Funny Children's Stories. Bilingual Edition

Американская тушёнка

Война уже давно закончилась, а взрослые всё про неё вспоминают. Как соберутся у нас, так сразу начинают вспоминать, как было во время войны. И всё говорят и говорят об одном и том же.

На самом-то деле, про саму войну никто не рассказывает. Все только вспоминают о том, как они жили во время войны. А не рассказывает никто про саму войну, потому что некому про неё рассказывать: одни ещё были слишком молодыми, а другие уже старыми для фронта. Тех же, которые по возрасту подходили бы для фронта, я у нас в гостях не видел.

Только мой папа мог бы рассказать, что там было на войне. Но он гостям нашим ничего не рассказывает. А когда я как-то попросил его рассказать, то он сказал, что там было совсем не так, как в кино показывают.

Ещё папа сказал мне, что каждый боялся, что его убьют. Все думали только об этом: убьют или не убьют. И вообще там было страшно.

А когда я спросил у папы, боялся ли он, что его убьют, то он сказал, что ему тоже было страшно. Но он сказал, что всем по-разному было страшно. Например, ему как-то поручили проводить куда-то одного офицера из штаба. И вот когда папа его повёл, то офицер лёг на живот и всю дорогу полз. И папа сказал, что ему было очень неловко за этого офицера.

А ещё я как-то спросил, было ли такое, чтобы папа убил кого-то. И папа сказал, что один раз у него был такой случай, что он мог кого-то убить. В те дни никто не знал толком, в каком доме наши, а в каком доме немцы. И папа как-то из окна дома увидел во дворе немцев. Они были очень близко. Тогда папа схватил винтовку. Но она оказалась в песке, и у папы ничего не получилось. Тогда папа схватил другую винтовку, но она тоже оказалась в песке.

А ещё папа рассказывал, как он тащил в госпиталь своего раненого командира. Папе показалось тогда, что командира ещё раз ранило, пока папа тащил его. Но папа не был в этом уверен.

Когда папа дотащил своего командира, то папу похвалили и сказали, что представят к награде. Потому что за такое дело полагался орден. Но почему-то ему орден так и не дали.

Мама говорит, что папа родился в рубашке. А говорит она так потому, что мы не слышали, чтобы из Сталинграда кто-то живым вернулся. А папа вернулся из Сталинграда. Но потом его опять на фронт забрали.

Я слышал, как мама как-то рассказывала нашим гостям, что перед самым концом войны от папы несколько месяцев не было писем. Мама не знала, что ей и думать. И вот уже был май сорок пятого, а от папы так ничего и не было. А восьмого мая наш сосед сказал маме, что война закончилась. Он очень возмущался, что всему миру об этом известно, а нам — нет. И мама не знала, верить ему или не верить, и пошла спать.

А рано утром её разбудили три звонка в дверь. Три звонка означали, что это к нам кто-то идёт. Но мама не пошла открывать дверь, потому что было ещё очень рано. Так рано могла прийти только молочница, которая нам молоко продавала.

Тут мама услышала, что наш сосед пошёл открывать дверь. И вдруг сосед закричал: «Оо-оо!» И мама, сказала, что она тогда всё поняла и пулей выскочила в коридор. Мама так и сказала: «Я пулей выскочила в коридор». И это был мой папа.

Есть ещё одна история, которую мама рассказывает гостям иногда. Она рассказывает, как она пошла на рынок продавать папино пальто.

А продавать папино пальто она пошла потому, что есть было совсем нечего. Это случилось в первый раз, что мама пошла что-то продавать. И она очень боялась чего-то. Хотя все ей говорили, не бойся, мол, так все делают — ничего такого.

Вот мама пошла продавать пальто. Она долго стояла на рынке и не решалась никому это пальто предложить. И она всё говорила сама себе, что надо быть посмелее, потому что вон, мол, все продают и никого не боятся.

Потом мама увидела одного молодого человека. И этот молодой человек показался ей очень симпатичным. Мама осмелела, подошла к этому человеку и сказала: «Молодой человек, вам не нужно пальто? Я могу вам продать».

И тут этот молодой человек вынул из кармана своё удостоверение и показал его маме. Когда он это сделал, у мамы от страха ноги подкосились и в глазах потемнело. Но она даже не поняла, что это было за удостоверение.

Молодой человек строго спросил у мамы, откуда у неё это пальто. И мама ответила, что это пальто её мужа и что муж — на фронте. А молодой человек сказал, что он для того здесь и поставлен, чтобы ловить всяких бандюг и спекулянтов вроде моей мамы.

И он спросил у мамы, а что она скажет своему мужу про пальто, когда он с фронта вернётся. Тут мама не выдержала и заплакала. И когда она заплакала, то сказала молодому человеку, что с мужем она как-нибудь уж разберётся. И этот молодой человек всё-таки отпустил маму.

Мама потом всё удивлялась, что на рынке действительно все продают всё что угодно. Но поймали почему-то только её. И она больше уже никогда на рынке ничего даже и не пыталась продавать.

А пальто папино, которое мама хотела продать на рынке, ещё долго у нас висело в шкафу без дела. И только недавно мама его перелицевала и что-то ещё сделала, и получилось отличное и модное пальто для мамы. И все её только спрашивали, где она взяла такое хорошее сукно.

Ещё мама рассказывала, что в войну ей выдавали два куска чёрного хлеба на день. Она один кусок съедала, а второй оставляла на завтра. И в этот момент своего рассказа мама делала небольшую паузу. Потому что она знала, что сейчас её обязательно должны спросить, а почему же ей давали два куска хлеба.

И действительно, её об этом спрашивали, и она отвечала, что один кусок хлеба давали ей, а другой — на ребёнка. А ребёнку хлеб-то был ни к чему, потому что я, мол (это моя мама про себя так говорила), потому что я, мол, его (меня то есть) молоком кормила.

И вот она прятала второй кусок хлеба в шкаф, чтобы назавтра устроить пир, то есть съесть сразу три куска хлеба. Но когда мама прятала хлеб в шкаф, то она всё время о нём думала.

Она всё время думала о том куске хлеба, который у неё был отложен на завтра. И она доставала его из шкафа и смотрела на него. Когда она смотрела на него, ей казалось, что он неровный. Тогда мама его подрезала, чтобы он ровным был. То, что она от него отрезала, она съедала, а ровный кусок прятала обратно в шкаф.

Потом мама снова доставала то, что положила в шкаф. Ей казалось опять, что она не совсем хорошо подровняла кусок хлеба. И она снова подрезала его. Так продолжалось до тех пор, пока мама весь свой завтрашний кусок не съедала.

Есть ещё одна история, которую мама как-то рассказала. Когда мы вернулись в нашу квартиру после эвакуации, то оказалось, что все замки на дверях был сломаны. А когда мама открыла дверь нашей комнаты, то она увидела, что в ней ничего нет. Не было даже ни одного стула.

И мама заплакала, потому что она не знала, что ей теперь делать. Тогда её кто-то научил, что надо пройти по всем подъездам дома и посмотреть у всех соседей, нет ли у них нашей мебели.

Мама сначала засомневалась, что её пустят в чужую квартиру. Она говорила: «Что же я скажу, когда мне откроют дверь? Простите, дескать, я хочу проверить, не украли ли вы что-то у меня?» Но маме сказали, чтобы она не переживала так сильно, что именно она должна сказать. И что сейчас, мол, все так делают.

И вот мама пошла по подъездам. Она стучала в квартиры и просила хозяев пустить её посмотреть, не попала ли туда случайно наша мебель.

Кажется, в первой же квартире мама увидела наш шкаф. Она спросила хозяйку, чей это шкаф. А хозяйка ответила: «Откуда же я знаю, чей это шкаф». Тогда мама сказала, что это наш шкаф. И хозяйка сказала: «Если это твой шкаф, то забирай его».

В другой квартире маме открыла дверь пожилая женщина. Мама сразу увидела на ней свою кофточку. И мама сказала, что это её кофточка. Тогда эта женщина сняла с себя кофточку и отдала её маме.

Таким вот образом мама многое смогла вернуть. Только мама сказала, что ей было очень неудобно и стыдно ходить по квартирам. Особенно ей было неудобно, когда она что-нибудь своё находила.

Все наши гости тоже много всякого вспоминают. Вспоминают они, как буржуйку топили дровами. А трубу от неё вставляли в форточку. Вспоминают, где и как они дрова доставали. И как они не только дровами, а всем чем можно, эту буржуйку топили.

Кто-то вспомнит обязательно, как воду кипятили в стакане с помощью двух бритвенных лезвий. А поскольку после войны более десяти лет прошло, то этот «кто-то» уже начинает забывать, когда лезвиями кипятили — во время войны или после. А один раз кто-то рассказал, как его учили электричество воровать. Надо один провод к батарее парового отопления подсоединить. И тогда на счётчик ничего не пойдёт.

Обязательно говорят о том, какие немцы жестокие и какие они гадости делали. И, конечно, вспоминают, как немцы из людей мыло варили и прямо на мыле писали, что это мыло сварено из людей.

А мамин брат как-то усмехнулся и спросил, кто же такое мыло покупал, если на нём было написано, что оно сварено из людей. И ему сразу же все стали говорить: «Что ты имеешь в виду? Что ты имеешь в виду?» А брат моей мамы ответил, что он ничего не имел в виду.

Могут гости немного позавидовать тем, кто ранение небольшое на войне получил, потому что за это льготы всякие обещали. А если кто-то позавидует инвалидам войны, то ему тогда скажут, что лучше уж без всяких льгот жить, чем так.

А мамин брат как-то сказал, что всех инвалидов войны потихоньку стали из Москвы выселять, чтобы они вида столицы не портили. А кто-то ему возразил, что инвалидов выселять стали не вообще из Москвы, а только из центра Москвы.

Иногда кто-нибудь скажет, что вот, мол, союзники у нас были ненадёжные. И начнут все вспоминать о том, когда они обещали открыть второй фронт и когда они на самом деле его открыли.

После этого обычно все замолкают ненадолго. И я даже знаю, о чём все думают в это время. Потому что кто-то обязательно скажет что-то про союзников хорошее. А как только кто-то это скажет, так все начинают сразу говорить всякое хорошее про союзников. О ленд-лизе, конечно, много говорят. И в конце концов все сойдутся на том, что без американской тушёнки мы все бы тут померли от голода.

Обязательно кто-нибудь вспомнит про блокаду. И скажет, что в блокаду кошек и крыс ели. Хотя никто из наших гостей никогда ни одного блокадника в глаза не видел.

А кто-то однажды сказал, что в блокаду были случаи, когда матери своих детей ели. И брат моей мамы сказал тогда, что это было не в блокаду, а в двадцать девятом году, а потом ещё в сорок шестом. И тут на него все зашикали. Что ты, мол, такое говоришь. А мама ему сказала: «Не говори так громко. Соседи могут услышать».

И вот я думаю, почему же это так: война уже давно закончилась, а взрослые всё про неё вспоминают и вспоминают? Почему они, как соберутся у нас, так сразу начинают вспоминать, как было во время войны? И почему они всё говорят, говорят и говорят об одном и том же?

И мне вот ещё что непонятно. Я как-то попробовал американскую тушёнку. Oна, конечно, очень вкусная была. И мясо это тушёное на мясо даже не было похоже. Оно было в десять раз вкуснее обычного мяса.

И я подумал, почему же американцы посылали нам такое вкусное мясо. Ведь во время войны можно было что угодно нам посылать. Почему же они нам посылали самое вкусное, что у них было? Можно ведь было нам посылать то, что американцы сами есть не любят. Мы бы всё равно это съели.