участию в судебной процедуре (ордалии), имущественной ответственности и личному возмещению штрафов за отдельные нарушения, включению в «каталог» наказаний за различные телесные повреждения и т. д.
§ 5. Проблема соотношения лично зависимого крестьянства и рабов в англосаксонском поместье второй половины X ― начала XI в. (по материалам трактата «Об обязанностях различных лиц» и законов королей Эдгара и Этельреда Нерешительного)
Этот параграф будет посвящён проблеме эволюции терминов, характеризующих личную и поземельную зависимость в Англии второй половины X ― начала XI вв. Два самых известных короля, которые правили до момента создания державы Кнута Великого (1016) и оставили законодательные памятники в указанный период — Эдгар (959–975) и Этельред II по прозвищу Нерешительный (978-1016). Законы Эдгара включают в себя четыре правовых памятника, причём Феликс Либерман, несмотря на отсутствие серьёзных аргументов против авторства Эдгара первого из них, предпочёл сохранить для источника двойное обозначение (I Eg. - Eadgar, по имени короля; Hu. - Hundredgemot, по основному содержанию)[1257].
Законы Этельреда — один из самых значительных корпусов права в донормандской Англии. По общему объёму они лишь незначительно уступают судебнику Альфреда, составляя десять отдельных памятников, пронумерованных римскими цифрами от I до X. Многие из них носят следы влияния права предшественников Этельреда, прежде всего — королей Этельстана и Эдгара. Тем не менее, законотворчество Этельреда необходимо признать вполне самостоятельным, а широта охвата тем этих юридических памятников (в т. ч. в отношении рабства) не уступает законам Инэ и Этельстана.
Важнейшим правовым источником, который характеризует обязанности различных социальных категорий, является памятник «Об обязанностях различных лиц», или «Трактат об управлении вотчиной» (Rectitudines singularum personarum, в современной англо-американской историографии — также RSP). Время создания этой юридической компиляции — очень сложный вопрос; Феликс Либерман определяет его как 960-1060 гг., возможно, около 1025–1060 гг. Поскольку он обнаруживает в тексте только следы валлийского и кельтского влияния, без каких-либо указаний на датские вторжения, Либерман предположил, что местом создания RSP был Запад или Юго-Запад Англии (однако не Кент)[1258].
Одним из наиболее динамичных процессов, отразившихся в законодательстве Эдгара и Этельреда, являлось сближение судебной ответственности рабов и лично зависимых людей, сидевших на землях крупных светских и церковных землевладельцев. Пожалуй, этот процесс был выражен в англо-саксонском законодательстве во второй половине X ― начале XI в. даже более отчётливо, чем в каролингских капитуляриях (в т. ч. Capitulare de villis) конца VIII ― начала IX в.
Пример такого процесса зафиксирован в одном из наиболее ранних памятников законотворчества Этельреда — установлениях, принятых «в Вудстоке, в королевстве Мерсия», как полагает Либерман, в 980-1013 гг. (т. е. не в первые и не в последние годы его правления)[1259]. Он касался поручительства. В первых титулах упоминался «свободный» человек (freoman, liber homo), который был обязан «иметь надёжное поручительство» в случае обвинения в краже. Если его обвиняли в каком-то преступлении, он был обязан идти к тройной ордалии; однако за него был вправе заступиться его господин (hlaford). Если он был уверен в том, что его freoman сможет пройти и процесс принесения клятвы, и ордалию, поскольку никогда не был преступником, то он мог очистить его от обвинения с помощь приглашения для клятвы двоих тэнов из сотни, в которой проживал он сам[1260].
Если же затем такого «свободного» направляли на ордалию, и его вину доказывали впервые, он должен был возместить украденное в двукратном размере и возмещение за собственную жизнь (were) глафорду; кроме того, он доказывал то, что ранее не был причастен к каким-либо преступлениям[1261]. Во второй раз его приговаривали к смерти[1262].
Примечателен и тот факт, что при уклонении обвинённого в краже «свободного» человека от суда поручитель был обязан выплатить цену украденного обвинителю по делу (ceapgyld), а глафорду — возмещение за жизнь этого человека[1263]. Если же он бежал из сотни, то глафорд должен был доказывать с пятью соприсяжниками то, что он не подговаривал своего человека к краже[1264]. Также господин должен был принимать на себя поручительство за категорию людей, обозначенных как hiredman (лат. familia)[1265].
При описании положения лично зависимых от глафорда людей, обозначенных как freoman и hiredman, имела место значительная близость формулировок, что должно было указывать также на сходство их социального статуса. Например, за бегство обвинённого freoman (с целью избежать ордалии) его поручители должны были платить возмещение (ceapgyld) обвинителю и вергельд (were) глафорду; за бегство обвинённого hiredman его were платил уже глафорд (как поручитель зависимого от себя человека) королю[1266]. В обоих случаях для очищения от обвинения в том, что преступление произошло с ведома глафорда, он должен был собрать пять соприсяжников — тэнов[1267]. Единственное кардинальное отличие заключалось в процессе признания глафорда виновным в подстрекательстве своих зависимых людей к краже: за подстрекательство freoman король забирал сумму штрафа за его жизнь у глафорда в свою пользу, а за подстрекательство hiredman сам глафорд платил королю возмещение за свою жизнь. Тот и другой штрафы обозначены как were[1268].
Тем не менее, в данном случае речь идёт о двух разных категориях зависимых людей, которые сидели на земле своего господина. «Свободный» человек обладал, безусловно, более высоким социальным и правовым статусом, нежели человек из числа господской челяди: это выражалось прежде всего в том, что он мог самостоятельно подбирать себе поручителей (очевидно, из числа жителей той же сотни, в которой он обитал). Тем не менее, такого рода зависимость отдаляла его от статуса свободного представителя племени — кэрла, который можно представить себе на основе древнейших кентских законов и законов Инэ VII в., а также некоторых титулов законов Альфреда[1269]. Хотя термин were переводится обычно как «вергельд», это более технический перевод (не равнозначный древнегерманскому слову wergeld, означавшему плату за жизнь обладавшего «позитивной свободой», независимого от другого человека представителя племени), поскольку нам доподлинно неизвестен его размер. Глафорд отвечал за этого человека (равно как и за раба) в случае, если он знал о готовящейся краже или способствовал ей. Для сравнения: такой же правовой казус упоминается в древнейшей редакции Pactus legis Salicae в отношении господина и его раба.
В свою очередь, челядин (hiredmen) не мог самостоятельно подбирать себе поручителей; за него перед судом всецело отвечал господин. Вместе с тем, и после его бегства хозяин должен был даже после уплаты виры поклясться в своей непричастности (как и в случае с freoman). Наконец, и freoman, и hiredman объявлялись вне закона в случае бегства, а при обнаружении на ордалии повторной кражи за freoman его казнили (скорее всего, то же наказание следовало и в отношении объявленного «вне закона» hiredman)[1270]. Надо заметить, что в отношении наказания за повторную кражу они встали наиболее близко к собственно рабской прослойке: титулы 2–2,1 того же источника повествуют о рабе (þeowman), которого после первого подтверждённого обвинения клеймили, а после второго казнили[1271].
Отсюда можно сделать предположение о том, что под freoman законы Этельреда подразумевали обедневшего члена англо-саксонского общества, который попал в материальную и личную зависимость от более богатого и влиятельного человека, а под hiredmen — произошедшего из категории рабов зависимого земельного держателя своего господина, не имевшего судебных прав бывшего свободного кэрла. В этом смысле челядин напоминал континентальных вольноотпущенников (либертов, литов салических и рипуарских франков VI–VII вв.), которые не могли полностью освободиться от власти своего бывшего господина и нередко были вынуждены продолжать работу на него.
Ещё более выпукло понижение правового статуса лично зависимого человека и его сближение с рабской прослойкой можно наблюдать в законах Этельреда, которые обозначены Либерманом как III Atr.; разница между установлениями этих законов и I Atr. заключалась лишь в том, что при первом же подтверждении вины в краже даже посредством однократной ордалии лично зависимый человек не мог откупиться штрафом: ему сразу же ломали шею (возможно, через повешение)[1272]. Таким образом, и «свободный» человек, и представитель familia глафорда приближались по своему социальному статусу к наиболее приниженной в правовом отношении прослойке англо-саксонского общества, что также маркировало процесс слияния рабов и прочих зависимых людей в единый слой поземельно и лично зависимого, юридически бесправного крестьянства[1273].
Не менее значимыми правовыми источниками, позволившими говорить о постепенном формировании массы зависимого крестьянства в равной степени из рабов и обезземелившихся бывших свободных, были законы Этельреда Нерешительного, принятые им в местечке Бат в промежутке времени, «когда в землю [Англии] пришло огромное войско [данов]»[1274]. Они в основном содержали церковное право, предписывавшее соблюдать каноны христианской веры, определённые праздники, платить в пользу духовенства различные взносы. Тем интереснее упоминание в ряду прихожан церкви, которые были обязаны в её пользу платежами, лично и поземельно зависимого населения и рабов.
В первую очередь, обращает на себя внимание категория hyremanni (вариант написания hiredman во мн.ч.). Они упоминались вслед за своими глафордами в числе тех людей, которые должны были давать поголовную подать со своей земли (в том случае, если она у них была)[1275]. Кроме того, Этельред предписывал им давать подаяние бедным[1276] и освобождал всё зависимое население поместий (наряду со свободными и полноправными людьми) от всяких работ на господина в три дня перед днём св. Михаила (29 сентября) — с понедельника по среду.
Для нас интересен в данном случае не только тот факт, что Этельред Нерешительный всячески стремился к проведению в жизнь провозглашённой ещё Альфредом Великим политики милосердия по отношению к бедным и наиболее угнетённым членам англо-саксонского общества (хотя некоторые установления сохраняли их крайне приниженное положение даже по сравнению с hiredman)[1277]. Очень важно именно то, что рабы и зависимые слуги в конце X ― начале XI вв. начинали упоминаться наряду с прочими представителями англо-саксонского общества в тех ситуациях и правовых казусах, которые для VII ― начала X вв. казались нехарактерными.
Здесь стоит обратиться к тексту источника и сопоставить несколько титулов, касавшихся как порядка церковной службы и выплат накануне дня св. Михаила, так и санкций за их нарушение. Итак, VIIa Atr. начинался с предписания всеобщего церковного покаяния перед 29 сентября[1278]. Далее описывалась его процедура — крестный ход и получение реликвий[1279]. После этого в тексте было указано предписание уплачивать ежегодный взнос (pænig) и санкции за нарушение этого порядка[1280]. Как видно из текста источника, и рабы (þræl), и крестьяне (bunda)[1281], и тэны карались за одно и то же нарушение, а именно — нарушение поста или неуплату церковной подати; тем самым законом за рабским статусом утверждалась новая повинность, которая в то же время может быть рассмотрена как новое право раба (право участия в жизни местной церковной общины)[1282].
В этом отношении низшая категория англо-саксонского общества, категория рабов, приближалась к другим зависимым категориям английского поместья конца X ― начала XI вв.: в первую очередь — к hiredmann (т. е. домашней прислуге глафорда, бывшим рабам) и bunda (которого также можно рассматривать как представителя поземельно зависимого крестьянства, что следует из этимологии этого понятия).
Кроме того, рабы в законодательстве Этельреда получали и другие послабления, немыслимые для VII–IX вв. В первую очередь, это объяснялось активизацией проведения политики милосердия со стороны королевской власти, усиленной влиянием христианской церкви на участь бедных и угнетённых англо-саксов, в первую очередь — с целью получения от короля и его подданных новых земельных массивов и богатств, а также большого числа рабочих рук (в лице отдавшихся под покровительство монастырей или завещанных своими господами лично зависимых англо-саксов)[1283]. Кроме того, нельзя не отметить тот факт, что рубеж X–XI вв. стал временем наиболее активной проповеднической и миссионерской деятельности епископа Лондона, затем — архиепископа Йоркского Вульфстана (ум. 1023), сочинения которого также использовались Этельредом Нерешительным и Кнутом Великим в их законотворческой деятельности[1284].
В отношении приобретения рабами новых прав наиболее показательны законы, принятые в Бате (VII Atr. и VIIa Atr.). Раб (обозначенный уже не как þræl, а традиционным термином þeowman) должен был не только выплачивать церковную подать, но и имел право не работать три дня перед 29 сентября, как и все прочие члены англо-саксонского общества (как свободные, так и зависимые), либо же работать на себя (а не на своего глафорда) в эти дни, не будучи наказан за это[1285]. Кроме того, в позднем законодательстве Этельреда[1286] имеется такой пример церковной опеки по отношению к беднейшим представителям общины. Десятина, собираемая в пользу церкви, делилась на три части, и одна из этих частей предназначалась для категории, обозначенной как earmas þeowetlingas («бедные рабы»)[1287]. В последнем случае вновь должно было проявляться христианское милосердие, к которому так призывал Этельред. Либерман доказывал, что данный фрагмент также опирается на пассаж одной из гомилий Вульфстана. В ней с осуждением говорится о том, что «рабы (þrælas) не могут иметь ни то, что они собрали с посевов в свободное [от работы на господина] время, ни того, что они во славу Божию отдают им, благим людям, в качестве милостыни»[1288].
Некоторые правовые нормы, которые ранее можно было бы отнести только к рабскому состоянию, уже к середине X в. находили отражение в юридических источниках и подтверждали тенденцию постепенного слияния бывших бесправных рабов и бывших свободных, а ныне — лично зависимых от глафорда земледельцев, в один большой слой зависимого крестьянства (вилланов). Например, первые законы короля Эдгара в титулах 7–7,1 требовали соблюдать сроки судебного разбирательства, назначенного на сотенном собрании, от всех жителей сотни, исключая случаи, когда явке на суд противился их глафорд[1289].
Эти титулы подтверждали тенденцию перехода судебных полномочий отдельных членов местной сельской общины, проживавшей в данной сотне, к глафорду, который обладал судебными и административными правами в пределах данной территории (часто он обозначался как landhlaford). При этом сам житель сотни не нёс ответственности за неявку на суд по причине запрета господина. В этом отношении он постепенно уподоблялся серву или виллану в классическом понимании этого слова, т. е. человеку, ответственность за поступки которого принимает на себя господин и судить которого может только он в собственном суде, пользовавшемся иммунитетом от вмешательства королевских агентов.
Необходимо отдельно коснуться таких категорий зависимости англосаксонского общества, как генит (geneat) и гебур (gebur) в связи с тем, что спорадически они встречались на протяжении всей истории англосаксонской Англии, а затем перешли в Книгу Страшного суда (Domesday Book)[1290], которая была составлена в 1086 г. по приказу короля Вильгельма. На протяжении столь длительного времени любая социальная категория претерпевает очень сильные изменения, которые порой меняют положение её представителей в обществе до неузнаваемости[1291].
Прежде всего, такая трансформация произошла с теми людьми, которые ещё королём Инэ были обозначены как «гениты». Многие исследователи XIX–XX вв. полагали, что её можно отнести к разряду служилой знати (нем. Gefolgsadel)[1292]. У нас же есть основания предполагать, что некоторые из упомянутых в источниках персон, которых было принято относить к наивысшим социальным слоям англо-саксонского общества, могли в реальности быть зависимыми людьми или слугами.
Как мы уже отмечали на примере законов Этельберта, штраф за лишение жизни представителей высших категорий зависимого населения (королевских слуг и рабов) обозначался так же, как и вергельд свободного человека (leod или leodgeld). Поэтому законы Инэ конца VII в., созданные в сходных исторических условиях, и постановления королей IX–X вв. вполне могли применять похожий термин в отношении слуг короля и высших чинов англо-саксонского общества (гезитов, элдорменов и т. д.).
Слово geneat (древневерхненем. genôz, совр. нем. Genoss) встречалось в законах Инэ дважды: в титулах 19 и 22. В первом случае говорилось о зависимом от короля человеке с вергельдом в 1200 шилл.[1293], во втором — о гените, подчинённого лицу неизвестного социального статуса (скорее всего — знатного, поскольку король Инэ обращался к нему на «ты»). В последнем случае глафорд был обязан возместить штраф за своего человека в случае совершения им кражи или принудить его к штрафу[1294].
Безусловно, в первом случае речь шла о человеке, социальный престиж которого подтверждался высоким для англо-саксонского общества вергельдом. Однако можно ли приравнять королевского генита и генита знатного человека? С точки зрения автора работы, мы имеем дело с двумя разными градациями общественного статуса, объединёнными одним техническим термином (примерно как это происходило с понятием freoman). В действительности, генит во втором случае представлял собой зависимого слугу или даже раба гезита, элдормена или другого человека высокого социального статуса: ответственность за его правонарушения (в случае отказа от уплаты генитом штрафа либо его неспособности это сделать) должен был брать на себя господин. Правоспособность и свобода такого человека были определённым образом ограничена.
Ещё больше сомнений возникает при обращении к варианту перевода законов Инэ, предложенному в различных рукописях Quadripartitus. Здесь королевский и «частный» гениты[1295] приравнивались к «колону» или «виллану». Вот текст титулов, встречавшийся в манускрипте М на латинском языке:
| Ine. 19 | Ine.22 |
| f. 46v, In. 13–15: Regis gernereat, id est colonus fiscalinus, si vera sua sint XII hund scill., id est duodecies C sol., potest iurare pro LX hidis, id est pro hominibus VI[1296], si sit huslgenga, id est XII hyndus vel husbonda[1297] | f. 46v, ln. 19–22: Si tuus gergeneat, id est colonus vel villanus, furatus fuerit 7 amittas eum[1298], si habeas plegium, admone eum de angildo. Si non habeas, redde tu angildum 7[1299]non sit ei in aliquo remissium |
| Королевский генит, т. е. податной колон, если его вира будет составлять 1200 шилл., т. е. 12 раз по 100 сол., может клясться 60 гайдами, т. е. [как бы] с 6 людьми, если он будет приведён к причастию, [пусть будет человеком, оцененным в] 1200 шилл. или хозяйкой дома. | Если твой генит, т. е. колон или виллан, станет вором, и ты от него откажешься, если ты имеешь [за него] поручительство, принуди его к [уплате] штрафа за кражу. Если же ты не имеешь [поручительства за него], выплати ты сам штраф за кражу, и не будет ему в том принуждения. |
Нам хорошо известен тот факт, что термином «villain» в XI–XII вв. в завоёванной нормандцами Англии стали называть сословие крестьян, лично и поземельно зависимых от своего господина[1300] (очевидно, что в этом случае термин «колон» являлся своего рода латинским архаизмом, который также обозначал специализацию лично зависимых людей на сельскохозяйственных работах). Но каким образом можно было применять этот термин к одной из высших прослоек англо-саксонского общества VII–X вв., которая обозначались немецкими историками права как «дружинная знать» (Gefolgsadel)[1301]? Очевидно, что переписчик Quadripartitus понимал ценность жизни королевского генита в Ine. 19: не случайно он перевёл штраф за его жизнь (виру) в латинские солиды из английских шиллингов и оговорил то, что такой генит мог клясться единолично как «сам-пятый» (а в одной рукописи — «сам-шестой»).
Видимо, сами по себе эти два титула в XI–XII вв. кардинально устарели (на это указывало отсутствие перевода слов huslgenga и angylde, которые редактор просто не понял), и «королевских» генитов в качестве высшей прослойки королевских слуг уже не существовало, а гениты высших сановников слились с основной массой зависимого населения нормандской Англии. При этом в Quadripartitus, видимо, произошло «выравнивание» социального статуса тех и других по второй типу зависимости (т. е. в сторону понижения этого статуса).
Это подтверждается теми титулами, которые были составлены воедино в законодательных памятникам во время правления королей Этельстана (924–939) и Эдмунда (939–946). К сожалению, для них сохранился только латинский вариант Quadripartitus; поэтому не всегда до конца удаётся понять, какие термины являлись следствием новых общественных отношений XI в., а какие — результатом перевода и интерпретации категорий англо-саксонских памятников первой половины X в. Тем не менее, в текстах неоднократно встречались латинские слова praepositus в значении «герефа»; нужно полагать, что и при переводе древнего термина «генит» редактор Quadripartitus старался соблюдать единообразие, обозначая его как villanus.
Так, в «письме» или «декрете», который был обращён к Этельстану «епископами и прочими мудрыми Кента о необходимости соблюдения мира»[1302], villanus был поставлен в один ряд с тэнами (thaini) и гезитами (comites), что маркировало его относительно высокий социальный статус в начале — середине X в.[1303] (по крайней мере, этот статус был не ниже статуса кэрла в кентском и уэссекском законодательстве VII в.). Более того, в самом тексте III As. и следующем за ним «Декрете мудрых Англии» (IV As.) этот термин также употреблён наряду с термином «комит» (т. е. гезит)[1304]. В IV As. 3–3,1 упомянуто о том, что виллан имел не только семью, но и достаточное количество имущества, и даже владел какими-то людьми, подобными челяди. В таком же ключе построен титул 6 «Декрета мудрых Англии»[1305]: здесь вилланы и гезиты напрямую противопоставлены рабам.
То же самое можно сказать о виллане, от которого требовали поручителей в случае обвинений в тяжком преступлении в правление короля Эдмунда[1306]; а в переводе Quadripartitus законов короля Эдгара, принятых в Виболдестуне в 962–963 гг. (представлены в рукописи Cambridge. Corpus Christi College. Ms. 265*, обозначенной также как С), термин geneatmann переведён как scio (seculo?) militans, т. е. «воин в миру, в мирное время», и также не может быть приравнен к дефиниции раба или поземельно зависимого человека[1307].
Тем не менее, Феликс Либерман доказывал то, что топос в титуле 6 «Декрета мудрых Англии» являлся переводом англо-саксонских устойчивых выражений swa freo swa þeow, swa eorl swa ceorl, swa hlæfige swa folgere, swa hwæðer swa hit sie[1308]. Тем самым он давал понять, что продолжает рассматривать вилланов сквозь призму традиционных для немецкой науки XIX в. схем «Freiheit-Unfreiheit» и «Adel-Gemeinfreie-Sklave»[1309].
Это является тем более странным в свете того, что ряд титулов уже во времена короля Альфреда и его сына, Эдварда, недвусмысленно давал понять тот факт, что всё большее число простых свободных (которых и принято было обозначать как «Gemeinfreien») попадало в личную или поземельную зависимость от крупных землевладельцев, а возможно, даже от своих богатых соседей по сотне или скиру.
Также нельзя говорить о принадлежности категории генитов второй половины X ― начала XI вв. к дружинной знати (Gefolgsadel) на основании одного-единственного титула из законов Эдгара, поскольку сам Феликс Либерман отмечал тот факт, что памятник, известный как IV Eg., не был использован в последующей судебной практике ни Этельредом, ни Кнутом Великим[1310].
Неоценимую помощь в трактовке этих двух категорий оказывает такой памятник, как Rectitudines Singularum Personarum. К сожалению, до нас, помимо латинских списков в составе Quadripartitas, дошёл только один список RSP на древнеанглийском языке — рукопись B[1311]. Второй титул RSP полностью посвящён обязанностям генитов в рамках зарождавшихся в X–XI вв. поместий, на землях которых они сидели. Здесь имеется список обязанностей, который указывал на генита (обозначенного как geneat или villanus) как на лично зависимого от глафорда человека, приближавшегося по своему статусу к поземельно зависимому крестьянину (собственно английскому виллану) в Англии XII–XIII вв.
Этот человек платил поземельный налог (landgafol), церковную подать, возмещал из своих собственных средств использованное для прокорма скота сено, исполнял различные виды отработок и повинностей (барщинную, извозную, повинности по участию в конной службе и охоте глафорда, ремонту домениальных построек, доставке срочных сообщений). Таким образом, он вовсе не был похож на бесправного раба или даже слугу высшей категории, неразрывно связанного с милостью господина и выполнявшего какие-либо специализированные работы. Во-первых, круг повинностей генита полностью охватывал весь годовой цикл сельскохозяйственных работ; во-вторых, у него не было конкретной специализации трудовой деятельности — его повинности варьировались в зависимости от воли господина. Таким образом, и генит-виллан никоим образом не может быть сопоставлен с рабской прослойкой в целом (в частности, с высшей его категорией).
Также RSP и законы Инэ содержали ещё одну общую категорию, объяснение которой вызывает затруднения у исследователей — категорию гебуров (готск. nēhwa-gabūr; древневерхненем. nāh-gibūr, — gebūr, — kepūr; совр. нем. Nachbar — сосед, Bauer — крестьянин)[1312]. В законах Инэ зафиксирован титул 6,3, где наряду с податным человеком упомянут гебур. Драка в доме того и другого оценивалась в рукописи Е в 120 шилл., а в Archaionomia (копии одной из рукописей, снятой Ламбертом в XVII в.) и Quadripartitus — 30 шилл.[1313] Очевидно, последний вариант был более близок к первоисточнику, поскольку в 120 шилл. оценивался вооружённый конфликт в монастыре[1314]. Штраф в пользу гебура составлял всего лишь 6 шилл. — это очень небольшая для законов Инэ сумма, которую можно приравнять к штрафу за укрывательство земли или выплате за нарушение свиньёй границ чужого участка, упомянутых в титулах 44,1 и 49. Таким образом, хотя он и получал дополнительную компенсацию за нарушение мира в своём доме, его положение не было высоким.
В RSP присутствовало гораздо более развёрнутое описание прав и обязанностей гебура[1315]. Кроме того, по обязанностям к нему отчасти примыкал котсетл[1316]. Обе эти категории также, как и генитов, несмотря на их зависимый статус, нельзя приравнивать к рабам. Всё дело в том, что эти люди, помимо выполнения достаточно обременительных повинностей, сохранили определённые остатки прав и обязанностей того исторического периода, когда поместья и домениальные земли были слабо распространены в Англии, а основу социальной структуры англо-саксонских королевств (в первую очередь — Кента и Уэссекса) составляли свободные земледельцы и участники ополчения — кэрлы[1317].
Самым главным показателем принадлежности перечисленных категорий к лично зависимым людям, а не бесправным рабам, являлась их обязанность по уплате поземельной (генит), церковной подати (генит и котсетл) и подати с очага (гебур)[1318]. Кроме того, каждый из этих зависимых людей был обязан другими повинностями в пользу короля и его советников (например, по починке изгородей для охоты, охране береговой линии — как котсетлы), исполнял не только извозную и постойную повинности, но и личные поручения глафорда (как гениты, доставлявшие их сообщения других людям).
Противоречивость статусов лично зависимого населения, которое упомянуто в RSP, очень ярко может быть выявлена на основе только одного требования, которое предписывается котсетлу: «платить свою подать с очага на Вознесение, как подобает свободному человеку». Котсетл не был обязан, судя по тому же памятнику, уплачивать поземельную подать, хотя ему разрешалось владеть землёй.
Отсюда следует, что права и обязанности котсетла, генита и гебура объединяли в себе свойства двух пограничных социальных категорий — бывших свободных людей, независимых от могущественных соседей или крупных землевладельцев и сохранявших многочисленные пережитки германских социальных порядков и правовых институтов, и поземельно и лично зависимых крестьян, подконтрольных глафорду или его управляющим, обязанных определёнными натуральными и денежными повинностями в его пользу[1319]. Такое пограничное состояние вполне могло существовать между двумя периодами формирования крестьянства в раннем Средневековье: «временем редкого человека», когда лично свободные люди имели право переселяться на новые места и самостоятельно вести хозяйство, и началом формирования деревень вкупе с появлением и активизацией процесса концентрации земли в руках церкви и могущественных светских магнатов[1320]. Как нетрудно заметить, уже в законах Альфреда и Инэ встречались титулы, в которых были упомянуты «свободные» и «рабы», в равной степени имевшие глафорда, т. е. господина. Очевидно, что их права и обязанности были далеко не всегда неодинаковы, хотя они подчас подчинялись одному и тому же человеку.
Население поместья, имевшее более низкий (иногда — рабский) статус, также указано в RSP; его права и обязанности значительно разнились в сравнении с тремя упомянутыми категориями. Обозначены они ровно так же, как в англо-саксонских законах VII ― начала X вв. — þeow или þeowman. Имеются примеры сосуществования в одном и том же поместье как зависимых крестьян, так и рабов, круг занятий которых был приблизительно одинаков. В этом отношении необходимо указать на сходство RSP и Capitulare de villis конца VIII в.; впрочем, RSP даёт несколько большее разнообразие статусов и занятий зависимых категорий в рамках поместья.
Например, свинопасы (gafolswane) и пчеловоды (beoceorl) могли быть как свободными, так и рабами[1321]. При этом относительно положения рабов — свинопаса и пчеловода, предусмотрено только то, что «они будут оценены после смерти по одному обычаю»[1322]. Трактовка этого титула Либерманом вызывает определённые сомнения: он говорил о том, что подразумевалось наследование глафордом выморочного имущества раба[1323].
Однако в этом случае его предположение построено лишь на аналогии: в действительности, переход имущества, выданного рабу, обратно его владельцу вполне логичен, однако как быть с благоприобретённой частью имущества, которую в случае с зависимым пчеловодом предписывалось оставлять (очевидно, его детям или родичам)? Была ли такая же часть у рабов — пчеловодов и свинопасов, мы можем лишь гадать. Скорее всего, выморочное имущество рабов полностью переходило к глафорду (как это происходило в случае с имуществом котсетла в титуле 4,3).
Неоднозначным выглядит термин æhteswan («слуга»-свинопас). Исходя из контекста, это был лично зависимый человек[1324], однако он лишь однажды упомянут в числе рабов (þeowan men), причём сразу же за þeow swan (раб-свинопас). Согласно формальной логике, оба этих человека должны быть слиты в одну категорию, однако в действительности недостаточно данных даже для того, чтобы точно отделить социальный статус æhteswan от статуса свинопаса, платившего гафоль. Ясно только то, что последний обладал собственным стадом и был обязан поставлять глафорду от 15 свиней в год (в зависимости от конкретного поместья), а æhteswan сам получал за службу господину молочного поросёнка. Но при этом обе категории, как следует из текста RSP, несли повинность по освежёвыванию туши (или нескольких туш) свиней, получая за это внутренности. В целом, следует заключить, что нам не удастся выявить различия в социально-правовом статусе (или идентичность этого статуса) людей, обозначенных как æhteswan и þeow swan, на основании одного юридического памятника.
Большое внимание RSP уделяет перечню продуктов питания, которыми глафорду было необходимо обеспечить собственных рабов или зависимых людей низшей категории. Этому специально посвящены два титула — 8 и 9[1325].
Примечателен тот факт, что ежегодное обеспечение рабов определёнными результатами труда не сопровождалось подробной росписью их повинностей в пользу господина (как это было в случае с котсетлами, гебурами, генитами или хотя бы пчеловодом и свинопасом). Также неизвестно, каковы были имущественные права данной категории лиц. Доподлинно неясно и то, можно ли раба-esne из Rectitudines singularum personarum приравнять к рабу-esne древнейших кентских законов или даже esne альфредовского законодательства. Однако упоминание этой социальной прослойки в ряду прочих терминов, обозначавших представителей рабского статуса (æhteman и ðeow), косвенно подтверждает тот факт, что esne также находились у самого подножия социальной лестницы, если не всего англосаксонского общества второй половины X ― начала XI вв., то как минимум поместной иерархии Мерсии и Уэссекса того же периода.
Видимо, отсутствие регламентации повинностей этих категорий в пользу господина и всяких упоминаний об их имуществе также свидетельствовало о том, что рабское население таких поместий находилось в наиболее приниженном положении и самой жёсткой зависимости от глафорда; минимальный размер земельного участка (1 акр) и обеспечение их продуктами питания и скотом зимой и летом подразумевало то, что они могли быть заняты не только на сельскохозяйственных работах (которые для них, в отличие от гебуров, котсетлов и генитов, могли быть не ограничены 23 днями), но и выполняли «другие повинности» (титул 9,1) по желанию или по произволу своего хозяина.
Последнее предположение отчасти подтверждается наличием в последующем тексте RSP такой категории, как «люди, следующие за своим господином» (folgere)[1326]. Эта категория зависимых людей была также обязана службой в пользу своего глафорда в обмен на вознаграждение в виде небольшого земельного участка (2 акра), который такой человек мог засеять своим зерном[1327]. Кроме того, господин жаловал его некоторыми предметами одежды и обеспечивал пищей.
Интересен тот факт, что «подарки» в виде перчаток и обуви зафиксированы также в титуле 12, касавшемся исполнения службы пастухом волов (oxanhyrde). Но более никакого сходства между двумя этими категориями не наблюдалось: в числе имущества пастуха не была упомянута земля, однако за ним числились два вола и одна корова, которые могли пастись с господским стадом (в действительности, пастух мог обладать меньшим или большим количеством скота)[1328].
Таким образом, возникает обоснованный вопрос: можно ли слугу-folgere приравнять к «рабу высшей категории», который был постоянно при господине (подобно кормилице ребёнка при короле Инэ), или же необходимо искать аналогии с генитами, гебурами и котсетлами в начале RSP? На наш взгляд, достаточно важным для понимания роли и статуса folgere является титул 18, где говорится о посыльном (bydel)[1329]. Автор юридической компиляции констатировал то, что этот человек должен был получать больше свободного времени для исполнения своей службы[1330]. Отчасти это положение сближало две упомянутые категории с господским кузнецом, герефой, кормилицей из законов Инэ, а также с рабынями, которые прислуживали своим хозяевам за столом при кентском короле Этельберте.
Исходя из косвенных данных об их большей «свободе» по сравнению с прочими рабами поместья, постоянно занимавшимися сельскохозяйственными работами на домене господина или ухаживавшими за его скотом, а также исполнявшими другие его приказы по ведению хозяйства, можно заключить следующее. Повинности этих людей по обработке земли и содержанию скота, по-видимому, были не слишком велики: ряд титулов, следующих за 10-м и предшествующих 18-му титулу, говорил о некоторых других жителях поместья в Англии раннего Средневековья, которые специализировались на отдельных видах работ по выпасу господского скота или переработке его молока[1331]. По-видимому, композиция титулов 5–7, 10–20 как раз была обусловлена тем, что в них перечислены люди определённых занятий, а не отдельные социальные категории (как в титулах 1–4).
Следовательно, согласно логике построения RSP, который начинался с перечисления повинностей гезита, генита, котсетла и гебура (они были весьма разнообразны) и заканчивался слугами глафорда, выполнявшими его конкретные поручения (по охране урожая, ограды или лесных угодий, выпасу скота), и folgere, и bydel могли иметь достаточно узкую «специализацию», связанную с поездками вместе с господином (по крайней мере, в пределах ближайшей округи) или доставкой его поручений (как внутри поместных земель, так и за их пределами).
Однако таких представителей зависимого населения манора, как сторожа и изготовители сыра, нельзя просто приравнять к «рабам высшей категории» VII ― начала X в. только по причине отсутствия у них чётко выраженной обязанности по обработке земли (даже наличие у них земельных участков нередко вызывает серьёзные сомнения). Более того, в случае с зависимыми людьми из RSP, выполнявшими функции посыльных и сопровождавших своего глафорда, имеются обратные свидетельства: обе категории были наделены небольшими участками земли, с которых они не только кормились сами, но и были обязаны исполнять повинности в пользу глафорда (надо полагать, прежде всего по заготовке зерна для господских амбаров).
В данном случае необходимо обратиться к опыту анализа «Капитулярия о поместьях»: там было указано на множество профессий в разной степени зависимых от господина слуг (ministeriales), управлявших поместьем, проживавших под одной крышей с управляющим в господском доме или трудившихся неподалёку, в специальных хозяйственных и жилых постройках (кузнях, горницах и т. п.). Практически ни одна из них (кроме старост) не была прямо или опосредованно связана с обработкой земли; их профессиональной специализацией было именно управление поместьем или же производство специальных работ, исключавших возделывание собственного участка как в рамках господского поместья, так и за его пределами. Напротив, принадлежность категорий folgere и bydel к англосаксонскому поместью выражалась именно в распоряжении небольшими участками, на которых они вели собственное хозяйство и с которых могли уплачивать владельцу поместья натуральные подати.
Подводя итоги развития рабского и зависимого статусов англосаксонского общества второй половины X ― начала XI в., необходимо ещё раз отметить тенденцию к постепенному «смешиванию» и слиянию различных статусов, наборов прав и обязанностей отдельных групп лично и поземельно зависимого населения. Появление новых категорий зависимости в источниках (например, hiredman у Этельреда, kotsetl и множества более мелких в Rectitudines singularum personarum) вовсе не означало дробления правового статуса зависимости и возвращения к социальным градациям периода варварского общества; наоборот, в зависимом слое раннесредневековой Англии происходило выравнивание этих статусов, что явилось предпосылкой формирования слоя лично зависимого крестьянства (вилланства), отражённого впоследствии в Domesday book.
У бывших рабов, находившихся прежде в полной власти глафорда, исчезали или размывались некоторые черты прежнего статуса: они участвовали в торговых операциях, могли подбирать себе поручителей на суде и выступать ответчиками, даже принимали участие в праздновании церковных дат и могли обрабатывать свой участок земли в то время, которое ранее считалось заповедным для работ. Вместе с тем, и бывшие свободные англо-саксы, и лично зависимые категории населения (например, бывшие рабы — hiredmann) сохраняли важные отличия от статуса прежней, полноправной и «позитивной» свободы. Прежде всего, это выражалось в постепенном переходе к глафорду ответственности за своего человека в случае его обвинения на суде: господин мог даже укрывать его от разбирательства.
Однако то же положение дел, которое позволяло рабу или бывшему свободному англо-саксу, сидевшему на земле крупного светского или церковного землевладельца, пребывать в рамках его иммунитетных прав и избегать судебной ответственности перед сотней, делало его социальноправовой статус очень низким. В частности, и бывший свободный человек, и бывший раб, пойманные вне пределов господской земли за кражу дважды, должны были быть казнены. Ранее такой вид наказания не применялся к бывшим обезземелившимся свободным, которые всё-таки сохраняли остатки «позитивной свободы» (например, право быть выкупленными из заключения родственниками до обращения в рабство).
Данных о том, чтобы говорить о полной тождественности статуса всех зависимых жителей поместья в том виде, в котором оно предстаёт перед нами в Rectitudines Singularum Personarum, не слишком много. Но такой вывод можно сделать, применив метод аналогии: «Капитулярий о поместьях» короля Людовика закреплял в каролингском законодательстве новый термин, которым обозначалось всё население поместья — familia или homines nostri; все они были подсудны единому поместному суду, все они могли быть (по примеру рабов, а не свободных франков) призваны к телесному наказанию по величине своего проступка. Есть все основания предполагать, что подобным образом и всё население того манора, которое послужило основой для составления RSP, также было уравнено перед судом своего господина и его управляющих (гереф); по крайней мере, в законах Этельреда такие сведения относительно категорий «свободных» людей и рабов, подчинявшихся одному человеку, присутствовали.
В конечном итоге, в англо-саксонском законодательстве конца X ― начала XI в. существенным критерием для определения правового статуса того или иного человека (так же, как и в империи Карла Великого) становился не его достаток, а степень его «негативной свободы». Это привело к окончательному обособлению полностью или частично сохранивших свои свободу и независимость от другого человека англосаксов, которых к началу XI в. больше всего оставалось в Области датского права[1332], и бывших рабов и лично зависимых от более богатого и влиятельного землевладельца людей, которые рассматривались как зависимые держатели на землях его поместий. Последние в равной степени подчинялись поместной администрации и несли натуральные и отработочные повинности, которые были опосредованы наличием у них соответствующих площадей земли, скота, орудий труда и уровня квалификации, в пользу своего сеньора. С высокой долей вероятности можно говорить о том, что они представляли собой полный аналог континентальным servi casati IX в., личность которых было опосредована их принадлежностью к поместью того или иного человека и которые выступали прямыми «предками» средневекового зависимого крестьянства (в случае с Англией XI–XIII вв. именуемого «вилланами»).
§ 6. Отпуск англо-саксонских рабов на волю в начале VII ― начале XI в. и его правовые последствия
Представляя себе картину рабства в англо-саксонской Англии, сопоставляя различные термины и выясняя их значение, прослеживая изменения в статусе зависимого населения в Англии раннего Средневековья в целом и его рабской прослойки — в частности, невозможно обойти молчанием тему освобождения рабов от зависимости, которое проходило у англо-саксов, как и в меровингских королевствах, а затем — в империи Каролингов, различными путями.
К сожалению, правовые источники англо-саксов дают очень немного информации об отпуске на волю рабов, и даже те свидетельства, которые могут быть в них обнаружены, имеют скорее косвенный характер. Основным типом памятников, предоставляющим нам сведения об отпуске на волю различных категорий зависимого населения раннесредневековой Англии, являются завещания (в англо-американской историографии — wills). Этот тип источников, тем не менее, несёт на себе достаточно сильный отпечаток индивидуальности того или иного светского или духовного землевладельца, тем самым ограничивая возможность его использования по отношению к более широким территориям (скирам, бывшим племенным королевствам англо-саксов).
По этой причине в данном параграфе внимание будет сосредоточено на правовых памятниках, в которых условия получения рабами свободы были закреплены королевской санкцией; лишь изредка они будут дополняться наблюдениями, почерпнутыми из нарративных источников или завещаний.
Очень велика была в деле освобождения рабов и отпуска пленных на волю роль церкви. Это чётко прослеживалось на примере как правовых памятников, так и нарративных источников. Повествование Беды Достопочтенного подчёркивало тот факт, что отпуск рабов на волю в VII ― начале VIII вв., практиковавшийся в качестве проявления христианского идеи милосердия правителем и высшими чинами королевства, имел хождение в англо-саксонском обществе. Порой он приобретал массовый характер.
Например, король Сассекса Эдильвальд даровал изгнанному из своих владений епископу Вилфриду земли площадью 78 фамилий. При этом епископ занимался не только проповедью Евангелия и крещением рабов на подвластных землях, но также и их телесным освобождением от «оков рабства»[1333]. Многие короли специально оговаривали то обстоятельство, что они предоставляли послабления рабам и зависимым людям именно в рамках политики христианского милосердия (древнеангл. mildheortnes, лат. misericordia); отпуск рабов на волю также должен был приводить к улучшению их положения в рамках общественного устройства, где свобода ещё была неразрывно связана со многими очень важными правами древнегерманского происхождения (такими как участие в ополчении и сотенном собрании, возможность иметь землю, пасти скот и распоряжаться результатами труда по своему собственному усмотрению).
В древнейшей части англо-саксонских законов, принятых до времени Альфреда, лишь однажды можно найти прямое упоминание процедуры освобождения раба по воле господина — в законах Вихтреда[1334]. Исходя из терминологии, закрепившейся в отечественной историографии со времени А.И. Неусыхина, упомянутый им тип освобождения можно назвать «неполным» (в отличие от «полного», представленного у салических франков в виде «вышибания денария»)[1335]: бывший господин продолжал выполнять по отношению к бывшему рабу функции патрона (владельца мундебюрда), замещая в этой роли его ближайших родственников. Логично, что при этом он сохранял права и на получение вергельда этого человека (в случае его насильственной смерти), и на получение выморочного имущества в обход последних. Таким образом, уже не будучи рабом, такой вольноотпущенник, обозначенный как folcfry, в течение своей жизни не мог стать и полноправным свободным, продолжая сохранять определённую зависимость от бывшего хозяина даже за пределами Кента (т. е. не находясь на земле своего патрона или в его доме).
Для этого титула, как и для некоторых других установлений англосаксонского права, существовали параллели в архаичном континентальном законодательстве. В Эдикте Ротари, записанном в конце VII в., и более поздних лангобардских законах Лиутпранда присутствовал сходный термин для получившего полную свободу вольноотпущенника[1336].
Тем не менее, лангобардского отпущенника-fulcfree нельзя приравнивать к англо-саксонскому folcfry: Эдикт Ротари предполагал наличие в практике правоприменения четырёх различных способов отпуска человека на волю. Из них путь, который предполагал полный отпуск на волю, приводил к переходу раба в категорию a se extraneus, id est haamund[1337]. Для того, чтобы сделать раба свободным, было необходимо передать его другому свободному человеку и подтвердить своё решение на местном народном собрании (gairthinx); этот человек передавал fulcfree третьему, а тот — четвёртому, который отводил вольноотпущенника на перекрёсток и предоставлял ему право идти на все четыре стороны. Такому человеку давалась грамота о свободном состоянии, которую господин уже не мог оспорить; если он умирал без детей, то выморочное имущество переходило в пользу королевской казны, но не его бывшего патрона[1338]. То же состояние получал ребёнок (infans), которого отпускали по воле короля (votum regis)[1339]. Третий вариант освобождения предполагал то, что fulcfree получал право идти на все четыре стороны, но не получал статус haamund a se, id est extraneus, т. е. оставался под мундом своего патрона и жил вместе с ним «подобно брату или другому его родичу». Если он не давал детям fulcfree полной свободы, то он наследовал выморочное имущество своего бывшего раба[1340]. Наконец, можно было отпустить на волю также альдия (haldius — южногерманский аналог лита), но ему не давали право уйти на все четыре стороны: он должен был продолжать жить на земле своего патрона[1341].
Как видно из вышесказанного, наибольшее сходство наблюдалось между древнеанглийским folcfry и третьим по счёту (от начала титула) видом лангобардских вольноотпущенников[1342]. Поэтому очень осторожно (в силу отсутствия бесспорных свидетельств источников) можно предположить и то, что вольноотпущенники раннесредневековой Англии обладали правами, примерно сходными с правами fulcfree у лангобардов (например, могли жениться на свободных женщинах, как указано в Ed. Roth. 216). Также очевидно и то, что и у лангобардов, и у англо-саксов законодатели уже в VII в. понимали разницу между вольноотпущенниками и другой категорией неполноправных членов общества — лэтами, наделяя их разными правами и различным статусом.
К сожалению, в отношении лэтов были зафиксированы только выплаты за убийство трёх категорий, составлявших данную прослойку в королевстве Кент[1343]. Безусловно, такое обилие рангов у социальной группы (сравнимое только с наличием четырёх рангов у вдов и трёх — у рабынь)[1344] определялось наличием достаточного количества её представителей в королевстве Кент начала VII в.[1345] Поскольку этимология этого слова имела западногерманские корни (lätan — «отпускать, освобождать»), к этому институту вполне могут быть применимы континентальные параллели (впрочем, без прямого отождествления лэтов с франкскими, саксонскими или фризскими литами).
Д. Пелтрэ полагал, что англо-саксонские лэты наследовали статус своих родителей-отпущенников на протяжении трёх поколений, после чего они становились свободными, полноправными подданными короля[1346]. Впоследствии этот термин надолго пропал из юридических текстов, что Пелтрэ обосновывал отсутствием прослойки лэтов в англо-саксонском обществе. Несмотря на то, что мы не можем согласиться со многими положениями, которые защищал канадский автор[1347], несомненным является то, что подобный социальный институт снова появлялся в правовых памятниках только во времена нашествий викингов на Британские острова и образования области датского права (Денло) в виде термина lieseng[1348]. Тем не менее, последний правовой статус лишь отчасти походил на социальную категорию, дошедшую до нас в составе законов Этельберта.
Во-первых, категория lieseng, судя по ценности жизни её представителей, относилась уже не к общегерманскому или римскому наследию, а конкретно к норвежской правовой культуре[1349]. Во-вторых, у норвежцев она была связана с двумя ступенями перехода зависимого человека (раба) в свободное состояние (которое подтверждено равенством его вергельда плате за жизнь сидящего на податной земле). В-третьих, судя по вергельду, который был предписан в отношении кэрлов и вольноотпущенников (по 200 шилл.), и те, и другие относились к свободной части жителей Денло; этого нельзя сказать о folcfry (вергельд которых продолжал принадлежать их покровителю) и лэтах (плата за жизнь которых, хотя и приближалась к сумме вергельда за жизнь свободного подданного кентского короля — medume leodgeld, однако всё же не приравнивалась к нему).
Таким образом, необходимо отметить тот факт, что исторических данных о категории лэтов и отпущенников (lieseng) в захваченных скандинавами землях Нортумбрии и Восточной Англии недостаточно для однозначных выводах об их правовом статусе и конкретном месте в англосаксонском обществе[1350].
Однако в законах Этельстана всё же встречался очень необычный фрагмент, который позволял говорить о сохранении в Англии начала — середины X в. категории, подобной континентальным литам и альдиям и, возможно, отдалённо напоминавшей лэтов начала VII в. Совершенно необычный казус, встречавшийся в Iudicia civitatis Lundoniae — наличие у зависимых людей (þeowe menn) неких работников, в свою очередь зависимых от них[1351]. В случае с установлениями Этельстана слово þeow, как правило, указывало на рабский статус человека (в Quadripartitus такой человек прямо назван servus noster); следовательно, он сам должен был подчиняться кому-то. Этот господин, которому подчинялся þeow mann, в данном титуле обозначен в первом лице мн. ч. (we); такое обращение могли применять по отношению к себе упомянутые в прологе король и его приближённые (светская и духовная власть). Следовательно, «рабы» вместе с их зависимыми людьми в равной степени были зависимы от богатых землевладельцев.
Как мы уже отмечали в переводе, возмещение за кражу или бегство зависимого от такого «раба» причиталось как владельцу «раба», так и самому «рабу». Для категории рабов (esne, þeow) и даже для многих лично зависимых от глафорда людей, ранее бывших свободными (вспомним категории RSP), такое положение дел не было характерно ни при одном короле ни до, ни после Этельстана: во всех законах человек либо обладал ограниченными правами на владение имуществом и получение возмещения, либо штраф за преступление против личности такого человека полностью отходил его глафорду. Кроме того, более нигде в англо-саксонских правовых источниках не встречалась категория рабов-þeow, у которых были бы зависимые работники.
Здесь кажется уместным вспомнить о континентальных литах и альдиях, которые также могли обладать рабами (обозначенными в варварских правдах как servi или mancipia). При этом неполная свобода литов (из-за которой они получили в немецкой историографии XIX в. неточное обозначение «полусвободных») предполагала наличие у них ограниченной правоспособности (право судебного представительства, сбора поручителей; наличие вергельда, меньшего, чем у свободных; право участвовать в походе; распоряжение некоторым имуществом и право владеть рабами) при сохранении личной зависимости от господина. При совершении преступления против раба, принадлежавшего литу, провинившийся нёс ответственность перед последним; о его ответственности перед господином лита нет сведений. Поэтому представленная аналогия между литами и «рабами» (þeow mann) из VI As. 6,1 весьма условна и не даёт оснований приравнять одних к другим.
После правления Альфреда первым королём, который требовал отпуска на волю ежегодно от каждого своего подданного хотя бы по одному рабу, был также король Этельстан. В своём «Предписании по выплате милостыни» (925–940) он требовал освобождать бывших преступников, которые были обращены в рабский статус в наказание за свои деяния, руководствуясь «божественным милосердием и христианской любовью». Роль церкви как посредника в процессе освобождения также подчёркивалась тем, что для отпуска на волю было необходимо присутствие епископа[1352]. Тот же Этельстан предполагал запретить казни воров в случае, если они крали до 12 пенсов и не пытались уйти от правосудия[1353].
В ряде документов, относившихся к концу IX ― началу XI в., также говорилось о порядке отпуска на волю рабов[1354]. Д. Пелтрэ указывает на то, что в обществе середины IX в. впервые проявилась мысль о том, что раб мог самостоятельно выкупить свою свободу у господина (в т. ч. у церкви или у церковного служителя). Такой случай был зафиксирован в церкви св. Хада (диоцез Личфилд, на границе с Уэльсом): валлийский документ об отпуске на волю был составлен около 840 г. и включён в рукопись Евангелия св. Хада. Автор не исключает и того, что впоследствии на основании этого примера началось включение англо-саксонскими писцами документов об отпуске на волю рабов именно в кодексы, содержавшие в себе списки Евангелий (поскольку «святость книги освящала запись [об отпуске на волю] и тем самым подтверждала её достоверность»); правда, его вывод о том, что в Уэссекское королевство эта традиция пришла вместе с Ассером, валлийцем по происхождению, носит скорее спекулятивный характер[1355]. Гипотеза Пелтрэ о том, что титул 43 законов Альфреда связан с предоставлением рабам права накапливать средства на выкуп своей личности у господина[1356], напротив, кажется вполне обоснованной: уже в кентском и уэссекском обществе ряд лично зависимых категорий обладали определённым имуществом, а к середине — концу X в. количество таких категорий (только по материалам RSP) заметно увеличилось.
Отчасти под влиянием континентальных германских обычаев, отчасти — при посредничестве церкви, в англо-саксонском обществе к X–XI вв. сформировалось несколько способов отпуска на волю[1357]. Одной из главных форм отпуска на волю в документах этого времени был отпуск перед алтарём или же в других святых местах (в частности, перед мощами или могилами святых), а также во время церковных праздников (например, в день св. Михаила или канун рождественского поста, как в nn. 3.13 и 3.30 по классификации Пелтрэ). Такие акты милосердия со стороны церкви обязательно сопровождались угрозой религиозной санкции за нарушение распоряжения того, кто отпускал человека на волю[1358].
Один из документов (n. 3.25) предписывал отпустить зависимого человека на некоем дворе (on tune; Пелтрэ предполагает, что на перекрёстке двух дорог), отсылая к форме отпуска на волю «in quadrivio» в Эдикте Ротари; другое англо-саксонское завещание конца X в. требовало освободить по жребию (sors) из двух поместий близ Уитчфорда (Кембриджшир) по 13 человек из каждых тридцати рабов[1359]. Кроме того, в числе документов об отпуске зависимых людей на волю X в. встречались сведения о выкупе ими своей свободы у господ. В отличие от предоставления свободы перед алтарём, эти грамоты «не зафиксировали никаких мотивов милосердия со стороны господина, отпускавшего раба» и «обязательной, следующей за юридической сделкой (legal transaction) религиозной церемонии, [подтверждающей отпуск на волю]»[1360].
Мотивы отпуска рабов на волю в подобных грамотах были различны. Первоочередной причиной являлась забота глафорда о своей душе: многочисленны факты дарования свободы рабам знатными людьми «во спасение своей души» (pro redemptione animae suae). Ещё одним вариантом был отпуск лично зависимой женщины в случае, если она впервые или повторно выходила замуж[1361]. Очевидно, что королевская власть была заинтересована в выкупе рабами своей свободы (или продаже раба с последующим его освобождением) по причине получения пошлины с этой сделки. В этом отношении грамоты XI в. придавали сходство сделкам по выкупу раба из поместья продаже раба другому человеку: в том и другом случае с этой сделки с начала X в. королевскими агентами (например, герефой) бралась пошлина в пользу правителя Англии[1362].
Однако вместе с тем Дэвид Пелтрэ предостерегает от поспешных выводов относительно статуса отпускаемых на волю людей: среди них вполне могли быть не только полностью бесправные рабы, но и поземельно и лично зависимые жители поместий светских и церковных землевладельцев; кроме того, на протяжении X–XII вв. абсолютная величина выкупа за свободу имела тенденцию к снижению. Это объяснялось тем, что часть освобождаемых могла иметь статус «свободных» людей, попавших в зависимость от богатого землевладельца; у таких людей, как указывает Пелтрэ, продолжал сохраняться архаический «племенной статус кэрла, даже если этот статус становился всё менее уместным в новых экономических условиях». Кроме того, на отдельные суммы выкупа могли влиять ценность профессиональных навыков раба, благородство или скупость его владельца, общее количество отпускаемых на волю и некоторые другие экономические и неэкономические факторы (в частности, обычай этого поместья)[1363].
Отчасти эти выводы Пелтрэ подтверждает наблюдение над рукописью BL. Ms. Add. 9381*, содержащей список 51 грамоты об отпуске на волю зависимых людей в корнуоллской церкви св. Петрока (на латинском и древнеанглийском языке)[1364]. Надо заметить, что при всех различиях во времени написания и несистематичности они обнаруживали одно сходство: ни в одном из англо-саксонских документов не содержалось указания на то, что освобождали от зависимости именно раба[1365]. Во всех грамотах встречалось только имя освобождаемого, иногда — указание на его потомство и родственников, которые освобождались вместе с ним в присутствии свидетелей (лат. liberare, древнеангл. freodan). Уже с конца VII в. слово freols, которое также употреблялось в отношении нескольких освобождённых, не всегда означало полную и окончательную свободу от власти патрона или господина; такой статус не всегда давал основания даже покидать поместье. Не следует забывать и о том, что освобождённые на алтаре люди при кентском короле Вихтреде в конце VII в. продолжали быть частично зависимыми от своего патрона, получая статус folcfry; если процедура отпуска в англо-саксонской Англии за три столетия кардинально не менялась, то, возможно, резко не изменялся и статус folcfry, отпущенного на волю на алтаре раба.
Лишь в одном случае тот, кто отпускал своих людей на волю, оговаривал их статус как «колонов» (очевидно, вилланов?) короля на основании такого же статуса их отцов[1366]. Неудивительно, что материал такого рода грамот, весьма разрозненный и неполный, нужно использовать в тесной связи с законодательными памятниками.
Однако даже неполные сведения о статусе отпущенных на волю людей могут многое сказать об их дальнейшей судьбе. Так, категория folcfry не получала полной свободы от власти своего господина (в частности, свободы перемещения в пределах Англии) и даже не могла в первом поколении самостоятельно распорядиться имуществом из бывшего пекулия вольноотпущенника. Сведения о «свободных» людях, а также людях, «не имевших своего глафорда», имевшиеся в законодательстве конца VII ― начала XI в., наводят на мысль о том, что многие вольноотпущенники, не имея средств к самостоятельному существованию, вынуждены была обращаться за судебной и материальной помощью к бывшему глафорду, вновь становясь его подопечными, но уже на новых условиях — не как бесправные рабы, а как обедневшие «свободные» люди, добровольно передавшие себя под покровительство сильного человека. Тот факт, что законодательство Этельреда II даже в начале XI в. было не в силах решить проблему обнищания свободных и их коммендации к крупным землевладельцам, говорил о вероятности такого развития событий для многих вольноотпущенников со времён короля Вихтреда.
Таким образом, в англо-саксонском обществе VII–X вв. наблюдались две связанные между собой тенденции: с одной стороны — почти ничем не ограниченное использование глафордами рабочей силы своих подчинённых, приводившее тех порой к полному разорению и даже физической смерти; с другой стороны — провозглашение политики милосердия, помилование преступников и должников, отпуск на волю рабов с целью демонстрации могущества королевской власти и христианской церкви раннего Средневековья. Нередко они сталкивались между собой и приводили к правовым коллизиям; но в целом общий вектор королевской политики был направлен именно на превращение основной массы населения Британских островов в людей, зависимых от короля, его магнатов и приближённых, церковных иерархов, крупных землевладельцев и просто влиятельных персон. Вплоть до начала XI в., несмотря на постоянные военные столкновения и политические перипетии, эта тенденция оставалась неизменной.
В таком случае англо-саксонские вольноотпущенники, равно как и франкские категории неполноправного населения (литы, либерты, трибутарии), становились одним из источников пополнения прослойки лично и поземельно зависимого населения в XI в., тем самым, наряду с рабами, обезземелившимися рядовыми кэрлами и бывшими свободными англосаксами, пожалованными вместе с землями по праву бокленда королями Англии IX–X в. крупнейшим земельным владельцам того времени (придворным чинам, дружинникам, церкви), образуя социальную основу для единого слоя средневекового вилланства в Англии более позднего времени.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги