Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье

Заключение

Картина эволюции рабства, которая вырисовывается при анализе законодательных памятников эпохи раннего Средневековья, относившихся к территории проживания франков (Салическая и Рипуарская правды, Правда франкская хамавов, капитулярии эпохи Меровингов и Каролингов VI ― начала IX в.) и англо-саксов (кентские законы VII в., Судебник короля Альфреда, законы английских королей и юридические компиляции X ― начала XI в.), весьма многообразна.

Проведённый в диссертации анализ института рабства у германских племён раннего Средневековья позволяет рассмотреть феномен германского рабства на примере варварских обществ франков начала VI ― начала IX в. и англо-саксов VII ― начала XI в., разделив его на несколько ключевых составляющих, которые определяли социальную, хозяйственную и правовую роль рабов. Подобный подход даёт возможность оценить место франкских и англо-саксонских рабов в раннесредневековых королевствах Западной Европы.

Каждый этнический массив, каждое государственное образование, которые были рассмотрены в диссертации, имели свою специфику источников пополнения рабской прослойки, поскольку в разные исторические периоды в государствах франков и англо-саксов возможности для этого были неодинаковыми. Однако проведённый анализ свидетельствует о принципиальном сходстве источников пополнения слоя рабов для Северной Галлии, Среднего Рейна и Англии на протяжении всего периода существования германского рабства как самостоятельного института, до его растворения в рамках серважа и вилланства.

Такой источник, как захват пленных в ходе военных походов, был наиболее актуален в периоды активизации военной экспансии или противостояния агрессии соседних племён. Подобные пики военной активности на континенте наблюдались, прежде всего, в правление Хлодвига (486–511), его наследников — королей Австразии, Нейстрии и Бургундии (начало VI ― начало VII в.), а затем при создании каролингской Империи (середина VIII — первая половина IX в.). В ходе междоусобных столкновений франкских королевств VI вв. их правители также активно прибегали к порабощению пленённых воинов противника. В то же время VII в. (период создания протографа Рипуарской правды) стал веком «ленивых королей» и в отношении завоевательных походов: общее ослабление меровингской династии сопровождалось невозможностью захвата крупных масс людей и их порабощения, поэтому нарративные источники после 620-х гг. и до начала VIII в. практически умалчивают о подобной практике.

Важным выводом при анализе правовых памятников Северной Галлии и Среднего Рейна стало то, что даже при захвате бывших галло-римских вилл далеко не каждый сидевший на его землях колон или раб автоматически был обращён в рабство; многие из них обретали свободу и закрепляли право на свой пекулий. Это, в свою очередь, привело к формированию в Салической и Рипуарской правдах VI–VII вв. податных категорий римского населения (homo Romanus, conviva regis, possessor, tributarius), которые рассматривались как составная часть правовой системы варварского общества, обладавшая имущественными правами и вергельдом (в отличие от бесправных рабов). Данные о включении завоёванных бриттов и пиктов в число рабов имеются и в англо-саксонских источниках. Однако, как можно убедиться из текстов англо-саксонских законов VII–X вв., процент обращения в рабство завоёванного кельтского населения здесь был более значителен, чем на континенте: в отличие от «римлянина» в Салической и Рипуарской правдах, который принадлежал к варварскому обществу, «кельт» (wealh) англосаксонской Англии изначально рассматривался как раб-иноплеменник, отличаясь даже более низким статусом по сравнению с бесправными англосаксонскими рабами в Кенте и Уэссексе VII в., а затем в Англии X в.

Большую роль в формировании прослойки рабов в королевствах франков и англо-саксов играла продажа людей в рабство соседним племенем.

Ко времени VI–VIII вв. относились свидетельства нарративных источников о торговле франков рабами как в Южной Галлии (Марсель), так и на побережье Северного моря (земли фризов, Доррестад); англо-саксы сосредоточили куплю-продажу захваченных кельтов на территории Уэльса (Кардифф, Суонси), а также в Бристоле. Как показывают редакция Салической правды 511 г., Фризская правда, а также англо-саксонские законы VII–XI вв. (законы королей Вихтреда и Инэ VII в.; законы Этельреда II конца X ― начала XI в.), запреты на продажу человека «за море» повторялись регулярно и свидетельствовали об активном взаимном обмене англо-саксонскими и франкскими рабами на протяжении всего раннего Средневековья.

В середине VIII ― начале IX в. каролингские правители вновь активизируют завоевания, что приводит к изменению рынка: Каролингская империя активно начинает торговать арабскими и славянскими пленниками. В это же время в истории Англии происходят кардинальные изменения — начиналось норманнское вторжение, определившее её историю на столетия вперёд. Дублин стал крупнейшим рынком викингов-работорговцев в Северном море; в результате постоянных столкновений происходил захват пленников с обеих сторон. Оценить число порабощённых англо-саксами пленников-данов становится затруднительно, но очевидно, что военный способ получения рабов в IX ― начале XI в. (особенно после поражения английских войск Этельреда II) не идёт ни в какое сравнение с числом захваченных франками славян в IX в.

Менее важным, чем предыдущий, источником пополнения рабской прослойки в законодательных памятниках франков VI–VII вв. было порабощение преступников. Салическая и Рипуарская правды, прежде всего, требовали в качестве наказания за попытку свободного франка заключить брак с зависимым от другого человека порабощение его самого или их совместного потомства. Прочие преступления (кражи, убийства, поджоги) не были отмечены в этом ряду; впервые они проявляются во франкском законодательстве в качестве предлога для порабощения ingenui только в эпоху Каролингов, в капитуляриях конца VIII в. Напротив, англо-саксонские законы умалчивали о запрете браков между рабами и свободными (что было обусловлено отсутствием правовой традиции классического римского права), однако прочие категории преступлений — кража имущества, ограбление и убийство, в одинаковой степени влекли за собой лишение преступника имущественных и личных прав и его порабощение; по частоте упоминания и важности этот источник рабства с VII в. и до 1016 г. не уступал всем прочим.

То же соотношение наблюдалось на примере долгового рабства: ни в одной редакции Салической и Рипуарской правд VI–VII вв. не присутствовало прямого указания на такой вид обращения в личную зависимость (хотя в реальности определённый вес такая практика имела)[1367]. Каролингские капитулярии середины VIII ― начала IX в. и Фризская правда начала IX в. выводили эту практику на первый план и подчёркивали значительную роль закабаления и обращения в рабство свободных земледельцев светскими и духовными землевладельцами. Точно такой же подход к долговому рабству, как в законах фризов, наблюдался и в праве англо-саксов, начиная с VII в. (законы Инэ). Причём в законах и англосаксов, и фризов приводился широкий спектр вариантов не только насильственного, но и добровольного перехода «под руку» кредитора с целью отработки своего долга.

У салических и рипуарских франков в редакциях их законов VI–VII вв. (а также в меровингских капитуляриях VI в.) была подробно разработана система наследования земли и движимого имущества, но не рабов; это говорит о том, что в эпоху Меровингов эта правовая практика была ещё не столь значимой. Впервые касались этого процесса напрямую только установления Каролингов с конца VIII в., а также правды хамавов и тюрингов начала IX в., чётко разграничивая различные категории рабов — сидевших на земле (servi casati) и не имевших своей земли (mancipia non casata), относившихся к движимому и недвижимому имуществу. Напротив, законы Инэ уже в конце VII в. разрабатывали проблему наследования рабов и преследования за попытку похищения и перепродажи чужого раба именно после смерти его владельца (хотя прямого противопоставления рабов как движимого имущества и недвижимости у англо-саксов в X ― начале XI в. не наблюдалось).

Социально-правовой статус рабов франков и англо-саксов во многом зависел от их занятий. Основным занятием рабов на протяжении раннего Средневековья было земледелие и пастьба скота; связанными с землёй и скотом работами в крупных и средних хозяйствах занималась основная часть людей с рабским статусом. Некоторые работы, напротив, требовали частичного или полного освобождения от земледельческого труда, а также наличия специальных навыков и умений; сюда относятся различные ремёсла, такие как кузнечное и ювелирное дело, ткачество и плотницкое дело, уход за племенным скотом при дворе короля и знати.

Кроме того, определённая часть рабов рассматривалась как рабы более высокого статуса, имевшая бóльшую близость к господину или управляющим, которые представляли его интересы в конкретном поместье. Обязательным условием было особое доверие с их стороны. Начиная с VIVII вв. специальная терминология, связанная с такими лично зависимыми людьми, активно использовалась во франкских правдах и англо-саксонских законах: так, нам известно о стольниках и виночерпиях, личных служанках и слугах светских земельных магнатов; посланниках короля (древнеангл. laadrincman, лат. puer regius); старших рабах, отвечавших за организацию всех работ в поместье (древнеангл. gerefa; лат. maior(domus), maiorissa, infertor, senescalcus); надсмотрщиках за конюшнями королей и богатых землевладельцев (древнеангл. horswealh; франк. mariscalcus; лат. comes stabuli, servus puledrus). Жизнь такого «раба высшей категории» ценилась гораздо выше, чем жизнь простого раба-земледельца или скотовода; впоследствии некоторые из них достигали высоких придворных или административных должностей. Достаточно привести примеры франкских маршала, сенешаля и майордома, англо-саксонского герефы.

Не все категории квалифицированных рабов у франков и англо-саксов совпадали. Так, в Северной Галлии VI–IX вв. высоко ценились виноградари (которых не было в Англии по причине более сурового климата), тогда как англо-саксы специально выделяли в особую категорию служанок рядовых свободных, подносивших им вино, и кормилиц дружинников, которые обеспечивали пропитание их детей при переездах. Тем не менее, все они подходили под определение «рабов высшей категории» по критерию близости к своим господам.

Первоначальный статус рабов, не относившихся к «высшей прослойке» и обозначенных латинскими терминами servus, ancilla, mancipium, древнеанглийскими þeow и esne[1368] (они составляли большинство рабской прослойки), в конкретных правовых источниках варьировался в зависимости от исторических условий.

Так, положение обычного, не обладавшего какими-то привилегиями раба у салических франков к началу VI в. фактически означало полное бесправие. Преступления против них рассматривались как факт оскорбления их господина и нарушения его власти над рабами (мундебюрда)[1369], но не как преступление против личности раба. В рукописях семей А и В раб был даже приравнен по своему статусу не просто к «говорящему орудию», а к упряжному скоту и коням; при помощи текстологического анализа удалось доказать наличие этого положения в протографе Pactus legis Salicae начала VI в.

Салические рабы в VI в. были полностью лишены судебных и имущественных прав. Рабы не могли вступать в имущественные сделки со свободными людьми без ведома своего господина, поскольку их операции со своим пекулием или другим имуществом, принадлежавшим хозяину, считались незаконными. Раб не мог быть свидетелем или ответчиком по делу: господин раба признавался ответственным лицом как за его доставление в распоряжение судьи, так и за возмещение причинённого ущерба истцу; господин возмещал украденное имущество, судебные издержки и пр. Сам раб лишь в крайних случаях мог самостоятельно возмещать ущерб от своего преступления. К рабам активно применялись пытки в виде бичевания[1370]. Кроме того, они могли быть кастрированы за кражу на 40 сол. или изнасилование рабыни со смертельным исходом.

Меровингские капитулярии VI в. в основном касались судебного положения рабов. В отношении раба так же, как и при Хлодвиге, применялись телесные наказания и даже казнь; господин продолжал нести ответственность за предоставление своего раба на суд и платить высокие штрафы (вплоть до величины своего вергельда) в случае отказа. Однако раб перестал быть бесправным участником процесса: его начали привлекать к ордалии, к выплате штрафа за убийство представителей других лично зависимых категорий франкского общества.

Социально-правовое положение раба в обществе рипуарских франков VII–VIII вв. уже значительно отличалось от того положения, которое ему было отведено в Pactus legis Salicae и капитуляриях VI в., но ещё было противоречиво. Раб продолжал оставаться частью движимого имущества. Его судебная ответственность всё ещё предполагала смертную казнь, например, за кражу женщины. Господин продолжал нести ответственность за преступления своего раба, выплачивая штрафы и возмещения.

Однако Рипуарская правда опускала любые коннотации рабского статуса к положению скота. У рабов появлялась также частичная правоспособность: в частности, они оказались включены в систему начисления штрафов за телесные повреждения различного характера наряду со свободными франками и зависимыми от церкви и короля людьми. Одновременно господин мог исключить свою ответственность за проступки раба, доказав с помощью церковной клятвы и соприсяжников отсутствие факта преступления. За кражу стада животных раб нёс материальную ответственность (очевидно, из пекулия), возмещая убытки потерпевшему и суду.

Вместе с тем, Рипуарская правда перечисляла значительное количество лично зависимых от крупных землевладельцев бывших полноправных свободных, которые теряли свои права и начинали сближаться по статусу с рабами без окончательного перехода в статус последних. В первую очередь, это homo regius vel ecclesiasticus — королевский или церковный зависимый человек, сидевший на земле короля или монастыря и выполнявший в его пользу определённые повинности. О них мало известно; тем не менее, по своему статусу они были ещё близки к свободным (например, по величине вергельда, возмещений за телесные повреждения, ответственности перед судом), поэтому их зависимость никоим образом не может быть сравнима с рабским бесправием.

Близким к юридическому положению рипуарского раба было и положение англо-саксонских рабов VII в. Их статус нигде в кентских законах или законах Инэ не был приравнен к скоту; более того, они везде упоминались как отдельный вид господского имущества с особым статусом и процедурой розыска. Запрещалось связывать чужого раба: в этом отношении он резко отличался от салического раба, в отношении которого не было зафиксировано подобной санкции. В отдельных случаях (например, в законах Этельберта) при совершении кражи рабов обязывали возмещать стоимость похищенного, что говорило о наличии у них возможности распоряжаться своим пекулием без посредничества господина.

Тем не менее, в области судопроизводства правовой статус англосаксонских рабов во многом был так же невысок, как и статус рабов в Pactus legis Salicae: в случае убийства раб (esne) передавался родственникам убитого, подобно салическому рабу; господин был обязан контролировать процедуру передачи. Рабы-esne не могли самостоятельно приносить церковную клятву, чтобы очистить себя от обвинения: за них это делал господин. К рабам англо-саксов (esne и þeow), как и в Lex Salica, применялись телесные наказания (в случае нарушения запрета работать в воскресенье или в церковный пост).

В судебнике Альфреда конца IX в. мы встречаемся с иным правовым и имущественным положением рабов, закреплённым в уэссекской традиции VII–IX вв. Эти изменения были во многом обусловлены тем же процессом, что происходил в Австразии VII в., а именно — расширением крупного землевладения в результате королевских пожалований (бокленда) и увеличением в королевстве Альфреда доли зависимого населения, статус которого начинал приближаться к статусу рабов. На основе источниковедческого анализа судебника становится понятным, что законы Инэ, датированные концом VII в. и записанные Альфредом, подверглись на рубеже IX–X вв. значительной правке и частично отражали реалии уже альфредовского времени.

Начиная с законов Инэ, за рабом-esne были закреплены право брать в аренду различные предметы вооружения и обязанность самостоятельно нести материальную ответственность за их сохранность. Хотя рабы до конца IX ― начала X в. продолжали претерпевать суровые телесные наказания за некоторые преступления (кастрация за прелюбодеяние с чужой рабыней), другие проступки они могли, подобно рипуарским рабам VII в., выкупать. К последним относились, прежде всего, нарушения рабами запрета на работу в воскресный день или во время церковных праздников без ведома господина.

По результатам проведённого в диссертации текстологического анализа становится ясно, что замена телесного наказания штрафом появлялась в судебнике на протяжении X в.; в «Договоре Эдварда с Гутрумом» (920-930-е гг.) замена бичевания раба штрафом уже выглядит «общим местом». Тем не менее, ни Инэ в VII в., ни Альфред в IX в. не порицали саму практику работы раба на своего господина в воскресные дни, в то время как свободным людям работать было запрещено под угрозой обращения в рабство[1371]; запрет принуждения хозяином раба к воскресному труду появился лишь в законодательстве англо-саксонских королей первой половины X в. (законы Эдварда).

В первой половине и середине X в., в период правления королей Эдварда, Этельстана и Эдмунда, социально-правовой статус англосаксонского раба оставался во многом противоречивым, близким к бесправию. В судебной сфере господин продолжал нести ответственность за его доставление на суд, а также платил штраф за невыдачу раба судье. При наличии свидетелей того, что господин знал о краже раба, тот выплачивал свою виру или даже всё имущество. К рабам продолжали применяться суровые кары: троекратное бичевание, отрубание мизинца и даже смертная казнь в случае воровства и бегства поодиночке или в составе группы таких же рабов. Скорее всего, такие жестокие наказания были связаны с необходимостью разгона разбойничьих шаек, число которых значительно увеличилось с момента образования Денло.

Тем не менее, англо-саксонский раб также обладал в начале X в. такими правами, которые были связаны в варварском обществе с состоянием «позитивной свободы». Так, он участвовал в сделках с движимостью (купля, продажа, обмен) без посредничества господина (хотя, по-видимому, с его согласия). Сам факт участия раба в ордалии говорил о том, что он, подобно франкским рабам из меровингских капитуляриев VI в., постепенно становился субъектом права. Законы королей Англии в начале X в. ещё более отчётливо демонстрировали ту же самую тенденцию, которая была характерна для Рипуарской правды тремя веками ранее — переход обширных масс бывших свободных земледельцев в число лично зависимых крестьян, сидевших на землях светской и церковной знати. Категориальный аппарат англо-саксонского права гораздо подробнее, чем Рипуарская правда, описывает основные категории таких людей: обезземелившихся, оставшихся без судебного покровительства, попавших в долговую зависимость, — которые через столетие станут основой для формирования слоя вилланов в английском маноре.

Последний период эволюции института рабства, длившийся у франков и англо-саксов сопоставимое количество времени (около 100 лет), неразрывно связан с началом образования нового социального слоя — средневекового зависимого крестьянства, сформировавшегося из имевшихся прослоек неполноправного и лично зависимого населения раннесредневековых королевств. Для франков этот период протекал раньше (с середины VIII до середины IX в.), для англо-саксов — позднее (с середины X до начала XI в.); для обоих народов он ознаменован фиксацией первых в своём роде законодательных источников, «инструкций» по ведению хозяйственной деятельности в поместье («Капитулярий о поместьях» конца VIII в. и «Трактат об управлении вотчиной» середины X — середины XI в.).

Согласно данным каролингских капитуляриев середины VIII ― начала IX вв. и англо-саксонских законов второй половины X ― начала XI в., господин, как и ранее, отвечал за преступления рабов, но сам раб получал новые судебные права: право требовать вмешательства в своё дело императора (очевидно, в лице его агентов) для установления справедливости, право давать судебную клятву и т. д. Данные о постепенном подъёме «стоимости» жизни рабов во франкском обществе начала IX в.[1372] и допуске рабов к свидетельским показаниям содержит и Правда франкская хамавов.

Напротив, не имевшие своих участков бывшие свободные франки лишались права выступления в суде в качестве свидетелей; в этом они приближались по своему статусу к рабам Pactus legis Salicae, что вынуждало их, подобно англо-саксонским «людям без глафорда», поступать под покровительство богатых землевладельцев. Бывшие свободные, попавшие под власть крупнейших англо-саксонских магнатов, достигли ещё большего сходства с рабами салических франков эпохи правления Хлодвига в сфере ответственности за кражи и другие преступления в конце X в.: при вызове их к ордалии и уличении в краже во второй раз (а в некоторых случаях — даже в первый раз) их казнили так же, как и рабов.

Наличие у франков и англо-саксов в этот период общих тенденций эволюции социального и правового статуса рабов неоспоримо: они выражались в «прикреплении» всех зависимых от земельного магната людей (как ранее бесправных рабов, так и ранее свободных членов варварского общества) к земле его поместья или конкретной профессии и сфере деятельности (кузнеца, плотника, посыльного и т. п.); обязательной выплате господину натуральных и денежных податей вкупе с отработкой в его пользу дополнительных повинностей (извозной, посыльной службы и т. п.); фактическом изъятии всех судебных полномочий владельцем поместья у короля и его агентов (или их даровании королём землевладельцу в рамках иммунитета); проведении судебной процедуры по жалобам или обвинениям рабов и зависимых крестьян только в поместном суде; требовании беспрекословной выдачи беглых людей (начиная со «свободных» и заканчивая рабами) прежнему хозяину. В наибольшей степени статус принадлежности к определённому поместью на правах его движимости и недвижимости выражен в праве франков конца VIII ― начала IX вв.: рабы и вольноотпущенники получали право создавать свою семью с рабынями (при условии, что у них был один и тот же патрон); за ними закреплялись некоторые сельскохозяйственные инструменты и скот. В конечном итоге, франкские рабы получили от Карла Великого право на передачу участка своим родичам через несколько поколений, что говорило об устойчивости их социальных связей в структуре светских и церковных поместий IX в.

В рамках королевских (в первую очередь) и монастырских поместий, а также владений крупнейших земельных магнатов, процессы слияния рабов с прочими категориями лично и поземельно зависимых людей (бывших свободных, попавших под опеку, получивших от сеньора землю в пользование) в обеих правовых традициях — франкской и англо-саксонской, — стали настолько отчётливыми и стремительными, что их социально-правовой статус практически перестал различаться законодателем.

Вольноотпущенники, обозначенные различными терминами в разных правовых традициях (франки — litus, libertus, cives Romanus; англо-саксы — læt, folcfry, liesenga), и во франкских королевствах, и в англо-саксонской Англии играли примерно одинаковую роль. Несмотря на неоднократные попытки исследователей определить этническую специфику отдельных категорий (разделение «германских» и «римских» способов отпуска на волю у франков; предположение о заимствовании англо-саксами термина folcfry из Эдикта Ротари середины VII в. и liesenga — из правовых традиций данов), необходимо отметить, что в действительности основным коррелятом для определения места вольноотпущенника в раннесредневековом обществе были его отношения с патроном — своим прежним хозяином.

Некоторая часть отпущенных на волю людей получала полную свободу. Такая категория в праве салических и рипуарских франков VI–IX вв. носила название homo denariatus или homo cartularius. По-видимому, некоторая часть франкских и англо-саксонских литов в VI–VII вв. также получала через одно или несколько поколений полную свободу от бывшего хозяина. Примечательно и то, что «полный» отпуск был единственным известным видом освобождения в Pactus legis Salicae семьи А (т. е. времени Хлодвига).

Однако гораздо значительнее было число тех отпущенников, которые получали неполную свободу при отпуске на волю, оставаясь под покровительством своего патрона. К ним у рипуарских франков и хамавов в VII–IX вв. относились такие категории, как cives Romanus, tabularius, libertus, tributarius, бóльшая часть прослойки литов; у англо-саксов — folcfry, большинство литов с самым низким вергельдом (т. е. вольноотпущенники в первом поколении). Все они в той или иной степени были привязаны к персоне своего господина, не получив полноправия: так, выморочное имущество и вергельд folcfry доставались не его родственникам, а его патрону; tabularius считался свободным человеком в рамках рипуарского общества VII в. лишь формально, в действительности передавая весь свой доход в пользу церкви, на алтаре которой получил «свободу».

Вместе с тем, даже не обладая полноправием и многими элементами «позитивной свободы», все перечисленные категории не могли быть определены по своему социально-правовому статусу как полностью бесправные рабы. Многие из таких вольноотпущенников (как, например, литы, табулярии во франкском праве VI–VIII вв.; трибутарии в «Капитулярии о поместьях» конца VIII в.) обладали землёй, движимым имуществом, нередко — даже рабами и зависимыми работниками, которыми они могли в ограниченном масштабе распоряжаться.

Таким образом, они фактически приближались по своему статусу к лично зависимому населению франкских поместий начала IX в. и английского манора X ― начала XI в. При определённых условиях они могли выкупиться на волю, но большинству, как прочим обедневшим и обезземелившимся жителям Северной Галлии, Среднего Рейна и Английского королевства, приходилось искать материальную опору и поддержку, судебную защиту у наиболее влиятельных светских и церковных земледельцев. В результате после формирования империи Каролингов и Английского королевства в IX–X вв. вольноотпущенники недолго оставались самостоятельной прослойкой: основная их масса по мере развития крупного землевладения, роста королевских земельных пожалований и иммунитетов попала в личную и поземельную зависимость от владельцев поместий, пополнив тем самым социальную базу формирующегося крестьянства (сервов — в Империи Карла Великого, вилланов — в Английском королевстве второй половины X — первой половины XI в.).