Feel Good. Книга для хорошего самочувствия

1. Руки дровосека

Алиса, как и все, слышала рассказы о писателях, постепенно погрязавших в наркотиках, пьянстве и безумии. Она не помнила имен, кажется, Бодлер, кажется, Эдгар Аллан По, такого типа авторы… Она слышала о них, но никогда по-настоящему не верила в этот образ писателя, бродящего по квартире, где все вверх дном, небритого, немытого, лохматого, с запавшими от ночных глюков глазами, с изнуренным телом и с пылающей душой.

В сущности, она всегда думала, что «писать роман» — не такая уж тяжелая работа, а уж тяжелых работ она знала немало: продавать обувь, мыть офисы, проводить инвентаризацию в магазине «Сделай сам», трахаться с незнакомцами и все другие тухлые подработки, за которые она бралась в последние годы, оставшиеся в ее памяти, каждая на свой манер, подлинным мучением. Мир был полон тяжелых работ, к которым скверно устроенная экономическая система толкала мужчин и женщин: делать канцерогенные гамбургеры, убивать животных на бойнях, охранять склады с ядовитыми и бесполезными веществами, контролировать пассажиропоток в метро, продавать промышленную выпечку в подвалах торговых центров, прочищать анусы в клиниках эстетической хирургии, выносить чужую помойку и еще много, много работ, унижающих дух и калечащих тело. Для Алисы писать представлялось домашним, уютным занятием, это была «удаленка». И потом, это занятие, в силу почти священной ауры, окружавшей писателя, представлялось ей деятельностью «социально значимой»: школы носили имена писателей, но ни одной школе не было присвоено имя биржевого маклера или трейдера из Сити. Короче говоря, деградация физического и душевного здоровья писателя казалась ей фантазмом или, может быть, кокетством, ни в коей мере не отражающим действительность. Но в эти два дня или, вернее, две ночи работы Алисе пришлось пересмотреть свое мнение о том, что такое писать роман. Была первая ночь, та, в которую Агата заболела менингитом, в эту ночь она по-настоящему начала писать. Это был странный момент, когда ей показалось, что история высасывает, подобно вампиру, часть ее самой. С другой стороны, история, высосавшая часть ее, симметричным движением проникла в ее, Алисин, ум, и эта часть истории, угнездившись в ней, теперь подняла шум и гам, устроила полный хаос, совершенно не считаясь с тем, что происходило в реальной жизни Алисы, например со скоротечным менингитом, грозившим убить крошечную девочку.

В общем, с этими ее частями, которые куда-то уходили, и кусками романа, враставшими внутрь, Алиса теперь чувствовала себя не совсем Алисой.

За две ночи это ощущение распада усилилось. Днем, задремав в кресле педиатрического отделения больницы, она была одновременно там и не там, наполовину в педиатрическом отделении, наполовину в номере отеля «Кастель Монастеро». Вечером, когда она возвращалась домой и Ахилл рассказывал ей про свой день, она тоже была не совсем с ним. Она старалась, потому что больше, чем когда-либо, чувствовала себя плохой хозяйкой и плохой матерью, но силы, внедрившиеся в ее ум, были такими мощными, что она никак не могла им противостоять, — с тем же успехом можно было пытаться удержать прилив руками. Она спрашивала: «Как прошел день?», но не слышала ответа Ахилла, который терялся за шумом, поднятым растущей в ее голове историей. Она спрашивала: «Ты голоден? Хочешь поесть попозже?» и через минуту снова задавала тот же вопрос, потому что забывала, что уже спрашивала: «Ты голоден? Хочешь поесть попозже?» Эти странности смешили Ахилла, но Алису пугали, и она старалась взять себя в руки; когда Ахилл попросил ее повторить с ним задание по географии, она села очень прямо напротив него и приготовилась слушать, но едва он заговорил о Луаре, Сене и Гаронне, как ее внимание рассеялось и ее перебросило в пространственно-временные рамки начатого романа. Ахилл этого не заметил, но она ругала себя и клялась исправиться (но как?), скоро, как можно скорее, как только придет в себя, если вообще когда-нибудь придет.

А потом, когда ужин был съеден и посуда наскоро вымыта, она открывала ноутбук и, с жадностью потерпевшего кораблекрушение, изголодавшегося за долгие месяцы в открытом море, принималась писать. И тогда, как это было в первую ночь, она уносилась далеко от себя, куда-то вне времени и пространства, она не помнила, кто она, забывала свою жизнь с ее проблемами; забывала, что у нее есть сынишка, за которого в обычное время она отдала бы свои глаза; забывала, что в момент безумия и отчаяния похитила крошечную девочку и, сама того не желая, полюбила ее истинно, глубоко, бесконечно, как родную дочь; забывала больницу, забывала про страх перед будущим; забывала про боль в спине и тяжесть в ногах; забывала, что она уже старая; забывала даже, что пишет, что ее пальцы стучат по клавиатуре компьютера, она просто была не здесь, она была там, где существовала только рождающаяся история.

Эту историю (и это было странное чувство) будто сочинила не совсем она, эта история была в какой-то мере ее собственной жизнью. Как ребенок, который должен родиться. Да, история — это и есть ребенок, который должен родиться. Мать только отчасти его автор.

У Алисы уже появилась общая канва и герои. Она хотела написать историю со всеми качествами feel good, о которых говорил Том. Но история вырывалась за рамки с неожиданной силой, вынуждая ее к таким сюжетным поворотам, о которых она и не думала. Немного удивившись поначалу, Алиса сопротивлялась, но вскоре поняла, что это напрасный труд, и отдалась на волю сюжета.

Она понятия не имела, хорошо ли то, что она пишет. Перечитывать не было времени.

Воображение сорвалось с цепи, и ей приходилось следовать за ним, перечитает позже. Иногда она заглядывала в статистику документа (с пробелами). Том сказал ей, что двести тысяч знаков — норма. Меньше — слишком коротко. Больше — тоже хорошо, но свыше пятисот тысяч книга становится толстой, а толстые книги продаются хуже, потому что цена, как и толщина, отпугивают возможных читателей. В первый раз было пять тысяч знаков, потом десять тысяч. К концу первой ночи она дошла до сорока тысяч. К концу второй до ста десяти тысяч.

Сегодня Алиса провела третий день в больнице. От усталости у нее кружилась голова. Она проводила долгие часы, полулежа в кресле в палате Агаты, которая выздоравливала на диво быстро. Регулярно приходил молодой педиатр, проверял цвет кожи, рефлексы, слушал сердце. Брали анализы крови, которые малютка терпела, как большая, сделали магнитно-резонансную томографию мозга с контрастным веществом, чтобы выявить возможные повреждения или аномалии, но ничего не нашли. К Агате вернулась ее живость, она немного похудела, но уже набирала вес, отлично реагировала на все раздражители, даже улыбалась, и Алисе сказали, что ее можно выписывать, только надо показаться снова через месяц, чтобы убедиться, что не осталось никаких последствий. Для Агаты эта ночь в больнице была последней.

Алиса вышла из больницы с облегчением: значит, все-таки в ее жизни не все оборачивается катастрофой. Несмотря на усталость, она шла быстро, ей хотелось скорее к Ахиллу, обнять его, сказать, что она его любит, попросить прощения за эти последние дни, когда она «отсутствовала», но главное — ей хотелось, чтобы наступил вечер и она могла бы продолжить роман с того места, на котором его оставила.

Она открыла дверь своей квартиры и увидела сидящего рядом с Ахиллом Тома.

Том был у нее дома.

Том сидел за ее компьютером.

Том читал ее сто десять тысяч знаков.

Том поднял голову, и она увидела, что он взволнован. Он произнес одно только слово:

— Алиса.

— Это я сказал ему, что можно, — вмешался Ахилл.

Алиса спросила себя, сердится ли она, и решила, что нет. В конце концов, этот роман был почти совместной работой. Рано или поздно Том все равно прочел бы его, чтобы высказать свое мнение и внести поправки.

Том смотрел на нее пристально, непонимающим взглядом, как будто в маленькую столовую вошел олень.

— Алиса… — повторил он. — Я прочел… Прочел…

— Я еще не закончила… Я не знаю… Я, кажется, дала себе волю. Многое надо поправить, но я хотела писать побыстрей, и…

— Это замечательно! — сказал Том.

— Замечательно?

— Как ты это сделала?

— Не знаю. Мне просто было там хорошо. Ты находишь, что это «замечательно»? «Замечательно» — это очень сильное слово. Ты уверен, что хочешь употребить именно его, а не просто «хорошо» или «неплохо»?

Том вскочил и стал расхаживать по крошечной столовой.

— Нет… Нет… Это замечательно… Черт, черт, это замечательно, это все, о чем мы говорили, feel good есть, но ты вышла за рамки. Это уже не просто feel good.

— Правда? Ты так думаешь?

— Мне никогда ничего подобного не написать. Видишь, у меня дрожат руки!

Он показал ей руки. Они дрожали.

— Но тебе не кажется, что многое хромает?

— Нет… Разве что есть мелкие огрехи, но и только. Выглядит просто здорово. Ты должна продолжать, непременно должна продолжать. Не бросай, пока не закончишь!

Алиса не знала, верить ему или нет. Может быть, он говорит это в надежде переспать с ней еще раз.

— Ты так говоришь, чтобы доставить мне удовольствие? — спросила она. — Я хочу сказать, это ни к чему… Я все равно хотела тебя увидеть. Даже если ты скажешь, что все очень плохо, это ничего не меняет. Ты можешь говорить честно.

— Я и говорю честно. Абсолютно честно! Это великолепно, и ты должна закончить. Я не знаю, будет ли это продаваться и озолотит ли тебя, понятия не имею. Ноя знаю, что это великолепно, и знаю, что ты должна закончить. Ты просто не имеешь права не закончить!

Алиса почувствовала, что краснеет. Как рукой сняло усталость и разбитость последних дней, ей показалось, что мир вдруг стал другим: больше, прекраснее, в нем легче дышалось.

— Агата заболела, и я проводила все дни с ней в больнице.

— Я знаю. Ахилл мне все рассказал.

— Ее выпишут завтра. Я могу работать вечерами, когда она спит.

Том подумал немного и спросил:

— Если бы у тебя было тихое место на пару недель или на сколько потребуется, тебе работалось бы лучше?

— Да. Конечно. Но как быть с Агатой и Ахиллом?

Том потер дрожащей рукой подбородок:

— Вот что я предлагаю: отправляйся ко мне.

Я дам тебе ключи, а сам останусь здесь с детьми.

— Что?

— У меня тоже был ребенок. Я вполне справлюсь с младенцем. И уверен, что смогу поладить с Ахиллом. Это только пока ты не закончишь.

Алиса положила сумку и села за стол. Обхватила голову руками.

— Не знаю. Я и без того никудышная мать. Я не могу бросить своих детей.

— Я не против… Если не слишком надолго, — сказал Ахилл.

— Ты их не бросишь. Будешь навещать, когда захочешь. В перерывах. Просто дай себе время закончить… И потом, в каком-то смысле ты это делаешь и для них тоже, разве нет?

— Да… В каком-то смысле… Но все равно это эгоистично, тебе не кажется?

— В каком-то смысле еще более эгоистично будет не закончить и вместо этого сидеть и лить слезы над своей судьбой и судьбой твоих детей.

Алиса встала и достала из холодильника бутылку белого вина, купленную по акции.

— Я согласна.

Том широко улыбнулся:

— Серьезно?

— Да, давай отпразднуем это плохим вином, это все, что у меня есть. Есть еще макароны с маслом, если хочешь поужинать с нами.

— Отлично! Это будет просто отлично.

Алиса разлила вино.

— Завтра я заберу Агату из больницы. Проведу день с ней. Будет хорошо, если ты придешь после обеда, вы познакомитесь.

— Отлично! У меня полно свободного времени.

За вечер Том еще несколько раз повторил, что сто десять тысяч знаков, которые написала Алиса, «великолепны». Потом, выпив два бокала плохого белого вина, он сказал «необычайны». После третьего бокала громко объявил: «Ты гений, Алиса! Гений». Алиса тоже выпила, поэтому почти поверила ему. Позже, когда Ахилл ушел спать, Алиса подошла к Тому, и они долго целовались.

— Хочешь остаться? — спросила она.

— Да, конечно… Но Ахилл? Ему будет не по себе, если он увидит меня здесь завтра утром.

— Да… Наверно… Ты прав… Он много пережил за последние недели.

Они еще долго целовались, как подростки, потом Том поднялся:

— Черт, я совсем забылся и отвлекаю тебя. Тебе надо работать. Я приду завтра в четыре.

Как и в прошлые ночи, Алиса писала и уснула, будто отключилась. Назавтра она вышла из дома с Ахиллом и отправилась в больницу. Девушка на ресепшене протянула ей документы, которые она должна была «дать подписать матери ребенка», когда та вернется.

— Я все принесу, как только смогу, — сказала Алиса.

Она поблагодарила молодого педиатра, поблагодарила медсестер, взяла Агату и пошла домой. Вернувшись, она долго мыла девочку в ванне, та вся пропахла больницей. Алиса читала в одной статье, что с младенцами надо разговаривать, потому что они все понимают, и сказала:

— Меня не будет несколько дней. С тобой и Ахиллом побудет очень добрый дядя.

День клонился к вечеру. Вернулся из школы Ахилл, а вскоре после него пришел Том. Алиса дала ему кое-какие практические указания и сказала, что будет хорошо, если они вместе расскажут Агате сказку, пока она не уснула, «чтобы ребенок привык к твоему голосу и твоему присутствию». Так они и сделали: Том на ходу сочинил сказку про голубую курочку, которая умела читать мысли. Агата смотрела на него с любопытством, пока не уснула. Том дал Алисе ключи от своей квартиры, код вайфая, технические инструкции на случай, если остынут батареи. Он крепко обнял ее и сказал:

— У тебя хорошо получится, у тебя получится просто отлично.

— Хочешь, я буду давать тебе читать написанные куски?

— Делай как хочешь, ты вольна поступать только так, как ты хочешь.

Уже в дверях Алиса достала из кошелька сто шестьдесят евро и дала их Тому.

— Держи. Остальное верну позже. Но здесь, с детьми, они тебе нужнее, чем мне.

— Ты уверена?

— Да.

И она ушла.

В дорожной сумке у нее лежали ноутбук и кое-какая одежда на смену. Последние слова Тома крутились в голове: «Ты вольна, ты вольна!» Эта воля была необычайным ощущением, к которому Алиса не привыкла.

Она пришла к Тому. Было немного странно находиться в квартире человека, которого она, в сущности, так мало знала. На столе в гостиной стоял букет цветов и рядом записка от Тома: «Будь как дома, в холодильнике есть еда (и я постелил чистые простыни). Хорошо тебе поработать!» Она улыбнулась. Какой он и правда добрый. Заслуживает ли она, чтобы он был так добр к ней? Ей казалось почти странным, что кто-то к ней добр.

Она поставила ноутбук на стол и принялась за работу.

Проработав несколько часов, она уснула. Проснулась в непривычный час, незадолго до восхода солнца, не вставая с постели, взяла ноутбук на колени и снова писала. В девять часов она сделала паузу, чтобы съесть кусок хлеба с сыром, выпить стакан воды и позвонить Тому. Дети были в порядке. Ахилл ушел в школу, погода стояла хорошая, и Том собирался вывезти Агату в парк. Алиса продолжала писать, сто десять тысяч знаков стали ста двадцатью тысячами, потом ста тридцатью, и она даже не заметила, как стемнело. Усталая, она уснула рано, но, как и вчера, проснулась среди ночи и, не вставая, с ноутбуком на коленях, щурясь от света экрана, принялась писать.

Так она работала три дня. За эти три дня ее метаболизм, казалось, изменился, она жила в ритме своей работы, ни на что не отвлекаясь, и вскоре совсем перестала замечать смену дня и ночи. Писала она с середины ночи до конца дня. То долгими часами, то как бы приступами. Иногда тысячи знаков лились сами собой, как течение реки. Иногда работа замедлялась, стопорилась, как засыхающая глинистая почва, потом сдвигалась с места, медленно, постепенно. Иногда Алиса останавливалась и перечитывала две-три последние страницы; каждый раз она ужасалась, находя текст неуклюжим, топорным, искусственным. Ей казалось, что от него так и шибает усилием. Она подумывала все бросить, подленький голосок внутри нашептывал ей, что «писатель» — это профессия, что книгу не напишешь с кондачка и это не для женщин в годах, всю жизнь продававших обувь. В ярости она переписывала две-три страницы, чистила их, пока они не становились приемлемыми, и, убедившись, что теперь ей за них не стыдно, забывала их.

Однажды, Алиса не могла бы сказать, в котором часу, в дверь позвонили. Она вздрогнула. Никто не должен был звонить. Она подумала, что кто-то ошибся дверью или это свидетели Иеговы, и не стала открывать, но звонки продолжались. Она ответила в домофон:

— Да?

Послышался женский голос:

— Это Полина, жена, то есть бывшая жена Тома. Том здесь?

— Нет, э-э… Я временно занимаю квартиру.

— Мне просто надо забрать кое-какие вещи, это две минуты, можно подняться?

Алиса колебалась. Она ничего не знала об отношениях Тома с женой. Согласился бы он, чтобы она ее впустила? Голос Полины в домофоне добавил:

— Пожалуйста.

Скрепя сердце Алиса открыла дверь. Полина посмотрела на нее удивленно:

— А, так мы ведь уже встречались… Вы заходили с малышкой.

— С Агатой.

— Да! Точно! Как она поживает?

— Хорошо, спасибо.

— Мне надо зайти в спальню, взять куртку, которую я забыла, вы позволите?

— Да, пожалуйста.

Полина ушла в спальню, Алиса услышала, как открылась и закрылась дверца шкафа, и она вернулась, держа в руках толстую лыжную куртку.

— Вот, нашла.

— А, хорошо… Я вижу, это очень хорошая куртка.

Полина направилась к двери, но остановилась:

— Вы здесь живете?

— Нет, то есть… Том предоставил мне квартиру, чтобы я спокойно закончила роман.

— Простите, меня это не касается.

— Ну не знаю… Думаю, на вашем месте я бы тоже спросила, что происходит, мы просто на время поменялись. Том занимается Агатой и моим сыном, пока я заканчиваю роман здесь, у него.

— Так вы тоже пишете?

— Нет, то есть да, я пытаюсь… Я не… Я не настоящий писатель.

Полина огляделась, вероятно силясь уловить все воспоминания, находившиеся в этой квартире. Она погрустнела, казалось, эти воспоминания были не очень счастливыми.

— Знаете, — сказала она, — не надо стесняться, я рада, что он кого-то нашел.

— Но… Мы не… Мы не вместе.

— Да? Ладно, это не мое дело, ушла ведь я, с какой стати мне ревновать…

— Почему вы расстались? Что-то случилось?

Полина по-прежнему стояла посреди гостиной с толстой лыжной курткой, скатанной под мышкой. Она повесила ее на спинку стула.

— Извините, я умираю хочу пить, вы позволите мне стакан воды? — сказала она и направилась в кухню.

Она налила себе большой стакан воды из- под крана, выпила его залпом и повернулась к Алисе, вытирая губы:

— Знаете, не так-то легко жить с писателем. Когда-то я была сильно влюблена в него. Правда, очень влюблена. Том милый, забавный… Но он часто не совсем здесь, понимаете? Я хочу сказать, физически-то здесь, но где при этом витает его душа — Бог весть. Иной раз, когда мы были отпуске, он мог целыми днями не раскрывать рта, просто сидел в тени и смотрел в пространство с таким странным выражением, будто размышлял. Нет, я не хочу сказать, что мне нужен кто-то, кто болтал бы без умолку, но иногда мне казалось, будто я живу с призраком, что-то бесплотное тихо и неслышно перемещалось по дому, уловить его присутствие можно было только сверхчувствительными приборами. Надо любить одиночество, чтобы жить с писателем. Я вообще-то не знаю, все ли писатели такие, но думаю, это довольно часто встречается у людей профессии, в которой воображение — главный инструмент. Воображение у них занимает больше места, чем у обычных людей. Вот у дровосека, который рубит деревья, руки становятся большими, деформированными, эти руки могут только рубить деревья. А у писателя деформируется ум. Он проводит слишком много времени в несуществующих местах с несуществующими людьми, и в какой-то момент ему становится трудно вернуться. Помню одно Рождество у моих родителей; когда мы приехали, Том поздравил мою мать с днем рождения, он просто не понял, что это Рождество. Таких примеров я могу привести десятки, сотни. Поэтому наша дочь на него в такой обиде. Жена, наверно, еще может ужиться с таким человеком, но для ребенка это действительно трудно. Представьте, у вас есть отец, который вас любит, любит всем сердцем, но никогда не слушает вас, если вы рассказываете ему, как прошел ваш день, как вы упали на перемене, как несправедлив был к вам учитель, как вы получили лучшие в классе отметки. На ее семь лет мы решили поехать в Диснейленд, Том хотел, чтобы ей запомнился этот день рождения, он всем занялся заранее, получил специальное предложение и забронировал парк-отель, девочка себя не помнила от возбуждения. Но он ошибся и забронировал Парк «Астерикс», большую комнату в отеле «Три совы» с полным обслуживанием, «галльское гостеприимство в сердце парка». Диснейленд мы забронировать уже не могли — не осталось ни гроша. Вместо двух дней получился один, девочка была смертельно обижена… И это только один пример из многих… Она выросла с отцом, который ее любил, но никогда по-настоящему не слушал. Нет, он не плохой человек, он просто стал таким… Со временем… Потому что писал книги. Вы читали его книги?

— Нет. Никогда, — ответила Алиса, немного смутившись.

— Они хорошие. Странные, но очень хорошие. Они могли бы продаваться. Во всяком случае, лучше продаваться. Но никогда не происходило той химии, чтобы в какой-то момент книга «пошла». Я думаю, что со временем отсутствие успеха подорвало его дух. Вы бы попробовали прочесть хоть одну. Они все здесь.

Полина показала на полку, где стоял десяток книг.

— Я прочту.

— Ладно, я вас совсем заговорила, — сказала Полина и направилась к выходу.

Алиса осталась одна и продолжала писать.

Под вечер ей показалось, что вместо мозга у нее вата, теплая и стерильная. Она прикинула, что писала почти девять часов без перерыва. Когда она встала, боль пронзила позвоночник от затылка до поясницы. Ее трясло, как будто она сильно замерзла. В холодильнике нашелся овощной суп, она разогрела его и съела на диване, вся дрожа и закутавшись в одеяло. В книжном шкафу она взяла книги, написанные Томом. Некоторые выглядели совсем старыми, бумага плохого качества пожелтела, переплет расползался. Алиса начала «Семью бешеного пса», потому что на ней была наклейка: ПРЕМИЯ БИБЛИОТЕКАРЕЙ ГОРОДА ЛЕ-МАНА. Она сначала подумала, что название — это что-то вроде метафоры, но в книге действительно рассказывалась история семьи, которая, приютив брошенного щенка в кемпинге, обнаруживает у подросшего пса биполярное расстройство: верный и ласковый днем, ночами он убегает из дома и ищет жертв, которым мстит за свою несправедливую, по его мнению, судьбу. Читалось быстро, но сюжет был совершенно надуманный. Поначалу Алисе не понравилось, но наутро история не шла из головы, и она сказала себе, что книга все-таки хороша.

Она продолжала писать.

И, сочиняя фрагменты книги, начала пользоваться эпизодами из своей жизни. Она словно вырывала лоскуты из действительности и вклеивала их в свою историю: разумеется, дошло и до Северины. Ее лицо, угловатое и гладкое, как у ящерицы, рассеянный взгляд человека, которому плевать на ваши проблемы, красивые руки, точно новенькие инструменты, еще не вынутые из упаковки, — из всего этого она слепила портрет матери молодого художника. Чтобы передать страдания больной героини Натали, Алиса вспомнила часы, проведенные в бутике мадам Моретти, томительные часы в ожидании клиентов среди пар непроданной обуви, эти дни, когда скука была такой плотной, что казалась обвившими ее щупальцами чудовищного спрута. Отчаяние, которое она испытала, когда от нее ушел Натан, стало идеальным топливом для написания сцены во Флоренции, когда Маттео на кампаниле Джотто вдруг начинает думать о смерти. Наконец, воспоминание об ужасных каникулах в Египте и о кротости Ахилла, понявшего, что не увидит пирамид, позволило Алисе выстроить целую главу, в которой, увидев «Рождество», фреску Боттичелли на стене церкви Санта-Мария-Новелла, Натали понимает, что чувство, которое она испытывает к Маттео, — это «любовь, крепкая, как прутья ограды от акул» (получилось довольно длинно, но Алиса была горда этим образом).

Проходили дни и ночи, она их почти не замечала. Она поставила будильник на своем компьютере на 18:00. Когда он подавал сигнал, она звонила Тому, узнавала, как Агата (та была «милой», «прелестной», «очень резвой»), и разговаривала с Ахиллом. После этого ей требовался час или два, чтобы вернуться в благоприятную для писательства странную нарколепсию.

Прошло две недели.

И вот однажды, кажется среди ночи, Алиса поняла, что закончила.

Она долго смотрела на последнюю фразу последней страницы и, сама не понимая почему, заплакала.

Она плакала долго, залив слезами клавиатуру компьютера, а потом, когда слезы иссякли, налила себе стакан виски, выпила и проспала пятнадцать часов.

Проснувшись, она позвонила Тому и сообщила:

— Готово, я закончила. Я написала «Feel Good».

2. Искусство преступления

Том не имел ни малейшего представления о том, какой должна быть «великая книга». Вообще-то и что такое «хорошая книга», он толком не знал. Том знал (он немного стыдился этого и предпочитал держать при себе), что в области литературы у него начисто отсутствует вкус.

Что-то ему нравилось, что-то не нравилось.

Иногда ему нравилось то, что как будто нравилось всем.

Иногда то, что все находили совершенно бездарным.

Он помнил, как подростком, сам не зная почему, чуть не плакал, читая «Госпожу Бовари» («Ложились вечерние тени. Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь ветви, слепили ей глаза. Вокруг нее там и сям, на листьях и на земле, перебегали пятна света — казалось, будто это колибри роняют на лету перья. Кругом было тихо. От деревьев веяло покоем. Эмма чувствовала, как опять у нее забилось сердце, как теплая волна крови прошла по ее телу»[35]).

От чтения «Дневника горничной» Октава Мирбо у него осталось пронзительное чувство литературного очарования, он помнил это чтение, волнующее и густое, как сметана, тронувшее его физически, воптедтпее глубоко в мозг и устроившееся там, точно ласка в норке («Я еще не стара, но виды видала на своем веку, видала и людей во всей их наготе… Нанюхалась запаха их белья, их кожи и их души… Несмотря на духи, все это не очень приятно пахнет…»[36]).

Но частенько романы, гремевшие в начале литературного года, романы, удостоенные премий, романы, которые обсуждали на телевизионных площадках, о которых спорили, оставляли его совершенно равнодушным или, хуже того, нагоняли скуку. Он слышал, как авторы говорят о них умно, с блеском, читал статьи, раскрывающие их иконоборчество, решимость, потрясение основ, актуальность, смелость, просветительство, даже революционность, покупал их, открывал, начинал, но дочитать не мог. Они месяцами лежали стопкой у его кровати с загнутым уголком на двадцатой или тридцатой странице. Вечером, ложась спать, он видел, как они покрываются пылью и желтеют, чувствовал себя виноватым, что не имеет терпения продвинуться дальше, не дает им шанса, отвлекается на фильм, или детектив, или комикс, и говорил себе, что печально, когда не умеешь написать роман, который бы заметили, но еще печальнее, когда не можешь дочитать ни один такой роман до конца.

Когда Алиса прислала ему только что законченный роман «Feel Good», открывая документ в формате docx, он был готов к тому, что ему не понравится. Несколько недель назад он оценил первые главы, однако сомневался, что ей удастся удержаться на уровне. Он знал, что, скорее всего, заскучает, боялся этого, готовился к этому и обещал себе собраться с силами и дочитать до конца, а закончив, даже готов был солгать, чтобы не обидеть ее. Да, он скажет ей, что это «хорошо», что он «оценил» и что надо «непременно послать это издателю». Она пошлет и будет на его глазах томиться в тщетном ожидании ответа.

Так он думал, пока не начал читать продолжение романа.

И так же, как ему понравилось начало, ему понравилось и все остальное.

Том не мог сказать, хороша ли Алисина книга, но он дочитал ее до конца, не насилуя себя, он вошел в историю и вышел из нее «с охваченной пламенем душой» (выражение принадлежало Роберту Льюису Стивенсону, и он его очень любил).

Этот роман под названием «Feel Good» был настоящей литературой feel good, но в нем было что-то большее, что Том затруднялся определить: было что-то немного пугающее в описании ряда персонажей, она придала им мрачные и тревожные черты, были мутные места в некоторых уголках истории, и иной раз какой-нибудь эпизод он ощущал так реально и так ужасно, словно сердце пропустили через стиральную машину. От романа Алисы, при всех его качествах feel good, веяло еще и чувственностью, насущной, изголодавшейся чувственностью времен войны, в нем было, подспудно, но бесспорно, безумие, и, наконец, была на диво причудливая смесь счастья, наивного, по-детски радостного, и тоски, глубокой и ледяной, как океанская впадина.

Он позвонил Алисе, сказал, до чего ему понравился роман, и предложил увидеться сегодня же вечером. Книга была закончена, и теперь она могла вернуться в свою квартиру, а он в свою.

В эти несколько недель он все свое время посвящал Ахиллу и Агате.

Ему это понравилось.

Он столько лет раскапывал свое воображение, скреб его, как скребут дно реки в надежде найти золотую жилу или даже самородок (хоть маленький), что так и жил, погрузив руки в темные и зачастую бесплодные воды дна своей души, а дети разом вернули его в мир, в настоящую, большую, ясную действительность: мыть детей, кормить детей, слушать детей, играть с детьми, день за днем, неделя за неделей. Том пришел к выводу, что растить детей — занятие противоположное писанию книг: чтобы писать книги, надо придумывать действительность, чтобы растить детей, надо реагировать на действительность. И с Ахиллом и Агатой Том понял, что действительности ему, в сущности, не хватало.

Конечно, когда Хлоя, его дочь, была маленькой, он занимался ею, но не уделял этому достаточно времени, наверно, потому что был слишком молод, слишком зациклен на себе, на всех книгах, которые хотел написать, на убеждении, что он «вошел в литературу» (это выражение он всегда терпеть не мог), но с Ахиллом и Агатой все было иначе. Он уделял им больше внимания, настолько больше, что пришел к выводу: чтобы растить детей, лучше быть старым.

Наступил вечер. Том приготовил ужин, по его средствам роскошный: картошку, фасоль и жареную курицу. В доме хорошо пахло, дети были красивые, чистенькие и улыбающиеся, как в рекламе медицинского страхования, и Том ощущал поднимающуюся в груди волну гордости. Давно уже он не чувствовал, что ему что-то удалось.

Пришла Алиса. Том крепко обнял ее.

— Браво, браво, браво, — повторял он.

Она расцеловала детей, Том открыл бутылку вина и рассказал ей свой план:

— Твоя рукопись великолепна, но ей нужен самый лучший издатель. Не надо рассчитывать на удачу, надо найти издателя, который продвинет ее, вложится в раскрутку, издателя, связанного со СМИ!

— А ты такого знаешь?

— Да, большинство крупных издательств в силах это сделать. Но у нас нет времени рассылать им рукопись и ждать ответа. Денег совсем не осталось. Мой счет на отрицательном балансе, я начал снимать деньги с моей карты VISA. Я мог бы попытаться закончить роман и получить аванс в полторы тысячи евро, но с детьми у меня не получилось…

Алиса закусила губу.

— Мне очень жаль…

— Нет… Я не это хотел сказать… Я все равно не очень верю в мой роман… Я не знаю… Ладно, проехали… Короче, надо сделать все, чтобы твой роман заинтересовал кого-нибудь быстро, очень быстро, и чтобы ты получила аванс… Порядка двух или трех тысяч евро. Это много для первой книги, но я надеюсь, что мне удастся добиться этого для тебя.

— Как?

— Кое-кого я знаю. Я хочу сказать, я знаю кое-кого лично!

После ужина Том сложил свои вещи в дорожную сумку. Ахилл и Агата легли спать уже больше часа назад.

— Ну вот… Ты, должно быть, очень устала, ты же написала все это так быстро!

— Не знаю… Я чувствую себя немного пустой, но не то чтобы усталой.

Алиса прижалась к нему:

— Хочешь остаться ночевать?

Том заколебался:

— А дети, что они подумают?

— Дети тебя обожают. Я уверена, что они будут рады увидеть тебя завтра утром. И теперь у Агаты есть своя кроватка в комнате Ахилла, так что большая кровать снова вся моя.

Том остался ночевать.

Перед сном они занимались любовью, и на этот раз у него встал без труда. «Твердый, как камень», — с гордостью подумал Том.

Назавтра он вернулся в свою квартиру и распечатал триста четырнадцать страниц «Feel Good». Потом, включив компьютер, порылся в электронной почте в поисках адреса Анн-Паскаль Бертело. Он нашел его (в рассылке сотне авторов, приглашенных на книжный салон) и написал:

Он отправил письмо.

И стал ждать.

Ответа все не было, и к вечеру его охватила тревога: а что, если адрес неправильный? А что, если Анн-Паскаль не заинтересовалась? А что, если она больше не работает в издательстве? Тогда все затянется, и они с Алисой окажутся в полном дерьме.

Вечер он провел с Алисой и детьми.

— Ты послал роман тому человеку, которого знаешь? — спросила Алиса.

— Нет, я попросил о встрече. Я хочу передать рукопись лично в руки. Думаю, это подействует лучше, чем посылать файл.

В течение вечера Том регулярно проверял почту, но ответа по-прежнему не было. Беспокойство нарастало, он пытался скрыть его, чтобы не встревожить Алису. Но атмосфера была не такой радостной, как вчера. Том смотрел на Алису и думал: «Черт побери, может быть, ее роман не так уж хорош». Том смотрел на Агату и думал: «Черт побери, эта малютка похищена». Том смотрел на Ахилла и думал: «Черт побери, этот ребенок кончит в приемной семье». Том смотрел на себя и думал: «Черт побери, может быть, это последний ужин перед жизнью бомжа».

Как и вчера, он провел ночь у Алисы, но почти не спал: проваливался ненадолго в сон, а больше лежал с открытыми глазами, и тревожные мысли крутились в голове, как мухи в банке.

Утром на его письмо по-прежнему не было ответа. Он хотел написать снова, но побоялся показаться навязчивым. Настроение у него испортилось вконец: он видел себя жертвой закосневшей издательской системы и ненавидел издателей, организаторов ярмарок, журналистов, успешных авторов, ничего не понимающих читателей, книготорговцев, пресс-атташе, блогеров, клубы чтения, комментаторов с сайтов «Амазон» и «Бабелио». Каждый на свой лад, они сломали ему жизнь, украли судьбу, выбросили его на улицу. Он жалел себя и думал, что его книги лучше пошли бы полвека назад: когда больше читали (ему говорили, что «раньше» читали больше, но он не имел представления о цифрах), когда издавали меньше, до «издательского кризиса», о котором ему говорили всю жизнь, до электронного пиратства, когда люди не смотрели в метро Фейсбук или Нетфликс (он тоже это делал), вместо того чтобы читать книги, разумеется, его.

А потом, уже дома, все такой же злой, разглядывая пятно сырости на стене в кухне и почти чувствуя себя плесенью, разрастающейся по его окружности, он наконец получил ответ от Анн-Паскаль Бертело.

Он ответил:

И настроение его мгновенно изменилось: гнев и горечь стали радостью и оптимизмом. Знаменитая Анн-Паскаль Бертело, известная даже в Соединенных Штатах, где ее книги изучают в университетах, его не забыла, более того, она назначила ему встречу. Он вдруг почувствовал свою принадлежность к интеллектуальной элите, которую мало знает широкая публика, но те, кто «что-то значит», относятся к ней с большим уважением.

Назавтра Том принял душ, побрызгался туалетной водой, смазал волосы ухаживающим маслом с запахом «розового дерева», достал из гардероба одежду, которую считал наиболее подходящей для скромного, но первостатейного автора (темные полотняные брюки, ботинки из потертой кожи, вельветовый пиджак поверх шерстяного свитера), положил рукопись «Feel Good» в портфель и отправился на встречу.

Он сам не знал почему, но, по мере того как он подходил к издательству, где работала Анн-Паскаль Бертело, настроение его стремительно падало, и, войдя в кабинет, где она его ждала, он в очередной раз растерял остатки веры в себя.

Она была на месте, за маленьким письменным столом, заваленным книгами и рукописями, — сухое, как древесная кора, лицо, взгляд глубже колодца шахты, бешеной цены свитер на скелетоподобном теле. Ее окружала воинственная аура, свойственная знаменитостям «селф-мейд». Она встала, шагнула к нему, звонко чмокнула в обе щеки. От нее сильно пахло табаком и кофе, и Том окончательно оробел.

— Ну, как ты поживаешь? Написал что-нибудь недавно? — спросила она.

— О, знаешь… Немного… Так… Как сказал бы Поль Валери: «Писательство заковывает в цепи. Береги свою свободу!»

Сказав это, он почувствовал себя полным идиотом. Анн-Паскаль Бертело не стала развивать тему.

— Ты хотел показать мне рукопись?

Том открыл портфель и достал роман Алисы.

— Вот… Это она…

— Вообще-то ты мог бы послать мне ее по электронной почте. Не пришлось бы ехать.

— Да, знаю. Но я старой школы.

— Ладно…

Она взяла рукопись и посмотрела на титульный лист, хмуря брови:

— «Feel Good»?

— Да… Мне показалось, что это здорово.

Она полистала, бросила быстрый взгляд на выхваченную наугад страницу.

— И о чем это?

— Это история женщины, которая узнает, что неизлечимо больна и бросает все. Она влюбится в молодого итальянского художника. В общем, если рассказывать вот так, я понимаю, что…

Анн-Паскаль Бертело положила рукопись на огромную кипу рукописей на столе.

— О’кей. Я посмотрю. Хочешь кофе?

Тому казалось, что надо что-то добавить, но единственное, что пришло на ум, было:

— Нет… Спасибо… В общем, если захочешь связаться с автором, я оставил его координаты, то есть ее, на первой странице.

После этого повисла пауза. Он не знал, что еще добавить. Заерзав от неловкости, посмотрел на часы и сказал:

— О, уже четверть третьего! Мне надо бежать.

Том пошел к двери и взялся за ручку, зная, что пройдут недели, прежде чем у нее дойдут руки до этой рукописи. Мало того. Надо еще, чтобы ей понравилось. Он должен что-то сделать, чтобы она обязательно прочла сегодня же. Он обернулся:

— Прочти побыстрее. Автор в трудном положении.

— Да, сделаю все возможное, — ответила она с ноткой раздражения в голосе.

Отчаяние внезапно вдохновило Тома. Он выпустил дверную ручку, вернулся к Анн-Паскаль Бертело и заговорил, понизив голос:

— Прежде чем ты прочтешь, ты должна кое-что знать: у нее интересная биография… Я хочу сказать, непростая…

— Да? В каком духе?

В глазах Анн-Паскаль Бертело Том прочел интерес. Он понял, что это его шанс.

— У этой женщины глубокая рана… В детстве ее насиловал отец… Пятнадцать лет.

— Пятнадцать лет!

— Да, с четырех до девятнадцати. Мать не смела ничего сказать. В конце концов, когда ей исполнилось девятнадцать лет, она убила своего отца. Перерезала ему горло во сне кухонным ножом. К счастью, суд оправдал ее за отсутствием состава преступления. Она сказала себе, что никогда больше не будет бояться мужчин, и стала тренироваться в крав-маге[37] и владении оружием.

Анн-Паскаль Бертело взяла рукопись из стопки и уставилась на заголовок. Приободрившись, Том продолжал:

— Потом она родила ребенка от палестинского солдата. Это могло бы наконец стать началом спокойной жизни, но, когда ребенку исполнилось четырнадцать, он исчез.

— Боже мой!

— Да. Это ужасно. Но это еще не все: после исчезновения сына ничто больше не держало ее здесь, и она решила примкнуть к ополчению езидских женщин в Сирии и сражаться на их стороне против террористов.

— Вау… Какое мужество! Это невероятно! — впечатлилась Анн-Паскаль Бертело.

— Да! Мужество на грани безумия. Там она обучала их всему, что знала сама в области самообороны и партизанской войны. Езидские женщины прозвали ее Белой Вдовой. Она освобождала целые деревни и спасла сотни женщин, которых удерживали в сексуальном рабстве.

Том заметил, что руки Анн-Паскаль слегка дрожат от волнения. Это еще приободрило его, он разошелся и, наклонившись к ней, продолжил тоном заговорщика:

— А потом однажды, когда они брали штурмом укрепление, она бросила осколочную гранату в бункер, где сидел снайпер. Ворвавшись в бункер и склонившись над растерзанным телом, она обнаружила, что это был ее сын! Она убила собственного сына, которого искала много лет!

— Не может быть! — выдохнула ошеломленная собеседница.

Том сам удивился, что его история оказала такое действие, но сказал себе, что, в конце концов, сочинять истории было его профессией долгие годы.

— Может! — подтвердил он. — По возвращении она написала эту книгу. Не для того, чтобы поделиться своим опытом, но чтобы восстановиться, вернуться к жизни.

Анн-Паскаль Бертело смотрела на рукопись «Feel Good» как на священную реликвию.

— Хорошо… Я прочту. Конечно, не могу тебе ничего обещать, но прочту сегодня же вечером и очень скоро тебе позвоню.

На этот раз она крепко обняла Тома. В этот простой и непосредственный жест она вложила почти братские чувства.

— Спасибо, что доверяешь мне, — сказала она.

Покинув кабинет, Том преисполнился безграничной гордости: ему удалось, удалось, Анн-Паскаль Бертело прочтет рукопись сегодня же вечером и будет потрясена, как был потрясен он. На этом кончится дурная карма его жизни, звезды наконец-то расположились благоприятно, Алисе предложат аванс в несколько тысяч евро, они разделят его на двоих, обеспечат себя, и Алиса будет поражена его смелостью! Она говорила о культурном налете? Ну вот, он взломал первый замок банка с мастерством артиста большого бандитизма!

Он позвонил ей и с гордостью сообщил, что скоро приедет, потому что им надо поговорить.

3. Конец времен

Когда Том рассказал Алисе, как прошла встреча с Анн-Паскаль Бертело, ей показалось, что она сейчас расплачется. Горло сжалось, глаза наполнились слезами, зрение помутилось, как будто она тонула в мутных водах озера.

Но слезы так и не пролились, и она не расплакалась.

Ее затошнило.

Затошнило в точности так же, как в тот день, когда мадам Моретти сообщила ей об увольнении.

В точности так же, как в тот момент, когда она поняла, что не знает, кто родители похищенного ею ребенка.

Она думала, что ее вырвет, голова слегка закружилась, и желудочная кислота, подступив к горлу, обожгла пищевод, как горсть раскаленных углей.

Но ее не вырвало.

Она смотрела на Тома. Он стоял посреди гостиной с победоносной улыбкой охотника, вернувшегося с гор с убитым бизоном. И тогда, после подступивших слез и тошноты, она поняла, что испытывает просто-напросто гнев.

Улыбка сошла с лица Тома, медленно, трагично, мелкими судорожными движениями.

— Что-то не так? — спросил он.

— Не так.

— Ты считаешь, что я хватил через край с этой историей про Белую Вдову, да?

Алиса сжала кулаки. Никогда в жизни ей так сильно не хотелось кого-то ударить.

— Да, ты хватил через край! Надо было просто отдать рукопись, а ты зачем-то нагородил этой дебильной лжи! Ты совсем спятил?

Лицо Тома стало светло-серым, как грязный песок. Дрожащим голосом он пытался защититься:

— Я хотел… Надо было, чтобы она прочла побыстрее… Из-за денег… Нам действительно срочно нужны деньги! Понимаешь?

— Нет, я не понимаю! Ты сказал, что роман хорош! А если он хорош, зачем тебе понадобились все эти небылицы? И что я теперь буду делать, если эта редакторша мне позвонит? Я должна притвориться, что это правда? Как я, по-твоему, заставлю ее поверить, что воевала вместе с езидами?

— Послушай, я тридцать лет в профессии!

— И тридцать лет у тебя ничего не получается! Твои книги никто не покупает! Тебя читает только жалкая горстка читателей! Тридцать лет, и все мимо, черт бы тебя побрал!

Том как будто стал меньше ростом. У него вырвался долгий мучительный вздох. Словно в поисках помощи он огляделся, однако увидел только голые стены Алисиной квартиры.

— Это было лучшее, что я мог сделать… Уверяю тебя… Черт, это же ты первая предложила мне налет. Ну вот, и я совершил налет!

Сидя за столом, Алиса больше не смотрела на Тома. Она чувствовала себя совершенно пришибленной, раздавленной жизнью и злилась на себя за то, что на миг поверила, будто ее паскудная судьба может в одночасье стать счастливой. Нет, паскудная судьба паскудной и останется.

Паскудной до конца.

— Ты должен был сказать мне об этом раньше!

— Мне пришлось импровизировать…

Алиса вдруг поняла, что не может больше выносить присутствия этого типа, не может выносить ни его вида, ни его голоса, не может выносить мысли, что дала себя соблазнить этому человеку, воплощающему поражение по всем фронтам. С пугающей ясностью она увидела в этом гнусную насмешку жизни, заставившей ее ненадолго поверить, что ее спасет такой же неудачник, как она сама.

— Уходи! Я хочу, чтобы ты сейчас же ушел, я не желаю тебя больше видеть! Никогда!

— Но Алиса!

— Убирайся! — закричала она.

Ее крик грянул, как выстрел, и Том вздрогнул, будто пуля попала ему в грудь. Он ничего не сказал. Застегнул пиджак и вышел из квартиры.

Алиса долго смотрела на дверь, за которой скрылся Том.

«Ну вот, все кончено», — подумала она.

И ей показалось, что отсутствие сразу после ухода за уходом, не совсем отсутствие, а что-то другое, очень странное и очень грустное одновременно.

Вот тут-то она наконец заплакала.

Она долго плакала, сидя за кухонным столом, уткнувшись лицом в скрещенные руки. Ее пуловер был залит слезами и соплями. Она рыдала так безудержно, что ей стало почти приятно.

Так она просидела долго, пока приход Ахилла не заставил ее взять себя в руки. Она постаралась скрыть свое состояние «в кусках», но по вопросительным взглядам Ахилла поняла, что ей это не удалось. Ложась спать, он сказал просто:

— Все будет хорошо, мама.

— Я знаю, — ответила она.

Она поцеловала его, поцеловала Агату и легла на свою кровать, чувствуя себя мертвой, пустой, ее словно выпотрошили, не осталось ни эмоций, ни мыслей. Она ощущала себя простейшим организмом, чья умственная деятельность сводится к самым элементарным жизненным функциям.

А назавтра, незадолго до полудня, ей позвонила Анн-Паскаль Бертело.

Алиса догадывалась, что она позвонит, и говорила себе, что должна к этому подготовиться. Она искала слова, чтобы объяснить ей, что вся эта история с изнасилованием, войной и убитым сыном — лишь абсурдный вымысел, плод бредовых фантазий дурака, но не ожидала, что Анн-Паскаль Бертело позвонит так быстро, и, когда сняла трубку, понятия не имела, что сказать.

— Здравствуйте, вы Алиса?

— Да.

— Здравствуйте, Алиса, я Анн-Паскаль Бертело. Том Петерман передал мне вашу рукопись. Я начала читать вчера вечером и не смогла оторваться. Закончила ночью. Мне очень, очень понравилось!

— Да.

— Если вы согласны, я хотела бы встретиться. Вы свободны в обед?

— В обед?

— Да. Ну, я не знаю… Сегодня.

— В обед сегодня?

Алиса колебалась. Она уже готова была сказать, что все рассказанное Томом — ложь, и тут взгляд ее упал на счет за электричество.

Третье напоминание.

Заказное письмо, грозившее ей «расторжением контракта» (что означало просто-напросто отключение). Это заказное письмо лежало сверху на стопке таких же счетов, которые она даже не вскрывала: телефон, вода, обязательная страховка, письмо из школы Ахилла, из больницы… В этих счетах, напоминаниях, предупреждениях, угрозах судебными исполнителями медленно, но неуклонно тонула ее жизнь, и эта встреча, возможно, была единственным якорем спасения.

— Хорошо, — сказала она.

Анн-Паскаль Бертело дала ей адрес ресторана. Собиралась она без особого желания: надела старые брюки, поношенный пуловер, кое-как причесалась, стянув волосы резинкой, найденной в кухне. Положила Агату в переноску, прикрепила переноску к колесам и отправилась в путь.

Она шла к ресторану с пустой головой, не зная, что сказать этой женщине, которая пригласила ее после лжи Тома. Только в одном она была уверена: есть ей совсем не хотелось. Разве что немного хотелось выпить. Это наверняка произведет плохое впечатление на «крупную издательницу», но ей было глубоко плевать!

Она пришла. Ресторан оказался большой и красивой брассерией, довольно шикарной. Пахло сливочным соусом и жареным мясом. Это были замечательные запахи, необычайные запахи, каких Алиса не вдыхала целую вечность. Сколько, кстати, она не была в ресторане? Наверно, лет десять. Может быть, больше. Алиса поискала издательницу взглядом, фотографии Бертело она видела в прессе и знала, что это маленькая женщина с тощим лицом и черными, как мазут, волосами. Она увидела ее за дальним столиком, в сторонке. В этом темном углу склонившаяся над айфоном издательница напоминала сидящую на ветке ворону.

Алиса направилась к ней. Бертело заметила ее, улыбнулась, «улыбка не воронья, настоящая хорошая улыбка», — подумала Алиса.

Анн-Паскаль Бертело встала, подошла к Алисе и крепко обняла ее со словами:

— Я так счастлива с вами познакомиться!

Потом, увидев Агату, воскликнула:

— Какая хорошенькая!

— Это Агата. Я ею пока занимаюсь. Ее родители за границей.

Они сели.

Бертело заказала бутылку белого вина, Алиса подумала, что у нее действительно есть шанс выпить, и это подняло ей настроение.

Официант принес меню, она заглянула в него, не было ни одного блюда дешевле двадцати пяти евро.

— Заказывайте что хотите, все за счет издательства! — сказала Анн-Паскаль Бертело.

Алиса выбрала камбалу меньер на гриле (ок. 350 г) с картофельным пюре — 37 евро (она так давно не ела камбалу, даже забыла ее вкус).

— Вы хорошо знаете Тома Петермана? — спросила Анн-Паскаль Бертело.

Алиса залпом выпила полбокала белого вина. Оно оказалось хорошим: сухое, как камешек, ледяное, как пощечина.

— Немного… Мы встретились…

— Забавный малый. Я к нему хорошо отношусь… Я читала его первые книги, но… Мне кажется, он так и не нашел свой стиль… Ладно, во всяком случае, это была хорошая идея принести мне ваш текст. Как я вам уже сказала, я просто влюбилась.

— Спасибо.

— Если вы не против, я хотела бы его издать. Я хочу сказать: я буду гордиться, если смогу его издать!

Алиса допила бокал. Она ничего не ела, и вино ударило в голову со скоростью одиннадцатиметрового.

— Супер! — сказала она. — Когда книга выйдет?

— Сейчас у нас март. Мне бы хотелось к началу литературного года в сентябре. Пожалуй, немного рискованно, потому что в это время выходят от шестисот до семисот книг. Но именно в начале литературного года интерес к книгам возрастает.

— Мне надо будет доработать?

— Нет… Мне все нравится как есть… Со всеми недостатками, с этим дрожащим светом, с его музыкой, хрипловатой и в то же время очень точной!

Алиса налила себе еще. Анн-Паскаль Бертело тоже не отставала. «Не дура выпить», — порадовалась Алиса. Издательница заказала вторую бутылку. Ее принесли вместе с рыбой. Теперь Алисе хотелось есть, она попробовала камбалу, нежную, отдающую лимоном. Обжигающе горячее пюре пахло трюфелями. Она подумала об Ахилле, ей так хотелось, чтобы и он смог когда-нибудь это попробовать.

— О’кей. В сентябре, — сказала она. И, вспомнив свой разговор с Томом, добавила: — Я хочу аванс!

Анн-Паскаль еще выпила. Щеки ее порозовели. Она весело рассмеялась:

— Разумеется, вы получите аванс. Ваш роман заслуживает хорошего аванса! Я, конечно, не директор… Но разумная сумма…

— Я хочу десять тысяч евро! — выпалила Алиса и сама ужаснулась непомерности этой цифры.

— Десять тысяч! Это много для первого романа. Обычно мы платим от двух до трех тысяч.

— Десять тысяч! — повторила Алиса. — Мне нужны эти деньги.

Анн-Паскаль Бертело допила бокал.

— Это много…

Алиса ничего не сказала. Издательница добавила:

— Но роман и правда хорош. Очень хорош. Я попытаюсь их убедить. Не могу ничего обещать… Это будет зависеть от коммерческого директора и даст ли зеленый свет большой босс…

— А сейчас у вас при себе сколько? — спросила Алиса.

— При себе?

— Да… Я действительно в непростой ситуации…

Бертело взяла сумочку, достала бумажник из потертой кожи и открыла его.

— У меня сто пятьдесят евро, — сказала она, доставая три банкноты по пятьдесят. Возьмите, если это вас выручит.

Алиса уставилась на протянутые банкноты:

— Вы… Вы правда мне их даете?

— Да! Конечно! Знаете, у меня тоже были трудные времена. Я знаю, как нелегко бывает дотянуть до конца месяца!

Алиса взяла деньги. Сильное волнение захлестнуло ее, как будто все, что она думала до сих пор о мире, о несправедливости, о деньгах, об эгоизме, было на самом деле неправдой.

— Спасибо. Я вам верну их! — сказала она.

Потом принесли еще бутылку вина, и, когда обед подошел к концу, Алиса слегка пошатывалась, вставая. Это был веселый хмель, и от алкоголя в крови, и от ста пятидесяти евро в кармане, и от совершенно сказочной возможности получить в ближайшие месяцы аванс в десять тысяч евро.

Алиса пришла пешком, и Анн-Паскаль Бертело пригласила ее в свое такси.

— Завезем вас по дороге, — сказала она.

В такси Анн-Паскаль Бертело с любопытством посмотрела на Агату.

— Как это странно — маленький человечек, — сказала она. — Странно, такой миленький и в то же время немного противный!

Алису разобрал смех. Она смеялась так, как не смеялась уже много лет. Бертело тоже засмеялась. Засмеялся даже шофер такси.

— У меня никогда не было детей. Даже мужика постоянного никогда не было. Я люблю мужиков, но чтобы был постоянно в доме, вот ужас-то!

— А это правда… про министра? — спросила Алиса, читавшая статьи о «Гениталиях республики».

Взгляд Бертело стал мечтательным. Казалось, она перебирает воспоминания:

— Да нет… Может быть… В общем, он был такой серьезный, поэтому ничего и не вышло… Но это было здорово… Член у него толщиной с мою руку!

— А сексуальные хищники в правительстве?

— О да, есть там извращенцы… Чем выше иерархия, тем они извращеннее.

Они еще посмеялись. Было так весело быть под хмельком и смеяться. Алиса не смеялась столько лет, что забыла, как это делается. Бертело продолжала говорить.

— Чего я так и не поняла — это власть делает их извращенцами или от извращенности возникает жажда власти. Например — в моей книге этого нет, — был один министр, который возбуждался флейтами…

— Флейтами?

— Да, блок-флейтами. Он платил девушкам и вводил им конец блок-флейты в вагину, а сам вставал на колени между их ног и играл мелодии, которые выучил в детстве.

Они снова засмеялись. Алиса больше не могла, когда такси остановилось перед ее домом, у нее болел живот от смеха. На прощание Бертело крепко обняла ее:

— Вы замечательная женщина, я так горжусь возможностью с вами работать.

Алиса поняла, что надо во всем признаться. Сейчас или никогда.

— Я должна… — начала она.

Анн-Паскаль Бертело перебила ее:

— Я пришлю вам контракт на неделе… Вы получите ваш аванс!

Больше ничего не сказав, Алиса пошла домой.

Она больше не смеялась.

Ей было стыдно.

Интересно, все ли налетчики испытывают такой стыд в день своего первого налета?

Она подумала, что это вполне вероятно.

4. Стать мужчиной

Алиса не давала о себе знать. Тому часто хотелось позвонить ей. Особенно сильно накатывало это желание по утрам, когда он еще не совсем пробудился от ночных грез и ему казалось, что невозможное возможно. Но то же желание не давало ему покоя и вечерами, когда воля была подорвана вторым стаканом вина. Он набирал номер Алисы, долго держал палец над кнопкой «вызов», но каждый раз не решался нажать, опасаясь возможных упреков с ее стороны и боясь окончательно доломать то, что уже было сломано. Он откладывал телефон, пытаясь убедить себя, но безуспешно, что, делая то, о чем его просили, — исчезнуть и не высовываться, — он проявляет силу характера, а не трусость.

Нужда в деньгах заставила его закончить роман. Он писал с отвращением. Машинально. Скучая. Как едят, не испытывая голода. Как занимаются любовью, не испытывая желания. Закончив, он едва помнил, о чем была его история. Он отослал текст, не перечитав. Ив Лакост позвонил и сказал, что нашел его «странным, но интересным». Том получил аванс в полторы тысячи евро, благодаря которым смог оплатить несколько просроченных счетов. Между делом он написал три детективных рассказа для «Стори Фэктори». Первые два об убийстве в Арденнах, третий о матери, убивающей своего ребенка-дауна. Последний не приняли и не оплатили (избегали темы инвалидов).

Финансовое положение стало критическим.

Надо было заработать хоть немного денег, чтобы выжить. В эти месяцы президент сказал, что «достаточно перейти улицу, чтобы найти работу», но Том знал, что не все так просто. Его опыт в колл-центрах ничего не давал, он был слишком стар, в этом секторе все изменилось за последние несколько лет. Он попробовал поискать работу в ресторанном бизнесе, но официанты требовались помоложе, а посуду мыли рабы из черной Африки. На стройках были нужны мужчины, способные носить с утра до вечера пятидесятикилограммовые мешки с цементом, а клининговые компании отказывали ему под тем предлогом, что «клиенты скорее доверят хозяйственные дела женщинам». За неимением лучшего он начал разносить рекламу по почтовым ящикам. Он забирал пачки рекламных листовок в офисе компании, специализирующейся на «мэйлинге», дома весь вечер складывал каждую пополам, а назавтра, таща за собой полную до краев тележку, разносил их, дом за домом, подъезд за подъездом, ящик за ящиком: скидки на оборудованные кухни, курица по акции, две пиццы плюс одна за полцены, дворники в подарок при покупке двух новых шин. Ему платили за количество разнесенных листовок (нечего было и думать о том, чтобы незаметно выбросить пачку, он должен был указывать названия улиц, которые обходил, и были проверки). Он получал 40 евро за семьсот листовок. Если ходить быстро, удавалось разнести их часов за десять. При работе каждый день набегало почти 300 евро в неделю, но бывали дни, когда на складе вообще не было рекламных проспектов. От ходьбы изо дня в день постоянно болело правое колено. Утром, перед уходом, он принимал противовоспалительное, массировал колено с разогревающей мазью, боль немного успокаивалась, но не проходила. Хуже всего было то, что из-за больного колена он ходил медленнее, теперь ему требовалось два дня, чтобы разнести семьсот проспектов, и доходы снизились вдвое.

Чтобы компенсировать потери, Том записался волонтером на клинические испытания. Он тестировал дерматологический крем для сухой и очень сухой кожи (провел два уик-энда в клинике и заработал 60 евро). За 200 евро он провел четыре дня в центре исследований сна (на нем тестировали тканевую маску для глаз, он должен был спать с датчиками по всему телу, ему снились кошмары), а за 350 евро поучаствовал в тесте обезболивающего с закодированным названием: целую неделю ему снимали электрокардиограммы, измеряли анальную температуру, брали анализы крови. На пятый день у него разыгралась тахикардия, и сутки он думал, что умрет. Центры клинических испытаний занесли его в черные списки, умирающая подопытная свинка — вещь недопустимая. Однако он мог продолжать тестировать пищевые добавки (но эти тесты были реже и хуже оплачивались). Подумал он и о сдаче спермы. Интернет-сайт клиники, занимающейся искусственным оплодотворением, предлагал «компенсацию» из расчета 50 евро за одну сдачу (с максимальной частотой два раза в месяц). Он приехал в клинику, но девушка на ресепшене сообщила ему, что предельный возраст — сорок четыре года. Это было особенно унизительно. Он зарегистрировался на сайте, предлагающем отвечать на опросы онлайн за деньги. Платили от 50 центов до 3 евро за опрос. В день можно было пройти четыре-пять опросов в самых разных областях: «благосостояние», «животные», «коммерция и ресторанный бизнес». Он делал это вечером, после того как целый день разносил проспекты. Это занимало от двух до трех часов, списки вопросов были длинные и скучные. Поначалу он всерьез пытался отвечать, под конец ляпал что попало. Он говорил себе, что его ответы вряд ли что-нибудь изменят в том, как та или иная ресторанная сеть, продающая кебабы, будет их продавать. Так он зарабатывал около десяти евро в неделю, порядка пятидесяти в месяц, для его бюджета это была солидная сумма.

Настало лето.

В конце июня он получил двадцать авторских экземпляров своего романа, вышедшего под названием «Скульптор плоти». Ему не нравилось название, не нравилась и обложка с акварельной иллюстрацией, изображающей человека со спины лицом к туннелю. Четвертая сторонка обложки гласила: «В „Скульпторе плоти“ Том Петерман исследует непростые любовные отношения времен глобализации». Том поставил экземпляр на полку книжного шкафа, предназначенную для его книг. «Еще один», — только и подумал он.

Июль был на редкость жарким, все газеты посвящали целые полосы глобальному потеплению, раздача проспектов стала пыткой, жесткий диск его компьютера не вынес тропической жары в квартире и отказал, когда он отвечал на вопросы о своих занятиях спортом (он соврал, что занимается волейболом в клубе дважды в неделю). Починка жесткого диска обошлась в двести с лишним евро. В середине августа, когда бушевавшие грозы предвещали конец света и, казалось, хотели смыть город с лица земли, а по улицам бежала грязная теплая вода, делая их похожими на разлившийся Ганг, стали появляться первые статьи, посвященные началу литературного года. Журнал «Лир» напечатал подборку, включающую «десять книг, которые нельзя пропустить». Разумеется, «Скульптор плоти» в нее не вошел. Было несколько более или менее известных авторов, в том числе Жоэль Вассёр, выпустивший книгу под названием «Вид с неба», в которой рассказывал об обстановке в Елисейском дворце во время кризиса желтых жилетов, и три первых романа: молодой человек, выходец из иммигрантской среды, выросший в пригороде, выпустил «Каршеринг» («сумрачный роман о грамматике насилия Государства»), студентка филологического факультета явила миру «Могилу для глаз» (написанная без ложной стыдливости откровенная хроника лесбийской любви) и, наконец, «Feel Good». О «Feel Good» журналист писал: «Увлекательный и захватывающий первый роман, незабываемое приключение». У Тома защемило сердце. Значит, Алисе почти удалось: роман не только был опубликован, но уже привлек к себе внимание прессы. Обложка с тосканским пейзажем с открытки была хороша, а имя Алисы над заголовком наполнило его счастьем. Ему захотелось позвонить ей и поздравить, но в очередной раз он отказался от этой мысли. Назавтра он стал регулярно гуглить имя Алисы и название «Feel Good». В эти несколько дней, с 16 по 25 августа, литературные приложения большинства крупных газет печатали подборки, посвященные началу литературного года. Почти во всех присутствовал «Feel Good». «Многообещающий роман», писала «Либе- расьон», «Новый голос» («Фигаро»), «Автор, стоящий внимания» («Элль»), «Несомненно, лучший сюрприз начала литературного года» («Ле Пуэн»). В социальных сетях тоже зашевелились: в Твиттере хэштег с именем Алисы был использован уже сотни раз, а в Инстаграме блогеры, получившие книгу из пресс-службы, выкладывали красивые фотографии: книга рядом с букетом цветов, книга на подоконнике или на льняной скатерти в золотистом свете парижского утра. Эти фотографии непременно сопровождались смайликами: лицом с сердечками вместо глаз, солнышком, аплодирующими руками — показателями, что книга «проникла в самое сердце».

На сайте «Амазон» Том прочел, что выход книги планируется на 6 сентября, то есть через десять дней. Вечером на сайте французского телевидения он прочел, что Алиса приглашена на программу «Большой книжный», посвященную началу литературного года. Такое приглашение для автора первого романа было неслыханной удачей, эту программу будут смотреть все книготорговцы, все журналисты и все читатели, даже если Алиса ничего не скажет и будет только улыбаться, десятки тысяч проданных экземпляров обеспечены. Том не мог опомниться. Интересно, как переживает все это Алиса? Наверняка это фантастически возбуждает. «Завидую ли я?» — спросил он себя и с некоторым удивлением понял, что нисколько не завидует. Наоборот, впервые произведение, к которому он, пусть и немного, приложил руку, кажется, приблизилось к недосягаемым высотам успеха.

В конце августа журналист из «Франс Интер» взял у Алисы интервью. Том прослушал подкаст несколько раз. Она держалась непринужденно, была вполне в своей тарелке, возможно, ее накачала Анн-Паскаль Бертело или просто проявился природный талант.

— Я читал, что вы писали этот роман меньше трех недель? — говорил журналист.

— Да… Три недели писала, но сорок лет вынашивала, — отвечала Алиса.

Ее голос после всех этих месяцев молчания взволновал Тома так, как он и сам не ожидал. Он написал ей электронное письмо, поздравил с интервью, но, дойдя до конца, испугался показаться жалким типом, подбирающим крохи чужого успеха, и стер его.

А потом настал вечер специального выпуска «Большого книжного». Том не пропустил бы эту передачу ни за что на свете. Гостей было трое: Жоэль Вассёр со своей книгой «Вид с неба», автор комиксов с графическим романом, посвященным болезни Альцгеймера, и, наконец, Алиса с «Feel Good».

Пока шли титры, камера показывала крупным планом троих гостей. Когда Том увидел на экране лицо Алисы, ему показалось, что все его тело превратилось в пепел, сгорев в пожаре любви. На Алисе была незнакомая ему одежда, наверняка купленная специально для этого случая: элегантная блузка бирюзового цвета с растительным принтом, черные брюки и кожаные ботильоны. Ее волосы стали другими, светлее, длиннее, более прямыми и блестящими, над ними явно потрудился хороший парикмахер.

Передача началась с интервью с Жоэлем Вассёром. Он был блистателен, остроумен, охотно делился подробностями повседневной жизни президентской четы, с которой явно был накоротке, цитировал Бурдьё, цитировал Мальро, цитировал генерала де Голля и Карла Маркса. На нем был безупречно сшитый черный пиджак, белая рубашка итальянского покроя, на лице трехдневная щетина, волоски графитово-черного цвета такие аккуратные, словно художник нарисовал их колонковой кисточкой. Под конец он рассказал очень забавный анекдот о встрече Дэвида Боуи и Чарли Чаплина в Межеве в 1974 году, что всех рассмешило. Том, один в своей гостиной, почувствовал себя особенно жалким, он ни о ком не знал никаких анекдотов, будь он сейчас в студии, вряд ли кого-нибудь рассмешил бы.

Потом настала очередь автора комиксов. Он объяснил, что самым трудным в его работе было «графически передать распад памяти» (с помощью картинок, нарисованных больше ластиком, чем карандашом). Жоэль Вассёр неожиданно низким голосом, с повлажневшими глазами, заявил, что «тронут до глубины души» этим альбомом «по личным причинам». На миг воцарилась тишина, всех взволновал этот человек, не стеснявшийся обнажить сокровенное, после чего пришла очередь Алисы.

— Ваш роман выходит через несколько дней, и о нем уже много говорят. Те, кому посчастливилось его прочесть, называют его главной книгой начала литературного года. Скажите, вы написали эту прекрасную и светлую историю как ответ на драмы, наложившие отпечаток на вашу жизнь?

Алиса помедлила с ответом:

— Нет… Не думаю… Я начала эту книгу, сама толком не зная почему, а потом… Потом мне стало казаться, что она овладевает мной.

Журналист покивал:

— Да, это большая удача… Столько радости и нежности при вашей непростой судьбе. Вы воевали на стороне езидских женщин. Вас называли Белой Вдовой.

Том сглотнул слюну.

Алиса на экране телевизора нахмурила брови.

— Знаете, все это… Это теперь позади… Далеко… Как будто этого никогда не было.

Тут снова заговорил Жоэль Вассёр:

— Извините меня, но в вашей истории что-то не сходится. Мне ее рассказали… Пресс-атташе вашего издателя рассказывает ее всем, разумеется, эта история привлекает внимание… Вот только я немного знаю те места, я несколько раз бывал там, когда работал над романом «Глаза без слез», и могу поручиться, что ополчения езидских женщин никогда не было. Женское ополчение было, да, но это были курдские женщины.

Том сжал кулаки.

Недостаточное знание фактов — вечно оно его подводило.

На экране, не зная, что ответить, Алиса молчала.

5. Последний бой

Для Алисы несколько месяцев перед выходом «Feel Good» были подобны странному путешествию из одного мира в другой. Из застывшего, неподвижного, унылого и серого мира в другую вселенную, полную жизни, движения и сюрпризов. Анн-Паскаль Бертело познакомила ее с командой издательского дома: Магали (пресс-атташе), Мари (тоже пресс-атташе), Орели (ответственная за связи с книжной торговлей) и еще целый ряд молодых женщин, все худенькие, все с прямыми, как линия горизонта, челками до самых бровей. Ее представили директрисе: Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон, высокая темноволосая женщина лет пятидесяти, успела сделать карьеру в агропромышленном комплексе, прежде чем перейти в издательское дело. У нее были не вполне живые глаза и тело, словно накачанное в лаборатории аэронавтики. Во всех обстоятельствах она сохраняла на лице улыбку, которая, казалось, была разработана в центре исследований поведенческой психологии. Алиса как могла избегала оставаться с ней наедине.

Все эти худенькие девушки с челками и именами с окончанием на «и» были очень услужливы, даже почти угодливы. Когда Алиса приходила в офис издательства обсудить какую-то подробность, касающуюся рукописи, прочитать верстку, посмотреть иллюстрации или утвердить четвертую сторонку обложки, ее спрашивали, не устала ли она, предлагали кофе, или чай, или «матча латте», или даже спрашивали, не сходить ли за «имбирным эликсиром» в экологическое кафе на углу. Алисе это ощущение, что ее ждут, привечают, любят и балуют, как ребенка, было чрезвычайно приятно. Она чувствовала, что наконец вошла в мир, из которого так долго была изгнана, что она на месте, при деле и попросту кому-то нужна.

Аванс она получила, и с деньгами жизнь стала проще, легче, отступили тревоги. Ее сон, всегда нерегулярный, зыбкий, поверхностный, хрупкий, словно хрустальный лист под железным дождем, стал крепким и глубоким, как у кошки после хорошего дня. Она смогла — немыслимая роскошь — нанять няню, которая также ходила за покупками и по необходимости готовила. Теперь Алиса была свободна, и, ничем больше не стесненная, ее любовь к Ахиллу и Агате усилилась десятикратно, достигнув таких головокружительных высот, о каких она и помыслить не могла. Возвращаясь домой, она покрывала детей поцелуями, прижимала их к себе, обнюхивала, как волчица своих волчат, терпеливо и восхищенно слушала Ахилла, рассказывавшего ей миф о боге Горе, играла с Агатой на коврике за 139 евро (с пластмассовыми колечками, мышкой-погремушкой, птичкой-пищалкой и хрустящей бумагой).

Она часто думала о Томе. Так часто, что ей пришлось признать очевидное: она по нему скучала и не отказалась бы разделить «все это» с ним. Когда она думала о нем, перед глазами вставало его лицо, его запах в точности всплывал в обонятельной памяти, а его кожу она чувствовала ладонями. Но в следующую секунду Алиса вспоминала его дурацкую ложь, которую он сочинил якобы ради нее, и ее снова охватывал гнев.

На дворе стояло почти лето. Прошли два дня, посвященные презентации начала литературного года в книжных магазинах, еще один день, в который она встретилась с представителями издательства, потом был обед с журналистами. Каждый раз Анн-Паскаль Бертело рассказывала, до какой степени «Feel Good» ее потряс, каждый раз Камилла Бонней де Ла Бонниньер де Бомон говорила, как она «горда быть издателем Алисы, автора, с которым придется считаться в ближайшие годы». Алиса же каждый раз скромно улыбалась и отвечала, что «просто попыталась написать историю, которую сама хотела бы прочесть». Она понимала, что ее простота, скромность и непосредственность нравятся и книготорговцам, и представителям, и журналистам, и старалась быть еще скромнее, еще проще и еще непосредственнее.

В июне издательство устроило вечеринку в честь будущих авторов начала литературного года. Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон сняла великолепный зал, в котором, по ее словам, помещалась когда-то печатная мастерская Франсуа Вийона. Были приглашены журналисты, литературные агенты, авторы. Немногие успели прочесть «Feel Good», но все уже говорили о нем, и все подходили к Алисе с поздравлениями, уверяя ее, что «книга пойдет», что «зарубежные права с руками оторвут во Франкфурте» и что «поступят предложения из кино». В этот вечер Алиса слишком много выпила, у нее кружилась голова, и этот хмель показался ей самым чудесным из всех, которые она когда-либо испытывала.

Ей пришлось провести два дня в Мюлузе, чтобы встретиться с книготорговцами региона Гранд-Эст (Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон подчеркнула важность присутствия «на периферии»). На вечеринке, устроенной в конференц-зале отеля «Меркюр», она заметила мужчину лет шестидесяти, чье лицо было ей смутно знакомо.

— Это Франсуа Мюллер, — сказала Анн-Паскаль, — он издается у нас. Получил Гонкуровскую премию в восьмидесятых. Пишет романы о море и флоте. Он вел на «Франс-три» передачу «Морская пена», в которой рассказывал о берегах Франции.

— А, вот откуда я его знаю! — поняла Алиса.

Позже Франсуа Мюллер подошел поговорить с ней. На нем был зеленый бархатный пиджак поверх небесно-голубой рубашки. Вокруг шеи повязан шелковый шарфик.

— Вы знаете, что место, где мы находимся, было военным фортом, построенным в тысяча четыреста сорок пятом году Людовиком Одиннадцатым, чтобы противостоять швейцарским укреплениям?

— А, нет, я не знала.

— Я люблю историю Франции, но больше всего люблю навигацию! — сказал он.

О навигации он говорил ей долго: Ла-Манш, Атлантика, Средиземное море, Опаловый берег, Бретань, Нормандия, Эрик Табарли, Алей Кола, семьдесят четыре пушки корабля «Эсперанса». Алиса понимала, что ее «клеят». Она не проявляла интереса, но была немного пьяна. Продолжая говорить («ревущие сороковые, неистовые пятидесятые, яхта „Вандея Глоб“, спасение Янна Элиеса…»), он проводил ее в номер. У двери внутренний голос сказал Алисе: «В сущности, почему бы нет?» Возможно, ей польстило, что ее обхаживает гонкуровский лауреат и ведущий передачи на «Франс-3», а может, не хотелось оставаться одной или просто ее давно не обнимал мужчина. Она спросила:

— Зайдете выпить по последней?

Франсуа Мюллер ответил:

— С удовольствием.

Войдя в номер, он поцеловал ее. От него пахло табаком, Алиса вспомнила, что он курил трубку, когда вел передачу, весь этот дым наверняка превратил его дыхательную систему в закопченную трубу. Он разделся. Она нашла, что тело у него, и формой, и кожей, старческое. Она тоже разделась, и, когда осталась голой, он сказал:

— Алиса… Какая ты красивая.

Она не знала, что ответить. Они еще поцеловались, и она снова вдохнула запах дымовой трубы. Он ласкал ее нежно, бережно, почти жеманно. Как будто держал в руках не женское тело, а хрупкий кусок коралла. Алисе было немного скучно, но она не противилась. Он повторял: «Алиса… Алиса… Ты как лодочка на океанских волнах». Ей стало смешно, но она сдержалась. Через некоторое время, когда у нее уже начали слипаться глаза и хотелось поскорее с этим покончить, она взяла в руку член гонкуровского лауреата и обнаружила, что он совершенно мягкий. Он сказал:

— Я… Мне очень жаль… Раньше я кое-что принимал, сиалис или виагру. Но у меня проблемы с сердцем, мой врач сказал, что это опасно… Ну и вот…

— Ничего страшного, — отмахнулась Алиса.

Франсуа Мюллер привстал и почти смущенно проговорил:

— Есть, может быть, одна вещь, которая оказала бы… действие… Одна вещь.

— Да? — заинтересовалась Алиса.

— Ты бы согласилась… пописать на меня?

Алиса с минуту подумала и сказала:

— Хм. Нет. Мне не хочется, это не мое.

— Мы можем сделать это в ванной, — предложил он.

— Нет, правда, мне не хочется.

— А я ведь получил Гонкуровскую премию.

— Да, я знаю.

Старик вздохнул:

— Моя штучка как мои книги: когда-то работала лучше.

Алиса поцеловала его.

— Я устала, — сказала она.

Они уснули.

Утром, когда она проснулась, Франсуа Мюллер уже ушел. Он оставил на подушке записку: «Дорогая Алиса, спасибо за это прекрасное плавание».

Как никогда Алиса заскучала по Тому. Она нашла его телефон, набрала номер, но испугалась, что он сердит на нее за все эти месяцы молчания. Не чувствуя себя в силах противостоять его обиде, она так и не позвонила.

Она вернулась домой, где ее ждали дети.

После болезни Агаты из больницы ей уже прислали несколько писем, в которых требовали представить «в кратчайшие сроки» удостоверение личности родителя «для заполнения карты». Алиса не отвечала, не зная, что ответить, ломала голову и надеялась, что администрация в конце концов спишет карту в архив. Она тревожилась недолго и попросту выбрасывала письмо.

Лето было знойным. Апокалиптические грозы как будто хотели утопить страну в гектолитрах мутной воды. Были жертвы: в Фо-ла- Монтань «Рено Твинго» с семьей из пяти человек унес грязевой поток, в Монтиньяке-ле-Кок чета пенсионеров оказалась в безвыходном положении из-за внезапного паводка, затопившего первый этаж их домика. В большинстве департаментов работал план организации помощи при чрезвычайных обстоятельствах. В Стокгольме молодой сириец угнал школьный автобус и врезался в пеструю толпу на Стокгольмском Прайде, было кровопролитие.

По данным первых отчетов представителей и заказов книготорговцев, Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон определила первый тираж в шесть тысяч экземпляров. Потом, когда пришла новость о приглашении Алисы на «Большой книжный», она сочла, что может без риска напечатать двадцать тысяч. Наконец, перед самым сентябрем, когда стали выходить первые статьи, посвященные началу литературного года, и «Feel Good» систематически упоминался как «открытие», первый тираж вырос до двадцати пяти тысяч.

Накануне передачи Анн-Паскаль Бертело спросила Алису, что она наденет. Алиса как-то не подумала об этом.

— Ох, я не знаю, что-нибудь попроще, — сказала она.

Бертело предложила ей вместе пройтись по бутикам и выбрать что-нибудь, что будет хорошо смотреться на экране. Вдвоем они отправились на шикарные улочки, туда, где всего несколько месяцев назад Алиса встретилась с Севериной за экзотическим чаем. Она помнила витрины, в которых красовалась одежда по бешеным ценам, но теперь, благодаря чуду полученного аванса, могла все это себе позволить. В первом бутике она выбрала черные брюки с высокой талией, зрительно удлинявшие ноги (280 евро), во втором не устояла перед кожаными ботильонами на каблуках (550 евро), а в третьем купила к брюкам шелковую блузку бирюзового цвета с принтом «ветви орхидей» (345 евро). Потом Анн-Паскаль Бертело повела ее к парикмахеру, чей салон, отделанный под маленький японский храм, располагался в особняке XVII века. Алиса вспомнила парикмахерскую «Планета причесок», над которой, на улице Бойцов, она провела свое детство. Впервые за долгие годы она поняла, как ей не хватает отца. Ей подумалось, что, может быть, он молча смотрит на нее с того света и гордится дочерью, которая все-таки выбралась из нужды. Но дальше думать об отце времени не было, потому что маленький человечек с немецким акцентом, кажется, вознамерился сотворить из ее волос произведение искусства. Он трудился над ней три часа, в результате волосы Алисы приобрели цвет, который парикмахер называл «пляжный блонд» («как будто вы вернулись с каникул на солнышке!»). За мытье, стрижку, укладку, окрашивание, вдохновение художника и чашку кофе «Абсолют Ориджин Гондурас Био» предъявили счет на общую сумму 460 евро. Алиса посмотрелась в зеркало и была ошеломлена и заворожена одновременно, не узнав себя. Ее как будто поместили в чье-то чужое тело.

Наконец настал день передачи. Камилла Боннен де Ла Бонниньер дала ей столько советов, что она чувствовала себя как после семинара по маркетинговому менеджменту («целевая аудитория, позиционирование, продукт»). Алиса поняла, что эта женщина ее в высшей степени раздражает. За час до начала передачи, когда темноволосая девушка наносила ей макияж, ей вдруг безумно захотелось побыть одной и в тишине, чтобы не было больше ни разговоров, ни советов, чтобы все оставили ее в покое. Но она ничего не сказала, и Камилла Боннен де Ла Бонниньер с приклеенной улыбкой и мертвыми глазами продолжала говорить без умолку, пока Алису не позвали в студию.

Там уже были журналист (он пожал ей руку и сказал успокаивающе, что все будет хорошо), автор комиксов с грязью под ногтями и еще один автор, Жоэль Вассёр, который, казалось, чувствовал себя как в собственной ванной.

Прозвучал сигнал, и начался прямой эфир.

Журналист взял интервью у Жоэля Вассёра, потом у автора комиксов, Алиса терпеливо слушала и восхищалась этими людьми, так непринужденно выступавшими на публике. Иногда она замечала, что камера берет ее в кадр, видела свое изображение на маленьком экране под потолком студии, по-прежнему не узнавала себя, но старательно улыбалась. Время шло, и она все меньше представляла себе, что будет отвечать на вопросы, которые ей зададут.

Ее очередь настала неожиданно.

Журналист повернулся к ней, все такой же улыбчивый, все такой же симпатичный, и, после кратких представлений, начал:

— Ваш роман выходит через несколько дней, и о нем уже много говорят. Те, кому посчастливилось его прочесть, называют его главной книгой начала литературного года. Скажите, вы написали эту прекрасную и светлую историю как ответ на драмы, наложившие отпечаток на вашу жизнь?

Алиса сначала не поняла, что он имеет в виду под «драмами, наложившими отпечаток на ее жизнь», и запаниковала, когда до нее дошло, что он намекает на выдумку Тома. Много месяцев никто не заговаривал с ней об этой истории, ни Анн-Паскаль Бертело, ни Камилла Боннен де Ла Бонниньер, ни худенькие девушки с прямыми челками. В конце концов она решила, что все об этом забыли.

Но, оказывается, не забыли!

Она попыталась дать нейтральный ответ:

— Нет… Не думаю… Я начала эту книгу, сама толком не зная зачем, а потом… Потом мне стало казаться, что она овладевает мной.

Журналист покивал.

— Да, это большая удача… Столько радости и нежности при вашей непростой судьбе. Вы воевали на стороне езидских женщин. Вас называли Белой Вдовой.

Алиса отчетливо ощутила, что падает, кровь, циркулировавшая в ладонях и ступнях, в локтях и коленях, отхлынула и свернулась в дальнем уголке ее организма. Стиснув зубы, она пробормотала:

— Знаете, все это… Это теперь позади… Далеко… Как будто этого никогда не было.

Тут снова заговорил Жоэль Вассёр:

— Извините меня, но в вашей истории что-то не сходится. Мне ее рассказали… Пресс-атташе вашего издателя рассказывает ее всем, разумеется, эта история привлекает внимание… Вот только я немного знаю те места, я несколько раз бывал там, когда работал над романом «Глаза без слез», и могу поручиться, что ополчения езидских женщин никогда не было. Женское ополчение было, да, но это были курдские женщины.

Теперь все смотрели на нее: Жоэль Вассёр, журналист, автор комиксов с грязью под ногтями, Анн-Паскаль Бертело и Камилла Боннен де Ла Бонниньер тоже смотрели на нее из-за кулис, камера смотрела своим единственным глазом, темным, круглым и холодным, а за камерой на нее таращились полмиллиона зрителей передачи, среди которых были журналисты, книготорговцы, няня Ахилла и Агаты с Ахиллом и Агатой, и, может быть, Северина, и, может быть, отец Ахилла. А те, кто пропустил прямой эфир, смогут посмотреть запись завтра, послезавтра, когда угодно, смотри хоть целую вечность, коль скоро она поселится на проклятых просторах Интернета.

Повисшая в студии тишина показалась ей до жути долгой, и так же тяжело, точно вековой ледник, эта тишина заполонила ее «я».

Не было мыслей. Не было идей. Как будто бесплодная ночь заменила мозг в ее черепной коробке. Все время, что длилось это молчание, Алиса была убеждена, что никогда больше не сможет произнести ни единого внятного слова.

А потом что-то произошло.

Она не знала, сколько прошло времени, но вдруг в ней зазвучал голос. Добрый, живительный голос произнес несколько слов, проливших ей на сердце бальзам бесконечной любви:

Голос Ким Уайлд взмыл в ней, как голос древнего духа, вызванный к жизни ее отчаянием. И слова «Kids in America», такие радостные и яростные, дали ей силы ответить спокойным голосом:

— Мне нужны были деньги, вот и все. Может быть, никто здесь не знает, что такое нужда в деньгах. Настоящая нужда в деньгах! Не в деньгах, чтобы жить, а в деньгах, чтобы выжить. Было время, чтобы добыть эти деньги, я испробовала все. Я была готова работать, готова делать все, что угодно. Но работы просто-напросто не было. А если и подворачивалась, мне все равно не хватало даже на жизнь. Дело не в том, что я хотела стать богатой, я бы, конечно, не имела ничего против, но это не было моей целью. Просто мир устроен так, как он есть, нельзя прожить в нем без денег. А если вы мне не верите, попробуйте сами. Это просто невозможно. Когда нет денег, это хуже смерти! Недаром столько бедняков кончают с собой! Все лучше, когда есть деньги, все проще. С деньгами жизнь поистине прекрасна. Богатые люди, по-настоящему богатые, знать не хотят таких, как я, бедных. По-настоящему богатые люди сожгут всю нефть до последней капли, выловят всю рыбу до последней рыбешки, все пустят по ветру и построят себе маленький личный рай, изолированный от нашего ада. Они знать нас не хотят. Ну вот, и бедняки вроде меня выкручиваются, как могут, чтобы выжить и прокормить своих детей. Что я и делала! Я выкручивалась. Я отсосала за деньги, вы знаете, что такое CIM? CIM — это пятьдесят евро сверху! И я могла бы еще отсасывать, куда деваться, вот только, когда я стану старше, никто больше не захочет, чтобы я у него отсасывала! Разве что отдельные извращенцы, которые любят старые рты. И знаете, что я сделала? То, что я сделала, гораздо хуже этой лжи про Белую Вдову — я похитила ребенка! Да, я это сделала! Крошечную девочку! Я назвала эту девочку Агатой, потому что не знаю ее имени. Я хотела вернуть ее родителям, но так и не узнала, кто они. Мне бы надо было тоже бросить ее, сдать в полицию, но я не смогла, я люблю эту крошку, я жизнь готова отдать за нее! И эта книга, «Feel Good», была моим последним шансом на спасение, на спасение моего сына, на спасение себя! Поначалу эта книга должна была стать культурным налетом — я хотела что-то сляпать, чтобы обеспечить себя. А потом мне понравилось писать! Я действительно полюбила это дело. И у меня есть замечательный друг, это он придумал всю эту историю про курдских женщин и Белую Вдову… Он сделал это, потому что думал, будто должен это сделать, он считал, что без этого книгу не издадут, а нам нужны были деньги немедленно, иначе нищета, он потрясающий писатель, пишет странные истории, я разозлилась на него, это было глупо с моей стороны, не на него, а на всю эту жестокую и бесчеловечную систему я должна была злиться, а он — он сделал это, чтобы спасти нас. Он сделал это из любви. Никто никогда не доказывал мне так прекрасно свою любовь. Я поняла это в последние месяцы, и еще я поняла, что люблю его. Ну вот, все остальное меня не волнует, эту книгу вы можете сжечь хоть сейчас, если хотите. С меня довольно этого цирка.

Алиса огляделась, все молчали. Она встала и вышла из студии. За кулисами ей навстречу шагнула Камилла Боннен де Ла Бонниньер, ее взгляд был мертвее обычного, и впервые на памяти Алисы она не улыбалась. Алиса подошла к Анн-Паскаль Бертело, обняла ее и сказала просто: «Мне очень жаль».

Она взяла свое пальто и вышла в ночь.

6. Осень

Том стоял перед телевизором, сжав кулаки. Он только что видел в прямом эфире уход Алисы.

После первого момента удивления журналист сумел овладеть ситуацией и начал говорить что-то вроде: «Что ж, думаю, такие вещи случаются…» Но Том не стал слушать дальше, ему было плевать, что скажет журналист. Он выключил телевизор, взял телефон и позвонил Алисе.

Она сняла трубку.

Он сказал ей: «Приходи».

Она ответила: «Иду!»

Через полчаса она пришла: запыхавшаяся, растрепанная, обливаясь потом.

— Дети? — спросил Том.

— Они с няней, — сказала Алиса, — она переночует у меня… Я все равно собиралась ее попросить.

Том поцеловал ее.

Она поцеловала Тома.

И они занялись любовью на диване.

Потом они занимались любовью на обеденном столе, потом на кухонном (рядом с пятном сырости), потом на полу (под засохшим фикусом), потом у двери ванной, потом в ванной, потом в кровати Тома и наконец одновременно уснули.

Наутро Алисе позвонила Анн-Паскаль Бертело и сказала, что ей очень жаль, но Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон рвет и мечет, что ее-де «обманули и унизили» и она расторгает контракт.

Книга не выйдет.

Следом она получила электронное письмо из юридического отдела, в котором ей сухо объяснили, что «ложь, касающаяся личности автора, может быть рассмотрена как нарушение гражданского права: обманные действия повлекли за собой согласие, которого одна из сторон не дала бы, не стань она жертвой этого обмана».

Алиса только пожала плечами.

И они с Томом снова занимались любовью: в кровати, на столе после завтрака, за диваном, в кресле и в ванне, полной горячей воды.

Когда Алиса наконец собралась домой, Том спросил:

— Что же теперь будет?

— Понятия не имею.

7. Все всегда обязательно будет хорошо

В этот день после обеда к Алисе наведались социальные службы и полиция.

Трое мужчин в форме и женщина, чьи обведенные темными кругами глаза выдавали привычку к самым дерьмовым ситуациям.

Агату хотели забрать в тот же день и срочно поместить в приемную семью. Алиса очень спокойно спросила женщину: «Почему вы думаете, что Агате будет лучше в приемной семье, чем у меня?» Женщина обошла квартиру, придирчиво оглядела детскую, осмотрела Агату, пытаясь отыскать следы дурного обращения, но ничего не нашла — перед ней был счастливый и здоровый младенец. Она вышла позвонить руководству. Переговоры продолжались добрых четверть часа. Вернувшись, она сообщила, что Агата может остаться у Алисы «временно, потому что на данный момент это лучшее решение для ребенка».

На следующей неделе был назначен следственный судья. Согласившись с мнением социальной службы, он оставил за Алисой, на время расследования, опеку над Агатой.

Несколько десятков сыщиков пытались выяснить, откуда могла взяться маленькая девочка. Систематичность их работы невольно внушала уважение: первым делом отсмотрели камеры, установленные у входа в ясли, но угол не позволял увидеть ту часть тротуара, на которой была найдена Агата. Поле поиска расширили и отсмотрели кадры с четырех десятков камер слежения, расположенных на периметре в два километра вокруг яслей: камеры десятка отделений банков, нескольких фастфудов, супермаркетов, розничного магазина электробытовой техники, магазина видеоигр секонд-хенд и даже секс-шопа. Увы, анализ этих тысяч кадров не дал ни малейшей информации о происхождении Агаты, это привело только к аресту особо опасного джихадиста, случайно оказавшегося в округе.

Сделали анализ ДНК девочки, чтобы найти соответствие в национальной картотеке генетических отпечатков. Это ничего не дало. Запросили помощи у Европола и Интерпола, образец ДНК сверили с картотеками в Бельгии, Германии, Испании, Италии, Румынии, Словакии, Нидерландах, Люксембурге, Венгрии, Чехии, Болгарии, Греции и десятка стран за пределами Европы, но и это тоже ничего не дало.

Повсюду были разосланы объявления о розыске с фотографиями Агаты, переноски, в которой она лежала, когда Алиса ее нашла, и одежек, которые были на ней. Этим объявлением бессчетное количество раз поделились в Фейсбуке и Твиттере. Разумеется, были отклики: один от старушки, страдающей деменцией, которая вроде как узнала свою дочь (на самом деле той было сорок четыре года), другой от сексуального извращенца с ограниченным интеллектом (72 по шкале Векслера) и последний от блогера, который хотел «протестировать работу полиции», чтобы «держать в курсе своих подписчиков» (он собрал сорок тысяч лайков). На этом все.

Тогда одному из следователей пришла идея проверить серийный номер переноски. Это была старая модель марки «Макси-Кози», производства американской компании «Дорел», сделанная в Китае группой «Хэбей Шенхуа» на заводе в Чжанцзякоу (в двухстах километрах к северо-западу от Пекина). Она входила в партию, поставленную в контейнере немецкому оптовику. Ее смогли проследить до розничного магазина в Саарбрюккене, но он разорился, запас товаров был ликвидирован, и не осталось никакой документации. След потерялся.

Наконец, через несколько месяцев, поисковой группе пришлось заключить, что никто понятия не имеет, откуда могла взяться Агата. Не было ни единой ниточки, ни малейшей гипотезы, ровным счетом ничего, словно эта малютка появилась ниоткуда и чудесным образом материализовалась на тротуаре в нескольких метрах от яслей. Тайна казалась такой же непроницаемой, как происхождение жизни на Земле.

Параллельно с этим оживились социальные сети: записью Алисы в «Большом книжном» поделились девять миллионов раз (вплоть до Соединенных Штатов, на сайте «Нью-Йорк тайме», с субтитрами). И эта история женщины, похитившей ребенка, происхождение которого так и не удалось установить, стала предметом множества комментариев, анализов, разборов, рассуждений и дебатов.

На фоне этого медийного шума был вынесен вердикт. Серьезным голосом, с невозмутимым выражением человека, изо всех сил старающегося проявить беспристрастность, судья объявил, что похищение Агаты действительно является тяжким преступлением, но, с учетом различных свидетельств, в частности медперсонала больницы, в которой малютку лечили от менингита, и, главное, с учетом того факта, что ребенок без родителей не может вполне считаться похищенным (по этому последнему пункту разгорелись особенно жаркие дебаты), имеют место смягчающие обстоятельства. Статья была изменена, что позволило судье приговорить Алису к трем годам тюрьмы условно с отбыванием одиннадцати месяцев наказания. Сроки до года исполнению не подлежали, и Алиса осталась на свободе.

Все время, пока шел процесс, проблему опеки обсуждали практически все. Философы в белых рубашках высказывали свое мнение по телевидению, историков и правоведов приглашали в новостные и итоговые программы, детские психологи и психиатры исписали тома. Цитировали Фрейда, Аристотеля, Клода Леви-Стросса, Библию, Коран, Тору и конвенцию ООН о правах ребенка. За всеми формулировками, рассуждениями и концептами стояла, в сущности, одна и та же мысль: если этому ребенку, не имеющему родителей, хорошо там, где он есть, зачем что-то менять?

Тот же судья с тем же серьезным голосом и тем же невозмутимым взглядом оставил Агату Алисе и распорядился узаконить гражданское состояние девочки, которая будет записана под именем «Агата» и фамилией Алисы.

В это же время Ив Лакост предложил Алисе опубликовать «Feel Good». Контракт с издательством Камиллы Боннен де Ла Бонниньер де Бомон был расторгнут, она могла делать с рукописью все, что ей заблагорассудится, и согласилась.

Роман вышел в январе.

Так и осталось неизвестным, была ли тому причиной шумиха, или роман и вправду оказался хорош, но с января по июнь было продано четыреста восемьдесят тысяч экземпляров, и небывалые продажи спасли издательство «Белое дерево» от очередного банкротства.

Алиса отказывалась от всех интервью, не принимала приглашений на книжные салоны и автограф-сессии.

В конце года она получила чек на гонорар, составивший, с учетом прав на карманный формат и на аудиокнигу, за которые отчаянно торговался Ив Лакост, 1 200 000 евро.

Алиса долго таращилась на цифру, написанную на чеке.

Потом она взяла чек и кнопкой приколола его над кроватью.

Он провисел там целую неделю.

После чего она отнесла его в банк.

И наконец перевела 510 000 евро на счет Тома.

8. Возвращение к истокам

Ровно восемь месяцев спустя Алиса стояла и смотрела, как Агата взбирается на маленькую песчаную дюну.

В свои почти два года Агата была на редкость целеустремленной особой. Она карабкалась по крутому склону, песок осыпался из-под ног, она падала, поднималась, отважно лезла дальше, и ее детский взгляд выражал восхищение собственной ловкостью.

Том сделал снимок. Запечатлел момент, тем более незабываемый, что декорацией были сфинкс и пирамиды.

Ахилл долго молчал, как будто в этом вожделенном месте волнение лишило его дара речи. Он подошел к матери, прижался к ней и сказал:

— Спасибо, спасибо, мама!

Позже, вернувшись в отель, они поужинали в саду, из которого открывался вид на закат солнца над Долиной фараонов.

— А что ты теперь собираешься делать? — спросил Том.

— Кажется, мне снова хочется что-нибудь написать… Думаю, я обязательно должна что-нибудь написать, я просто не смогу иначе… Деньги спасли меня от нищеты, но теперь литература должна спасти меня от денег. А ты?

— Не знаю. Боюсь, мне тоже снова хочется писать. Так странно. Никогда бы не подумал, что это со мной случится.

— У тебя есть идеи?

— Может быть… Я мог бы, например, рассказать нашу историю, но изменить пару-тройку деталей… И добавить что-нибудь необычное. Например, генетически модифицированную корову, что-то в этом роде…

— Звучит неплохо!

— Это наверняка не пойдет, но, думаю, мне все равно…

— А мы? — спросила Алиса.

— Мы? Не знаю… Сейчас можно сказать, что мы счастливы.

Алиса пригубила белое вино.

— А сколько оно длится, счастье? — спросила она.

Том чувствовал себя слегка пьяным. Это было приятно.

— В романах счастье длится долго. Очень долго…

Они посмотрели друг на друга. Оба улыбнулись.

Мир вокруг них был все так же ужасен. Безжалостен. Он по-прежнему затевал тысячи подлостей. Был готов оборвать нить любой истории.

Они это знали.

Они об этом помнили.

Но пока что они чувствовали себя хорошо.