Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье

Одним из первых правовых источников из числа варварских правд, которые предстают перед нами на рубеже поздней Античности и раннего Средневековья, является именно Салическая правда (в различных семьях рукописей в зависимости от конкретного состава титулов именуемая как Pactus Legis Salicae и Lex Salica). До наших дней, несмотря на наличие множества переводов и толкований текста, этот памятник имеет основополагающее значение для решения большинства исследовательских проблем социально-политической, экономической и культурной истории, затрагиваемых отечественной и зарубежной наукой. В большинстве работ, посвящённых Салической правде, поднимаются вопросы формирования аллода и отчуждаемых земельных владений, соотношения различных социальных страт и прослоек; подвергаются множественным толкованиям термины, которыми описываются различные слои франкского общества; выясняются отдельные детали проведения тех или иных судебных процедур и связанных с ними ритуалов; остро дебатируется проблема наличия у древних германцев общины и т. д.

Терминология, связанная с рабством и личной зависимостью у франков в эпоху Меровингов и Каролингов, также находится в фокусе постоянного внимания исследователей на протяжении уже почти двух столетий[503]. Особую сложность при анализе этих терминов представляет наличие большого числа рукописных семей, в которых многие титулы встречаются в различных редакциях либо, будучи однократно воспроизведены в одной семье рукописей, не повторяются вовсе. Кроме того, при сравнении правовых и нарративных источников выясняются разительные различия в употреблении социальных категорий: достаточно сказать о том, что в «Истории франков» (Libri historiarum X) Григория Турского собственно термин «раб» (servus) почти не встречается, за исключением нескольких случаев[504], тогда как он является основным обозначением для полностью бесправного населения в Салической правде.

Кроме того, нужно учитывать тот момент, что для франкского общества конца V ― начала VII вв. древнейшая редакция Салической правды, заключённая в рукописях семей А, В и С, не являлась единственным правовым источником. В отношении салических и рипуарских франков можно упомянуть как минимум ещё об одном виде памятников, который порой играл не менее важную роль, чем правовые установления, санкционированные верховным правителем — это сборники юридических формул (formulae), содержавшие формуляры для заключения различных договоров между двумя и более лицами. Формулы, касающиеся купли-продажи, дарения и обмена рабов, также присутствовали в составе собраний формул Маркульфа и Анжерских формул конца VI — конца VII в.[505]

В настоящей работе, построенной с использованием сравнительноисторического метода, приводятся материалы практически из всех континентальных варварских правд, однако основной упор, в силу специфики выбранной темы, сделан именно на франкские правды.

Анализ источников пополнения рабской прослойки от момента возникновения раннего Франкского государства с королём Хлодвигом во главе в начале VI в. до формирования Империи Каролингов в конце VIII ― начале IX в. и занятий отдельных представителей этой прослойки построен исходя из предположения о том, что эти аспекты развития рабства были примерно общими для франков и покорённых франкскими правителями в VI–VIII вв. народов и племён (тюрингов, саксов, фризов и хамавов), на всём протяжении данного временного отрезка. Эта гипотеза вовсе не означает того, что во всех северогерманских и франкских правдах присутствуют одинаковые по содержанию блоки, в которых представлены все возможные пути пополнения рабской прослойки в VI ― начала IX в.; однако их сравнение необходимо для понимания динамики формирования и изменения удельного веса источников притока рабов в общество франков эпохи Меровингов и Каролингов.

В этом отношении особенно важно привлечение нарративных источников, которые на конкретных примерах позволяют понять статус и обязанности отдельных представителей лично зависимых людей, а нередко — и пути их попадания в зависимость; они дают возможность, образно говоря, наполнить живым содержанием краткие описания тех или иных категорий зависимого населения, доступные нам из правовых источников, более резко отделить рабов от других подвластных категорий населения.

§ 1.1. Взятие в плен и захват в военных походах[506]:

Как и для многих других племенных объединений Западной Европы раннего Средневековья, для салических франков конца V ― начала VII вв. важнейшим источником пополнения рабской прослойки были вооружённые стычки и рейды на территорию противника за добычей.

К сожалению, Салическая правда практически ничего не говорит о том, насколько был велик удельный вес галло-римского населения в составе зависимой прослойки, сложившейся после завоевания Хлодвигом Северной Галлии и кодификации Urtext Салической правды. Впрочем, из текста её древнейшей редакции становится ясен тот факт, что земли римских крупных землевладельцев и находившиеся на них зависимые люди (рабы, прекаристы и колоны) не были поделены в определённой пропорции между пришлыми германскими завоевателями и оставшимися на них галло-римлянами, как это произошло в случае с вестготами и бургундами[507]. Виллы крупных и средних землевладельцев, которые располагались на территории будущей державы Хлодвига (т. е. в Северной Галлии), как указывают археологические источники, были покинуты хозяевами (отчасти — и их зависимыми людьми) ещё в начале V в. Лишь немногие мелкие и мельчайшие виллы, не обладавшие большим земельным фондом и практически обходившиеся без рабского труда, оставались рядом с поселениями франков[508].

Некоторые обедневшие мелкие землевладельцы, бывшие римские колоны[509] и рабы, возможно, попадали в разряд франкских рабов — mancipia и servi (особенно на границе с владениями вестготов в Южной Галлии и на левом берегу Рейна, во владениях рипуаров)[510]. Кроме того, ряд колонов и рабов, посаженных на землю римскими магнатами, оказались во владении церкви и королей германцев.

Однако для того, чтобы назвать это господствующей, единственной тенденцией в приобретении франкскими племенами рабов, данных у нас недостаточно[511]. На примере рипуарских франков можно констатировать лишь тот факт, что присутствие галло-римлян в зависимой прослойке зависело от близости к германскому племени, переселившемуся на территорию бывшей римской провинции, крупного римского поселения (в данном случае — Колонии Агриппы, т. е. Кёльна). Однако нигде в источниках не говорится о том, что галло-римское население при завоевании этих территорий рипуарами обращалось в рабство и полностью лишалось своих прав; наоборот, за ним в рамках варварского общества были закреплены определённые права, хотя и весьма ограниченные.

«Римляне», как называли в Салической и Рипуарской правдах всех находившихся до прихода германских племён на земли Галлии жителей, были разделены на несколько категорий, ни одну из которых нельзя напрямую сопоставить с рабами или даже колонами позднего Домината[512]. Жизнь приближённых к франкскому верховному правителю уроженцев Северной Галлии (его сотрапезников — conviva regis) искупалась вергельдом в 300 солидов (в 1,5 раза большим, чем у рядовых франков); владельцы земельных наделов, не принадлежавшие к приближённым короля (homo possessor et conviva regis non fuerit), в случае лишения жизни искупались штрафом в размере 100 солидов (в 2 раза меньшим, чем свободные франки); трибутарии же, т. е. податная часть галло-римских сельских жителей — только 45–70 содидами (в зависимости от конкретной рукописи)[513]. Сумму вергельда, равную возмещению за жизнь поссессора, устанавливала за жизнь «римлянина» (без выделения социальных градаций) и Рипуарская правда[514].

Это говорит о двух социально-политических тенденциях в отношении римского населения Галлии в VI в. Первая тенденция проявилась в восприятии «римлян» как «чужаков», инородного элемента в составе варварского общества салических и рипуарских франков, обособленных и живущих по собственным законам[515]. Однако вторая, более важная и выраженная, приводила в конце V ― начале VI в. не только к сохранению социального статуса галло-римского населения в условиях социальных трансформаций после прихода франков, но и нередко к его повышению (например, возникновению прослойки conviva regis). Отсюда становится ясно, почему в варварском обществе Северной Галлии VI в. и более позднего времени, отличающемся значительной социальной мобильностью, практически растворилась категория римских колонов: внушительная часть лично зависимого населения позднеримских вилл перешла в другой социальный статус, став римскими тяглыми людьми (tributarius); определённая часть мелких землевладельцев приобрела статус посессоров, а некоторые из них приблизились по своему положению к служилой знати при дворах меровингских королей VI в.[516] Видимо, в землях салических и рипуарских франков как минимум до середины или конца VI в. сохранялась римская податная система, которая обеспечивала сбор поголовного и поземельного налогов с галло-римского населения; это также препятствовало массовому переходу в рабство и личную зависимость податного населения, находившегося на завоёванных франками территориях[517].

Наибольшее количество примеров захвата в плен иноплеменников и последующего их обращения в рабство среди франкских авторов даёт епископ Турский Григорий. Григорий Турский писал прежде всего церковную историю: хотя политические и военные события у него зафиксированы более подробно, чем деяния святых или история отдельных приходов, он всё же ставил основной своей целью наиболее полно отобразить движение людского рода к божественному началу и влияние этого самого начала на действия отдельных людей и целых народов (в первую очередь — франков). Это совершенно неудивительно: составители варварских правд точно так же аппелировали во вступлениях к этим правовым памятникам к божественному провидению, которое даровало германским правителям и народам их добродетели и законы[518].

Кроме того, политика милосердия (лат. misericordia), которую должны были осуществлять франкские короли, причастившиеся истинной веры (в отличие от ариан — вестготов и бургундов), предполагала освобождение от оков рабства либо же отношения добровольного подчинения слуги своему господину. Тема освобождения от оков пленников или рабов вообще занимает заметное место в «Истории франков»: так, Григорий Турский, повествуя о чудесах на могиле епископа Медарда, говорит о том, что на ней «мы видим разбитые оковы и разорванные путы узников»[519]. Он также приводил и другие случае падения оков с невинно осуждённых[520].

С другой стороны, епископ Тура также обращал особое внимание на неправедных правителей, предававших и нередко губивших своих союзников, родственников и подданных. Безусловно, для таких правителей, являвшихся одновременно предводителями войска, основной целью войн и конфликтов с соседями являлись получение наживы и захват знатных заложников и пленных. Исходя из того, что нередко пленники упоминаются в одном ряду с награбленными материальными богатствами, можно предположить: многим из них была уготована участь рабов, прислуживающих своим завоевателям[521].

В качестве примера необходимо прежде всего привести известие Григория Турского о нападении данов на франкские территории в начале VI в., основной целью которого был захват пленных, по-видимому, именно для обращения их в рабство[522]. Позднее подобный мотив также наблюдался у бретонцев — жителей одного из самых неспокойных регионов Франкского государства в VI в., который пытались после смерти Хлодвига покорить многие меровингские короли. Во время похода Эбрахара и Бепполена 590 г. многие франкские воины были захвачены в плен и обращены в рабство[523].

Один из порицаемых Григорием Турским франкских королей, Теодорих (сын Хлодвига), в 531 г. попытался завлечь своих воинов в Овернь обещанием завоевать не только материальные блага, но и пленников[524]. Интересно, что поход короля Хильдеберта, вторгшегося тогда же в пределы вестготов, описан Григорием Турским в хвалебных тонах: ведь король спасал свою сестру Хлотхильду от притеснений её мужа, короля Амалариха, и не только не захватил пленных, но и раздал захваченную его воинами богатую церковную утварь бедным[525]. Предположение о том, что воины Теодориха желали захватить пленных именно с целью их обращения в рабский статус, мы встречаем при описании епископом города Тура обстоятельств осады города Марлака (castrum Meroliacenses)[526].

Также, в целях порицания тех церковных иерархов, которые пользовались своими должностью и влиянием не для направления своей паствы к истинной вере и спасению, а для наживы и умножения собственных богатств и числа зависимых людей, епископ Григорий приводит историю лангрского диакона Лампадия, который бесстыдно обирал франков, отнимал у них виллы и даже рабов (mancipia)[527].

Епископ Григорий даёт понять то, что и знатные люди, взятые в качестве заложников, далеко не всегда возвращались в свои земли за высокий выкуп; их также могли обратить в рабство. Показателен случай, рассказанный им о пленённом юноше Аттале, подданном нейстрийского короля Хильдеберта и родственнике лангрского епископа Григория[528]. Для того, чтобы вернуть его из рабской зависимости, предпринимались сначала попытки его выкупа у нового австразийского господина, к которому он попал в плен. Эти попытки окончились неудачей[529]. Затем помочь в этом деле вызвался некий человек по имени Леон, который был поваром у епископа[530]. По прошествии некоторого времени последний приобрёл значительный вес в доме «варвара» (т. е. австразийского человека, захватившего Аттала): в частности, он получил «власть над всем, что его господин имел под рукой, и [господин] почитал его очень сильно, а тот всем, кто были с ним, раздавал хлеб и мясо»[531].

Рассказ Григория Турского примечателен тем, что в данном казусе сочетается два вида порабощения свободных людей: взятие в плен (знатного юноши Аттала)[532] и продажа в рабство (повара Леона). Кроме того, епископ Турский Григорий отдавал себе отчёт в том, что у захваченных в плен и порабощённых людей статус мог быть различным, причём он совершенно не зависел от положения последних в прежнем социуме. В конечном счёте именно «слуга двух господ»[533] — повар Леон, спас племянника епископа от личной зависимости и тайно привёл его на родину, за что он получил свободу вместе со своей супругой и всеми потомками[534].

§ 1.2. Обращение в рабство как наказание за преступления:

Рабство и рабская зависимость одного человека от другого также рассматривалось как судебное наказание. Некоторые преступления, будучи раскрытыми, автоматически влекли за собой понижение социального статуса представителя свободной прослойки «варварского общества».

Одним из преступлений, за которое чаще всего применялось порабощение личности, было сожительство свободных и несвободных (либо добровольный уход свободной женщины к рабу, очевидно, также с целью последующего сожительства). Это наказание принято объяснять следующим образом: взяв в жёны зависимую женщину или сожительствуя с ней, свободный человек мог рассматриваться в качестве соперника её господина, самим фактом сожительства бросая вызов его власти над свободными и зависимыми домочадцами, пытаясь лишить его части движимого имущества и власти патриарха. Особенно явной такая правовая коллизия становилась при попытке сожительства со служанкой или рабыней короля: тем самым преступник посягал на власть верховного правителя племени или территориального объединения племён, на его возможность осуществлять мундебюрд (т. е. личное покровительство и защиту) любому из членов этого племени. Если же замуж за раба выходила свободная женщина, то уже лично зависимый человек нарушал гегемонию своего господина: ведь, по логике германского правового обычая, он должен был принять власть и мундебюрд над своей женой, чего не мог сделать в силу собственного бесправия.

По этой причине создавшаяся правовая коллизия разрешалась путём передачи в рабство нарушителя мужского пола и добровольно последовавшей за ним женщины господину раба[535].

Наличие практики конкубината и сожительства свободных салических франков с чужими рабынями (в т. ч. служанками короля), а также женщин из свободного рода с рабами других господ зафиксировано уже в самом раннем тексте (Urtext) Lex Salica начала VI в. Такого рода браки пресекались законодателем путём порабощения свободной «половины» незаконного брачного союза:

Как можно заключить на основе текстологического анализа соответствующих титулов в пяти семьях рукописей Lex Salica (текст рукописи семьи В, на которую опирался Герольд, в целом должен был быть сходен в семьёй А), от начала VI в. (семья А) до первой половины IX в. (семья S), несмотря на небольшие вариации в написании социальных категорий (замена ingenuus на francus, puella на femina), смысл постановлений не претерпел значительных изменений. Самым важным добавлением к основному тексту Салической правды, раскрывающим сущность отдельно взятого казуса, можно считать глоссы в текстах издания Герольда, семьи С и D (B: 13,9 — «malb. honomo»; С: 13,8 — «malb. honema»; D: 14,10 — «malb. bonimo»), которые К.А. Экхардт в издании 1955 г. переводил как «отнимающий жену» (нем. Ehe-Nehmer)[541]. Фон Ольберг предлагала несколько иной перевод этих глосс, а именно — «похититель / совратитель служанки»[542]. Её интерпретация основывалась на том, что препозит ho- сходен с древневерхненемецкими корнями hio-, hia-, hiwun-, означавшими зависимых членов в составе господского хозяйства, которых принято называть челядью.

Эти глоссы маркируют положение и статус рабынь в семье: зависимые люди рассматривались как часть семьи господина, над которой он имел власть такую же, как над прочими домочадцами (в т. ч. и собственной женой). Выражение «отбирать (совращать) служанку» совершенно не означало того, что домохозяин держал всех своих рабынь в наложницах или исключительным образом заботился об охране их нравственности; однако его власть над зависимой челядью была для франкских законодателей VI в. (тех, которые применяли глоссу в повседневном судопроизводстве) идентична мундебюрду (т. е. покровительству) главы семейства над собственной женой.

Отсутствие во всех прочих рукописях, кроме А-1, титула 25,6 об обращении в зависимость свободной за то, что она вышла замуж за раба, на наш взгляд, говорит лишь о фигуре умолчания, которую использовали составители Lex Salica, начиная со второй трети VI в.: отсутствие параграфа именно в таком варианте не означало сокращения или исчезновения соответствующей практики во франкском обществе; в данном случае свободные мужчины и женщины должны были нести одинаковое наказание.

Также способом наказания за подобный проступок в отношении «рабынь высшей категории» (королевских служанок) служила выплата королю стоимости нарушения его мира (т. е. фактически королевского мундебюрда за его служанку)[543].

В более позднем законодательстве франкских правителей, в частности, в Capitulare III (середина VI в.), отмечено даже наказание в виде постановки свободной женщины вне закона за попытку соединить себя браком с рабом, что говорит об активной борьбе правоприменителя с этим общественным явлением на протяжении VI в.[544] Соответственно, наказание для свободной женщины также ужесточается: происходит переход от наказания-«заменителя» смертной казни к казни реальной. Капитулярий, дополнявший текст Салической правды и изданный Людовиком Благочестивым около 819 г. (Capitula legi Salicae addita а. 819), также требовал не только обращать в рабство свободных людей, выбравших в качестве своей второй половины раба или рабыню, но и передавать всё их имущество в пользу их господина; фактически это во многих случаях означало также порабощение детей, рождённых в свободном состоянии и лишившихся всякой финансовой помощи от законодателя[545].

Однако исключение из правила, по которому франк, взявший в жёны рабу или литку (а равно и вышедшая замуж за раба женщина), должны были перейти в личную зависимость к их господину, составляли представители высших слоёв франкского общества конца V — конца VI вв. В частности, Григорий Турский неоднократно отмечает случаи женитьбы королей на собственных служанках и рабынях[546]. Такие случаи были известны и Фредегару[547]. При этом они, естественно, никогда не впадали в рабскую зависимость от господ этих рабынь или их родственников (поскольку последние сами находились под властью королей), хотя нередко такие связи отмечались Григорием Турским как порочащие королевское достоинство[548]. Примечательно то, что Фредегар также считал подобное поведение короля недопустимым, но только с моральной и религиозной точки зрения[549]. На королевские сан и достоинство при этом такие связи не оказывали ни малейшего влияния.

§ 1.3. Долговое рабство и добровольный переход в зависимость:

Данный способ обращения в рабство свободных людей был описан ещё Публием Корнелием Тацитом в соответствующем месте его сочинения «Германия» («О происхождении и местоположении германцев»). Однако у него сведения античных авторов и торговцев о соответствующих обычаях германцев приняли несколько гротескную форму[550], поэтому нельзя однозначно говорить о том, что этот способ порабощения был повсеместно распространён в среде германских племён I в. н. э.

Древнейшая редакция Салической правды не упоминает о подобном пути попадания в зависимость; в результате разорения или неисполнения долговых обязательств отдельно взятый человек мог быть принуждён королевской властью (в лице её агентов на местах — графов) к конфискации имущества, однако не обращению в рабство[551]. Нет прямых сведений о добровольной отдаче в рабскую или личную зависимость и в Lex Ribvaria. Но на факт попадания в долговое рабство указывает текст достаточно архаичной Фризской правды. Она подробно регламентирует судебную процедуру в отношении самозаклада и добровольной отдачи под покровительство более богатого соплеменника[552]. В этой же правде рассматриваются случаи, когда обращение в личную зависимость могло быть оспорено[553]. Наличие подобной процедуры для фризов, достаточно архаической по набору своих составляющих (судебная клятва, судебный поединок, сбор соприсяжников), даёт некоторые основания предполагать общегерманские корни обращения в долговое рабство, которое могло присутствовать также и у франков VI ― начала VII в. По крайней мере, как будет показано в заключительном параграфе главы I, в обществе салических франков VI в. широко был представлен слой литов, статус которых приблизительно соответствовал статусу литов Фризской правды; если принять во внимание это обстоятельство, нетрудно предположить, что часть франкских литов также попадала в личную зависимость в результате добровольного акта коммендации[554].

Кроме того, конфискация всего имущества, известная из текста Салической правды, ставила свободного франка вне закона; одним из вариантов физического выживания в данном случае как раз могла стать передача самого себя в услужение более богатого и влиятельного соплеменника, который мог защитить лишённого мира человека от нападок окружающих.

§ 1.4. Кража рабов или продажа свободных в рабство:

На протяжении VI ― начала IX вв. многие северогерманские варварские правды (не только франкские) дают нам представление о масштабах насильственного захвата свободных и зависимых людей, а также продажи свободных в рабство. В древнейшей части Lex Salica неоднократно упоминается практика захвата зависимых людей и непривилегированных франков. Такая практика была широко распространена ещё с начала VI в. и касалась не только кражи и переманивания чужих рабов с целью использования их труда новым господином[555], но и с целью получения материальной выгоды от торговли с последними[556]. Розыск беглых рабов и процесс подтверждения их принадлежности владельцу уже в начале VI в. являлся довольно сложной и развитой процедурой[557], требовавшей присутствия свидетелей с той и другой стороны[558]. Многие категории лично зависимых людей, в отношении которых употребляется насилие, рядом с обозначением своего статуса имеют указание на цену, которой они были эквивалентны во франкском обществе начала VI в. Несмотря на то, что эта сумма не говорит нам напрямую о стоимости раба при его покупке или продаже, тем более — не даёт оснований утверждать то, что он был приобретён своим господином на стороне, сопоставление стоимости жизни раба с ценой жизни свободного салического франка (которая составляла 200 сол.) предоставляет нам важный с точки зрения сравнительного анализа социальных категорий материал.

В самой ранней редакции (A) Салической правды обсуждается такой вариант кражи и получения выгоды от работорговли, как увод (возможно, продажа или заклад) лично зависимого человека за море. Очевидно, что в этом судебном казусе отражён распространённый способ переманивания рабов одним человеком у другого во Франкском государстве — во всех рукописях Салической правды семей D, E, K, S и гипотетически реконструируемой группы В запрет на кражу рабов и их продажу за море неизменно повторялся[559]. Исследователи XX в. Ф. Байерле[560], М. Краммер[561] и Х. Нельзен[562] писали о том, что этот титул мог быть следствием правовых контактов между галло-римским населением Южной Галлии и салическими франками (в первую очередь, заимствований из вестготского и бургундского законодательств конца V ― начала VI в.), поэтому датировали его более поздним временем, нежели окончание правления Хлодвига или же начало правления его сыновей.

Последнее предположение подтверждается тем, что в Договоре между Хильдебертом и Хлотарем санкция за незаконное переманивание встречается вновь[563]. Это очевидным образом указывает на стойкое сохранение подобного преступления на протяжении всей первой половины VI в. В определённом отношении о широком распространении кражи рабов в начале VI в. говорит и титул 69 первого капитулярия (Capitulare I): частые случаи переманивания рабов требовали чёткой фиксации судебной процедуры для их возвращения[564].

§ 1.5. Передача рабского статуса по наследству:

Данный способ попадания в зависимость, как явствует из правовых источников начала VI ― начала IX вв., также не был на территории Северной Галлии и на Среднем Рейне редкостью.

Обращает на себя внимание тот факт, что в целом для варварских правд было нехарактерно упоминание в составе завещаний рабов, литов и других зависимых людей. По другим источникам эпохи раннего Средневековья мы можем сделать вывод о том, что завещание рабов в действительности имело место[565]. В Lex Salica и Lex Ribuaria при этом нет упоминаний о передаче в составе наследственной массы (hereditas, furtuna) лично или поземельно зависимых людей, хотя сама система наследования в отношении движимого имущества, к примеру, в Салической правде была разработана очень подробно[566].

Тем не менее, в северогерманских правдах встречается прямое указание на наличие в составе наследственной массы рабов. В частности, в Правде тюрингов в ряде титулов наследники умершего домовладельца принимали в составе наследственной массы и земли, и движимое имущество, в т. ч. рабов[567]. Отмеченное влияние Салической правды на законы племенного союза тюрингов ещё до периода их фиксации Карлом Великим говорит о том, что подобный порядок вещей мог сложиться у салических франков и быть распространённым задолго до его проявления в каролингских капитуляриях начала IX в.

Приступая к столь сложному и трудоёмкому этапу исследования, как анализ правового статуса рабов по материалам Салической правды, необходимо сделать несколько вводных замечаний.

Во-первых, основная цель исследовательского поиска — выявление причин, основных линий и последствий эволюции рабства как феномена и как института раннесредневекового общества Северной Галлии. Для этого необходим текстологический анализ главных «представителей» всего корпуса рукописей, выявленных и изданных критическим или дипломатическим образом в XIX ― начале XXI вв. В случае с Салической правдой мы имеем дело с семью различными семьями рукописей, которые отличались друг от друга как по составу титулов, так и по их содержанию.

Во-вторых, необходимо обратить особое внимание на терминологию рабского и лично зависимого статусов в Северной Галлии, отражённую в Салической правде и королевских капитуляриях, которые дополняют её текст. Прежде всего, речь идёт о латинских наименованиях рабов в тексте; однако это в равной степени относится и к мальбергской глоссе, т. е. словам франкского диалекта, связанным с квалификацией того или иного казуса в системе франкского судопроизводства VI–VIII вв. Очень часто она содержит терминологию, касавшуюся рабов и отражавшую их социальный и правовой статус в обществе салических франков.

В-третьих, в различных рукописях Lex Salica имеются разночтения не только в социальной терминологии, но и в тех элементах, которые играют важную роль в определении статуса раба: величина штрафа за жизнь, возмещение за причинённый ущерб его господину, оценочная стоимость самого раба, наказания за отдельные проступки рабов и т. д. Все эти элементы в одном и том же титуле, отражённом в различных редакциях Салической правды, могли в точности воспроизводиться, а могли достаточно сильно изменяться.

Наконец, важнейшую роль в изучении эволюции статусов личной зависимости раннего Средневековья по материалам Lex Salica играет сопоставление положения рабов с положением других категорий франкского общества начала VI ― начала IX в.: полноправных свободных (ingenui, liberi) и не полностью зависимых (liti) его представителей[629]. Без этого невозможно полностью представить себе социальный и правовой статус, общественное положение отдельных категорий рабов, а также вписать их в общий контекст развития общества салических франков начала VI ― начала IX в.

§ 3.1. Правовой статус привилегированных рабов и ответственность за преступления против них:

В предыдущем параграфе были воспроизведены многочисленные казусы, которые свидетельствовали не только о различных занятиях и уровне квалификации отдельных категорий зависимого населения Северной Галлии, но и о различной ценности их жизни. Речь идёт не только о стоимости раба, указанной в правовых источниках VI–IX вв., но и о размере штрафа, который был предусмотрен за убийство или увечье разных их категорий. Сопоставляя эти суммы и размер санкций друг с другом и с вергельдами, которые были предусмотрены в отношении других социальных слоёв (в первую очередь — свободных франков и литов), можно прийти к выводам о большей или меньшей ценности жизни отдельных категорий личной зависимости во франкском обществе и тем самым очертить их правовой статус. Как правило, правовой статус и общественное положение отдельно взятого раба напрямую коррелировали не только с его стоимостью или размером штрафа за его жизнь, но и с родом его занятий и уровнем квалификации. Также большое значение имело доверие, которое господин оказывал одному из рабов, поручая ему более ответственную (но не всегда — самую сложную) работу[630].

К сожалению, сведения об отдельных сторонах правового и социального статуса (абсолютная и относительная стоимость, возмещение за убийство или другие преступления против раба, ответственность раба и его господина за его собственные правонарушения, право участия в судебных собраниях) в отношении лично и поземельно зависимых людей, которых принято относить к «высшей категории рабов», фрагментарны и отрывочны.

Тем не менее, они позволяют нам сделать выводы об относительно высоком правовом статусе этой социальной страты.

Для текста Салической правды времени правления Хлодвига было характерно смешение терминологии должностного статуса и социального положения: так, человек, будучи по происхождению puer regius, мог обладать должностью сацебарона (sacebaro, от saca — «судебный процесс») или графа (grafio)[631]. В этом случае его жизнь оплачивалась штрафом в 300 сол., равным возмещению за жизнь сотрапезника короля. С другой стороны, уже следующий за этим казус говорил о том, что сацебарон мог быть свободным (ingenuus), и в этом случае его жизнь оценивалась в два раза выше. Сходный по содержанию (явно заимствованный из Urtext Салической правды) титул имелся и в Рипуарской правде: здесь даже сохранён размер композиций за убийство графа и puer regius[632]. Значит, puer regius как социальный статус был значительно ниже, чем статус свободного, и являлся признаком социального неполноправия и личной зависимости от короля.

В последнем мнении можно утвердиться, обратившись к титулу 13,7 Pactus legis Salicae. В нём puer regius за умыкание женщины подвергался такой же каре, как и другой неполноправный член франкского общества — лит, т. е. смертной казни[633]. В этом отношении королевский слуга наказывался гораздо строже свободного франка; очевидно, что штраф — «заменитель» смертной казни (порабощание) не мог быть использован в этом случае по той причине, что он уже был лично зависим от короля. Примечательно то, что к одной из низших социальных категорий — вольноотпущеннику, puer regius приравнивал и более поздний по времени, чем древнейшая редакция Lex Salica, Капитулярий V[634].

Термин «барон» (baro) встречался в варварских правдах гораздо чаще (L. Sal., L. Rib., L. Alam., Ed. Roth.), чем «сацебарон». Причём нельзя исключать того, что прочие правовые источники германских племён раннего Средневековья усвоили дефиницию «барон» из Салической правды, после попадания части этих племён (рипуаров, алеманнов) в орбиту влияния салических франков.

Статус «барона», как полагает Г. фон Ольберг, постепенно повышался от личной зависимости к свободе и привилегированному положению в обществе полноправных, однако полное выражение эта тенденция нашла лишь в грамотах и капитуляриях VIII–IX вв.[635] В VI–VII вв. baro отождествлялся либо со свободным непривилегированным человеком мужского пола (и одновременно противопоставлялся в правовых источниках и рабам, и женщинам)[636], либо с зависимыми от короля или церкви людьми[637]. В данном случае этимология латинского понятия (baro — «дурень», «увалень») теряла свой негативный смысл; в позднекаролингский период этот термин применялся уже по отношению к «высшим политическим советникам короля»[638].

На основе этого можно говорить о том, что «барон» VI–VIII вв. (а равно и сацебарон) являлись в структуре франкских королевств «королевскими должностными лицами, социальное происхождение которых могло быть различным»[639]; однако такое положение дел не было исключительной характеристикой меровингских королевств, что можно подтвердить примерами графов Андархия и Леудаста[640]. Отпуск на волю рабов, в т. ч. захваченных в военных походах, и повышение социального статуса приближенных к королю слуг — вот две основных причины формирования широкого слоя «рабов высшей категории» (или, по выражению немецкой исторической науки XX в., gehobene Unfreien), занимавших весьма высокие, а иногда даже ключевые позиции в формировавшейся структуре власти Меровингов, а затем — Каролингов.

Стоит отметить и то, что нигде в Салической правде латинский термин «раб» (servus, mancipium) не применялся по отношению к puer regius, сацебарону, тем более — графу. Это ещё раз подтверждает тот факт, что близость к королю напрямую влияла на правовой статус отдельно взятого индивида в Северной Галлии раннего Средневековья[641].

Также относительно высоким правовым статусом располагали те слуги и рабы, которые обладали т. н. «престижными профессиями» в рамках крупных вилл франкской и (возможно) галло-римской знати. Прежде всего, речь идёт о ремесленниках и слугах, выполнявших важные для господского хозяйства работы (по уходу за лошадьми, по ведению «делопроизводства» и т. п.). Эти категории с разной степенью полноты были перечислены в титуле Pact. legis Sal. 10,3. Различные редакции Lex Salica предусматривают разные штрафы за переманивание рабынь, виноградарей, кузнецов, свинопасов, каретников, мельников и конюхов из этих поместий: от минимального в 6 солидов (S) до наиболее высокого в 85 солидов (А-2). При этом разнилась также стоимость рабов и рабынь, которая указывалась в рукописях семей А, С, D, E, K и S. Если сопоставить эти суммы с суммой выкупа за жизнь тех же самых категорий рабов, то получится следующая таблица:

Представленная таблица позволяет сделать основополагающий вывод относительно статуса ремесленников и квалифицированных работников поместий, перечисленных во всех редакциях Lex Salica (кроме текста, переданного у Герольда): на протяжении нескольких столетий их положение было привилегированным по сравнению с основной массой простых рабов, использовавшихся для подсобных, низкоквалифицированных работ по хозяйству и сельскохозяйственного труда. Это выражалось в том, что возмещение за кражу перечисленных категорий ремесленников (не считая возмещения их хозяину причинённых убытков) было выше штрафа, предусмотренного за кражу рабов, не входивших в число «рабов высшей категории» и обозначенных только как servi, mancipia или ancilla, в два раза[642].

Особое внимание стоит обратить на разночтения, имевшие место в семье В и отразившиеся в публикации Lex Salica Иоганна Герольда. Во-первых, в этом тексте был зафиксирован штраф в 45 солидов за жизнь раба-конюха (servus puledrus), отличный от штрафа за конюха, обозначенного в семье А латинским термином strator. Возможно, это было связано с особенностями состава рабской прослойки в Австразии середины VI в., где раб, выполнявший обязанности в господской конюшне, обладал по сравнению с обычным конюхом специфическими навыками, которые заставляли господина оценивать его выше прочих конюхов. Кроме того, servus puledrus обладал гораздо большим доверием господина по сравнению с обычным рабом, поскольку он имел допуск к одному из самых главных достояний франкского общества — к племенным лошадям.

В титуле 11,6–7 того же издания Герольда, наряду с уже перечисленными в рукописях семей А и С квалифицированными ремесленниками и слугами (L. Sal. A: 10,3; C: 10,7), приводятся и другие «профессии» рабов. Речь идёт, прежде всего, о приближённых к господину слугах, выполнявших его личные поручения и отвечавших за его хозяйство (maior, maiorissa, ministerialis; scantio, mariscalcus, infertor). Вместе с ремесленниками, занятыми в господском хозяйстве, конюхами, свинопасами и виноградарями, они составляли в гипотетически реконструируемом тексте семьи В единую категорию: их стоимость составляла 25 солидов, а штраф за кражу, перепродажу или убийство такого раба составлял 1400 денариев (т. е. 1400: 40 = 35 солидов).

Этот штраф был в два раза ниже, чем возмещение за кражу «рабов высшей категории», указанных во всех других семьях рукописей. Причина столь резкого перепада в той сумме, которая представляла собой компенсацию за жизнь и трудовые навыки раба, не очень ясна. По-видимому, данный штраф сложился под влиянием особых условий и специфики развития хозяйства крупных землевладельцев (возможно, также и королевского землевладения) в Австразии середины VI в.

Тем не менее, нет никаких оснований исключать перечисленные категории лично зависимого населения из числа «привилегированной» прослойки рабов. Факт включения в неё столь разных по своим занятиям людей (ремесленников, виноградарей, «делопроизводителей», личных слуг и т. д.) основан не только на их высокой относительной стоимости и не только на высоком штрафе за их жизнь, но в первую очередь на обнаружении у них совершенно определённых качеств, умений и квалификации, которые были в относительном дефиците в раннем Средневековье и позволяли обеспечивать не только базовые потребности господского хозяйства (например, распашку земли, выпас скота, строительство зданий, выполнение подсобных работ по дому), но и обеспечивали организацию, контроль, регулирование хозяйственной жизни раннесредневекового поместья, а также производство высококачественных орудий труда и предметов роскоши.

Среди «рабов высшей категории» Салическая правда также упоминает служанок короля. Эта категория лично зависимого населения встречается однократно, в связи с изнасилованием различных категорий рабынь[643]. За рабыню короля полагалась выплата в 30 солидов, а за рабыню свободного человека (возможно, также и привилегированного франка) — 15 солидов, т. е. в 2 раза меньше. Обе суммы выглядят внушительными для франкского общества; достаточно сказать о том, что штраф за изнасилование рабыни короля был равен стоимости отдельных «привилегированных» категорий рабов, указанных в Pact. legis Sal. 10,3. В случае с изнасилованием королевской рабыни штраф, по-видимому, отходил королевскому фиску, поскольку господином по отношению к ней выступал король. К сожалению, неясно, какими функциями обладала данная категория рабынь; можно лишь предполагать, что они были наложницами или же прислуживали королю в быту (например, сервировали стол)[644], однако прямых указаний на занятия этой категории служанок у нас нет.

Даже тот скудный материал, связанный с конкретными правовыми казусами, в которых перед нами выступают «рабы высшей категории», не даёт нам весомых оснований для их причисления к общей массе германских рабов. Нахождение в непосредственной зависимости от крупных светских или церковных землевладельцев, в т. ч. короля, давало таким рабам важные преимущества в плане социальной мобильности: постепенный переход в VIVIII вв. таких категорий, как maior, infertor, strator и puer regis из разряда лично зависимых слуг короля в привилегированный статус людей, занимавших самые важные посты при дворах Меровингов, становившихся крупными землевладельцами, распоряжавшихся значительными богатствами, не мог быть совершён подавляющим большинством несвободного населения Северной Галлии. Очевидно, что даже некоторые, продолжавшие оставаться в личной зависимости рабы короля или церкви по статусу могли сравниться с вольноотпущенниками или литами, что видно на примере сравнения категорий puer regis, libertus и litus[645]. Другие категории «рабов высшего статуса», которые находились в рамках господских поместий VI–IX вв., даже при отсутствии прямой связи с королём, должны были иметь больший доступ к богатствам и возможности выкупиться на волю или быть отпущенными в результате усердной службы господину, нежели основная масса занимавшихся неквалифицированными работами по дому или трудом в поле рабов.

§ 3.2. Правовой статус рабов в составе господского имущества и преступления против них:

Салическая правда, давая богатый материал для реконструкции социального и правового статуса лично зависимого населения, обращает внимание в первую очередь не на «привилегированные» категории, а на обычных рабов, не являвшихся квалифицированными ремесленниками или членами поместной администрации. Эта категория рабов, наиболее широкая среди всех, обозначается понятиями servus («раб») или ancilla («рабыня»), проводящими линию разделения по половому признаку; также применительно к ней встречается безличное обозначение mancipia («рабы»). Последующее изложение будет посвящено анализу их социального положения и правового статуса в рамках общества салических франков раннего Средневековья.

Особую сложность представляют текстуальные различия, которые постоянно встречаются в различных семьях рукописей и даже в пределах одной семьи. Нередко определение первоначального текста титула, восходящего ко времени существования древнейшей редакции начала VI в., до предела затруднено или вообще невозможно. Эти обстоятельства, безусловно, затрудняют работу по восстановлению картины эволюции рабского статуса в Lex Salica на протяжении начала VI ― начала IX в. Поэтому внутренняя критика текста и его сопоставление с обычным правом других германских племён, а также поиск возможных аналогий в римском праве поздней Античности, являются необходимыми условиями изучения эволюции статуса и положения лично зависимого населения на территории Северной Галлии периода правления Меровингов и формирования империи Карла Великого.

Для большинства исследователей древнейшего текста Салической правды начала VI в. (семья А), начиная с XIX в., была характерна открытая манифестация полного бесправия рабов; их несвобода напрямую противопоставлялась понятиям «свободы» и «полусвободы» представителей других категорий франкского общества именно как показатель отсутствия у них всех прав (права вхождения в родовое объединение, участия в судебных разбирательствах, обладания и распоряжения имуществом и пр.). Прежде всего, это отражено в трактовке титула 10,1 Pactus legis Salicae, где рабы по их ценности приравниваются к упряжному скоту. В классической интерпретации исторической науки XIX–XX вв. это означало полное отсутствие у раба личности, отрицание раба как персоны права. Согласно общепринятой точке зрения, такое положение вещей наблюдалось ещё со времени описания германцев Тацитом и закрепилось у салических франков при Хлодвиге в начале VI в. в результате ознакомления франкских законодателей с реалиями классического римского права.

Кроме того, практически все немецкие историки права XIX в. подчёркивали факт отсутствия у рабов раннего Средневековья вергельда, который был у полностью или частично свободного человека. Они писали о том, что применительно к рабам можно говорить только об их стоимости (valens, capitale), а в случае совершения против них правонарушений — только о возмещении ущерба их господину[646]. Впоследствии, при развитии отечественной медиевистики, с конца XIX в. эта точка зрения была перенесена в труды Д.М. Петрушевского[647] и А.И. Неусыхина[648]. Тем не менее, положения немецкой школы права относительно статуса раба, нашедшие отражение ещё в «Немецких правовых древностях» Гримма, были поставлены под сомнение ещё в 80-х гг. XIX в. Х. Бруннером; в середине прошлого столетия тенденция к признанию ограниченной правоспособности раба (в т. ч. наличия даже у низших категорий рабов компенсации за жизнь, подобной вергельду свободных) получила дальнейшее распространение[649].

Отчасти развитие нового взгляда на раба как на человека, обладавшего отдельными чертами личности, представлено в работах англичанки Л. Оливер. Так, она пишет о том, что «все эти меры [т. е. штрафы и наказания за кражу, избиение или убийство рабов — Прим. авт.] могли быть частично обусловлены тем заключением, что таковой ущерб чужому рабу является одновременно очевидным вызовом мунду его господина; таким образом, эти меры апеллировали к оскорблению хозяина раба в той же мере, что и к увечью самого раба»[650].

В 60-70-х гг. XX в. профессор Университета Людвига и Максимилиана (Мюнхен) Х. Нельзен, проведя текстологический анализ различных рукописей Салической правды, выдвинул следующую гипотезу: правовой статус, сходный со статусом скота, возник у рабского населения не при Хлодвиге, а значительно позднее[651]. Для того, чтобы определить научную значимость его выводов, необходимо сравнить между собой тексты различных семей рукописей:

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что выражение «caballum vel (aut) iumentum» встречалось только в двух семьях рукописей — А и В, при этом оно отсутствовало во всех прочих рукописях оставшихся пяти семей. Более того, исследователь начала прошлого века М. Краммер считал соединение в одном казусе упряжного скота и коней, имевших совершенно различное значение в хозяйстве франков VI в., очень странным и «немотивированным»[652]. Х. Нельзен объясняет это противоречие следующим образом: текст трёх рукописей семьи А в данном случае не был первоначальным вариантом казуса, однако представлял собой переработанную и дополненную древнейшую версию титула, сохранившегося в семьях D и Е[653]. Он приводит в защиту этой точки зрения следующие аргументы.

Во-первых, ни в одном из заголовков этого титула ни в одной из семей (De servis vel mancipiis furatis — A-1, A-3, A-4, C, D, E, K, S; De servis et ancillis furatis — A-2; De servis mancipiis furatis — B-10) нет никакого намёка на похищение скота; перевод мальбергской глоссы (А-1: «ограбление»; А-2: «переманивание рабов», В, С, D: «похищение рабов») также не имеет ничего общего с похищением скота. Во-вторых, в случае с глоссой рукописи А-1, как полагает Нельзен, имеет место не слишком точное описание судебного казуса на франкском диалекте[654]. Наконец, единственным сходным по величине штрафом в 35 солидов, который взимался за кражу раба в титуле 10,1 Pact. leg. Sal. (кроме редакции А-1), был штраф за похищение от трёх до сорока баранов (Pact. leg. Sal. 4, 3–4) или 12 и более королевских быков (при условии, что ещё кто-то из них останется в стаде — Pact. leg. Sal. 3, 13). По мнению немецкого историка права, это явно свидетельствует о том, что возмещение за кражу обыкновенного, занимавшегося неквалифицированным трудом раба не могло быть приравнено к штрафу за кражу целого стада животных.

Кроме того, Нельзен не привёл ещё один очень важный пример штрафа за похищение животного, который был равен 35 солидам. Речь идёт о похищении мерина (spado)[655]; этот штраф вместе с самим судебным казусом встречается среди семей рукописей VI в. только в семье С; в издание Герольда он, скорее всего, переходит из не дошедшей до нас рукописи этой семьи (С-10).

Аргументация Нельзена в целом последовательна и логична. Однако в ней есть слабые места. Например, из неё выпадает титул 47,1 Pactus legis Salicae (в рукописи А-1 названный «De filtortis»). Он представляет собой перечень украденного имущества (res) одним человеком у другого, при этом в нём наряду с быками, упряжными животными и другим скотом во всех семи семьях рукописей упомянуты рабы (servus aut ancilla):

В рукописи А-3 слово res писец заменил на pecus, тем самым напрямую приравняв рабов к скоту. Более такой термин нигде не встречается, поэтому не следует принимать эту редакцию Urtext на веру; это могла быть конъектура самого писца. Например, франкское слово adhramire («торжественно клясться») он заменил на выражение ad hominem ire («идти к человеку»), тем самым показав, что он совершенно не понимал первоначальное значение глагола.

На основе сравнения текстов титула 47,1 несложно заметить, что первоначальный текст времени правления Хлодвига неоднократно изменялся и дополнялся. В древнейшей редакции начала VI в. (А) в качестве спорного объекта владения выступают только бык, конь и раб (все они приравнены к res — имуществу господина), тогда как в последующих двух редакциях (В и С) к ним добавлено также упряжное животное. Кроме того, во всех семьях рукописей, начиная с В, к рабу как объекту кражи была добавлена рабыня. В списках семьи А указано, что контрагенты, вступавшие друг с другом в отношения купли-продажи, обмена или аренды спорного имущества, подразумевали под ним коня (caballus), тогда как во всех последующих редакциях контрагенты вели речь уже об общеродовом понятии имущества, переданного в третьи руки (res, res ipsa, res intertiata).

Х. Нельзен писал о том, что этот титул мог представлять собой относительно позднюю сублимацию норм римского права[656]. Возможно, на это исследователя натолкнуло упоминание в параграфе 3 этого титула реки Луары, которая упоминается в качестве границы для увеличения срока ожидания судебного разбирательства с 40 до 80 дней[657].

К рубежу 507–511 гг. (время фиксации древнейшей редакции 65 первых глав Pactus legis Salicae) присутствие салических франков за Луарой ещё не было столь внушительным, как к середине и концу VI в.[658], подавляющее большинство населения там составляли галло-римляне, продолжавшие использовать Кодекс Феодосия и Бревиарий Алариха в повседневном судопроизводстве. В этом отношении показательны соответствующие титулы в редакции VIII в. из рукописей семей D и E (D: 82,3; E: 81): в них граница между Северной и Южной Галлией не указана, что свидетельствует об изменении этнической ситуации и правовой культуры в пределах всей Галлии[659].

Однако, согласно гипотезе Нельзена, источник для титулов 10 и 47, согласно которому салические франки отождествляли кражу раба и скота и требовали одинакового возмещения за эти преступления, происходил из среды позднеантичного римского права. При этом он ссылается лишь на Дигесты Юстиниана[660], в которых подобное отождествление содержалось в законе Аквилия[661]. Но франки даже в начале IX в. не могли использовать закон Аквилия в качестве источника своего законодательства[662]. Таким образом, происхождение текста двух упомянутых титулов из римского права можно поставить под сомнение. Скорее следовало бы предположить, что в начале — середине VI в. Салическая правда заимствовала сведения о соответствующем положении раба в качестве instrumentum semivocale (тем самым приравнивая его к скоту) из состава вестготского[663] и бургундского[664] права при завоевании Хлодвигом южногалльских территорий в начале VI в. и закреплении на них его сыновей в первой половине VI в.[665]

Ещё одним ключом к решению этой проблемы служат некоторые текстуальные особенности, которые выделяют издание Герольда из числа рукописей других семей. Примечательно упоминание о том, что и истец, и ответчик для обеспечения срока судебного разбирательства в 40 дней должны были находиться «в пределах Луары и Угольного леса или же по эту сторону моря» (Si intra Ligerim, aut Carbonariam, aut citra mare ambo manent). Море как разделительная граница для определения срока разбирательства указано лишь у Герольда, и это является прямой отсылкой к утерянной семье рукописей В. В Австразии 550-х гг., где предположительно была зафиксирована эта редакция, в качестве морской границы воспринимался пролив между континентом и Британией. Отсюда можно сделать вывод о том, что ответчик по делу (т. е. тот, у кого обнаружили чужое имущество) мог находиться за пределами Галлии.

Выше уже было указано, что при прочтении А-3 возникают обоснованные сомнения в том, что переписчик хорошо понимал содержание титула 47,1. Мог ли он в результате описки зафиксировать вместо слово mare похожее на него графически mase? Изучение копии соответствующей рукописи[666] убеждает нас в том, что такая подмена вполне могла произойти: согласные «r» и «s» в списке А-3 Салической правды иногда схожи из-за того, что «s» не всегда имеет выходящую за верхнюю строку вертикальную выносную линию; в некоторых случаях её полукруглый правый элемент очень напоминает правое «плечо» буквы «r»[667].

Если предположить то, что в А-3 необходимо читать вместо mase слово mare, тогда титул 47,1 Lex Salica уже к середине VI в. обретает такой смысл: в нём противопоставляется ситуация кражи и последующей сдачи внаём или продажи любого имущества в пределах Северной Галлии той ситуации, когда это имущество попадает за пределы Франкского королевства. В этом случае упоминание Северного моря вместе с Луарой у Герольда вполне логично: торговый обмен, в т. ч. работорговля, между Галлией и Англией в раннее Средневековье происходил очень активно. Такая же дихотомия (кража имущества и его сбыт в Англии или за её пределами, на континенте) может быть обнаружена в англо-саксонских законах VII–X вв., причём в состав похищенного и проданного за море имущества попадали и зависимые люди, и кони[668].

Таким образом, суммировав и сопоставив факты, можно прийти к выводу о том, что правовой и социальный статус раба, когда он находился в составе движимости (наряду с конями, быками и упряжными животными), был в определённой степени приравнен к статусу домашнего скота (т. е. не к instrumentum vocale, а к instrumentum semivocale)[669]. В случае своей кражи или продажи в пределах континента (в т. ч. языческим племенам, которых пытались покорить франки) или даже за море судебные процедуры по розыску и водворению на место рабов и скота описывались в титулах 10 и 47 как идентичные. С одной стороны, это резко понижало цену жизни рабов, вело к манифестации их полного бесправия; с другой стороны, это давало господину раба возможность требовать возмещения за кражу (в размере его стоимости) и возврата своего движимого имущества, к которому был приравнен в одинаковой мере и его раб, и его скот.

Дублирование некоторых обстоятельств титула 47 в другом месте Pactus legis Salicae (39) не должно служить основанием для сомнений в подлинности текста титула 47,1 семьи А (т. е. в его древнейшей редакции), поскольку в титуле 39 (De plagiatoribus) указано на преднамеренное похищение и продажу человека за море, тогда как в титуле 47 (De filtortis) раб мог находиться в руках человека, который не знал о его принадлежности к движимому имуществу истца и мог его купить на совершенно законных основаниях у предыдущего посредника[670]. Значит, оба титула могли содержаться в протографе Pactus legis Salicae приблизительно в том же виде, в каком они дошли до нас в составе семьи А.

Титул 10,1 (De mancipiis furatis), напротив, отчасти дублирует содержание судебного казуса, описанного в титуле 39 — кражу раба и его вывоз за море. Он не фиксировал, подобно Pact. leg. Sal. 39,1–2, сроки судебного разбирательства и географические границы, по которым эти сроки определялись, но в обоих титулах были указаны одинаковые штрафы за кражу раба — 35 солидов. Следовательно, гипотеза Нельзена в отношении текста титула «De mancipiis furatis», согласно которой прибавление к объектам кражи скота (с сохранением размера штрафа, предусмотренного за кражу раба) могло быть позднейшей вставкой конца VIII ― начала IX в., оказывается вполне обоснованной. Однако «вставка» раба в титул 10,1, если она в действительности имела место, совершенно не отменяет древности титула 47, где рабы изначально рассматривались в составе господского имущества наряду с упряжным скотом и конями; последний титул, скорее всего, возник уже на рубеже V–VI вв. и был передан Хлодвигом в его редакции Салической правды. Обоснование Х. Нельзеном позиции по вопросу заимствования этого положения из римского права видится нам не вполне уверенным.

Возможность относительно раннего возникновения текста титула 10,1 о статусе раба, отождествлённого со скотом, отчасти подтверждается содержанием параграфов 1 и 8 титула 35 Pactus legis Salicae, который носит название «De homicidiis servorum vel expoliationibus» («Об убийствах рабов или ограблениях»). В нём встречается описание случаев убийства рабом либо равного по статуса ему человека, либо свободного франка.

Одним из самых ярких свидетельств является именно текст титула Pactus legis Salicae 35,1[671]. Немецкая история права XIX–XX вв. однозначно причисляла содержание данного титула к древнейшему слою общегерманских правовых обычаев; именно по германскому обычаю, как подчёркивал классик немецкой истории права, Ф. Байерле, раба за убийство им другого раба и следовало разделить между двумя господами[672]. Однако такое мнение немецкого историка и источниковеда, высказанное в 20-е гг. XX в., ещё в конце XIX в. было в значительной мере поколеблено Х. Бруннером в его «Немецкой истории права»[673]; сомнения Бруннера были развиты сначала М. Краммером[674], а затем — Х. Нельзеном[675].

Бруннер и Нельзен указывали на близость титула 35,1 к ветхозаветным текстам (в частности, книге «Исход»), где происходило разделение «провинившегося» скота между истцом и ответчиком в определённой пропорции. В первую очередь, обращает на себя внимание глава 21 «Исхода»[676]. Помимо этого, в нашем распоряжении имеется очень интересный источник — «Валлийские каноны»[677], который также в некоторых своих главах обнаруживает текстуальное сходство с Салической правдой и книгой «Исход»[678]. Очевидно, по отношению к рабу требование передела между господами достаточно сильно трансформировалось: Краммер понимал под его «разделением» в Pactus legis Salicae продажу (с последующим разделом выручки между господами) или же работу на обоих господ попеременно[679]. Первая трактовка соответствует главе 21 «Исхода», а последняя — главе 33 «Валлийских канонов»; по-видимому, законодатель мог использовать в равной степени тот и другой источник и подразумевать любой из вариантов (либо оба сразу).

Редакция семьи D значительно отличается от редакции Pactus legis Salicae, возникшей в VI в. и позднее воспроизведённой в Каролине начала IX в.[680] Выводы Краммера о том, что вариант семьи D представлял собой заимствованный из Breviarium Alarici в начале VI в. казус, в котором рассматривалось убийство своего раба господином (с обозначением последнего — в результате описки, — не quis, а quis servus) и возмещение за жизнь раба своеобразного «вергельда»[681], представляются недостаточно подтверждёнными источниками[682]. В действительности, титул 57(56),1 рукописей семей D-E представляет собой плод органической эволюции положения рабов в меровингском, а затем — и каролингском обществе на протяжении VI–VIII вв. Уже в Рипуарской правде, фиксация которой, как было отмечено в источниковедческом анализе, была закончена в основном к середине VII в., наказание в виде «разделения» раба между господами не присутствовало; в случае убийства одного раба другим следовала уплата штрафа в размере 36 солидов[683]. Таким образом, в титуле 35,1 редакции Салической правды второй половины VIII в. раб уже не являлся аналогом выжившей скотины, которую можно было продать для возмещения убытков потерпевшего, хотя он продолжал оставаться частью имущества своего господина.

Последнее утверждение можно проверить на примере титула 35,8 Pactus legis Salicae; он очень незначительно изменяется на протяжении начала VI ― начала IX в. Этот титул касается «раздела» провинившегося раба, который убил свободного человека:

Необходимо обратить внимание прежде всего на тот факт, что во всех редакциях Lex Salica VI–IX вв. для раба было предусмотрено одинаковое наказание — передача в руки роду убитого. По-видимому, это было проявлением достаточно распространённого во франкском обществе германского правового института, который немецкая наука XIX–XX вв. знает как «заменитель смертной казни» (Ersatz der Todesstrafe)[686]. Поскольку раб в начале VI в. не мог быть причислен к роду и был приравнен к господскому имуществу, выкуп наиболее тяжкого преступления — убийства свободного человека, он осуществить не мог. Именно в контексте данного титула Pactus legis Salicae упоминание о лите выглядит позднейшей интерполяцией в текст семьи А. В действительности, уже во времена Хлодвига лит не был приравнен к имуществу господина.

Передачей раба родственникам убитого (возможно, с последующей его казнью) господин очищал себя только от одной половины обвинения. Вторая половина оставалась за ним и взыскивалась в виде денежного штрафа; причём с середины VI в. (т. е. с момента появления редакции В) текст Салической правды обращает внимание на необходимость господина возместить этот штраф на судебном собрании под угрозой выплаты в противном случае своего вергельда (обозначенного как leud). В этом контексте ошибкой выглядит упоминание о возможном порабощении господина (si dominus servi servitutem noluerit): варварские правды не знают ни одного случая порабощения свободного человека за преступления его раба.

Несмотря на разночтения в текстах рукописей, в целом, необходимо отметить тот факт, что титулы 35,1 и 35,8 в своей редакции начала VI в. передают статус раба как имущества, которое господин был обязан передать в распоряжение ответчика после совершения наиболее тяжкого преступления — убийства свободного или несвободного члена франкского общества. Вместе с тем, только редакция Pactus legis Salicae VI в. представляет раба как аналог скотины, которую можно было «разделить» между господами в случае совершившегося убийства другого раба; однако, как было доказано при помощи текстологического анализа, данное правовое установление не было органической частью Салической правды со времён Хлодвига, а появилось в нём в результате кельтского или ветхозаветного влияния после 507–511 гг. (возможно, даже после середины VI в.).

Кроме упомянутых титулов, в качестве движимого имущества рабов рассматривал также титул 10,2, следовавший непосредственно за обсуждаемым выше титулом о краже рабов и скота. Это также явилось результатом применения к рабу закона как к имуществу господина: раб или рабыня, ушедшие из господского хозяйства и унесшие некоторые вещи из его имущества, не могли рассматриваться в качестве обвиняемых на судебном разбирательстве и передавались при поимке обратно своему господину (который, очевидно, мог по своему усмотрению наказать их в той мере, в которой считал нужным)[687].

В случае кражи раба, его убийства или перепродажи штраф был не слишком высок и составлял всего 35 солидов:

В случае кражи рабыни штраф составлял 30 солидов[688]. Примечательно то, что раздельные штрафы для рабов и рабынь были установлены в древних редакциях Салической правды — С (вторая половина VI в.) и, возможно, В (середина VI в.)[689], а также в редакциях семей К и S (конец VIII — первая половина IX в.), которые повторяли многие положения семей В и С. В редакции Lex Salica, представленной рукописями семьи D и Е (вторая половина VIII в.), штрафы за кражу раба и рабыни были объединены в одном титуле; при этом их размер разнился в различных рукописях (D-7, D-9 — XXX, прочие — XXXV), что подтвержает факт «смешения» в одном правовом казусе прежнего штрафа за рабыню (30 сол.) и раба (35 сол.)[690].

Свободным запрещалось вступать с рабами в любые сделки, как незаконные (со стороны самого свободного), так и вполне легальные. Любые виды сношений между свободными и рабами, которые происходили без ведома господина, могли рассматриваться как переманивание одним человеком раба другого[691]. Данное обстоятельство объясняется достаточно просто: раб, будучи сам частью движимости, с точки зрения варварских правд не обладал правами свободно распоряжаться ни имуществом, доверенным ему господином, ни заработанным им своим трудом продуктом. Это очень хорошо видно на примере Кодекса Эйриха, где представления о рабах и их полной неправоспособности вполне совпадают с положениями классического римского права: в случае поручения чужому рабу имущества третьего лица первый не нёс за него никакой ответственности[692]. Раба у вестготов V в. даже после продажи могли возвратить в случае умыкания им без ведома господина его имущества (очевидно, не включённого в пекулий раба при его продаже или отпуске на волю)[693]. Не исключено, что именно эти главы первого вестготского свода права послужили основой для закрепления имущественного бесправия рабов салических франков в правление Хлодвига.

В очередной раз приходится констатировать тот факт, что текст Pactus legis Salicae в части титула 10,5 претерпевает значительные изменения на протяжении начала VI ― начала IX вв. И если в рукописях семей C, K, S случай умыкания рабов одним человеком у другого имел целью торговлю между рабом и свободным, то в семьях D и Е специально оговаривалось то, что раба умыкали специально для совершения последующей кражи в преступном сообществе с ним (D — in taxaca, Е — ad furtum faciendum; латинский вариант является дословной передачей франкской глоссы).

Интересно и то, что в сходной редакции этот казус повторяется в титуле 40 («Si servus in furtum fuerit inculpatus»)[694]. Однако в этом случае похожее содержание, которое роднило титул 40 с титулом 10, не означало того, что оба титула были зафиксированы одновременно; скорее всего, отсутствие указания на переманивание раба в Pact. leg. Sal. 40 другим человеком не было случайностью и свидетельствовало об изменении положения раба в обществе на протяжении VI–VIII в. На это дополнительно указывало то обстоятельство, что в D и E титул 40,12 в редакции семей А, В, С отсутствует вообще, а в редакции рукописи А-2 титул имеет очень важное дополнение: раб мог самостоятельно возмещать причинённый им ущерб[695].

Последнее обстоятельство наводит нас на мысль не только об изменении правового статуса раба и получения им права ограниченного распоряжения имуществом (возможно, только своим пекулием), но и о поздней фиксации титула Pact. leg. Sal. 40,12. Поскольку даже около 798 г. (время появления семьи D) этот титул в своей редакции, которая предполагала увод чужого раба помимо его воли или воли его хозяина, отсутствовал, логично было бы предположить возникновение такой редакции уже в VIII–IX вв., в процессе переписки рукописей Lex Salica семьи А и внесения в них редакторских правок. Таким образом, Pact. leg. Sal. 40,12 отразил уже каролингские (в крайнем случае — позднемеровингские) реалии, в которых раб получал ограниченное право распоряжения имуществом; такой рабский статус никак не вяжется с содержанием титула 39 («De filtortis»), в котором сам раб рассматривался как скот или же часть имущества.

Преступления, совершённые представителями других социальных категорий против самих рабов, не были зафиксированы в Lex Salica в таком количестве, как казусы, касавшиеся кражи или увода рабов — имущества свободного человека, которым он во времена поселения салических франков в Северной Галлии, а затем освоения ими всей территории Галлии в конце V — конце VI в. распоряжался как движимым имуществом, а в некоторых случаях — как скотом. Тем не менее, даже при отсутствии у рабов свободы в том значении, какое вкладывали в это понятие историки и правоведы XIXXX вв., преступления против них подлежали наказанию, в первую очередь, с целью восстановления справедливости в понимании варварского общества начала VI в. и компенсации господину раба определённой суммы, требуемой на лечение или покупку нового раба, а также покрытия судебных издержек или имущественных потерь господина.

Штрафы были предусмотрены, прежде всего, за ограбление раба[696]. В представленных рукописями вариантах также имеются разночтения (например, А-4 заимствует штраф за кражу у раба на сумму меньше 40 денариев то ли из предыдущего пассажа про кражу свыше 40 солидов, то ли из следующего — про ограбление свободным лита; семьи D и Е полностью опускают градацию ответственности свободного человека по сумме украденного, применяя только санкцию в виде 15 солидов при любой краже[697]), однако они лишь подтверждают общий принцип начисления штрафов за кражи.

Очевидно, что в редакции Салической правды времени правления Хлодвига присутствовала градация по двум степеням ответственности: кража у раба имущества на сумму до 40 и свыше 40 солидов. Такая градация имеет место в некоторых казусах, которые касаются кражи со взломом и без, совершённой свободным[698] и рабом[699]; древность последних и их присутствие в Urtext Салической правды не оспаривается современными источниковедческими исследованиями.

С другой стороны, сам факт возмещения украденных у раба (живого или мёртвого) вещей совершенно не говорил о том, что они могли обладать имуществом вне юрисдикции господина. Украденная вещь могла составлять часть движимого имущества господина (например, скот) или денежные средства, с которыми раб передвигался вне пределов господского хозяйства и был застигнут врасплох грабителями. В этом случае возмещение за кражу имущества получал господин раба, а не сам раб; более того, на подобное умозаключение наталкивает тот факт, что в Салической правде отсутствовала традиционная фраза excepto capitale et dilatura («не считая стоимости похищенного и убытков по делу»). Как правило, в случае разбирательства между свободными она прилагалась к любым видам санкций для возмещения украденного или утерянного имущества; в случае ограбления раба она теряла свой смысл, поскольку он сам не мог являться распорядителем имущества (не мог самостоятельно оценить, увеличить или уменьшить его стоимость в силу ничтожности сделок с рабами). Мы полагаем, что украденное у рабов имущество их господ просто возвращалось последним; рабу же ущерб никоим образом не возмещался, поскольку человеку, не являвшемуся членом племени, ущерб нанести было нельзя.

Примечательно и то, что набор правовых казусов, которые описывали преступления против рабов и предусматривали за это соответствующие санкции, по мере развития и пополнения Urtext в середине и второй половине VI в. (редакции В и С) также расширялся и дополнялся. Так, в Pactus legis Salicae титулы 35,6–7 отчасти дублируют содержание титулов 35,2–3, однако оговаривают ограбление уже мёртвого раба[700]. Несмотря на весьма сложный состав титула 35,2–3 в издании Герольда 1557 г., наличие разночтений в виде глоссы на полях текста, мы имеем перед собой единый казус в рамках редакций второй половины VI в. (В, С), скопированный в редакциях IX в. (K, S) без значительных изменений. В нём также присутствует «двоичная система» наказания, которое зависит от суммы украденного у павшего раба имущества (до или свыше 40 солидов). Кроме того, в редакциях В и С был впервые представлен титул 35,4, в котором свободный человек наказывался за избиение чужого раба[701]. Несмотря на постепенное увеличение суммы штрафа, предусмотренного за «временную нетрудоспособность» раба (с 1 % до 3 сол.), он всё равно оставался крайне низким и покрывал, видимо, только потерю господином рабочей силы раба на протяжении срока, превышавшего 40 дней.

Таким образом, основным выводом о положении рабов и о системе пресечения преступлений против них, к которому мы можем прийти на основе изучения древнейшего пласта права салических франков, заключается в том, что ответственность за эти преступления нарушитель нёс не перед самим пострадавшим, а перед его господином. В первую очередь, с этим связано отсутствие традиционной формулы excepto capitale et dilatura в составе санкции, предусмотренной за нарушения права, направленные против рабов, тогда как при пресечении и наказании преступлений в отношении свободных она употреблялась постоянно: раб не являлся членом судебного или сотенного собрания (в отличие от своего господина), поэтому в отношении него не могло идти речи о судебных издержках, стоимости дела и пр.

§ 3.3. Ответственность раба за его преступления и различные формы наказания рабов:

Бесправие рабского населения королевства франков при Хлодвиге, а также на протяжении двух поколений после него, подтверждается формами ответственности, предусмотренными за некоторые совершённые рабами преступления. Прежде всего, речь идёт о наказаниях за воровство. В этом разделе Салической правды рабы занимали наиболее приниженное положение: у них был самый низкий порог краденого имущества, за которое предусматривались наиболее высокие штрафы. В случае превышения суммы кражи раба ждала кастрация — наказание, которое не применялось к свободным людям ни за какие преступления:

Помимо упомянутого титула, в Lex Salica имеется титул, касавшийся кражи тех же самых сумм свободными людьми[702]. Он ещё более оттеняет практически полное отсутствие правовой защиты раба при назначении ему взыскания за кражу. Это состояние раба можно увидеть на примере судебного разбирательства, в котором он обвинялся в изнасиловании рабыни со смертельным исходом (Pact. legis Sal. 25,5). Как и в случае с кражей имущества, которое оценивалось в 40 денариев (Pact. legis Sal. 12,2), раб мог подвергнуться кастрации либо заплатить штраф в 6 солидов, равный размеру возмещения за кражу имущества. Сама альтернатива между уплатой 6 солидов и возможной кастрацией устанавливала пропасть между рабом и свободным человеком в правовом и социальном положении; кроме того, за деяния раба должен был отвечать его господин, который возмещал стоимость украденного имущества и убытки потерпевшему (в случае совершения кражи) или просто стоимость рабыни (в случае её изнасилования со смертельным исходом).

Однако в отношении раба уже с начала VI в., т. е. в момент фиксации древнейшей редакции Салической правды, всё-таки существовали некоторые ограничения при исполнении наиболее тяжёлых телесных наказаний — нескольких сотен ударов плетьми или кастрации. Во-первых, в отношении него предусматривался выкуп в размере 3 (вместо порки) или 6 (вместо кастрации) солидов. Только в одной рукописи (А-1) отсутствует упоминание о том, что телесное наказание за кражу стоимостью 2 денария не могло быть заменено штрафом. Согласно текстологическому анализу К.А. Экхардта, этой рукописи необходимо отдавать приоритет при разночтениях с другими рукописями семьи А как источнику, содержащему наиболее близкий к протографу вариант чтения[703]. Однако Нельзен подвергает сомнению то, что отсутствие возможности выкупа правонарушения рабов и избавления их от телесного наказания являлось древнейшим состоянием, предусмотренным Салической правдой. Скорее всего, в А-1 имеется описка либо же ошибка чтения (допущенная при записи под диктовку этого титула); по крайней мере, в параграфе 2 того же титула (11) возможность выкупа отражена во всех семьях рукописей без исключения[704].

Во-вторых, сам факт того, что раб мог полностью быть кастрирован в случае совершения им кражи на 40 денариев, вызывает некоторые сомнения. В варварских правдах это наказание применялось очень редко (у вестготов[705], у рипуаров[706], у фризов[707] и в судебнике короля Альфреда)[708]. Нельзен сомневается в том, что в титуле 12,2 подразумевалась полная кастрация раба: ведь изначально подобный штраф вводился законодателем в качестве замены смертной казни[709], а отнятие достоинства целиком часто приводило к смерти человека; это наводит его на мысль о том, что у раба лишь отнималась potentia generandi[710].

Сведения арабских источников подтверждают то, что кастрация была достаточно частым явлением в Галлии вплоть до IX в., поскольку евнухи составляли столь же важную часть экспорта на Восток, как и полноценные мужчины — рабы[711]. Безусловно, нужно иметь в виду то, что евнухами являлись прежде всего юноши и подростки. Тем не менее, технология кастрации, при которой раб не погибал, а выживал, ко времени правления Карла Великого должна была быть «отработана» и на юношах, и на взрослых франках, совершивших преступление.

Тенденция к замене «нормативного» штрафа (Normalbuße), предусмотренного в случае совершения преступления свободным человеком, телесным наказанием в отношении раба, была очевидна не только в Салической правде, но и в связанных с ней памятниках (например, Вестготской и Бургундской правдах)[712], которые с большой долей вероятности предшествовали Pactus legis Salicae как источники отдельных его титулов. Причём, если в Салической правде сопоставление преступления свободного человека и раба встречалось дважды, то в L. Vis. и L. Burg. такое сопоставление встречалось значительно чаще.

Как часть движимого имущества, каждый из рабов нуждался в защите от переманивания третьими лицами. Помимо защиты господина от посягательств на его имущество, необходимо было оградить его от посягательств на половую неприкосновенность его рабынь. Очевидно, это правонарушение было не редкостью с начала VI в., поскольку санкции за подобное преступление неизменно повторялись во всех списках Салической правды на протяжении VI ― начала IX в. При этом законодатели отличали изнасилование рабыни от попытки незаконного сожительства с ней или вступления в брак.

Кроме того, было жизненно необходимо пресечь возможность вступления в брак раба и рабыни, принадлежавших разным людям. Причина санкций, налагавшихся на раба в случае незаконного сожительства, сходна с причиной, побуждавшей обращать свободных в рабство за подобное сожительство: в случае заключения брака раб мог претендовать на мундебюрд над своей новой супругой и оспорить это право у её прежнего господина[713]. Безусловно, такой правовой коллизии допустить было нельзя; и если в случае с браком свободного и рабыни она снималась бы угрозой порабощения, то в отношении брака раба и рабыни такая санкция была бессмысленна.

За изнасилование рабыни простого свободного или короля свободному франку предстояло выплатить штраф в 15 и 30 солидов соответственно[714]. Однако в параграфах 5–6, касавшихся рабов, наказание за изнасилование было гораздо более жёстким. К ним применялись те же самые методы наказания, которые были описаны в случае совершения ими кражи: порка или кастрация с возможностью замены телесного наказания штрафом. Если свести воедино разные редакции титулов, которые предусматривали различные наказания за попытку принудить рабыню к сожительству или интимной близости[715], совершённую рабом, то в итоге получится следующая таблица:

Как нетрудно заметить, сведения о наказании рабов за упомянутые нарушения несколько противоречивы. С одной стороны, денежные штрафы за различные преступления в них стабильны и переходят из одной семьи рукописей в другую: кроме ошибок в D: 36,5 и титуле 29,4 издания Герольда, которые были обусловлены явной невнимательностью копииста (в первом случае — пропуск сотни при подсчёте денариев, во втором случае — пропуск двух единиц при подсчёте солидов), суммы в других рукописях на протяжении VI–IX вв. не изменялись. С другой стороны, мы имеем в этом титуле перед собой один из первых примеров замены более жёсткого телесного наказания на более мягкое (с 300 ударов плетьми в семье А до 120 — в рукописях семей С, К и утерянной семье В). Объяснение, согласно которому это снижение порога телесного наказания не было результатом тиражирования ошибки или позднейшей вставки в текст семьи А более высокого штрафа, содержится в работах немецких историков права XX в.[716]

Однако это утверждение требует определённой проверки. В редакции А содержатся целых три варианта штрафных санкций за изнасилование рабыни без наступления для неё смертельного исхода:

А-1 — sol. III domino reddat.

А-2, A-4 — sol. III [A-4 — dominum ancillc] cogatur exsolvere.

A-3 — pro dorsum suum domino ancille conponat.

Вариант А-3 отсылает к словоупотреблению Pact. legis Sal. 12,1, которое встречается в рукописях А-2-А-4, а также в семьях D, E, K, S. Поскольку, согласно принятым принципам текстологического анализа К.А. Экхардта, приоритет перед чтением А-1 имеет чтение, которое совпадает в других трёх рукописях семьи А, очень велика вероятность того, что текст титула 25,6 представляет собой прямую параллель к тексту титула 12,1[717]. Однако в этом случае повышается вероятность того, что в первоначальной редакции (Urtext), по аналогии с наказанием за кражу рабом имущества на 2 денария, санкция за изнасилование рабыни без смертельного исхода могла быть 120 ударов (как в Pact. legis Sal. 12,1, так и в Pact. legis Sal. 25,6), а число «300» могло быть добавлено в редакцию А позднее[718].

Вне зависимости от того, составляло ли наказание за изнасилование в начале VI в. 300 ударов плетьми, а затем, в середине того же века (в редакции В), было снижено до 120 ударов, или же оно изначально составляло 120 ударов и менялось в результате корректур в семье А на протяжении VIII–IX вв., факт возможности выкупа рабом своего проступка был одним из самых ярких свидетельств того, что он не был полностью бесправен в рамках общества салических франков VI в.[719] Возможность «выкупить свою спину», а в конечном итоге — жизнь, при обвинении в краже и изнасиловании рабыни предоставляла ему новое, неизвестное в античном праве состояние, когда он уже не мог быть запорот или умерщвлён в результате простого решения своего господина, как это характерно для классического римского рабства III вв.[720]

Тем не менее, раб в начале VI в. ещё не занимал такого общественного положения, которое позволяло ему рассчитывать на выступление в суде в качестве самостоятельной стороны процесса (истца, ответчика, свидетеля), хотя бы и с крайне ограниченными правами. Это хорошо заметно по описанию правового казуса, в котором перед нами выступают раб или рабыня, укравшие имущество у своего господина. В случае, если вместе с ними в краже участвовал свободный человек, он был обязан выплатой 15 солидов:

Ответственность раба и рабыни в этом случае не была описана, однако из титула становится ясно то, что они не участвовали в судебном заседании ни в качестве ответчиков, ни в качестве свидетелей. В данном случае свободный франк был обязан ответить по делу и возместить убытки (особенно это отчётливо проявилось в тексте А-2 и рукописях семьи С, где содержалось указание на необходимость возмещения рабской силы при краже рабов и другого движимого имущества). По причине поздней фиксации титула 10,1 Pact. legis Sal.[723], уточнения о необходимости возврата рабов в составе движимого имущества, равно как и сравнения раба со скотом, скорее всего, также возникли не в начале VI в., а гораздо позднее, при сыновьях или даже внуках Хлодвига.

Крайне показательным был раздел о пытках рабов, встречавшийся в Pactus legis Salicae и составлявший наиболее значительный объём титула 40. Текстуальные расхождения этого титула в различных рукописях были очень подробно проанализированы Х. Нельзеном[724]. Многие выводы немецкого исследователя совершенно верно передают генезис и развитие статуса раба на основе данного фрагмента Салической правды. Отправным пунктом для этого правового казуса является обвинение раба в том преступлении, за которое свободный человек должен был быть оштрафован на 15 солидов[725]. В рукописях семьи А фраза «si cuius (quis) servus in furtum fuerit inculpatus» отсутствует; однако указание на раба и на его обвинение в краже встречается во всех без исключения списках семьи А в заголовках титула 40[726]. Наказанием за такое преступление являлась порка на скамье в количестве 120 ударов.

Далее тексты всех четырёх рукописей семьи А значительно расходятся. Поэтому имеет смысл в очередной раз представить их в виде таблицы:

Как и в некоторых других случаях, здесь отмечаются значительные расхождения в тексте рукописей семьи А, прежде всего — отсутствие значительного фрагмента текста в А-2. Очевидно, что этот вариант титула 40,2–4 Pactus legis Salicae является позднейшим и сильно усечённым, поскольку в нём раб изначально возводил обвинение на своего господина; здесь пропущен союз super перед словом dominus, что также говорит о вторичности варианта А-2 по отношению к прочим рукописям.

Титул 40,2 предполагал, что раб до передачи на пытку истцу мог сознаться в своём преступлении; в этом случае он должен был выплатить штраф «за свою спину» (т. е. с целью избежать пытку) в 3 солида, а господин раба оплачивал стоимость похищенных вещей. В последнем случае титул 40,2 обнаруживает совершенно определённое сходство с титулом 25,6: здесь также предполагался выбор между пыткой, заключавшейся в 120 ударах плетьми, или уплатой 3 солидов. Из этого очевиден и тот факт, что в Pact. leg. Sal. 40,2 ещё раз было отмечено появления у раба имущественной ответственности за совершённые преступления (в частности, изнасилование рабыни без её умерщвления и кражу): в обоих случаях вносился своеобразный выкуп за «шкуру» раба.

Однако, вместе с тем, титул 40,2 проявляет и резкое отличие от случая, описывающего возмещение за насилие над рабыней: в нём нет чёткого указания на то, что ущерб от кражи (или другого преступления) возмещал именно раб; выражение «pro dorsum servi [suum conponat] et capitali dominus reddat», которое встречалось в А-3-А-4 и содержалось в протографе семьи А (а значит — и в первоначальной редакции Lex Salica), едва ли даёт основания делать такое заключение. Скорее наоборот: поскольку господин был обязан возместить ущерб от преступной деятельности раба, он в равной степени должен был и заплатить штраф в счёт тех самых 120 ударов, от которых он избавлял последнего.

Подтверждение этой гипотезы встречается в Pact. leg. Sal. 40,3–4: здесь раб приговаривался к 120 ударам уже за провинность стоимостью 35 солидов, и за продолжение пытки в случае его отказа признаваться в преступлении господину выдавался залог за раба. Ключевой момент данного казуса состоит в том, что раб во время пытки передавался во власть (in potestatem) истца: даже при желании господина удержать его при себе и не подвергать пыткам, такой вариант не рассматривался законодателем. Напротив, господин принимал залог в качестве цены своего раба. Таким образом, предусматривался случай гибели раба в ходе пытки (что, по-видимому, происходило нередко); он передавался истцу подобно другому движимому имуществу — с выплатой своей цены.

Последний фрагмент, связанный с пыткой раба, вновь имеет общие черты во всех четырёх рукописях древнейшей редакции, а следовательно — и в других семьях (кроме K и S)[732]. Присутствие в упомянутом тексте выбора между возможностью выплаты за правонарушение раба «стоимостью» 35 солидов или кастрацией (в случае, если он сознавался во время пытки) сближало его содержание с судебным казусом, описанным в титуле 40,2. Такие же общие черты были характерны для большинства семей рукописей в отношении наказания раба смертной казнью за превышение им обвинения, по которому свободный был бы присуждён к штрафу в 45 солидов[733].

В последнем случае нет даже намёка на то, что сам раб или его господин могли искупить свою вину. Это обстоятельство Нельзен весьма осторожно относит к влиянию правовой практики позднеримского времени на территории Галлии. В первую очередь, противопоставление в отношении одного и того же преступления штрафных санкций, налагаемых на свободного, и телесного наказания, применяемого к рабам, немецкий исследователь находит в Правде римской бургундов — правовой компиляции римских законов начала VI в., на основе которой производился суд в среде галло-римлян[734].

Тем не менее, автор данной диссертации полагает, что датировка Lex Romana Burgundionum (502–517)[735] в равной степени и допускает возможность знакомства с ней Хлодвига, и ставит его под сомнение. Более того, иная редакция титулов 40,5-11 (она будет рассмотрена ниже) в семьях D и Е, а также дополнение в семье В (помимо «стоимости» преступления свободного в 45 сол., там также упомянута стоимость 200 сол.), красноречиво указывают на то, что судьба текста этого титула не была столь однозначна и не ограничивалась только рецепцией римского права начала VI в. Нам кажется, что в равной степени имеют право на существование гипотезы о галло-римском и о франкском происхождении разделения между двумя разными типами наказания для свободных (поскольку очень схожее деление встречается в титулах 11–12, нахождение которых в Urtext не ставится под сомнение).

На первый взгляд, имеется некоторое родство между рассмотренными нами редакциями титулов Pactus legis Salicae 12 и 40. В первом случае раб совершает преступление в виде кражи вне пределов запертого пространства дома на 2 и 40 денариев, а во втором — кражу на 15 и 30 солидов соответственно. Кроме того, в титуле 12 полностью опущена судебная процедура — процесс порки плетьми, который подробно регламентирован в титуле 40. Но можно ли на основе этих фактов говорить о титуле 40 как о простом развитии правового казуса, упомянутого в титуле 12?

Во-первых, при разборе данного казуса Х. Нельзен отмечает значительные ошибки в рукописи А-4, например, выражение cunctor sit вместо eum torcit, а также пропуски в А-1 и А-2, что очевидно и из представленной таблицы[736]. По сути, это один их тех немногих титулов Салической правды, смысл которого в его древнейщей редакции становится понятным только после колляции всех рукописей семьи А.

Во-вторых, одно из главных отличий титула 40,1–4 от титула 12, 1–2 он видит в том, что господин раба (и, по-видимому, сам раб) не выплачивали истцу delatura, т. е. плату по судебным издержкам, или стоимость казуса[737]. Это довольно чётко отделяет его от прочей массы правового материала Lex Salica, связанного с кражами движимого имущества (в т. ч. рабов), где формула «excepto capitale et delatura» являлась не просто ритуальной вставкой, а реальной судебной процедурой.

В-третьих, в отличие от двухступенчатой градации оценки преступления раба в титуле 12 (кража на 2 и 40 денариев), титул 40 предлагал уже трёхступенчатую: 15, 35 и 45, что в некотором роде соответствовало градации преступлений свободных людей стоимостью в 62 ½, 100 и 200 солидов[738]. Отметка в 200 солидов в отношении преступления свободного имеется в публикации Герольда, текст которой восходит к рукописи семьи В; однако её можно признать скорее более поздним добавлением к Urtext, сделанным в тексте Lex Salica автразийской редакции середины VI в. или даже позднее[739].

Таким образом, даже предварительный анализ титулов 12 и 40 убеждает нас в том, что в данном случае имело место не простое повторение правовых установлений, но качественно новый подход к правовому материалу. Более того, титул 40 представляет собой единственный судебный казус в рамках 65 древнейших титулов Салической правды, в котором подробно описывается проведение судебной процедуры (в т. ч. процедур допроса и пытки) в отношении рабов, лишённых каких бы то ни было судебных прав.

Правовые случаи, рассмотренные в Pactus legis Salicae 40,6-10, касаются реализации механизмов передачи раба на суд его господином. По изменениям в лексике, которая присутствует в этом фрагменте Салической правды, можно также сделать определённые выводы относительно первоначального правового статуса раба в обществе салических франков начала VI в. и его изменения на протяжении VI–VIII вв.

Вначале рассмотрим тот вариант, который встречался в рукописях семьи А. Согласно этому тексту, обязанности передачи раба на судебное заседание и на пытку истцу лежали на господине. Факт его обвинения в каком-либо преступлении свободным человеком требовал открытия дознавательного процесса; однако, несмотря на требование передать раба «по закону» (iustis), сам он не мог выступать ответчиком на созванном по делу судебном собрании. Последнее было предназначено для законной передачи раба для пытки и наказания[740]. В случае наличия раба в поместье его господина и возможности его выдать, срок выдачи раба на пытки ограничивался 7 днями; если по каким-то причинам господин не хотел его выдавать, то устанавливался новый срок в 7 дней, в течение которых созывалось новое собрание для передачи раба истцу.

Последующий текст Pactus legis Salicae (40,9-11) значительно отличается в различных рукописях древнейшей редакции, поэтому его также имеет смысл приложить в виде таблицы:

В данном тексте говорится уже о правовом случае, при котором раб не был представлен суду в течение 14 дней. Фактически, титул 40,9 логическим образом суммировал те штрафы и возмещения, которые предусматривались Pactus legis Salicae (40,1–5) за любые провинности рабов. Таким образом, можно ещё раз убедиться в бесправии рабов: денежный эквивалент их преступления имел значение по большей части только для регулирования в их отношении судебной процедуры (пытки, порки, получения хозяином залога и вероятной казни раба); в любом из представленных случаев в тексте Салической правды ответственным за возмещение признавался именно господин. Предусмотренные случаи выкупа рабом собственной «шкуры» — самооговор до начала пытки по делу стоимостью 15 сол. (40,2) или во время пытки по делу ценой в 35 сол. (40,4), не рассматривали возможность возмещения рабом убытков: эта обязанность целиком и полностью ложилась на его хозяина.

Тем не менее, титул 40,9 добавлял к проступкам рабов те, которые по своей оценочной стоимости превышали 45 солидов; в этом случае наказание раба не конкретизировалось, но можно осторожно предположить, что он также передавался для казни истцу или судье. Однако при этом особенно показательна ответственность господина: он отвечал «по всей строгости закона» и платил за преступление зависимого от него человека «не как раб, но как свободный». Следовательно, и в этом случае, как и при более мелких провинностях рабов, на их господина ложилась полная ответственность за своих подопечных, которых он представлял в судебном заседании в качестве ответчика.

Такая же ответственность ожидала господина и в том случае, если он не мог представить раба на судебное заседание и передать его на дознание истцу по причине отсутствия провинившегося в своём распоряжении. Такая ситуация могла сложиться в том случае, если раб бежал от своего господина или скрывался от него (к примеру, найдя убежище в церкви). Это не освобождало хозяина от необходимости розыскных мероприятий и попытки заполучить своего раба, чтобы передать его истцу для порки; более того, на эти мероприятия господин получал всего лишь три срока по 7 дней, каждый раз обязуясь со свидетелями подтверждать факт отсутствия раба в своих владениях[741]. В случае, если раб не мог быть обнаружен, его господин также нёс всю полноту ответственности по выплате компенсации по этому делу (стоимости похищенного, штрафа за противоправное деяние и пр.).

Текст Lex Salica в редакции семей D и Е значительно отличается и от более ранних редакций VI в., и от редакции Карла Великого, принятой на Ахенском соборе 802 г. Ряд правовых установлений, касавшихся сроков привлечения раба к ответственности, редактор просто сократил, а часть — переделал:

Трансформация титула 40 в рукописях семей D и Е ещё сильнее оттеняет содержание правового казуса, который был зафиксирован в семье А и относился ко времени правления Хлодвига и его сыновей. В начале и первой половине VI в. из титула 40 явствовало отношение к рабу как к движимому имуществу своего господина, которое предполагало полное распоряжение его жизнью и здоровьем. Это подтверждается тем, что при передаче раба на пытку он отдавался под власть истца; более того, за продолжение пытки истец должен был внести залог и передать стоимость раба его господину.

Напротив, в D и Е пропадает упоминание о возможности смертной казни в случае передачи раба «in potestatem» другого человека, что свидетельствует о повышении правового статуса раба во второй половине VI — первой половине VIII в.[742] Хотя господин продолжал нести ответственность за своего раба, которого он не мог или не хотел представить для исполнения наказания, ещё в меровингских капитуляриях второй половины VI в. отмечена аналогичная тенденция к смягчению наказания для раба и повышению его статуса[743].

Необходимо подвести некоторые итоги исследования правового положения рабов в начале VI в. Основные выводы будут заключаться в следующем. Во-первых, его статус в это время был очень близок к бесправию. Это можно проследить на основании тех титулов, которые касались ответственности рабов за преступления против свободных и рабов других господ; которые приравнивали украденного раба к движимому имуществу, рассматривая его наравне с уведённым у господина скотом (быками, коровами, лошадьми). Данное состояние рабства также хорошо просматривается в титуле 40, где подробно прописана судебная процедура в отношении передачи несвободного человека на пытку.

Во-вторых, бесправие раба было отражено в полной отвественности его господина за любое нарушение или преступление, которое совершал лично зависимый от него человек. Господин был обязан в течение определённого времени передавать раба для пытки, если тот находился в его распоряжении; если раб бежал от своего хозяина, то последний был обязан штрафом по делу в пользу истца[744].

В-третьих, раб не был и полноправным участником судебнодознавательного процесса. По сути, он мог быть участником единственного «следственного действия», которое производилось в отношении него, а именно — пытки. Он не мог выступать в качестве свидетеля, ответчика, тем более — заявителя на судебном процессе. Раба нельзя было передавать на ордалию или к жребию, для того чтобы проверить его виновность: на тот момент это было «привилегией» только свободного человека[745].

В-четвёртых, раб не мог вступать в сношения с другими людьми (в т. ч. с целью приобретения или продажи имущества) без ведома своего господина. Этот запрет вполне понятен по той причине, что раб и сам рассматривался как часть господского имущества. Кроме того, сам факт такой связи рассматривался как порочивший свободного человека.

Тем не менее, даже на основании древнейшей редакции Салической правды можно обнаружить у рабов отдельные черты правоспособности, хотя и крайне ограниченные и урезанные. В первую очередь, это выражалось в возможности выкупа рабом телесного наказания, предусмотренного за некоторые преступления, относительно невысокой платой (3 или 6 солидов — при изнасиловании рабыни другого господина без наступления её смерти или с наступлением таковой; при обвинении по делу «стоимостью» 15 или 25 солидов).

В конечном счёте, право выбора наказания в большинстве случаев также было закреплено его господином, который возмещал стоимость преступления истцу; тем не менее, сам по себе факт того, что раб мог в некоторых случаях избежать кастрации или нескольких сотен ударов плетью (которые могли закончиться его смертью), подтверждал зарождение в праве салических франков нового понимания категории servus: не просто скотины или движимого имущества, а «персоны ограниченного права» — человека с крайне узкими, фрагментированными правами, — в рамках зарождавшегося государства Меровингов. Эта тенденция ещё яснее проявится в редакциях D и E Салической правды, меровингских и каролингских капитуляриях VI–IX вв. и правовом памятнике, который относился к восточной части франкского мира — Рипуарской правде.