Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье

Переходя к исследованию развития социально-правового статуса лично зависимого населения на территории проживания франков в начале VII ― начале IX в., который наиболее подробно был отражён в варварской правде, зафиксированной племенным союзом рипуарских франков, и капитуляриях, принятых при первых Каролингах, необходимо предпослать изложению некоторые вводные замечания.

Во-первых, по сравнению с Салической правдой, законодательство рипуарских франков имеет менее разветвлённую стемму и в два раза меньшую рукописную традицию. Тем не менее, это совершенно не означало того, что в Рипуарской правде содержалось меньше хронологических слоёв и напластований, чем в Pactus legis Salicae. На основе источниковедческих исследований немецких историков права XIX–XX вв. удалось установить как минимум четыре хронологических слоя в составе Lex Ribuaria; кроме того, ряд добавлений к первоначальному тексту VI–VIII вв., как доказал Ф. Байерле[816], был сделан при Карле Великом (видимо, на знаменитом Ахенском соборе 802 г.). Поэтому текстологическое изучение Рипуарской правды является не менее актуальной и не менее сложной задачей для исследователей, чем анализ текстов восьми семей Lex Salica.

Во-вторых, каролингские капитулярии конца VIII ― начала IX в., как и капитулярии VI в., представляли собой дополнение к текстам варварских правд, которые были зафиксированы до или во время правления императора Карла. В этом отношении их нельзя рассматривать в отрыве от текста Салической или Рипуарской правды[817]; дополняя, пересматривая и изменяя в этих правовых памятниках отдельные нормы более древних законодательных источников (в т. ч. варварских правд), франкские короли и императоры, в первую очередь, руководствовались насущными потребностями и современной им социально — политической обстановкой. Следовательно, эволюция статуса различных социальных групп также должна была отражаться в капитуляриях Каролингов. В этом отношении особую важность имеет сопоставление этих памятников с правовыми установлениями варварских правд VI–VIII вв.: в случае, если рабский статус или форма зависимости в Северной Галлии значительно изменялись на протяжении указанного срока, это, как правило, отражалось в каролингских капитуляриях.

В-третьих, помимо капитулярного материала, для второй половины VIII ― начала IX в. большое значение в качестве источника по истории рабства и личной зависимости имеют четыре редакции Салической правды — семьи D, E, К и S, составленные Пипином Коротким и Карлом Великим соответственно. Как уже было отмечено в главе I, в ходе текстологического анализа этих рукописей перед нами отчётливо проступают их отличия от трёх более ранних семей VI в. (А, В и С). Эти отличия касаются, в том числе, рабского состояния и его эволюции на протяжении VI–IX вв. Следовательно, ряд правовых установлений Салической правды, представленных в семьях D, E, К и S, также можно использовать для иллюстрации положения рабов и других зависимых категорий населения в Северной Галлии середины VIII ― начала IX в. в целях анализа отдельных положений правды Рипуарской, которые отличались от соответствующих казусов в Pactus legis Salicae VI в.

В-четвёртых, несмотря на более позднее время фиксации Рипуарской правды, Правды франкской хамавов и каролингских капитуляриев по сравнению с Urtext Салической правды, в этих источниках сохранились более разрозненные сведения о рабстве как таковом, нежели в тексте Lex Salica начала VI в. Последнее обстоятельство невозможно объяснить только постепенной трансформацией и исчезновением рабства в VII–IX вв., поскольку рипуарские франки с конца V в. были испомещены на землях, прилегавших к бывшей Колонии Агриппы (совр. Кёльн), и должны были получить «в наследство» от галло-римлян определённое количество античных рабов и колонов (большее, чем у своих северных соседей — салиев). В действительности, этот источник демонстрирует тенденцию к постепенному обретению рабами ограниченных прав и росту их социально-правового статуса, что было отмечено уже в меровингских капитуляриях VI в., и «встречному» движению в направлении личной и поземельной зависимости бывших полноправных свободных, попадавших под власть короля (homo regius), римской церкви (homo ecclesiasticus) и крупных светских магнатов.

В-пятых, как показывает материал Рипуарской правды и каролингских капитуляриев, весьма значительную роль в социальной истории Северной Галлии конца VI ― начала IX в. начинают играть различные категории вольноотпущенников (табуляриев, либертов, литов) и полусвободных, зависимых от светских или церковных патронов. Причём по мере продвижения ко времени правления Карла Великого данная прослойка франкского общества продолжает играть достаточно важную роль, не просто выступая «материалом для строительства» более обширного слоя лично и поземельно зависимого крестьянства IX–XI вв.[818], но и в качестве самостоятельного социально — правового статуса.

Таким образом, Рипуарская правда как источник по истории развития статусов личной зависимости в начале VII ― начале IX в. имеет ничуть не меньший исследовательский потенциал, чем правда Салическая начала VI в. Этот потенциал тем подробнее может быть раскрыт, чем более в отношении текста Lex Ribuaria будет применяться сравнительно-исторический метод, позволяющий отобразить возможно более полную картину эволюции рабства в Северной Галлии VII–VIII вв. и его сближения с другими социальными статусами того времени. В первую очередь, в качестве объектов для сравнения должны выступать уже упомянутые выше редакции Салической правды, а также каролингские капитулярии (в первую очередь — «Капитулярий о поместьях» Людовика Благочестивого) VIII ― начала IX в.

§ 1. Динамика изменения путей попадания в рабство в VII ― начале IX в.

§ 2. Положение рабов и лично зависимого населения в Рипуарской правде в начале VII ― начале VIII в.

Рипуарская правда, как уже неоднократно упоминалось выше, представляет собой не менее сложный и многослойный по своей структуре и хронологии памятник, чем Lex Salica. В общем виде структура этого памятника может быть представлена в виде его разделения на четыре разновременных слоя, которые в равной степени представлены в двух рукописных семьях (А и В). К этим четырём слоям добавляется ещё один важный пласт дополнений, сделанных в правление Карла Великого.

Имея общее представление о времени фиксации отдельных норм и установлений Рипуарской правды, гораздо проще представить себе процесс эволюции отдельных сторон рабского статуса в Северной Галлии к началу VII в. Начать, как и в случае с Салической правдой, следует с общего описания положения «рабов высшей категории». В Рипуарской правде присутствуют такие категории, которые именуются servus regis[851] и ancilla regia,[852] а также femina regia aut ecclesiastica[853].

К сожалению, о положении королевских рабынь (ancilla regia) известно только то, что они могли вступать в брак со свободными рипуарами и табуляриями, но при этом последние обращались в рабское состояние. О «королевской женщине», очевидно, служанке короля (femina regia), мы знаем чуть больше: в случае её убийства выплачивался высокий штраф 300 сол.[854]Королевский раб (servus regis) также был описан только в одном титуле, причём ничего не сказано о его деятельности. Однако в этом титуле было очень важное указание на его статус: он мог самостоятельно приносить присягу на суде[855]. В этом также заключалось отличие королевских рабов от других категорий лично зависимого населения, лишённых права выступать в роли субьекта права.

Также известно и то, что в Рипуарской правде присутствовал королевский высокопоставленный слуга, названный puer regius. Его статус и функции были идентичны тем социальным «параметрам», о которых было упомянуто в связи с категорией puer regius в составе Pactus legis Salicae.

Как нетрудно заметить, основная часть слуг и рабов, находившихся в привилегированном положении, была сосредоточена в Австразии начала VII в. в руках наиболее крупных землевладельцев — короля и церкви. Вполне вероятно, что соответствующие им по статусу «рабы высшей категории» были в наличии также у менее крупных землевладельцев — разбогатевших свободных рипуаров, дружинников и т. д. Их статус имел некоторые общие черты со статусом категорий homo regius aut ecclesiasticus и homo Romanus, например, право самостоятельного выступления на суде (без посредничества господина и его агентов, характерного для непривилегированных рабов). Однако, как можно заключить из титула 14 (14,1) Рипуарской правды, жизнь «рабынь высшей категории» (вероятно, также и рабов мужского пола) ценилась значительно выше, чем жизнь «римлян», а также людей церкви и короля (300 сол. против 100 сол. соответственно), поэтому их не следует смешивать в один слой.

Прежде всего, необходимо обратить внимание на радикальное различие Салической и Рипуарской правд в вопросе причисления рабов к движимому имуществу. В Lex Ribvaria (равно как и в меровингских капитуляриях) нет ни одного упоминания о том, что раб может быть приравнен по своему статусу и положению в господском хозяйстве к какому бы то ни было роду скота; вполне логичным в свете этого выглядит и отсутствие любого намёка на возможность раздела провинившегося раба между двумя господами. Данное обстоятельство в очередной раз подтверждает высказанную исследователями ещё в конце XIX в. мысль о рабе в Северной Галлии середины VI ― начала VII в. не как об instrumentum semivocale, но как о «персоне ограниченного права»[856]. Такое представление, только зародившись в конце правления Хлодвига, к середине VI в. обретает всё более явные и осязаемые черты. В Рипуарской правде эти черты, отразившиеся в описании различных прав и обязанностей рабов, не только воспроизводятся, но и дополняются новыми.

Тем не менее, начать анализ следует с отражения тех черт рабства у рипуарских франков, которые повторяют особенности статуса салических рабов в редакции А текста Lex Salica. В отношении рипуарских рабов, как и в отношении салических, применялась смертная казнь за некоторые виды преступлений, например, кражу свободной женщины. Показателен тот момент, что за то же самое преступление для прочих категорий рипуариев — свободных обитателей Среднего Рейна или зависимых от крупных землевладельцев держателей (людей короля и церкви), предусматривалось искупление вины с помощью денежного штрафа[857]. Причём, если в отношении прочих лично зависимых категорий предполагалась дифференциация величины штрафа по количеству преступников (действовавших в сговоре с главным обвиняемым), участвовавших в похищении свободной женщины, то для рабов — как зачинщика, так, очевидно, и его соучастников, — смертная казнь была единственной предусмотренной мерой наказания.

Многие процедуры приведения рабов к ответственности, как и в древнейшей редакции Pactus legis Salicae, в Рипуарской правде предполагали непосредственное участие их господина; без них они, очевидно, не рассматривались соплеменниками как законно исполненные. Это касалось возмещения хозяином штрафа за правонарушение своего раба, его выдачи и доставления на судебное собрание, а также процесса его розыска.

В случае совершения рабом кражи, убийства другого раба или поджога его господин должен был возместить как ущерб от этого преступления, так и 36 сол. в качестве штрафа за его совершение[858]. Несмотря на наличие эллипса в L. Rib. 31 (17,2), который, на первый взгляд, позволяет предположить возможность возмещения ущерба и стоимости сожжённого имущества самим рабом, в действительности, текст этого титула также отсылает нас к ответственности хозяина за своего раба: господин указан в предыдущих двух титулах как ответчик по делу.

Кроме того, титулы 29 и 31 давали господину возможность освободить себя от ответственности при обвинении своего раба в случае, если он клялся с шестью соплеменниками (видимо, равными ему по социальному статусу). В титуле 30 отсылка к такой возможности есть только в одной рукописи — А-3[859]; однако есть основания полагать, что именно в этой рукописи содержалось указание на первоначальное состояние рипуарского права начала VII в., тогда как в других рукописях это установление было опущено в результате редакторской правки.

С другой стороны, в противовес перечисленным обязанностям хозяев по представительству своих рабов перед судом, также и сами рабы начали лично нести ответственность за свои правонарушения. В частности, их новое положение было отражено в титуле 19, где ранжировались штрафы за кражи животных по социальному статусу совершивших их членов племени рипуаров[860]. Рабы, в отличие от зависимых людей церкви и короля, не могли участвовать в судебном собрании и приносить клятву, а число соприсяжников, которое собирали для их защиты их господа, равнялось шести и уступало количеству соприсяжников церковных, королевских зависимых людей и свободных рипуаров в 6 и 12 раз соответственно[861]. При этом очень важным выглядит следующий показатель: рабы должны были возмещать штраф за кражу чужого стада скота самостоятельно (pro semetipsum — «за самого себя»). В отличие от случая кражи свободной женщины рабом, в данном случае напрямую упомянуты его возможные сообщники (так же, как и в отношении свободного), на которых ложилась сходная ответственность за кражу.

Более того, в случае с текстом Рипуарской правды, в отличие от меровингских капитуляриев VI в., двоякая трактовка данного казуса (погашение штрафа либо рабом, либо его господином) составителем VII в. не допускалась. Безусловно, это был огромный шаг к повышению социальноправового статуса рипуарского раба; даже требование к господину собирать соприсяжников для освобождения своего раба от ответственности и весьма небольшая сумма штрафа (36 сол.) не могли заслонить собой того факта, что он мог и должен был самостоятельно возмещать своё правонарушение.

Ещё одним нововведением времени правления австразийского короля Дагоберта было включение рабов в систему возмещений за телесные повреждения. Несмотря на кажущуюся обыденность этого дополнения в тексте Lex Ribvaria, оно отражало кардинальное изменение положения рабов в Австразии на рубеже VI–VII вв. Ни в одной другой северогерманской или франкской правде VI–IX вв., ни в одном из законов англо-саксонских королей VII ― начала XI в., ни в одном меровингском капитулярии нет никаких данных о выделении рабов в отдельную категорию, в отношении которых были предусмотрены особые, отличные от представителей прочих социальных статусов (знатных, свободных и полусвободных членов племени) штрафы. Причём такие штрафы взимались как в случае совершения правонарушения самим рабом, так и при телесных повреждениях, допущенных в отношении чужого раба свободным или несвободным рипуаром (в последнем случае штраф, видимо, следовал в пользу его господина).

Любое преступление, связанное с ограничением дееспособности, инвалидностью или даже смертью, дифференцировалось в Салической правде и северных правдах по шкале денежных возмещений только в отношении свободных; по сути, для северогерманских обществ включение человека в эту шкалу (наряду с возможностью собирать соприсяжников для оправдания в том или ином преступлении) являлась показателем его личной свободы, полной или ограниченной[862]. Поскольку рабы рассматривались в правдах как часть движимого имущества, на них эта градация распространяться не могла; за преступления раба (в т. ч. против телесной неприкосновенности свободного) ответственность нёс его господин. За преступления против телесного здоровья чужого раба, совершённые свободным германцем, последний держал ответ перед его хозяином. Штраф в данном случае являлся лишь возмещением за причинение нетрудоспособности рабу и полностью отходил господину; никакой «каталогизации» степени нанесённых повреждений в отношении рабов ни англо-саксы, ни салические франки не знали. В этом отношении материал Рипуарской правды занимает уникальное место в системе северогерманских варварских правд раннего Средневековья.

Прежде всего, рипуарских франков интересовали такие нарушения, как нанесение побоев рабу без пролития крови[863] либо с появлением у потерпевшего кровоточащей раны[864], перелом рабу кости[865]. Штрафы, налагаемые на другие категории рипуарских франков, предполагались также за лишение раба глаза, уха, носа, руки или ноги[866], за кастрацию раба[867].

Примечателен не только тот факт, что впервые в истории франкского законодательства VI–VIII вв. исследователи сталкиваются с включением рабов в систему наказаний за членовредительство, побои и пролитие крови, которая рассматривалась Салической правдой как атрибут свободы и полноправия[868]. По сути, таким образом рабы (хотя и в ограниченном масштабе) также включались в систему судопроизводства и законодательства. В случае однозначного понимания раба как движимого имущества не могло бы существовать дифференциации между различными его органами и частями тела (по степени их важности для жизнедеятельности или по степени нанесения урона внешнему облику потерпевшего), которая имела место у свободных; раб в качестве движимого имущества принадлежал целиком и полностью своему господину, и его телесные повреждения рассматривались как нанесение ущерба имуществу и хозяйству его владельца.

Кроме того, рабы были включены в систему компенсаций и штрафов за причинение вреда здоровью свободным и несвободным представителям рипуарского общества. Так, за причинение рабом до трёх ударов рипуарскому франку, зависимому человеку короля или церкви[869] и в случае нанесения рабом раны, из которой вытекала кровь, третьему лицу[870], на него накладывались точно такие же штрафы, как и за аналогичные правонарушения против него самого. Предусматривались штрафы в отношении рабов, сломавших кость другим людям: свободным рипуарам, а также зависимым от короля и церкви земледельцам[871]. Несмотря на отсутствие в рукописи А-4 последнего предложения из титула 23 (22), оно встречается во всех прочих рукописях, что указывает на синхронность фиксации казуса в отношении всех трёх перечисленных категорий[872].

Участие в судебном процессе рабов в том виде, как оно было представлено в Lex Ribvaria, не ограничивалось только требованием к ним возмещать стоимость собственных правонарушений. Так, рабы рипуарских франков, равно как и рабы меровингских капитуляриев VI в., имели ограниченное право участвовать в судебной процедуре жребия. Как и в случае с первым и четвёртым капитуляриями к Pactus legis Salicae, а также Декретом Хильдеберта, судьи могли обязать господина к выдаче раба на Божий суд (ордалию) под угрозой возмещения штрафа за невыполнение этого требования.

Судебная процедура в отношении вызова хозяина на судебное собрание, где разбиралось дело его раба, была в Рипуарской правде разработана подробнее, чем в правде Салической. Один из титулов (34) даже носил в некоторых списках название «De servo repraesentando»[873]. Как и в меровингских капитуляриях VI в., отсутствие раба в распоряжении господина (например, в случае его бегства) не снимало с него ответственности за совершённое преступление. Различались только сроки, в течение которых необходимо было представить беглого раба на судебное заседание — от 14[874] до 40[875] дней. Помимо всего прочего, в случае бегства раба от хозяина, который был согласен доставить его на суд (например, по дороге на заседание), отвечал за отсутствующего раба также его господин[876].

Таким образом, в статусе раба перед судом со времени фиксации Pactus legis Salicae в начале VI в. и меровингских капитуляриев VI в. к моменту записи восточно-франкского права в начале VII в. изменилось немногое. Рабы продолжали сохранять двойственную позицию в суде: с одной стороны, они могли участвовать в ордалии и вынесении жребия, с другой — ответственность в судебном заседании за отсутствующего раба продолжал нести его хозяин. Тем не менее, они явственно были отделены в представлении кодификатора Lex Ribvaria от скота, в противном случае они не имели бы даже самых ограниченных судебных прав.

Также следует вспомнить о том, что на протяжении VI–VIII в. разные редакции Pactus legis Salicae специально обращали внимание на обретение рабами собственного «квазивергельда». В этом отношении ещё более показательны титулы 7–8 Lex Ribvaria, где напрямую сопоставлено убийство свободным человеком свободного франка и раба: в первом случае преступник возмещал традиционный для общества салических франков VI в. вергельд (200 сол.), а во втором уплачивал 36 сол.[877] В титуле 8 не конкретизируется, кому отходил штраф за убийство раба — его господину или родственникам[878]. Последнее было также вполне вероятно, поскольку в двух главах напрямую сопоставлены два различных статуса, в отношении одного из которых (свободный рипуарский франк) механизм выплаты вергельда родственникам был хорошо известен. В отличие от рипуарского права, в Pact. leg. Sal. 10,3 говорилось только об убийстве рабов (без упоминания в том же титуле свободных); хотя штраф в этом случае был сходным по размеру (35 сол.), он был отражён только в редакциях C, К и S, т. е. возник никак не ранее середины VI в. Кроме того, в случае с текстами семьи С Салической правды речь в титуле 10 шла не только об убийстве, но и о краже чужих рабов; следовательно, для редактора этого текста имела значение в первую очередь защита господского движимого имущества, частью которого в праве салических франков являлся раб, от посягательств, но не возмещение убийства раба как такового.

Поэтому, на наш взгляд, Рипуарская правда подтверждает проявившуюся в меровингских капитуляриях VI в. тенденцию к превращению штрафа за убийство раба в некое подобие виры за убитого соплеменника, передаваемой родственникам последнего. Кроме того, есть ещё одно косвенное свидетельство в редакции В Рипуарской правды: здесь достаточно ощутимо изменялось количество привлекаемых свидетелей для доказательства невиновности свободного или раба. Если в наиболее древней редакции (А) пропорция соблюдалась в соотношении 2:1, то при переработке Lex Ribvaria в VIII ― начале IX в. в некоторых рукописях она установилась на уровне 1:1, а иногда даже 1:2[879]. И если последнее можно признать определённой флуктацией и ошибкой копииста, то приближение пропорции к соотношению 1:1 сразу в нескольких рукописях (как семьи А, так и семьи В) достаточно чётко маркирует подъём статуса рипуарского раба в середине VIII ― начале IX в.

Личная и поземельная зависимость в восточно-франкских землях VIIVIII вв. не ограничивалась только категорией рабства. Не менее важным и обширным слоем, находившимся в зависимости от крупнейших землевладельцев этого времени (в первую очередь — короля и церкви), являлся слой тех земельных держателей, которые в латинском оригинале обозначены как homo regius aut ecclesiasticus. Нередко в один ряд с ними кодификаторы Рипуарской правды ставили такую категорию, как homo Romanus — «римлянин». Некоторые особенности их правового статуса позволяют нам сравнить эти группы зависимого населения и говорить о них как о единой категории.

Первый и один из самых важных признаков родства homo regius aut ecclesiasticus и homo Romanus, а также подчинённого положения всех трёх категорий — это их отношение к процессу обращения в зависимость в случае вступления в брак с другими категориями (в т. ч. рабами и свободными). Так, достоверно известно то, что в случае женитьбы королевского или церковного человека, а также «римлянина», на свободной женщине следствием было обращение их общего потомства «в приниженное состояние»; наказание за женитьбу «римлянки», королевской или церковной вольноотпущенницы (Romana vel regia seu tabularia) на свободном мужчине предполагало обращение в рабство их детей[880]. Это говорит о несвободном статусе и низком социальном положении королевских, церковных зависимых людей и «римлян» в области семейных отношений.

Вторым, не менее важным признаком родства категорий homo regius (в ряде случаев рядом с ним редактором Lex Ribvaria был поставлен homo ecclesiasticus, а в некоторых случаях последний, возможно, подразумевался) и homo Romanus является их совместное упоминание в титулах, касавшихся вызова на суд[881], в королевское войско или на королевскую службу[882], а также подтверждения клятвы[883] или наложения наказания за укрывательство объявленного вне закона человека[884]. Помимо того, что все они были упомянуты в одном контексте, они также были приравнены друг к другу по своему социальному статусу.

Все перечисленные группы населения также имели вариант обозначения, при котором проводилось гендерное различие между ними (для мужчин применялся термин homo или baro, для женщин — femina; иногда такое разграничение отражалось только в чередовании окончания — romanus / romana, regius / regia, ecclesiasticus / ecclesiastica, а существительное homo при этом опускалось). Однако по умолчанию также подразумевалось и то, что под латинским термином, обозначенным как homo, могли скрываться лица обоего пола, поэтому половозрастное разграничение для зависимых от короля или церкви людей и «римлян» в тексте проводилось редко.

Кроме того, чтобы понять роль homo regius aut ecclesiasticus и homo Romanus в обществе рипуарских франков, помимо качественного анализа содержания Рипуарской правды необходимо упомянуть о количественном соотношении различных терминов личной зависимости в тексте. Если термин servus (в качестве общеродового понятия для прослойки рабов) встречался в памятнике в 25 различных титулах (чуть более четверти от их общего числа), то с homo regius aut ecclesiasticus исследователь сталкивается не намного реже. Так, homo regius появлялся в 14 титулах, homo ecclesiasticus — в 13. При этом все 13 титулов, в которых сказано о зависимых от церкви людях — это те же самые 13 титулов, которые трактуют положение королевских зависимых людей; таким образом, можно говорить о практически полном сходстве между двумя категориями и идентичности их социально-правового статуса с точки зрения составителей и редакторов Рипуарской правды[885].

Не столь однозначно обстоит дело с социальной категорией homo Romanus: о «римлянах» как об особом правовом статусе говорится только в 5 титулах. Примечательно то, что все перечисленные титулы содержат также информацию о homo regius aut ecclesiasticus. Таким образом, понятие «римлянин» зачастую выражает в праве Австразии VII в. не этническую категорию, а социальное положение, означающее неполноправие и факт зависимости от более богатого представителя галло-римского населения Среднего Рейна или крупного землевладельца — франка[886].

Как уже упоминалось выше, в главе, посвящённой салическим франкам, ряд колонов и рабов, посаженных на землю римскими магнатами, оказались во владении церкви и королей германцев, а также других богатых и влиятельных германских завоевателей. Очевидно, именно по этой причине Lex Ribvaria во всех без исключения случаях говорит о «римлянине» как о равном по статусу homo regius aut ecclesiasticus: в данном источнике, если продолжить проводить параллели с Салической правдой, «римляне» выполняли роль посессоров и трибутариев из области обитания салических франков[887]. Они не были равны по статусу свободнорожденным рипуарам, что видно хотя бы из половинной компенсации за жизнь «римлянина»[888]. Однако, по сравнению с положением позднеримских колонов и посаженных на землю рабов, считавшихся практически бесправными, рост статуса homo Romanus вполне очевиден: несмотря на их попадание под покровительство, в личную и поземельную зависимость от завоевателей или их союзников из числа влиятельных галло-римлян, «римляне» приравнивались по своему статусу к homo regius aut ecclesiasticus и вслед за ними получали определённые (довольно ограниченные) права свободных рипуарских франков, о которых речь пойдёт ниже.

Большие споры вызывает социальное происхождение категории homo regius aut ecclesiasticus. Э. Майер уже в конце XIX в. выдвинул гипотезу о том, что в эта прослойка (не включая в неё «римлян») представляла собой либо королевских колонов (т. е. остававшихся в галло-римских виллах Среднего Рейна зависимых земледельцев) и королевских рабов-фискалинов (fiscalini), либо была аналогична северогерманским или салическим литам, либо же вольноотпущенникам, освобождённым по грамоте (tabula) и находившимся под мундом короля или церкви[889]. Н.Д. Фюстель де Куланж предлагал включать в понятие homo ecclesiasticus вольноотпущенников-либертов как самой церкви, так и либертов светских землевладельцев, переданных под покровительство церкви сразу после освобождения в ней[890]; а в категорию homo regius — отпущенников короля как частного лица (т. е. освобождённых не per denarium или per cartam), оставшихся под его властью на участках его имения[891]. Д.М. Петрушевский полагал, что в состав прослойки homo regius aut ecclesiasticus вошли как церковные рабы (servi ecclesiastici) и королевские рабы-фискалины, так и «полусвободные, сидевшие на церковных землях […] и королевских доменах»[892].

Очевидно то, что слишком широкое толкование социальной сущности категорий homo regius aut ecclesiasticus у Э. Майера и Н.Д. Фюстель де Куланжа легко можно подвергнуть критике. Так, Э. Майер писал о литах и вольноотпущенниках из северогерманского права как об одном из возможных «эквивалентов» термина homo regius vel ecclesiasticus. Действительно, лит, как нам удалось выяснить на основе анализа Lex Salica — это несвободный франк, над которым сохранялся мунд его бывшего владельца вкупе с имущественными и личными ограничениями его статуса.

Однако в титуле 65 (62) литы упоминались как отдельная правовая категория, которая обретает свои права в результате отпуска на волю рабов и имеет достаточно низкий штраф за жизнь (36 сол.) — гораздо более низкий, чем у королевских и церковных людей[893]. Неясно, для какой цели могло бы понадобиться законодателю указывать категорию литов отдельно, если бы они выступали основой для прослойки homo regius aut ecclesiasticus; тем более, в отношении литов нет даже намёка на их освобождение королём или церковной организацией.

То же самое относится к категории табуляриев, о которых информации в Lex Ribvaria гораздо больше, чем о литах или либертах[894]. Даже если предположить наличие каролингских дополнений в тексте титула 61 (58) Рипуарской правды, странным является тот факт, что не произошло аннигиляции одной из двух категорий (либо tabularius, либо homo ecclesiasticus) в редакциях А и В. Почему редакторы не исключают «устаревшие» социальные градации из законодательства рипуарских франков на протяжении VII вв., а напротив, добавляют новые? Не означает ли это того, что слой homo ecclesiasticus aut regius состоял не только из вольноотпущенников, а значит, не мог быть приравнен к франкским либертам и табуляриям?

Безусловно, в VIII в. положение зависимого населения, сидевшего на землях церкви, менялось, и категории homo ecclesiasticus и tabularius значительно сблизились в своих правах; этот этап был отражён в источнике в результате редакторских добавлений, впрочем, не устранивших существовавшее в начале VII в. представление об их раздельном статусе.

Ещё одним из доказательств того, что homo regius aut ecclesiasticus не был равен по статусу церковному рабу (servus ecclesiasticus), является то, в титуле 61 (58) упоминается о возможности королевского или церковного зависимого человека отпустить на волю раба, сделав его табулярием. При этом он нёс за это судебную ответственность наряду со свободным рипуарским франком; хотя вместо 14 суток, которые требовались для передачи свободным табулярия тому, от кого он его получил, в отношении homo regius aut ecclesiasticus был оговорён вдвое более короткий срок, сам факт выступления королевских или церковных людей в качестве одной из сторон сделки (по передаче, покупке или продаже раба, ставшего табулярием) отделял их от рабов, даже королевских, относительно которых у нас такие сведения отсутствуют[895]. Кроме того, специально оговорён тот момент, что церковного раба нельзя было освободить и сделать либертом в отсутствие викария церкви, что ещё раз подчёркивает его крайне неравноправное положение в сравнении с homo ecclesiasticus[896].

Автор настоящего исследования считает, что социальной базой данного слоя выступали несколько групп лично и поземельно зависимого населения Среднего Рейна. При этом их удельный вес в отношении друг друга сложно определить. Одной из таких групп были упомянутые представителями немецкой и французской исторической науки конца XIX в. вольноотпущенники, бывшие рабы (как королевские, так и церковные, в т. ч. и табулярии) и их потомство, не полностью освобождённые своими хозяевами и оставшиеся под их покровительством и мундебюрдом на землях фиска или церкви. Отдельную прослойку составляли пожалованные монастырям рабы крупных светских землевладельцев.

Однако не менее важной группой, вливавшейся в общий слой homo ecclesiasticus aut regius, являлись бывшие свободные франки, потерявшие свою свободу и имущественную самостоятельность в результате каких-то внешних обстоятельств. Этими обстоятельствами могли выступать: насильственное занятие и отторжение земли свободных непривилегированных рипуаров королём или высшими церковными чинами (с последующим обращением в зависимый статус сидевших на земле людей); пожалование королём или светским магнатом монастырю земельных массивов с сидящими на них свободными или зависимыми земледельцами[897]; добровольная передача своей персоны или всей семьи (вместе с наследниками и недвижимым имуществом) монастырю или королю на условиях защиты, а нередко — предоставления пропитания и средств к существованию[898]. Очевидно, именно таких людей Д.М. Петрушевский подразумевал под «полусвободными».

Таким образом, можно признать частичную правоту всех троих исследователей: королевские и церковные рабы в результате повышения своего правового статуса, а также постепенного закрепления прав на земельную собственность[899], стали одной из составляющих частей нового социального слоя в восточно-франкских землях VII–VIII вв., названного homo regius aut ecclesiasticus. Однако вторым элементом, составившим базис данного слоя, явились бывшие свободные рипуары, попадавшие в личную или поземельную зависимость от короля и монастырей и лишавшиеся полноправия.

Этот слой, таким образом, стал продуктом не столько увеличения числа вольноотпущенников из числа королевских и церковных рабов, сколько «встречного движения» двух вновь возникавших слоёв восточно-франкского общества: обедневших свободных земледельцев (обозначаемых как homo Ribvarius, francus Ribvarius или ingenuus), попавших под власть и опеку крупных земельных магнатов[900], и бывших полностью бесправных рабов, получавших в результате юридической процедуры освобождения или фактического роста своего социального статуса ограниченные права. Процесс синтеза этих групп в Рипуарской правде VII в. только начал проявляться, не будучи отчётливо выражен; его окончательное завершение можно обнаружить в южногерманских (Алеманнской и Баварской) правдах, а также в источниках периода правления Каролингов (например, «Капитулярии о поместьях»).

Изучая социально-правовой статус упомянутых категорий, нетрудно убедиться в том, что высказывание Д.М. Петрушевского о «полусвободе» homo regius aut ecclesiasticus не лишено основания. Во многих отношениях ответственность за преступления против этого слоя была половинной по сравнению с аналогичными штрафами, предусмотренными за нарушение против свободных рипуарских франков. Так, вергельд за жизнь королевских и церковных зависимых людей равнялся половине вергельда за жизнь свободного рипуара — 100 сол.[901] Очевидно, что разделение статуса homo regius aut ecclesiasticus было не более, чем редакторским приёмом; на это указывает полная идентичность санкций. Даже тот факт, что в титуле 10,1 на месте слов «100 sol. culpabilis iudicetur aut cum 12 iuret» первоначально было стёртое пространство, заполненное рукой другого писца, не может служить доказательством обратного[902] — далее все титулы предлагают написание этой категории только «в двуедином формате». Особенно это подчёркнуто чередованием соединительных союзов aut (в рукописи А-4, ставшей основой для издания Бухнера и Байерле) и et (в некоторых других рукописях); возможно, что в отношении категории homo regius aut ecclesiasticus речь идёт о т. н. «или соединительном», т. е. об тождественности двух категорий даже на грамматическом уровне. За те правонарушения, которые оценивались при их совершении свободным рипуаром в 15 сол. (в других рукописях — 12), homo regius vel ecclesiasticus должен был нести половинную по сравнению с ingenuus Ribvarius ответственность[903].

Очень интересен титул, в котором говорится о причинении вреда человеку, находившемуся на королевской службе (qui in truste regia est), и зависимым от короля или церкви людям. Сам по себе факт того, что две разных по своему социальному статусу категории ставятся рядом, не был бы столь показательным, если бы не прибавление в обоих случаях: «в случае, если им что-то сделают, пусть возмещение будет в тройном объёме, как и в случае с другими рипуарами»[904]. И если в отношении привилегированной категории свободных, находившихся in truste regia, сравнение со свободными полноправными рипуарами не являлось чем-то необычным, то для homo regius aut ecclesiasticus оно выглядело симптоматичным: эти слова вряд ли могли употребляться в отношении человека, который был на момент фиксации Lex Ribvaria королевским или церковным рабом или недавно был отпущен на волю. Эту логику подкрепляет, например, противопоставление puer regius и ingenuus в титуле Lex Salica, касавшемся убийства графа[905]. Следовательно, данный пассаж лишь подтверждает наше предположение о том, что социальный базис королевских и церковных зависимых людей не в последнюю очередь состоял из бывших свободных рипуаров, попавших в зависимость в результате добровольной или вынужденной коммендации к крупнейшим землевладельцам.

Точно такое же сопоставление свободного рипуарского франка и людей короля или церкви имелось в разделе, посвящённом краже стада скота (De sonesti). И если свободный человек за это преступление должен был возмещать, помимо ущерба от кражи, штраф в 600 сол.[906], то зависимый человек — только «половину возмещения франка»[907]. Крайне важен тот момент, что для своего оправдания в преступлении и свободный, и зависимый должны были представлять соприсяжников (72 и 36 человек соответственно); в отличие от раба, за которого соприсяжников искал его хозяин, какой бы то ни было актор или судебный представитель в отношении homo eclesiasticus aut regius не упоминался.

Единственное противоречие, которое можно встретить в тексте титула 19 (18), 3 — отсутствие указания на то, каким образом производилась «раскладка» штрафа на его сообщников (такое количество скота было практически невозможно увести в одиночку с чужого двора или выпаса). Такая «раскладка» существовала даже для сообщников похитителя, бывшего рабом по статусу[908]. Однако здесь, как и в случае с некоторыми другими титулами, можно предполагать эллипс: «половинный» штраф касался не только самого злоумышленника, но и его сообщников, а его расчёт производился, исходя из деления пополам штрафов, предусмотренных для сообщников homo Ribvarius (подробно описаны в титуле 19 (18),1).

Помимо того, что homo eclesiasticus aut regius полностью самостоятельно нёс ответсвенность за совершённую кражу, он также был представлен наравне со свободными рипуарами в том разделе Lex Ribvaria, который касался ответственности за телесные повреждения и нанесение увечий. Законодательство наказывало королевских и церковных людей за причинение телесных повреждений рабу абсолютно так же, как и свободных — 3 сол. штрафа, либо требовало от тех и других по 6 соприсяжников для доказательства их невиновности[909]. Прямое сопоставление свободного франка и homo regius aut ecclesiasticus в Lex Ribvaria происходит при обсуждении таких преступлений, как перелом кости у раба[910] и причинение тому ранения с истечением крови[911].

При этом здоровье зависимых людей зачастую охранялось законодателем от посягательств в той же мере, как и здоровье свободных рипуаров. Так, при нанесении той и другой категории по 3 удара рабом с последнего взимался штраф в 3 сол.[912] Равным образом, свободный и зависимый от короля или церкви человек оценивались Рипуарской правдой одинаково, если им наносили ранение, из которого текла кровь[913].

Вместе с тем, свободные и люди короля или церкви различались по величине возмещения за некоторые телесные повреждения. Так, перелом кости рабом, причинённый свободному, «стоил» в 2 раза больше, чем аналогичная травма homo regius aut ecclesiasticus[914].

На основе имеющихся данных об охране телесного здоровья последней категории (очевидно, неполных по сравнению с описанием телесных повреждений рабов и свободных рипуаров)[915] можно сделать некоторые выводы о ценности её жизни, а значит — и о социальном статусе королевских и церковных людей. Достаточно отчётливо перед нами выступает тот факт, что они стояли на социальной лестнице Австразийского королевства относительно высоко, ни в коей мере не смешиваясь с рабами. Это видно по сумме штрафов, которые взимались за нарушения против их телесного здоровья: в двух случаях они были абсолютно идентичны, а в одном (титул 23 (22)) штраф, полагавшийся в пользу homo regius aut ecclesiasticus, составлял половину от возмещения в пользу homo Ribvarius. Во всех случаях совершения преступлений против рабов свободные и лично зависимые люди были поставлены рядом; от них при этом полагалось одинаковое возмещение.

Ни в одном из известных случаев возмещение, взимавшееся за преступление против зависимого от короля или церкви человека (как и в случаях совершения им самим покушения на здоровье раба), не исчислялось от величины штрафа, положенного за преступление раба. Напротив, оно всегда высчитывалось исходя из штрафа за нарушение, совершённое против свободного (или самим свободным против раба), составляя либо одинаковую с ним величину, либо его половину.

К сожалению, имея обстоятельный блок титулов, посвящённый преступлениям свободных рипуаров и связанный с причинением ими различных увечий друг другу [916], Рипуарская правда совершенно не касается подобного рода нарушений, допущенных свободными рипуарами по отношению к королевским или церковным зависимым людям и наоборот. Остаётся загадкой, с чем это было связано — с простой невнимательностью редактора и переписчиков либо с сознательным умолчанием.

Ещё более разрыв в статусе раба и homo regius aut ecclesiasticus показан в титуле, посвящённом краже свободной женщины. Здесь по отношению к зависимым рипуарам применён уже описанный выше приём — деление пололам штрафа, предусмотренного для свободного человека, тогда как для раба единственным возможным наказанием являлась казнь[917].

Помимо включения категории homo regius aut ecclesiasticus в те титулы, которые касались исчисления штрафов за различные преступления против здоровья и свободы основных социальных групп рипуарского общества, достаточно большой пласт информации о ней находится в титуле 61 (58), касавшемся судопроизводства, порядка ведения судебных процедур и пресечения браков между людьми короля и церкви и прочими категориями. Несмотря на то, что в основном тексте титула представлен 21 раздел, а сам его текст — один из самых протяжённых в Lex Ribvaria, его содержание далеко выходит за пределы своего относительно позднего названия (De tabulariis)[918]. Исследователи неоднократно говорили о том, что в этом титуле соединились несколько хронологических и тематических пластов, как минимум — два: а) VI ― начала VII в. («меровингский», принятый при активном участии короля Австразии Дагоберта); б) VIII ― начала IX в. («каролингский», окончательно утверждённый и кодифицированный Карлом Великим на Ахенском соборе или другом законодательном собрании)[919].

В первую очередь, необходимо подчеркнуть тот момент, что в судебном отношении ни «римляне», ни королевские и церковные люди не были равны свободным рипуарам. Три перечисленные категории, как полагал Э. Майер, должны были отвечать перед особым судом, который отличался от сотенных собраний и суда королевских агентов, обязательного для рядовых германцев[920]. Для зависимых от крупных землевладельцев представителей австразийского общества VI–VII вв. были предусмотрены сокращённые сроки принесения клятвы и меньшая ответственность за некоторые нарушения законодательства (например, уклонение от службы, принятие чужого зависимого человека) по сравнению со свободными рипуарами.

Тем не менее, сам факт того, что homo regius aut ecclesiasticus и homo Romanus были упомянуты в ряду тех, кто мог выступать в суде в качестве истца, ответчика или свидетеля, а также мог самостоятельно выплачивать штрафы за свои правонарушения (без участия хозяина как посредника), однозначно отделяет судебный статус этих категорий от статуса раба. Раб (за редким исключением) не мог нести ответственности за совершённые преступления[921]: его интересы в суде представлял господин, он же нёс обязательства по оплате штрафов и доставке самого провинившегося на судебное заседание. В отношении королевских и церковных зависимых людей, а также «римлян», напротив, участие в судебном разбирательстве их господ (а точнее — представителей этих господ, actores в тексте Рипуарской правды) ни разу не зафиксировано.

Так, судебная ответственность homo regius aut ecclesiasticus и homo Romanus предполагала их участие в процессе в качестве ответчика. Это выражалось в том, что их запрещалось насильно водворять в судебное присутствие, а также выдвигать против них обвинения «на алтаре» (т. е. в церкви, в присутствии священнослужителей)[922]. Кроме этого, homo ecclesiasticus, homo regius и homo Romanus упомянуты в ряду тех участников судебного заседания, которые имели право на принесение церковной клятвы[923]. Причём в последнем случае две категории зависимых людей упомянуты в одном титуле со свободным человеком, дававшим церковную клятву не только с соприсяжниками, но и (в случае сомнения в правдивости его слов) с оружием в руках.

К сожалению, здесь источник вновь заставляет исследователя вступить на путь предположений. Во-первых, не до конца ясно, можно ли в титуле 61 (58), 19 видеть эллипс и приписывать редактору пропуск в числе упомянутых социальных категорий (homo regius, homo Romanus, tabularius) термина homo ecclesiasticus. Такой ход его мысли можно было бы предположить хотя бы исходя из того, что в большинстве прочих параграфов титула 61 королевские и церковные люди упомянуты в одних и тех же казусах; та же ситуация — и в титуле 69, который касался судебных прав и ответственности зависимого населения рипуарских франков.

Во-вторых, нет полной ясности в том, какова была процедура принесения клятвы этими зависимыми категориями и какова была их ответственность в случае, если их слова были оспорены в суде истцом. В титуле 69 (66) очень подробно описаны эти моменты, но только в отношении свободного человека. В отношении человека зависимого были использованы латинские выражения, которые, с одной стороны, могли быть интерпретированы как отражение его одинаковой со свободным человеком ответственности перед судом (taliter egerit; cum legitimum numero similiter studeat implere), а с другой стороны, входили в противоречие с некоторыми другими сведениями Lex Ribvaria о судебной процедуре в отношении королевских и церковных людей.

Так, в L. Rib. 61 (58), 1 был отчётливо проявлен тот момент, что homo regius давал на алтаре церкви клятву, которую по закону не мог оспорить свободный человек. Следовательно, титул 69 (66), 1 с упоминанием о возможности оспорить клятву не одного, а сразу нескольких двух категорий населения — homo regius и homo ecclesiasticus, в данном контексте теряет смысл: тогда даже в случае принесения церковной присяги свободным рипуаром его слова не имели бы приоритета перед словами королевского зависимого человека.

Можно ли в последнем титуле видеть прямое проявление королевского покровительства в отношении homo regius, а возможно — изъятие последнего из общей системы судопроизводства и его передачу на суд особым должностным лицам (например, управляющим или судьям королевских поместий VII–VIII вв.)? Такое предположение, в целом, может быть подкреплено не только текстом самой Рипуарской правды, но и англосаксонских законов Инэ конца VII в., где в числе ближайших слуг крупного землевладельца-дружинника (гезита) был упомянут герефа — управляющий поместья, который имел финансовую и судебную власть над подвластным населением. Кроме того, в тексте Рипуарской правды подчёркивалось выделение судебных исков против homo ecclesiasticus в особое производство и их передача на суд епископа; за нарушение юрисдикции епископа был предусмотрен штраф[924]. Хотя привилегии, предоставляемые в области судопроизводства церкви и королевским должностным лицам, были отмечены ещё Э. Майером[925], они не представляли собой полного иммунитета в отношении провинившихся homo regius aut ecclesiasticus: они продолжали нести ответственность не только перед епископскими или графскими судами, но и перед сотенными судами, где были представлены полноправные рипуарские франки.

Так, помимо принесения присяги перед алтарём зависимым от короля или церкви человеком в своей невиновности в случае обращения в графский или церковный суд свободного человека, Lex Ribvaria рассматривала возможность подачи иска одним зависимым человеком против другого[926]. Ключевым в трактовке титула 61 (58), 21 видится вопрос о том, к кому отнести выражение «ei faciat» — к Ribvarius или homo regius. Если принять во внимание первый вариант, то остаётся открытым вопрос: с какой целью титул начинается с установления правоотношений зависимых людей?

В Рипуарской правде есть и другие титулы, касавшиеся клятвы в суде свободного франка[927]. Следовательно, в отношении категории ingenuus (Ribvarius) условия принесения церковной присяги были оговорены достаточно подробно, и вряд ли в L. Rib. 61 (58), 21 редактору, составлявшему в начале VII в. свод австразийского права, требовалось повторять уже известную процедуру ещё раз. В дополнение ко всему сказанному, текст титула 51 (50) о клятве свободных вместе со свидетелями опирался на более ранний текст Pactus legis Salicae (такого родства не обнаруживается в титуле 61 (58), 21)[928], поэтому он мог быть достаточно ранним и относиться к середине или второй половине VI в., но никак не ко времени позднее начала VII в.

Автор исследования склонен полагать, что выражение «ei faciat» относилось именно к зависимому от короля человеку. Таким образом, получалось, что законодатель предполагал возможность подачи иска человеком, принадлежащим к статусу homo regius aut ecclesiasticus, против другого такого же homo regius, а также свободным рипуаром против него же. В этом случае homo regius должен был отвечать путём принесения судебной клятвы обоим (в течение 7 и 14 дней соответственно). Примечательно и то, что таков же был порядок судебного разбирательства в случае, если свободный рипуар приносил церковную клятву по обвинению, выдвинутому homo regius (очевидно, в срок 14 дней).

Из трёх вышеперечисленных вариантов развития ситуации следует то, что при обвинении homo regius aut ecclesiasticus равным или более высоким по статусу человеком он отвечал на него персонально, посредством принесения судебной клятвы, как рядовой свободный. Однако в таком случае возникает вопрос: в каком суде шло разбирательство? В сотенном суде, или в суде должностных лиц короля или церкви? Однозначного ответа на него Рипуарская правда не содержит; можно лишь выдвигать предположения на основе анализа текста других титулов.

В этом отношении очень полезен титул 51 (50), 1, где сказано о различных видах судов, в которые могли обращаться свободные рипуары в поисках справедливости и где они могли приносить клятву в собственной невиновности[929]. В числе прочих здесь были упомянуты и местный суд сотни, и суд королевских агентов, и суд верховного правителя Австразии; церковный (епископский) суд не был упомянут. Следовательно, суд короля и его должностных лиц в VII в. ещё не рассматривался качестве «привилегии», как провозвестник судебных иммунитетов крупных северогалльских поместий VIII–IX вв. Это значит, что в homo regius aut ecclesiasticus ещё рано видеть предшественников лично и поземельно зависимого серва или колона IX–XI вв., который был в судебном и правовом отношении как бы «продолжением» своего земельного участка, на котором он сидел. Представители этих категорий, которые вели хозяйство на землях духовных или светских крупных землевладельцев в развитом Средневековье, не обладали правом самостоятельно выступать в суде (помимо воли своего господина); кроме того, в силу судебного иммунитета крупнейших земельных магнатов для них был заказан путь к обращению с иной суд, кроме суда своего сеньора.

Напротив, homo regius aut ecclesiasticus в упомянутом титуле могли выступать в суде в качестве истцов, ответчиков и свидетелей самостоятельно, без прямого посредничества своего господина (которое было необходимо для раба)[930]. То, что homo regius или homo ecclesiasticus мог обвинить или призвать к ответу другого homo regius, только подчёркивает момент их самостоятельности: принесение клятвы могло происходить, по-видимому, не только во владениях одного из их господ, но и «на нейтральной территории». В качестве такого места вполне можно рассматривать сотенные или судебные местные собрания (известные в Lex Salica и Lex Ribvaria как placitum), поскольку в числе персон, которые могли быть призваны к ответу церковными или королевскими людьми, упоминаются свободные. Неободимость обращения к местному суду за пределами суда своего поместья могла возникать в случае, если два рипуарских раба или зависимых человека одного господина (например, короля или епископа) представляли два удалённых друг от друга поместья[931]. В этом случае аппеляция не к суду своего поместья, а, скажем, к графскому или герцогскому суду была бы вполне оправданной.

Свободные также могли потребовать очистительной клятвы от homo regius aut ecclesiasticus. Нельзя совершенно исключить того, что местом принесения подобной клятвы в начале VII в. всё ещё оставался placitum; хотя в отношении homo ecclesiasticus уже действовал запрет по изъятию его из юрисдикции епископского суда, из текста Рипуарской правды становится ясным то, что он далеко не всегда соблюдался. Кроме того, согласно эдикту Хлотаря II, был предусмотрен совместный суд для простых свободных — «юридических персон» (persona publica), и «людей церкви» (homo ecclesiae)[932]. К сожалению, для нас не полностью доступен тот фрагмент текста, в котором говорилось о необходимости агентов церкви или светских земельных магнатов представлять перед светским судом зависимых от них людей (утеряно его окончание с санкцией за сокрытие homo ecclesiarum aut potentum); однако сама постановка проблемы говорит о том, что в отдельных случаях «делопроизводство» в сотенных судах в отношении людей, зависимых от духовных и светских землевладельцев (в т. ч. короля), было уже невозможно[933].

Таким образом, в начале VII в. (а точнее — к моменту предполагаемой кодификации королём Австразии Дагобертом Lex Ribvaria в 630-х гг.) слой неполноправного населения в землях рипуаров был достаточно сложным. В него были включены как «рабы высшей категории» — servi (ancillae) regis, feminae regiae aut ecclesiasticae, так и рабы более низкого статуса, соответствовавшие общеродовому понятию servi в Салической правде начала VI в.; а также в рамках этого слоя всё более отчётливо выделялась и обособлялась категория зависимых от короля, церкви и некоторых крупных землевладельцев лиц, названная homo regius aut ecclesiasticus, homo Romanus. Ни одна из этих категорий не была описана столь же детальным образом, как рабы в Pactus legis Salicae. Но если сведения о «рабах высшей категории» в Рипуарской правде совсем фрагментарны, и какие-то конкретные выводы об их социальном статусе можно сделать лишь на основе сравнения текстов Lex Ribvaria, Pactus legis Salicae и меровингских капитуляриев VI в., то о «непривилигированных» рабах, обозначенных общеродовым понятием servus, сведений в австразийском праве VII в. достаточно.

Так, уверенно можно говорить о том, что в процессе эволюции института рабства в Северной Галлии VI ― начала VII в. были сформированы общие тенденции, отразившиеся в Lex Ribvaria. Главная из них — это тенденция к медленному, постепенному повышению социального, правового и судебного статуса рипуарских рабов. Она нашла своё отражение хотя бы в том, что раб Рипуарской правды, продолжая оставаться частью господского имущества и хозяйства, уже не был приравнен к скоту, что было характерно для редакций Pactus legis Salicae первой половины или середины VI в.

Многие черты рипуарского рабства возвышают его над институтом рабства салических франков начала VI в. и сближают, таким образом, с институтом рабства в меровингских капитуляриях. Речь идёт об ограниченной судебной ответственности рабов в Lex Ribvaria: хотя господин продолжал нести ответственность за их доставку на судебное заседание и выплачивать многие штрафы и возмещения за нарушения, допущенные собственными рабами, они должны были искупать вину «за самих себя» (pro semetipsum) в случае совершения серьёзных преступлений, таких как кража целого стада скота и, возможно, нанесение телесных повреждений представителям других социальных категорий.

Характерной чертой подъёма социально-правового статуса раба также являлось его включение, наряду со свободным и homo regius aut ecclesiasticus, в систему возмещений за телесные повреждения, чего не наблюдалось даже в меровингских капитуляриях VI в. Дифференциация отдельных органов и частей тела раба по их стоимости резко отделяла его от состояния простого движимого имущества, подобного скоту или инвентарю господина, и означала закрепление за ним статуса «персоны ограниченного права».

Ещё более отличает текст Рипуарской правды начала VII в. от текста Pactus legis Salicae наличие в нём таких категорий лично и поземельно зависимых людей, как homo regius aut ecclesiasticus и homo Romanus. Это были очень синкретичные в социальном отношении статусы, вобравшие в себя представителей как бывших рабов и вольноотпущенников крупнейших австразийских землевладельцев (в первую очередь — короля и церкви), так и бывших свободных рипуарских франков, вынужденных вступить в результате потери своего полноправия под королевское или церковное покровительство.

По своему социальному и правовому статусу homo regius aut ecclesiasticus и homo Romanus стояли гораздо выше обычных рабов и приближались к положению салических и северогерманских литов. Это выражалось в том, что вергельд за их убийство и другие штрафы, полагавшиеся за преступления против них, обычно составляли половину от суммы возмещения за аналогичный проступок в отношении свободного человека. В некоторых же случаях компенсация за причинение телесного ущерба свободному человеку, людям короля и церкви или «римлянину» вообще не отличались.

Кроме того, некоторые данные об их участии в судопроизводстве сближают их со свободными германцами. Так, они могли самостоятельно представлять свои интересы в суде в качестве свидетелей, истцов и ответчиков, а также без участия своего господина или его представителя оплачивать штрафы и взыскания. С другой стороны, развитие крупного землевладения в меровингских королевствах середины VII ― начала VIII в. приводило также к постепенному появлению частного судопроизводства, что выражалось в отдельных случаях уже в тексте Lex Ribvaria (возможно, добавленном после правления Дагоберта, в начале VIII в.). Так, свободный человек теперь не мог даже под судебной присягой обвинить homo ecclesiasticus в пределах церкви или монастыря («на алтаре»), поскольку его слова ценились на этой территории ниже клятвы самого зависимого от церкви человека.

Таким образом, хотя в homo regius aut ecclesiasticus и homo Romanus, а равно и в королевских рабах и рабынях, рано видеть основу средневекового крестьянства, сидевшего на землях светских и церковных земельных магнатов — обладателей судебных и финансовых иммунитетов, и несущего в их пользу повинности (предположения об объёме которых мы можем выдвигать только на основе ретроспективного анализа каролингских капитуляриев VIII–IX вв.), определённые сдвиги в этом направлении присутствуют уже в австразийском законодательстве начала VII в. Окончательно выражение этих тенденций произойдёт гораздо позднее, в конце следующего века — после опубликования «Капитулярия о поместьях».

§ 3. Отпуск рабов на волю и статус табуляриев в области рипуарских франков VII ― начала VIII в.

Как было сказано выше, вольноотпущенники (liberti, tabularii) и литы присутствовали в Рипуарской правде в той же мере, что и в правде Салической. О некоторых из этих категорий у нас сведений меньше, о других — значительно больше. Тем не менее, имеющиеся в наличии данные позволяют, как и в случае с салическими франками, отобразить общую картину развития институтов отпуска на волю и патроната на Среднем Рейне на протяжении VII–VIII вв.

Прежде всего, обратимся к обсуждению способов отпуска на волю. Таковых в Рипуарской правде было зафиксировано три: per denarium (т. е. путём «вышибания» денария), per cartam (т. е. посредством фиксации нового статуса бывшего бесправного раба в письменном источнике — хартии) и coram testibus (т. е. при свидетелях — священнослужителях)[934]. Практически ни один из этих способов, в отличие от «вышибания» денария у салических франков VI в., не встречается в источнике в чистом виде. Это, очевидно, можно объяснить не только сильным влиянием на германские правовые обычаи римского окружения Колонии Агриппы, но и изменением социальной картины в Северной Галлии и на Рейне в конце VI ― начале VII в.: появление крупных земельных магнатов, в т. ч. монастырей, и активный процесс собирания ими земель и обращения в зависимость сидевших на них людей сопровождался также изменениями в положении всех неполноправных членов рипуарского общества, в т. ч. вольноотпущенников.

Так, в Lex Ribvaria в качестве одинаковых по статусу персон упомянуты и лит, и трибутарий: за обоих полагалось в случае убийства платить 36 сол.[935] Несколько отличались от них т. н. «римские граждане» (cives Romani) и либерты (собственно вольноотпущенники): они освобождались, как пишет источник, «по римскому закону» (т. е. с предоставлением грамоты, нередко — в присутствии свидетелей и на территории церкви или перед алтарём) и обладали вергельдом уже в 100 сол.[936]

Логично было бы предположить, что в данном контексте рипуарские лит и трибутарий имели сходный с салическими литом и трибутарием статус, а либерт и «римский гражданин» представляли собой прослойку более высоких по статусу людей, остававшихся под властью и покровительством своих бывших хозяев, но приблизившихся к homo ecclesiasticus. Также сведения относительно судебной ответственности категорий libertus и cives Romanus, согласно которым они отвечали за проступки «по римскому праву», давали бы исследователям возможность видеть в них потомков галло-римских рабов и колонов, обитавших в римских виллах до прихода рипуарских франков (соответственно, в литах и либертах — потомков германских рабов[937]).

Однако это лишь начальное впечатление. В действительности, те и другие не могут быть дифференцированы на галло-римских и германских рабов и вольноотпущенников, поскольку уже в момент покорения Галлии и среднего течения Рейна франками в V ― начале VI в. границы между рабами двух этнических массивов (но не между податным населением или крупными землевладельцами) были в значительной мере размыты. В данном случае, следует видеть во всех четырёх категориях только две ступени вольноотпущенников, различавшихся по вире за лишение жизни (36 и 100 сол.) и каким-то отдельным правам и обязанностям в отношении своего патрона, безотносительно к их этническому происхождению[938]. Кроме того, церковный раб не мог сделаться либертом, если на то не было воли служителя церкви[939], а это выступало довольно серьёзным ограничителем для отпуска на волю церковного либерта в последующем (в отличие от либерта светского землевладельца).

То, что в действительности статусы либертов и «римских граждан», с одной стороны, и литов и трибутариев — с другой, постепенно сливались воедино и образовывали базис для формирования более широкого слоя поземельно зависимого населения духовных и светских поместий (обозначенного как homo Romanus, homo regius aut ecclesiasticus), подтверждается возможностью их полного отпуска на волю перед автразийским королём через «вышибание» денария[940]. Поскольку только в этом случае вольноотпущенник мог стать полностью свободным (что выражается в вергельде в 200 сол.)[941], это означает то, что в рамках любого из указанных выше статусов (cives Romanus, litus, libertus, tributarius) он оставался зависимым от своего патрона[942].

Скудость сведений Рипуарской правды о социально-правовом статусе литов, трибутариев и «римских граждан», полностью освобождённых перед королём через «вышибание» денария, немного может быть восполнена теми сведениями, которые имеются о проведении судебной процедуры в отношении отпущенных per denarium категории либертов. Так, из текста титулов 64 (61) — 65 (62) становится известно о том, что освобождение рабов инициировал их господин; видимо, только он обладал таким законным правом[943]. Однако, как свидетельствует текст титула 60 (57), целиком и полностью посвящённый отпуску либерта на волю перед королём, только актом отпуска дело ограничивалось далеко не всегда.

В этом титуле мы ещё раз сталкиваемся с условностью разделения различных способов отпуска на волю, а именно — per denarium и per cartam. После «вышибания» денария перед королём могла быть составлена грамота об отпуске на волю[944]; такая практика не была отмечена у салических франков в VI в., однако достаточно пространное описание самого юридического казуса в Lex Ribvaria может навести на мысль о том, что эта «смешанная», «романо-германская» форма отпуска существовала и до фиксации Дагобертом австразийского законодательства в начале VII в.

Однако сам факт отпуска раба на волю в присутствии короля мог быть подвергнут сомнению или оспорен третьей стороной. Человек, выступивший таким образом против бывшего раба и его патрона, должен был либо доказать свою правоту (тогда либерт и его господин платили 200 сол. в пользу казны и 45 сол. заявителю), либо сам выплатить тот же штраф. Со своей стороны, либерт был обязан участвовать с оружием в судебном поединке или прислать своего представителя (возможно, что последнего направлял патрон либерта с целью обезопасить своего бывшего раба от сражения на мечах, т. е. auctor выступал не в роли «адвоката», а как наёмный воин)[945].

Достаточно отчётливо видно в этом титуле то, что плата в пользу королевского фиска представляла собой «заменитель смертной казни» — вергельд свободного человека. Вполне возможно, что вольноотпущенник просто не имел таких средств, чтобы возместить свой проигрыш по делу, и должен был прибегать к помощи своего патрона. Логика взимания столь высокого штрафа понятна: самовольно присваивая себе статус свободного, которого отпустил на волю сам король, либерт посягал на общественный порядок и потому должен был нести столь суровое наказание. В определённой степени, в качестве аналогии можно привести порабощение свободных франков, которые женились на рабынях или рабах. Кроме того, либерт лишался всего своего имущества, которое было дано ему господином (очевидно, часть могла быть передана истцу для возмещения судебных издержек).

Тем не менее, все перечисленные способы неполного и полного (per denarium, per cartam) отпуска на волю должны были играть очень важную роль в обществе рипуарских франков VII ― начала VIII в., поскольку они резко способствовали социальной мобильности в рамках Австразийского королевства. Пусть и достаточно небольшая, но ощутимая часть рабов смогла освободиться от рабства и полностью стать свободными, а возможно, даже перейти в более высокий статус. На последний момент указывает аналогия в тексте Pact. leg. Sal. 60, 2–3: подобно тому, как у салических франков имущество отказавшихся от родства богатых людей должно было отходить после смерти не его бывшему клану, но королевской казне, такая же практика распространилась и на рипуарских homo denariatus[946]. Это помогало избежать претензий на раздел имущества раба, с которым он выходил на волю, со стороны его бывшего господина.

Ещё одной ключевой категорией, которой полностью посвящён титул 61 (57), являлись табулярии. Этот слой, как уже было отмечено, нельзя полностью идентифицировать с homo ecclesiasticus в той части Lex Ribvaria, которая относится к правлению Дагоберта. Первым и главным их отличием было то, что табулярий не рассматривался в начале VII в. в качестве социальной категории, которая могла судиться за пределами своей церкви: если в отношении homo ecclesiasticus были предусмотрены исключения, которые были оговорены выше, то в отношении табулярия — нет[947]. У нас нет свидетельств и о том, что табулярии могли судиться с другими зависимыми людьми в пределах церкви. В этом отношении их положение отличалось от положения homo ecclesiasticus, описанного выше.

Источником пополнения прослойки табуляриев было освобождение рабов светских землевладельцев «по римскому закону»[948]. Примечательно то, что нигде в титуле не говорилось об обращении этой категории в личную зависимость по типу homo ecclesiasticus — напротив, неоднократно подчёркивалось то, что они сами и их потомки находятся в полностью свободном состоянии.

Тем не менее, свобода этих людей была фикцией уже в начале VII в.: они были обязаны передавать все свои доходы на благо церкви, от которой получили свою «свободу», в обмен на покровительство епископа и церковного клира. Факт передачи или завещания вольноотпущенника церкви сильно сужал возможности его дальнейшего социального роста: церковные иерархи и клир в VII в. зорко следили за тем, чтобы подвластное население духовных поместий не могло уйти из-под их контроля. С этой целью табуляриев было запрещено отпускать на волю перед королём (per denarium); такое деяние так же, как и неправомерное оспаривание свободы либерта, каралось выплатой 200 сол. Тем самым, юридически в Австразии начала VII в. путь для табуляриев на свободу был закрыт. Всё их имущество с момента передачи под покровительство духовной власти считалось частью церковной утвари[949].

Несмотря на достаточную правовую защищённость церковного имущества, нередки были и случаи судебного разбирательства относительно принадлежности того или иного табулярия. Очевидно, это было связано с возрастанием экспансии римской церкви в Северной Галлии и на Среднем Рейне в VII–VIII вв., в ходе которой всё бóльшие и бóльшие земельные массивы и их обитатели переходили в распоряжение иерархов церкви. Процедура подтверждения отпуска раба на волю и его превращения в табулярия предполагала участие большого количества свидетелей: начиная от короля и епископа и вплоть до тех, кто скреплял своими подписями carta ingenuitatis[950].

Примечателен и тот факт, что штраф, взимаемый с истца в пользу церкви, в данном случае было ниже в 2 раза (100 сол.), чем с заявителя, требовавшего возврата в рабскую зависимость homo denariatus. Это ещё раз подчёркивает то, что «свобода» табулярия была по статусу гораздо ниже свободы, предоставленной путём «вышибания» денария перед королём, и не предполагала полноправия в обществе рипуарских франков. На это и указывало суровое наказание, которое налагалось как на истца, посмевшего оспаривать зависимость табулярия от церкви (отлучение от церкви)[951], так и на архидиакона, который пренебрежёт фактом заявления и не станет защищать церковное имущество от посягательства третьего лица.

В целом, на протяжении возникновения дополнений к Рипуарской правде и новой редакции её текста (В) в VII–VIII вв., статус табуляриев постепенно изменялся. Очевидно, не сливаясь полностью с homo ecclesiasticus до начала IX в., они всё же составляли наряду с данной категорией основу для возникающего слоя средневековых сервов во Франции и западногерманских землях IX–XI вв.

По крайней мере, исходя из дополнений к тексту титула 61 (58) в VIII-IX вв., табуляриев уже нельзя считать промежуточной ступенью от рабства к свободе; напротив, они всё более укореняются в своём статусе несвободного населения церковных земель и поместий. Например, в L. Rib. 61 (58), 1 было специально введено дополнение о том, что наряду с салическим и рипуарским франком акт освобождения раба от личной зависимости и подтверждения его перехода в статус табулярия мог совершить также табулярий, у которого были в распоряжении рабы.

Как показывают предписания в отношении брачных союзов между свободными и несвободными людьми, рабы и рабыни табулярия занимали примерно то же положение, что и непривилегированные рабы и рабыни церкви и короля, поскольку брак табуляриев с перечисленными категориями рабов карался обратным переходом в рабство для них самих и для их детей[952].

Вместе с тем, уже в следующих установлениях Рипуарской правды мы встречаемся с правовыми коллизиями: за брак табуляриев и рабов свободного рипуара обращение в рабство применялось только по отношению к его детям[953]. Такое же наказание полагалось за женитьбу свободного на табулярии, упомянутой наряду с «римлянкой» и зависимой от короля женщиной (Romana vel regia)[954]; а также на рабыне табулярии или рабах короля и церкви[955]. Обычно союз между свободным и бесправным представителями северогалльского и восточно-франкского обществ сопровождался порабощением обоих; однако в данном случае, по-видимому, продолжало действовать представление о том, что, даже будучи неполноправными по своему статусу людьми, несшими достаточно тяжёлые повинности в пользу церкви, табулярии всё же формально были не в рабской и не в личной зависимости от духовного сеньора, а находились лишь под его патронатом.

Таким же образом можно объяснить достаточно необычную с точки зрения северогерманского права практику передачи покровительства над потомством таких категорий, как homo regius aut ecclesiasticus и tabularius, человеку, который уведёт их из-под мунда короля или церкви[956]. По сути, в данном разделе штраф в 60 сол. представлял собой не что иное, как выкуп права покровительства над будущим потомством зависимых от короля или церкви женщин и мужчин, а также табуляриев (в противном случае дети от такого сожительства продолжали бы оставаться в личной зависимости от короля или церкви). Следовательно, выражение «de mundeburde abstulerit» не следует понимать как попытку изнасилования или кражи; сам факт переманивания зависимого человека церкви или короля в данном случае искупался только денежным штрафом, но не возвращением такового под власть прежнего покровителя.

Возможно, это следует понимать и как указание на тот факт, что у табуляриев могла быть самостоятельная, признаваемая законом воля на уход из церковных владений с целью женитьбы (выхода замуж) за свободного рипуара. Однако в таком случае содержание двух рядом стоявших параграфов (11 и 12–13) в Lex Ribvaria становится несовместимым: в одном случае источник требует обращения детей от этого союза в рабство, а в другом — запрещает делать то же самое.

Если совместить последний пассаж с тем фактом, что в VIII в. закон отмечает появление зависимых от табулярия рабов, то можно сделать вывод о постепенном повышении социально-правового статуса самих табуляриев. Очевидно, что и табулярии, и homo regius aut ecclesiasticus, и некоторые «рабы высшей категории», сидевшие на землях короля, монастырей и церквей или переданные под их покровительство, на протяжении VII–VIII вв. сближались по своему положению (именно по этой причине титул 61 во многих списках эпохи правления Каролингов получает единый подзаголовок De tabulariis). Появление у табуляриев собственных рабов и регулярное внесение ими податей и повинностей, упомянутых в тексте Lex Ribvaria, окончательно отделяет их от массы церковных рабов: к моменту фиксации права рипуарских франков они окончательно превратились из промежуточной категории бывших бесправных рабов в слой поземельно и лично зависимых работников, сидевших на землях духовного господина.

Таким образом, на землях Среднего Рейна в VII–VIII вв. наблюдалась множественность статусов личной зависимости. Несмотря на то, что в отношении всех категорий вольноотпущенников — либертов, литов, «римских граждан» и табуляриев, действовали различные правила отпуска на волю (secundum legem Ribvariam, secundum legem Romanam), они в конечном счёте явились достаточно однородной массой для пополнения слоя сидевших на принадлежавшей королю, монастырю или крупному светскому магнату земле людей, обязанных им повинностями и выплатами.

В каролингских капитуляриях прямо встречалось указание на то, что в отношении и рабов, и литов северогерманских племён в начале IX в. при их отказе в содействии королевскому послу следовало пороть и тех, и других[957], что резко противоречит взгляду историков начала XX в. на литов как на полусвободных, имевших многие права и даже способных выкупить свою свободу в течение одного поколения. В действительности, в судебной практике империи Карла Великого происходит нивелировка различных зависимых категорий. Этот тезис очень хорошо отражался на примере табуляриев, которых было запрещено освобождать перед королём; представители прочих социальных статусов, по-видимому, также далеко не всегда получали полную свободу от своих бывших патронов. В конечном счёте, перемешавшись и потеряв свои различия, множество категорий вольноотпущенников вместе с представителями категорий homo Romanus и homo regius aut ecclesiasticus, согласно законодательным и церковным источникам IX–X вв. (капитуляриям, картуляриям, полиптикам, урбариям), составили базис зависимого населения крупных светских и духовных поместий.

§ 4. Правовой статус рабов и зависимого населения франкских поместий в VIII ― начале IX в. (по материалам Правды франкской хамавов и каролингских капитуляриев)

Переходя к проблеме трансформации институтов рабства, личной и поземельной зависимости в Северной Галлии и на Рейне в VIII ― начала IX в., следует обратить внимание на те факторы, которые характеризуют это время и отделяют его от предыдущего этапа развития законодательства Галлии.

Прежде всего, если время правления Меровингов (VI–VII вв.) было ознаменовано появлением трёх крупнейших судебников на территории Галлии, в которых были представлены правовые обычаи и установления салических и рипуарских франков, а также покорённых сыновьями Хлодвига бургундов[958], то время правления династии Каролингов (VIII–X вв.), несмотря на фиксацию четырёх новых редакций Салической правды (D, E, K, S), можно по праву назвать «эпохой капитуляриев». Этот вид законодательных памятников был не нов для франкских королевств; но если для всей меровингской эпохи в истории Галлии исследователи насчитывают не более 12 капитуляриев (из них ровно половина — капитулярии к Салической правде VI в.), то для времени правления Арнульфингов и Каролингов число капитуляриев приближается к трём сотням. Хотя при Карле Великом продолжилась фиксация племенного права на территориях, располагавшихся на Нижнем и Среднем Рейне (Фризская, Тюрингская и Саксонская правды; новая редакция Рипуарской правды), основным источником сведений о правовом статусе отдельных категорий франкских племён в державе Каролингов на рубеже VIII–IX вв. становятся именно капитулярии.

Вторым моментом, отличающим законодательство Меровингов от установлений Карла Великого и Людовика Благочестивого, является преимущественно адресный характер и наличие точной датировки капитуляриев. Безусловно, капитулярный материал VI в. и даже некоторые варварские правды имели в своей структуре отдельные главы и титулы, апеллирующие к определённым светским или церковным чинам; однако большинство прологов правд (а равно и меровингские капитулярии в целом) предполагали обращение сразу ко всем субъектам права меровингских королевств и Империи Каролингов VI–IX вв. — от епископов и земельных магнатов до простого народа. Капитулярии Карла Великого и Людовика Благочестивого, как правило, содержат указание на время и место своего составления[959], описание обстоятельств создания. Нередко отдельные пункты капитуляриев были предназначены для ограниченной группы лиц, как-то: прелатов церкви, дружинников и слуг короля, торговцев, королевских посланников и т. д[960].

Всё это позволяет выяснить, какие конкретные общественнополитические и социальные события и процессы VIII–IX вв. в наибольшей степени влияли на складывание и эволюцию отдельных категорий зависимого населения (посаженных на землю рабов, слуг, вольноотпущенников). Особенно важен для понимания устройства королевского поместья времени первых Каролингов «Капитулярий о поместьях» (Capitulare de villis) — памятник, записанный, по-видимому, в Аквитании при короле Людовике в конце VIII в. (с санкции или при активном участии его отца, Карла Великого), однако отразивший особенности многих других крупных землевладельческих комплексов, принадлежавших в VIII вв. королевской казне. По детальности регламентации положения отдельных лиц и категорий, проживавших в королевском поместье, а также их обязанностей и связанных с этим производственных процессов, данный источник может сравниться только с англо-саксонским памятником под названием «Rectitudines singularum personarum», который будет проанализирован в следующей главе.

Для распространения действия капитуляриев на территории всей Империи Карлом Великим была значительно расширена и наделена новыми полномочиями группа, названная missi dominici («королевские посланники»). Эти люди, наряду с графами, герцогами и прелатами церкви (также бывшими центральными фигурами административной иерархии), должны были выступать прямыми проводниками государственных, социальных и судебных установлений Карла Великого. Они не просто передавали на места его указы и распоряжения; их действия, в некотором роде, содержали программу социальных преобразований, которые желали видеть в своих владениях императоры Карл и Людовик. Многие установления, касавшиеся посаженных на землю рабов и зависимых от крупных землевладельцев франков, содержатся именно в инструкциях для посланников короля.

Несмотря на то, что со времени кодификации меровингских капитуляриев VI в. до времени появления первых капитуляриев представителей династии Каролингов прошло по меньшей мере 150 лет, некоторые черты статуса рабов, впервые проявившиеся в главах первых шести капитуляриев к Салической правде, сохранялись на протяжении VIII ― начала IX в.

Так, подобно рабам меровингской эпохи и прочим зависимым категориям, рабы эпохи Каролингов получают право на церковное убежище вне зависимости от причины бегства от своего хозяина: жестокое обращение, совершение проступка или преступления и т. д.[961]

Капитулярий, являвшийся дополнением к тексту Lex Ribvaria, также подразумевал возможность его господина не отвечать за проступок раба, если он не знал месторасположение последнего (например, при бегстве из поместья)[962]. Хотя составитель капитулярия формально назвал эту главу дополнением к титулу 20 Рипуарской правды, в действительности, такой текст в этом памятнике не содержится; данное положение впервые встречается в меровингских капитуляриях VI в., дополнявших Салическую правду[963].

Однако многие капитулярии первых десятилетий IX в. резко противопоставляли рабов каролингского времени рабам меровингским в части их ответственности за убийство. Так, капитулярий-дополнение к Салической правде 819 г. в категоричной форме требовал от господина не передавать кому-то другому и не отпускать на волю предполагаемого убийцу-раба до разрешения императора[964].

На первый взгляд, последний пункт кажется не слишком существенным: ведь раб и его господин не освобождались от ответственности по делу. В действительности, вмешательство в судебный процесс самого императора (а не просто одного из королей, детей Карла Великого или Людовика) знаменовало серьёзный поворот в правоспособности раба: теперь он, вне зависимости от статуса своего хозяина, имел право быть допрошенным по делу и представить свои показания. Такой вариант не предусматривался в Lex Salica вовсе (кроме случая доставки на суд для указания на своего похитителя), а в капитуляриях VI в. и в Lex Ribvaria он имел совершенно иное наполнение: там раб мог быть призван на ордалию, но не с целью дачи собственных показаний, а с целью проверки правдивости свидетельств других лиц; в качестве полноправного участника судебного процесса он не рассматривался.

Придание новых прав бывшим бесправным членам франкского общества — рабам, нередко шло параллельно с процессом понижения социального статуса свободных обитателей каролингской Империи, попадавших в личную и поземельную зависимость от крупных светских и церковных землевладельцев. Многие обедневшие свободные, которые сидели на землях короля и при этом не имели собственного надела, фактически опустились по своему судебному статусу до уровня рабов VI в.: они не могли выступать в качестве свидетелей, и это было объяснялось законодателем именно отсутствием у них земельного участка[965].

Таким образом, прежде бесправные категории населения каролингского общества, получая ограниченные права на распоряжение землёй, получали и новые права судебного представительства наравне с полноправными франками[966]; напротив, свободные люди, лишённые недвижимости, эти права теряли. По сути, провозглашённый Карлом Великим в одном из капитуляриев своим посланникам 792 (или 786) г. принцип допуска всех представителей франкского общества к судебной клятве и даче показаний на суде, начиная с 12 лет[967], знаменовал собой революцию в правовом статусе рабов.

Убийство рабов и прочих категорий зависимого населения Северной Галлии и Среднего Рейна, так же, как и в Рипуарской правде, продолжало караться штрафом в пользу их господина. Однако и этот аспект общественных отношений франков в VIII–IX вв. претерпел огромные изменения: в каролингских правовых источниках начала IX в., в отличие от законодательства Австразии начала VII в., они ценились гораздо выше, что также свидетельствовало о постепенном и неуклонном повышении их социального статуса.

Так, Lex Francorum Chamavorum, описывавшая общественные отношения начала IX в. у племени хамавов, требовала за убийство раба уже не 36, а 50 сол.[968] В то же самое время убийство лита оценивалось в точно такую же сумму, как в Pactus legis Salicae — 100 сол.[969] (тогда как в Lex Ribvaria их жизнь «стоила» только 36 сол.). Такого же возмещения за жизнь королевских и церковных зависимых людей, как и за жизнь лита, требовал и капитулярий — прибавление к Рипуарской правде 819 г.[970]

Правда франкская хамавов также подчёркивала обретение рабом нового правового статуса в VIII ― начале IX в., подтверждая обнаруженные в тексте Рипуарской правды начала VII в. тенденции к получению ранее полностью несвободными представителями франкского общества VI в. ограниченных судебных и имущественных прав. Одним из проявлений этой тенденции являлось взимание за жизнь убитого раба суммы «королевского мира», т. е. выплаты в пользу королевской (а с начала IX в. — императорской) казны штрафа за нарушение мира на территории племенного союза. Тем самым убийство раба переходило из плоскости частного разбирательства между его господином и убийцей в разряд дел, угрожавших миру в рамках всего племени и шире — социальному и политическому порядку, установленному Каролингами на подвластной территории.

Ещё одним ярким свидетельством подтверждения нового статуса раба, встречавшимся в Lex Francorum Chamavorum, являлось его включение (наряду со свободными и литами) в перечень наказаний за повреждения отдельных органов и частей тела[971]. В этом отношении Правда франкская хамавов разделяет подход Рипуарской правды, в которой такой блок знаменовал новое понимание раба как персоны с ограниченными правами. Теперь вред, причинённый ему, окончательно переходил из разряда ущерба движимому имуществу его господина (которому, согласно законам хамавов, теперь вообще не полагалось компенсации) в разряд нарушения общественного порядка и «королевского мира», за которые каролингские правители требовали компенсации в свою казну.

Вместе с тем, литы как прослойка лично зависимого населения в области проживания хамавов начинают сближатся по своему положению с рабами. Это видно хотя бы по тому, что судебные прецеденты, ранее рассматривавшиеся в Салической и Рипуарской правдах только по отношению к рабу, теперь начинают трактоваться законодателем и применительно к литу. Так, в праве хамавов не существовало наказания за совместную кражу свободного и раба, как в Pactus legis Salicae[972]; такое наказание было предусмотрено лишь в случае сговора с литом[973]. Кроме того, мы встречаем в Правде франкской хамавов (впервые среди трёх франкских правд) указание на то, как и в какие сроки господин должен был выдавать своего лита на судебное заседание[974].

Как правило, самостоятельная явка на суд традиционно рассматривалась варварскими правдами как неотъемлемое право лита[975]; в данном же случае мы сталкиваемся с регулированием этого процесса со стороны его господина, что лишало самого лита одной из ключевых черт правоспособности, прежде роднившей его со свободными. В этом отношении лит всё более приближался к статусу раба или обедневшего свободного человека под патронатом богатого соплеменника, о необходимости представления которых на судебное заседание самим господином упоминается в Рипуарской правде[976].

Капитулярии также раскрывают перед исследователями некоторые черты имущественного и семейного статуса рабов и лично зависимого населения. Хотя право рабов на создание прочных семейных союзов и оспаривалось ещё в середине VIII в., а их разлучение в результате продажи было допустимой практикой[977], всё же следует признать, что некоторые черты обычного брака двух полноправных людей в союзе рабов имелись.

Так, рабу разрешалось иметь семью с рабыней своего господина или сожительствовать со своей собственной (в случае, если он обладал зависимыми людьми) без всякого наказания[978]; по-видимому, данное разрешение легализовывало практику, сложившуюся за какой-то период до правления Пипина Короткого, которым датируется процитированный источник (Декрет Вербери)[979]. Тот же самый декрет требовал заключения брака при обнаружении у вольноотпущенника конкубины из числа рабынь его прежнего хозяина[980]. В отдельных случаях, как показывает юридическая практика середины VIII в., было возможно даже расторжение брака между отпущенным на волю по грамоте (cartularius) и рабыней, которая также становилась вольноотпущенницей, если на то была воля её бывшего сожителя[981]; однако для того, чтобы расторгнуть брак, его необходимо было прежде заключить.

Итак, уже в капитуляриях времени правления Пипина фиксировались различные случаи заключения брака между рабами и вольноотпущенниками; и если союз свободного человека с чужим рабом или рабыней, а также с несвободным членом общества продолжал считаться преступлением и сурово карался, как и в VI–VII вв.[982], то брак между двумя зависимыми членами одного и того же домохозяйства в то же самое время поощрялся и был в некоторых случаях обязательным условием (как в случае сожительства вольноотпущенника и рабыни, патрон и хозяин которых были одним и тем же лицом). Здесь логика законодателя также понятна: сожительство двух рабов или вольноотпущенника и раба не угрожало власти их патрона и господина, т. к. они уже были лично зависимы от него и не могли посягнуть на его мундебюрд над своими домочадцами.

В некотором смысле заключение брака между либертом и рабой было для их господина даже выгодно: обе половины брачного союза таким образом можно было прочнее привязать к землям своего хозяйства и к своей власти. Однако вместе с тем для вольноотпущенника, который получал от патрона некоторые права при совершении акта освобождения, присутствовал и момент свободного волеизъявления при заключении брака: согласно одному из списков капитулярия, принятого в Вербери, он мог не жениться на отпущенной на волю рабе своего патрона, с которой он имел любовную связь до её отпуска, и предпочесть ей другую. По-видимому, на заключение браков между рабами и вольноотпущенниками одного господина также повлияла позиция церкви: хотя в каролингских капитуляриях нет прямого указания на разрешение и поощрение церковными иерархами таких союзов, можно предположить, что соединение рабов узами брака было для них предпочтительнее игнорирования внебрачных связей и практики конкубината.

К получению рабами и вольноотпущенниками права заключать браки необходимо добавить ещё одно очень важное право, которое даже «перекрывало» право представительства в суде и на ордалии. Это возможность ограниченного распоряжения имуществом, которая появлялась у раба и лично зависимого человека каролингского времени. По сути, будучи выраженным в законодательстве IX в., это право (наряду с созданием семьи) окончательно знаменовало разрушение границы между рабами и другими лично зависимыми категориями жителей крупнейших церковных и светских поместий и переход к синтезу более широкого слоя — средневековых сервов[983]. Терминологические различия, отражённые в капитуляриях IX в., нивелировались близостью реальных прав и обязанностей всех зависимых категорий, проживавших в поместьях крупнейших землевладельцев того времени (короля и высших должностных чинов двора, прелатов церкви и светских земельных магнатов). В наибольшей степени эта тенденция нашла своё выражение в Capitulare de villis конца VIII в., однако её проявления встречаются на протяжении VIII–IX вв. во множестве других капитуляриев.

В конце XIX в. Х. Бруннером и К. фон Инама-Штернегом была высказана крайне интересная точка зрения на кардинальное изменение положения раба во владельческом комплексе его господина в VIII–IX вв[984]. В середине прошлого века она была поддержана немецким учёным Х. Леманом[985]. Она гласит, что рабы в IX в. окончательно перешли из разряда движимого имущества в разряд недвижимости вне зависимости от того, были они посажены на землю или же получали пропитание от своего господина в обмен на оказание ему определённой службы (ремесленных работ, извозной повинности или барщины). Х. Леман писал о том, что терминологически рабы были разделены канцелярией Каролингов к началу IX в. на посаженных на землю (servi casati) и не посаженных (mancipia non casata); они относились друг к другу как недвижимость (res immobilis) и движимое имущество (традиционный термин в отношении римских и франкских рабов — res)[986]. По сути, этим был сделан решающий шаг к трансформации рабов и других категорий зависимых жителей поместий в сервов. Одним из основных признаков этого процесса являлось их прочное прикрепление к конкретному поместью.

Несмотря на то, что исключения из данной тенденции в начале IX в. ещё встречались (на них указывает Е.Ю. Капранова)[987], в целом, она отчётливо была проявлена в большинстве каролингских капитуляриев. Часть их установлений направлена на запрет отчуждения отдельных категорий рабов и лично зависимых людей, принадлежавших наиболее крупным и влиятельным землевладельцам IX в. — королю[988] и монастырям[989]. В этом отношении было показательным появление в период правления Карла Великого и его сына, Людовика Благочестивого, сразу нескольких установлений о необходимости охраны рабов и зависимых людей от посягательств на них как на часть поместного комплекса, который мог принадлежать человеку различного социального статуса и положения. Так, в капитуляриях Карла Великого 803–813 гг., посвящённых борьбе с ворами, грабителями и убийцами, требование выдавать беглых людей распространялось даже на наиболее влиятельных франков, обладавших судебным иммунитетом (очевидно, и светских, и духовных землевладельцев)[990]. Необходимо особо обратить внимание на то, что такое требование обозначалось по отношению к любому беглому, который был подчинён какому-либо богатому франку — и к свободному человеку (liber homo), и к рабу непривилегированного германца (cuiuslibet servus), и к зависимому человеку церкви (ecclesiasticus homo), и даже к рабу короля и императора (fiscalinus)[991]. Даже если беглый раб не являлся преступником, его всё равно следовало вернуть прежнему господину либо выплатить высокий штраф за неповиновение королевскому агенту[992]. Это предписание распространялось не только на светское и церковное землевладение частных лиц, но и на королевские поместья: представители короля и императора точно так же должны были, под угрозой наложения штрафа, удалять рабов из их владений, чтобы они не могли воспользоваться судебным иммунитетом этого места[993].

Каролингские капитулярии VIII–IX вв. боролись не только с бегством рабов и зависимых людей из одних поместий в другие, но и с прочими способами покинуть своих господ и обрести новый социальный статус путём ухода в монастырь и посвящения в духовный сан. Причём следует обратить внимание на то, что в этом запрете упомянута передача раба в церковь третьим лицом, а не его господином[994]. Из этого следует заключить то, что и в конце VIII ― начале IX в., как и веком ранее, сохранялась устойчивая тенденция расширения церковных владений, в т. ч. за счёт перехода в их состав земельных владений и сидевшего на них населения, прежде зависимого от светских землевладельцев. Ускорение этих процессов наглядно продемонстрировано в некоторых установлениях, которые требуют от церкви не конфисковывать земельные владения и имущество обедневших свободных Северной Галлии и Среднего Рейна[995].

Подобно многим другим свободным представителям франкского общества VIII–IX вв., рабы, вместе с прикреплением к определённой территории и земельному владению, также получали некоторые права по распоряжению своим имуществом, которое прежде рассматривалось как имущество их господ (наряду с самими рабами). Они могли иметь в своём распоряжении земельные участки, сельскохозяйственные орудия и упряжной скот и даже зависимых от себя людей[996], а также — и в этом их огромное отличие от рабов VI–VII вв., - могли передавать это имущество своим наследникам[997]. Безусловно, нельзя говорить о полной свободе распоряжения рабов своей личностью и имуществом: очевидно, что они не могли передать его «на сторону» (третьему лицу, помимо своего прямого родственника или господина) или же отказаться от родства, в отличие от свободных франков VI в. Они не могли уйти в церковь без разрешения своего господина. Тем не менее, прикрепление раба к своему участку или своей службе в рамках определённого господского хозяйства, которое отчётливо проявилось в «Капитулярии о поместьях», имело и оборотную сторону: они получали определённый судебный иммунитет, а также рассматривались как «персоны ограниченного права» как в имущественном, так и в правовом отношении (право свидетельствовать и клясться в суде, право завещать своё имущество в пределах своего рода).

«Капитулярий о поместьях» (Capitulare de villis), зафискированный в конце VIII в., представляет нам достаточно полную и красочную картину развития королевского поместья в начале правления династии Каролингов. Уделяя внимание практически всем вопросам хозяйственного быта — организации управления, податной системе и отработкам, исполнению военной и извозной служб, а также составу культур и породам скота, которые необходимо было иметь для поддержания господского хозяйства, — капитулярий не менее подробно останавливался на различных социальных категориях и профессиях, представленных в королевских поместьях в VIII ― начале IX в.

Так, наибольшей властью и самым высоким статусом в поместьях Пипинидов и Каролингов в VIII в. располагали обладатели такой должности, как iudex[998]. Этот термин в хрестоматийном переводе было принято передавать русским словом «управляющий»[999]; с такой трактовкой следует согласиться, поскольку iudex напрямую представлял короля в поместье и организовывал всю его хозяйственную жизнь, а не только судил провинившихся и докладывал королю о нарушениях на его землях.

У управляющего королевским поместьем были помощники, обозначаемые латинским термином iuniores[1000]. Помимо этих двух категорий, в администрации такого землевладельческого комплекса имелись и другие должностные лица. В их числе упомянуты староста — maior[1001], и надсмотрщик — minister[1002]. Кроме того, у старост могли также быть помощники, обозначенные просто как homines eorum[1003]. Очевидно, что именно эти категории и представляли собой основной аппарат управления королевскими поместьями вне зависимости от их размера и места расположения. Им подчинялись в судебном и административном отношении все прочие свободные и зависимые жители поместья.

Для зависимых от короля и его администрации людей, проживавших на землях таких хозяйств, также существовало несколько обозначений. Во-первых, к таким людям относилась категория министериалов (ministeriales), уже известных нам по данным Салической правды и некоторых других правовых источников VI–VIII вв. В это понятие, как и в случае с «рабами высшей категории» в составе Pactus legis Salicae, входили многообразные профессиональные ремесленники, представители администрации с более низким статусом, чем у управляющих и его помощников, исполнители отдельных служб, требовавших особой квалификации. В отдельных случаях капитулярий также видел в числе ministeriales упомянутых выше старост; однако, по другим данным, которые имелись в том же источнике, староста обладал привилегией, которой не было у многих других высококвалифицированных категорий служащих, а именно — он мог быть обладателем бенефиция, пожалованного королём в награду за преданную службу, и мог даже представить вместо себя на службу к управляющему своего заместителя[1004]. Из этого следует также то, что староста мог даже находиться за пределами данного королевского поместья, обладая собственным владением, в то время как прочие министериалы были обязаны повинностями со своих земельных наделов (мансов), расположенных в пределах этого поместья[1005].

Среди проживавших на землях поместья также были упомянуты свободные люди[1006], рабы[1007], фискалины[1008] и трибутарии[1009]. Несмотря на сходство социальной терминологии капитулярия и Салической правды в её различных редакциях начала VI ― начала IX в., данные понятия обозначали в памятниках разные правовые статусы. Если в Lex Salica они были разграничены не только степенью свободы, но и имущественным положением, и судебной правоспособностью, то в отношении всех категорий, перечисленных в «Капитулярии о поместьях», мы можем констатировать практически полное отсутствие сведений о дифференциации их социально-правового положения (стоимость, величина компенсации за преступления против них, права и обязанности в поместном суде), а также о степени их зажиточности или бедности. В основном, капитулярий касался именно хозяйственных аспектов деятельности лично и поземельно зависимого населения королевского поместья, которая не всегда позволяла разделять отдельные категории[1010]. Тем не менее, для того управляющего или ответственного лица, которому был адресован Capitulare de villis, должно было быть предельно ясно общее положение этих категорий в структуре королевского землевладения.

Эта общность заключалась в том, что все они были представителями более широкого социального и правового слоя, обозначенного как homines nostri («наши люди»)[1011]. В определённом отношении их можно было бы уподобить уже описанной в рамках раздела о лично зависимом населении Рипуарской правды категории homo regius aut ecclesiasticus; для короля «нашими людьми» являлись абсолютно все жители его поместий (исключая, пожалуй, только управляющих, которые были по статусу значительно выше податного населения и квалифицированных ремесленников).

Именно в «Капитулярии о поместьях» прослеживается тот тренд, который был выявлен автором работы на примере анализа социальноправового статуса homo regius aut ecclesiasticus в качестве объяснения процесса генезиса лично и поземельно зависимого населения (будущего средневекового крестьянства) в Северной Галлии и на Среднем Рейне. Он заключается в постепенном слиянии различных категорий, находившихся под патронатом или в прямой зависимости от крупного землевладельца (короля или его дружинника, монастыря или церкви, галло-римского магната, разбогатевшего свободного франка): рабов, посаженных на землю; дворовых рабов и слуг; обедневших свободных общинников и вольноотпущенников, передавших над собой покровительство другому человеку и не имевших средств к самостоятельному существованию, — в один зависимый слой, впоследствии ставший основой для слоя сервов, сидевших на землях своего господина, вносивших различные подати и исполнявших разнообразные повинности в его пользу.

Именно с целью оптимизации сборов и податей с подвластного населения во многом и был задуман текст Capitulare de villis. На то, что с королевских подданных, сидевших на землях его поместий, было запрещено брать больше определённого объёма продуктов и требовать слишком тяжёлых служб, было указано уже в первых двух главах капитулярия. Кроме того, управляющим поместьями и их помощникам, а также третьим лицам, не имевшим касательства к его администрации, не разрешалось каким бы то ни было образом эксплуатировать зависимых от короля земледельцев[1012]. Поскольку абсолютно все зависимые от короля люди, как обладавшие мансами в самом поместье или бенефициями за его пределами, так и находившиеся на его иждивении и не располагавшие землёй вовсе (т. н. провендарии, от provenda, или prebenda — «ежедневное продуктовое довольствие»)[1013], были обязаны определёнными выплатами и службами в пользу своего господина и его агентов, податная часть глав капитулярия была очень подробной. Примечательно и то, что она была разделена на главы по отдельным категориям и занятиям жителей поместья.

Так, исходя из текста «Капитулярия о поместьях», становится понятным то, что наивысшим положением среди всех жителей поместья, обязанных натуральными или денежными повинностями, а также службами в пользу его управляющего, обладала категория министериалов. Десятая глава капитулярия перечисляет среди министериалов членов администрации (старосты, ключники, мытари, десятники и др.), обладавших мансами в королевском поместье и обязанных определёнными службами за возможность распоряжения ими[1014]. Исключения не было сделано даже для старосты, часто или постоянно находившегося в своём бенефиции за пределами данного поместья: присланный вместо него человек также был обязан отработками и натуральными повинностями в пользу короля.

В главе 45 речь идёт о том, что в число министериалов попадали многие из ремесленников, которые обслуживали потребности королевского хозяйства по изготовлению орудий труда, предметов быта и продуктов питания. Среди последних упомянуты такие профессии, как кузнецы и мастера по металлу, мукомолы, мыловары, пивовары, ловчие[1015]. Отдельно редактор Capitulare de villis записал требование к управляющим содержать людей, ухаживающими за пчёлами[1016].

Однако в отношении этих людей нет упоминания о повинностях, выходивших за рамки их профессиональных навыков, т. е. о возделывании ими земли или отработках на землях господского домена. Очевидно, что в этом отношении они значительно отличались от низших административных чинов поместья, перечисленных выше: необходимость организации сложных технологических процессов практически исключала возможность участия этой категории ministeriales в сельскохозяйственном труде. Вполне возможно и даже вероятно, что бóльшая часть квалифицированных ремесленников даже не имела своего собственного манса, проживая на домениальных землях королевского поместья и непрерывно поддерживая соответствующие производственные процессы в его мастерских (таких как кузница, винодавильня, пивоварня и т. п.)[1017]. Кроме того, некоторые ремесленные работы (например, плетение или починка сетей, прядение) могли производиться в женских покоях, располагавшихся отдельно от прочих построек на территории господского двора[1018].

В главах 16 и 47 в числе министериалов названы сенешаль и чашник (butticularius)[1019], а также другие придворные должности (королевские ловчие, сокольничьи)[1020]. Однако их положение в каролингском обществе рубежа VIII–IX вв. уже резко отличалось от положения «рабов высшей категории» VI в. и даже положения зависимых от короля служащих, сидевших на землях его поместья и исполнявших за свои наделы определённые повинности (упомянутых, например, в главе 45). В некоторых случаях в отношении маршала, сенешаля и других высших королевских должностей даже употреблялся термин «министериал двора» (ministerialis palatinus)[1021]. Это говорит о многообразии категории министериалов и о сохранении (хотя и в остаточном виде) представления о них как о выходцах из «привилегированных рабов» даже в конце VIII ― начале IX в.

Все перечисленные профессии и занятия как населения самих поместий, так и приближённых короля, соответствовали основным критериям подбора кандидатов для их замещения, сохранившимся со времени древнейшей редакции Pactus legis Salicae — наличию особых навыков в той или иной сфере деятельности (административном управлении, ремесле) и достаточной близости к своему господину и ко двору (а в случае с королевскими поместьями — к его представителям, управляющим или старостам).

Земледельческий труд в «Capitulare de villis» также был описан достаточно подробно. Это выражалось как в возложении обязанностей по запашке земли на некоторых министериалов, упомянутых в Cap. de villis. 10, так и в прямой отсылке к той категории лично зависимого населения поместий, прямой обязанностью которой была обработка своего участка и господской земли с последующей передачей различных натуральных и денежных платежей в пользу управляющего и его агентов.

Одним из предписаний короля Людовика и агентов Карла Великого, специально оговорённом в капитулярии, являлось обязательное оповещение королевских управляющих о тех рабах, для которых не было свободных мансов. Это было необходимо для того, чтобы изыскать для них незанятый участок (mansus absus) и, таким образом, связать их с сельскохозяйственными работами[1022]. Кроме того, источник указывает на держателей мансов и выполнявших обязанности рабов-земледельцев, которые были обязаны поставками кур и яиц в пользу короля, а излишки могли продавать на рынке[1023]. Достаточно активно были задействованы рабы также в процессе ухода за животными и пахоты на рабочем скоте[1024].

Исключительно ежегодным сборам с подвластного управляющему населения перед Рождеством была посвящена глава 62[1025]. Очень значимую часть этого списка, наряду с изделиями ремесла и дичью, составляли продукты земледелия и животноводства. Надо заметить, что и некоторые другие главы данного капитулярия включали в себя значительные выдержки из списка сельскохозяйственных продуктов, которые было положено собирать в пользу короля управляющими с обитателей его поместий (например, постные продукты)[1026].

Итак, согласно представленной в главе 62 картине ведения хозяйственной отчётности, получалось следующее: всеми благами, созданными своими зависимыми людьми (за исключением небольших излишков, которые они сами употребляли или продавали с ведома администрации), распоряжался король как верховный господин всех сидящих на своих землях людей. Это касалось и министериалов, и земледельцев, и скотоводов. Однако на протяжении всего капитулярия мы встречаемся с несколькими социальными категориями — рабами, свободными земледельцами, фискалинами[1027]. Насколько с учётом этого условия можно было говорить о социально-имущественной и правовой дифференциации в структуре королевского поместья? И всегда ли присутствовала связь между занятиями отдельной категории зависимого населения и её правовым статусом?

Приведённые нами данные о социальном положении управляющих поместьями, их помощников и старост дают прямую корреляцию между высотой их социально-имущественного положения и наличием у них особых знаний и навыков в области «делопроизводства» и административной работы. Как удалось выяснить, старост капитулярий зачисляет в разряд ministeriales и называет людьми среднего достатка; при этом они даже могли обладать собственными бенефициями, пожалованными королём за верную службу.

Однако старосты являлись лишь верхушечным слоем министериалов; прочие категории ремесленников, земледельцев, скотоводов и даже королевских конюших были слиты в гораздо более монолитный слой, подчинявшийся распоряжениям управляющих и старост и никак не претендовавший на особую близость к королю или его агентам. Даже освобождение от сельскохозяйственного труда и поселение на землях господского домена или в доме господина видится не привилегией, а лишь производственной необходимостью. В рамках этого широкого, монолитного слоя различные социальные и правовые статусы перемешивались друг с другом, что способствовало образованию более или менее однородной массы зависимого населения королевских поместий к началу IX в. И если в области социальных отношений эти люди попадали в разряд лично и поземельно зависимого населения королевских поместий, то в терминологическом отношении они были объединены для короля и его агентов в единую правовую категорию homines nostri или familia[1028].

Наши выводы очень хорошо подтверждаются следующими примерами. Так, глава 50 объединяла в себе сразу несколько правовых статусов — свободных, фискалинов, рабов, — которые занимались работой в королевских конюшнях[1029]. Наличие у конюха любого из социальных рангов не освобождало его от необходимости повседневного присутствия в поместье для ухода за жеребцами и кобылами; в данном случае имущественная дифференциация напрямую не отражалась на правовом положении того или иного конюха. Даже при наличии бенефиция такие конюхи были полностью подотчётны управляющим поместья, подпадая под их суд. Об этом свидетельствует глава 52, в которой те же самые социальные статусы (свободные, фискалины и рабы) воспроизводятся ещё раз[1030]. Даже если в конце VIII ― начале IX в. присутствовали примеры перехода свободных конюхов с бенефицием в число приближённых короля (например, в должность маршала), то они были единичны.

При сравнении повинностей различных категорий homines nostri в «Капитулярии о поместьях» важно сказать и о том, каковы были повинности в рамках королевских или церковных поместий согласно другим правовым источникам рубежа VIII–IX вв. Такая информация о людях, сидевших на землях церкви, и фискалинах имеется в небольшой «Capitulum in pago Cenomannico datum» («Глава, данная округу Ле-Мана»), возникшей летом 800 г.[1031] Хотя Ле-Ман находился на бывшей территории королевства Нейстрии, тем не менее, в рамках империи Карла Великого положение зависимого населения королевских и церковных поместий северо-запада Галлии, как можно полагать, было достаточно близким к статусу соответствующих категорий и на северо-востоке, в т. ч. на востоке от Арденн вплоть до среднего течения Рейна.

Для нас крайне важным показателем в данном памятнике является то, что сама по себе площадь занимаемого зависимым от церкви или короля человека участка не является прямым основанием для освобождения или облегчения его повинностей по вспашке земли или отработок[1032]; homo ecclesiaticus, а равно и fiscalinus, вне зависимости от располагаемых ими орудий труда и наличия скота, были обязаны работой на домене своего господина. Разграничительная линия в данном случае проходит не по социально-правовому положению того или иного зависимого человека, а по объёму и способу выполнения повинностей: чем менее зависимые люди церкви и королевские рабы были связаны с землёй, тем большее время они были обязаны проводить в работе на своего хозяина и управляющих его поместьями. Так, безземельные работники выполняли барщину на господском поле по 3 дня в неделю, а те, кто обладал хотя бы каким-то количеством рабочего скота (в т. ч. одолжив его у своего хозяина) и мог выполнять работу по распашке земли — от одного до двух дней.

За большинство преступлений наказание для homines nostri было единым; для наказания не выделялись какие-то правовые категории по образцу фискалинов, свободных или рабов. Так, за воровство, убийство, поджоги и другие проступки против третьих лиц зависимые от короля люди отвечали своим имуществом, возмещая нанесённый ущерб; кроме того, в некоторых случаях в их отношении могло быть применено бичевание как способ наказания[1033]. Противопоставление наказания, применяемого королём для familia (которых можно было бичевать) и Franci (которые возмещали свою вину деньгами), скорее всего, уже к концу VIII в. во многих случаях нивелируется. Об этом напрямую говорится в главе 16: здесь в случае отказа или ненадлежащего исполнения своих обязанностей любая категория зависимого от короля населения, жившая на мансах в его поместьях, могла получить по его требованию «приговор на своей спине». Возможно, что на своё усмотрение король или королева могли применять и более суровые наказания (например, лишение части владения или имущества); однако сам по себе факт наличия бичевания как наказания для всех категорий жителей поместья (кроме, разумеется, его администрации — управляющих, старост и некоторых других лиц) по желанию верховного правителя однозначно свидетельствовал в пользу того, что в правовом отношении грань между свободными и рабами, а также безземельными и сидевшими на мансах становилась всё менее ощутимой и всё более проницаемой.

Этот тезис наглядно подтверждается также тем, что все судебные споры должны были разрешаться управляющими королевскими поместьями; обращение в какой-то другой суд, кроме поместного, его зависимым жителям не разрешалось. В этом отношении они достаточно сильно отличались от упомянутого выше homo regius Рипуарской правды, который, несмотря на личную зависимость или опеку короля, в VII в. ещё обладал правом обращения к сотенному или графскому суду. Более того, за попытку обращения homines nostri напрямую к королю для пресечения тех или иных злоупотреблений они порицались как праздно проводящие своё рабочее время люди[1034].

Таким образом, для всех лично и поземельно зависимых жителей поместья суд управляющего либо начальника, которые могли напрямую обратиться к Людовику и его приближённым, был единственной возможностью донести до короля своё недовольство. С другой стороны, это знаменовало более зрелый этап развития судебных иммунитетов на землях королевских поместий: все зависимые люди, вне зависимости от своего прежнего, ещё отражавшегося в терминологии источника социального статуса (servi, fiscalini, provendarii, liberi), были подсудны только администрации самого поместья. Такие примеры судебного иммунитета были известны ещё со времён короля Хлотаря II; однако именно эти части текста его эдикта были сильно испорчены, поэтому можно лишь констатировать тенденцию к появлению иммунитетов в законодательстве начала VII в.[1035]

Многочисленные случаи правонарушений, как следует из текста Capitulare de villis, должны были быть выкуплены в первую очередь перед королём, т. е. господином над всем населением своих вилл — либо деньгами, либо другими ценностями, либо даже бичеванием (вне зависимости от статуса провинившегося человека). В этом смысле рабство и личная зависимость в конце VIII ― начале IX в. всё более смешивались в правовом и социальном отношении; и такое смешение было возможно не только за счёт падения статуса рядовых свободных франков и их обращения в зависимость от крупных землевладельцев, но и за счёт встречного движения рабов и вольноотпущенников в сторону получения ограниченных прав. Эта тенденция, наметившись в меровингских капитуляриях VI в., получила отчётливое развитие в Lex Ribvaria с начала VII в. и лишь укрепилась в каролингских капитуляриях конца VIII — первой половины IX в.

§ 5. Отпуск рабов на волю и положение вольноотпущенников в Правде франкской хамавов и каролингских капитуляриях середины VIII ― начала IX в.

Капитулярии Карла Великого и Правда франкская хамавов дают нам немало информации об отпуске рабов на волю. Прежде всего, процессам отпуска на волю были посвящены те капитулярии, которые являлись дополнениями к текстам франкских правд VI–VII вв. — Capitulare legi Ribvariae additum и Capitula legi Salicae addita.

Так, в Capitulare legi Ribvariae additum 803 г. получали дальнейшее уточнение категории homo denarialis и homo cartularius (один из вариантов обозначения вольноотпущенника по грамоте, аналогичный термину tabularius), о положении которых говорилось в некоторых титулах Lex Ribvaria. Уже отмеченная с конца VIII в. на примере лично зависимого населения королевских вилл и крупных светских поместий тенденция перехода рабов и прочих категорий из разряда движимости в разряд недвижимости (т. е. их прикрепление к земле и относительно прочная связь с ней) потребовали также и расширения и закрепления их прав распоряжения и владения как этой землёй, так и другими материальными благами (деньгами, излишками продуктов и др.). В добавленном к Рипуарской правде капитулярии это выразилось в том, что после смерти вольноотпущенника, получившего свободу через денарий или по грамоте, господин мог распоряжаться его выморочным имуществом лишь на протяжении двух поколений. Но уже правнуки либертина могли наследовать его имущество, в состав которого, очевидно, входили и земельный участок, и скот, и денежные средства, заработанные им в продолжение службы на своего патрона[1036].

Эти главы капитулярия отражали две грани одного социального явления — с одной стороны, повышение статуса бывшего раба в обществе франков начала IX в. и закрепление имущественных прав его детей и внуков[1037], а с другой — сохранение постоянной опасности утраты своего нового, свободного статуса в результате попадания в зависимость к бывшему господину или другому человеку.

Очевидно, в тех условиях, когда дети не могли свободно распоряжаться имуществом своих отцов на протяжении двух поколений после освобождения, это могло привести к повторному обращению в рабство или долговой зависимости и служило механизмом пополнения для светских и духовных землевладельцев контингента своих вилл и поместий. Таким образом, даже при условии полной свободы отпущенного per denarium дальнейшая судьба его самого и его потомков нередко зависела от внешних факторов. У нас нет сведений о том, могли ли наследовать дети человеку, отпущенному через денарий, в начале VII в., с момент фиксации самой древней редакции Lex Ribvaria, однако ясно то, что с течением времени, по мере развития крупного светского и церковного землевладения, отстоять свободу, даже полученную перед королём, становилось всё сложнее и сложнее.

В Рипуарской правде имелось подробное описание процедуры судебного спора по вопросу незаконного отпуска на волю рабов. Судя по содержанию каролингских капитуляриев, подобные иски в VIII ― начале IX в. лишь увеличивались в количественном отношении. Так, Capitula legi Salicae addita. a. 819 в случае отпуска на волю чужого раба без ведома его господина запрещала возмещать его стоимость или передавать другого раба в качестве компенсации за отпущенного — был предусмотрен возврат только его самого[1038]. Эта санкция ещё раз подчёркивала то, что раб всё более становился неотъемлемой частью поместья, всё сильнее прикреплялся к земле, к определённым хозяйственным процессам и становился как бы их продолжением. Глава 11 того же капитулярия требовала от отпущенного раба по первому требованию представлять человека, заверившего грамоту его освобождения; в противном случае она считалась недействительной[1039], а раб, видимо, точно так же возвращался к прежнему хозяину. Очевидно, проблема подделки грамот на рубеже VIII–IX вв. стояла настолько остро, что пришлось повторять это положение в развёрнутом виде в капитуляриях, дополнявших обе франкские правды[1040], а также в Правде франкской хамавов[1041] и некоторых капитуляриях, напрямую не относившихся к текстам Салической и Рипуарской правд[1042]. В случае, если спор о подлинности грамоты возбуждался за пределами patria, т. е. той местности, где ранее проживал вольноотпущенник, капитулярий Людовика Благочестивого 816 г. приказывал ему вернуться на своё место проживания для принесения церковной клятвы[1043].

Передаче третьему лицу и незаконному овладению чужими рабами посвящена глава в капитулярии Карла Великого, датированном 803–813 гг.[1044] Отрубание руки стало одним из самых суровых наказаний в отношении тех свободных франков, которые брали на себя смелость подделывать грамоту (carta)[1045] или давать в суде или церкви ложную клятву. В нём наглядно показано очень суровое ограничение в отношении раба, даже ставшего «персоной ограниченного права» и обладавшего некоторыми новыми правами по сравнению с рабами VI–VII вв.: будучи незаконно оторван от своего надела либо передан третьему лицу, он мог быть разыскан своим господином и водворён обратно в его поместье, даже если он достиг статуса королевского раба (т. е. фискалина)[1046].

Отдельно необходимо упомянуть о том виде освобождения, который был предусмотрен в Lex Francorum Chamavorum в начале IX в. Он был назван в классификации М. Фурнье manumissio per handradam[1047] и предполагал двухступенчатую структуру освобождения лично зависимого человека. В данном случае исследователи также сталкивались с «комбинированным», а не «чистым» видом освобождения. Сущность его заключалась в том, что отпускавший раба на волю человек должен был собрать определённое количество свидетелей; однако тогда вольноотпущенник имел право подтвердить свою свободу также при помощи грамоты, которая упоминалась наряду со свидетелями в качестве доказательства его свободы[1048].

На примере Lex Francorum Chamavorum становится отчётливо заметной тенденция смешения и растворения друг в друге «римских» и «германских» способов освобождения: освобождённые при помощи «римской» грамоты и «германской» процедуры hantrada и соприсяжничества обладали одинаковым правом не оставлять своё имущество бывшему господину, тем самым полностью освобождаясь от его опеки и покровительства. Напротив, имущество своему господину должны были оставлять только те лица, которые продолжали оставаться под покровительством своего бывшего господина, т. е. не полностью освобождённые[1049]. В этом отношении вольноотпущенники per cartam или per handratam фактически приближались по статусу к либертам и «римским гражданам», а также отпущенным через «вышибание» денария перед королём людям из текста Lex Ribvaria[1050]. Итак, в данном случае линия разграничения между группами вольноотпущенников проходила не по способам освобождения, а по степени предоставления им свободы.

Подводя итоги, следует указать на то, что институт вольноотпущенников, как и в Lex Ribvaria, играл в каролингских капитуляриях и Правде франкской хамавов достаточно значительную роль. Количество либертинов, не в последнюю очередь, по-видимому, благодаря вмешательству церковных иерархов и королевской политике милосердия, неуклонно росло. Некоторым из них, учитывая наши сведения о наличии у многих рабов в VIII–IX вв. движимого имущества и земельных участков, удавалось добиться полной свободы; в этом смысле они ничем не отличались ни от homo denarialis Салической и Рипуарской правд, ни от либертов или cives Romanus.

Однако тенденция увеличения числа вольноотпущенников вступала в открытую конфронтацию с тенденцией резкого усиления сеньориальной власти и иммунитетных прав светских и церковных земельных магнатов в период правления Каролингов. Очевидно, что бывшие владельцы не были расположены отдавать своих рабов третьим лицам или даровать им полную свободу; это отразилось на значительном числе упоминаний в капитуляриях VIII ― начала IX в. судебных процессов, касавшихся оспаривания статуса свободных людей. Ограничения в наследовании имущества детьми вольноотпущенников и постоянная угроза нового порабощения нередко приводили к тому, что они были вынуждены совершать коммендацию к зажиточным светским землевладельцам или завещать свои вещи вместе с самим собой и своей семьёй монастырю с целью получения иммунитета от судебных преследований.