Где допоздна так сладко пели птицы

Глава 1

Дэвида всегда раздражало в ужинах за общим столом Самнеров то, что все о нём говорили так, словно его самого за этим столом не было.

— Он вообще ест мясо в последнее время? Он выглядит каким-то слабым.

— Ты его балуешь, Кэрри. Если он не съедает свою порцию, просто не пускай его гулять. Ты и сама такой была, не помнишь?

— В его возрасте я был достаточно крепким и мог срубить дерево топором. А он не сможет прорубить себе дорогу даже в тумане.

Дэвиду хотелось стать невидимым и парить над их головами в то время, как они его обсуждали. Кто-нибудь спросит, а есть ли у него подружка, и все зацокают, независимо от того, положительным или отрицательным был ответ. Со своего наблюдательного пункта Дэвид целился световым ружьём в дядю Кларенса, которого не любил сильнее всего, потому что тот был толстым, лысым и очень богатым. Дядя Кларенс макал печенье или в соус, или в сироп, а чаще всего в смесь масла с сорго, которую он размешивал до однородной консистенции, напоминавшей детский стул.

— Он всё ещё планирует стать биологом? Тогда ему следует поступить в медицинский институт и присоединиться к Уолту и его практике.

Он направлял световое ружьё на дядю Кларенса, выжигал на животе того кожу по окружности и осторожно вытаскивал этот круг плоти, и из получившегося отверстия дядя весь вытекал, растекаясь по полу.

— Дэвид. — Он напрягался, но потом расслаблялся. — Дэвид, почему бы тебе не пойти и не посмотреть, чем занимаются другие дети? — тихий голос его отца как бы подытоживал: “Всё, хватит о нём”. И тогда они переносили мощь своего коллективного разума на обсуждение другого отпрыска.

Когда Дэвид стал старше, он понял, насколько сложны родственные отношения, которые он просто принимал, будучи ребёнком. Дяди, тёти, двоюродные, троюродные. И почётные члены — братья, сёстры и родители тех, кто вошёл в семью, вступив в брак. Они были и Самнеры, и Вистоны, и О'Грейди, и Хайнеманы, и Майерсы, и Кейпексы, и Риццо, все притоки, впадающие в реку, текущую через долину плодовитости.

Особенно запоминались ему праздники. Старый дом Самнеров представлял собой обширное строение с множеством спален на втором этаже, с чердаком, заваленным чуть ли не до потолка детскими матрацами и тюфяками, а также с огромным вентилятором, установленным в окне, выходящем на западную сторону. Кто-то из взрослых постоянно ходил на чердак и проверял, не задохнулись ли они там. Старшие дети должны были следить за младшими, но они каждую ночь всегда пугали младших историями о привидениях. Уровень шума непрерывно возрастал, пока не вмешивался кто-нибудь из взрослых. Дядя Рон тяжёло поднимался по лестнице, и тогда начиналась суматоха с подавляемыми смешками и приглушёнными криками, в процессе которой все искали свои постели, и в тот момент, когда в коридоре зажигался свет, тускло освещавший чердак, все дети, казалось, мирно спали. Он ненадолго останавливался в дверях, затем выключал свет и спускался по лестнице, делая вид, что совсем не слышит то веселье, которое вновь возобновлялось за его спиной.

Всякий раз, когда появлялась тётя Клаудия, это больше походило на видение. Летали подушки, кто-то плакал, кто-то читал под фонариком, несколько мальчишек играли в карты под своим фонариком, кружок девчонок в сторонке шептался явно о каких-то деликатных секретах, судя по тому, как они краснели и становились растерянными, если внезапно появлялся взрослый. И тут распахивалась дверь, свет падал на весь этот беспорядок, и в проёме появлялась она. Тётя Клаудия была очень высокой и худой, нос у неё был слишком большим, а загар стойким под цвет старой кожи. Она стояла неподвижная и ужасающая, и дети молча расходились по своим постелям. Она не двигалась с места, пока все не укладывались спать, а затем бесшумно закрывала за собой дверь. Полная тишина повисала с обеих сторон двери. Те дети, кто был ближе всего к ней, затаив собственное дыхание, пытались услышать дыхание с той стороны. В конце концов, кто-то не выдерживал и приоткрывал дверь, и, если тёти не было, вечеринка возобновлялась.

Запах праздников запечатлелся в памяти Дэвида. Все эти привычные ароматы фруктовых пирогов, запечённых индеек, уксуса, который добавляли в краситель для яиц, зелени и густого сливочного дыма от восковых свечей. Но что он запомнил ярче всего, так это запах пороха, пропитывавший их всех Четвёртого Июля в День Независимости. Этот запах пропитывал их волосы и одежду и оставался на руках на протяжении многих дней. Их руки были испачканы в чёрно-фиолетовый цвет от ягод, и эта краска, а также запах пороха оставались неизгладимыми образами его детства. К ним ещё примешивался запах серы, которой их осыпали, чтобы отпугнуть клещей.

Если бы не Селия, его детство было бы идеальным. Селия являлась его кузиной — дочерью сестры его матери. Она была на год младше Дэвида, и, безусловно, была самой красивой из всех его кузин. Когда они были совсем маленькими, то пообещали друг другу пожениться, но когда подросли и поняли, что в их семье браки между двоюродными и троюродными братьями и сёстрами невозможны, то стали непримиримыми врагами. Он не помнил, как они узнали это — им ничего такого никто не говорил — но они узнали. Когда им не удавалось избегать контактов между собой, они всегда дрались. Она столкнула его с сеновала и сломала ему руку, когда Дэвиду было пятнадцать, а когда ему исполнилось шестнадцать, они крепко подрались за задней дверью фермерского дома Вистонов на расстоянии пятидесяти или шестидесяти ярдов от дома у забора. Они рвали друг на друге одежду, она расцарапала ему ногтями спину до крови и расшибла своё плечо о камень, но тут он внезапно дотронулся щекой до её фактически обнажённой груди и резко прекратил бороться. Он вдруг превратился в истерзанного, рыдающего, испуганного идиота, и, ударив его по голове камнем, она прекратила драку.

До этого момента драка проходила почти в полной тишине, сопровождаемая только хрипами да шёпотом, которые могли шокировать их родителей. Но когда она ударила его камнем, и он обмяк, хотя и не потерял сознание, она закричала, отдавшись ужасу побоища и боли. Вся семья выскочила на двор, словно её ветром выдуло, и первое впечатление было такое, словно он её изнасиловал. Отец Дэвида потащил его в сарай, видимо, чтобы высечь. И там, держа ремень в руке, он смотрел на него со злобой, но в то же время и с какой-то симпатией. Он не ударил Дэвида, а просто повернулся и вышел, а тот почувствовал, что слёзы продолжают катиться по его щекам.

В семье были фермеры, несколько юристов, два врача, страховые агенты, банкиры, мельники, продавцы скобяных изделий, а также торговцы различными другими товарами. Отец Дэвида владел крупным универмагом, обслуживавшим высший и средний класс жителей долины. Долина считалась богатой — все фермы в ней были крупными и состоятельными. Дэвид всегда считал, что их семья, за исключением всего нескольких человек, является зажиточной. Из всех родственников он больше всего любил брата отца Уолта. Детишки звали его “доктор Уолт” и никогда не называли “дядей”. Играя с детьми, он учил их взрослым вещам, например, куда следует бить, когда ты действительно дерёшься, и куда нельзя бить, если потасовка дружеская. Казалось, он понял, когда с ними нельзя обращаться, как с детьми, задолго до того, как это поняли все остальные в семье. Именно благодаря доктору Уолту Дэвид очень рано решил стать учёным.

Дэвиду было семнадцать, когда он поступил в Гарвард. У него день рождения — в сентябре, и Дэвид провёл его не дома. Когда он приехал на День Благодарения, и собрался весь клан, дедушка Самнер налил и вручил ему праздничную стопку мартини. А дядя Ворнер спросил у него:

— Что ты думаешь о том, как стоит поступить с Бобби?

Вот он и оказался у того мистического перекрёстка, очертания которого заранее никогда не увидишь. Он отпил мартини, и оно ему совсем не понравилось. Он понял, что детство закончилось, и ощутил глубокую печаль и одиночество.

На Рождество, когда Дэвиду было двадцать три, он почувствовал себя не в своей тарелке. Сценарий был тот же самый, чердак заполонили дети, еда пахла так же, и всё было запорошено снегом — вроде ничего не изменилось, но всё это он увидел уже под другим углом зрения, и праздник оказался не той страной чудес, какой он казался ему раньше. Когда его родители уехали домой, Дэвид остался на ферме Вистонов ещё на день или два, чтобы дождаться приезда Селии. Она не приехала на Рождество, так как ей надо было собираться в поездку в Бразилию, однако её мать уверила бабушку Вистон, что Селия обязательно заскочит домой, и потому Дэвид ждал её, но не с радостью и ожиданием награды, а с яростью, которая только усиливалась, отчего он бродил по старому дому, словно мальчишка, наказанный за чужой грех.

Когда он вернулся домой и увидел её, стоявшую возле своей матери и бабушки, гнев его растаял. Ему показалось, что он увидел Селию, словно в трёх временных образах — такую, какая она сейчас, и такую, какой она станет через некоторые промежутки времени. Её светлые волосы мало изменились, но кости стали более заметными и появились решительные черты лица, выражавшие озабоченность, любовь, стремление быть собой и силу, которую трудно было подозревать в её хрупком теле. Бабушка Вистон была красивой пожилой леди, и он удивился, почему никогда раньше не замечал этой красоты. Мать Селии была даже красивее дочери. И он распознал в этом трио сходство со своей матерью. Не говоря ни слова, полностью побеждённый, он повернулся и ушёл в заднюю часть дома. Там он надел одну из тёплых курток своего деда, потому что его верхняя одежда висела в шкафу в прихожей совсем рядом с тем местом, где она сейчас стояла.

Дэвид долго бродил по морозному дню, почти ничего не видя и время от времени вздрагивая, когда ощущал, как холод проникает в ботинки или заставляет неметь уши. Он постоянно думал, что пора возвращаться, но упорно шёл дальше. Дэвид вдруг сообразил, что взбирается на высоченный холм, вершина которого поросла очень старыми деревьями, и куда его когда-то давно приводил дедушка. Он поднялся наверх, заметно согревшись при этом, и очутился под кронами деревьев, что росли здесь с начала времён. Те самые это были деревья или уже другие, но они всё так же ждали — ждали, когда люди опять начнут восхождение по эволюционной лестнице. Здесь встречались настоящие реликты, что показывал ему дед. Росла на холме редкая галезия или ландышевое дерево. Обычно в низовьях она вырастает в виде куста — здесь же это было большое дерево. Белая липа росла рядом с тсугой и горьким орехом, а буки переплетались ветвями с конскими каштанами.

— Дэвид? — Он остановился и прислушался. Ему показалось, что он ослышался, но зов повторился: — Дэвид, ты пришёл сюда?

Он повернулся и увидел среди массивных стволов древних деревьев Селию. Её щёки сильно покраснели от мороза и подъёма на гору. Её глаза были такого же ярко-синего цвета, что и шарф на ней. Она стояла в шести футах от него и, открыв рот, хотела ещё что-то сказать, но промолчала. Вместо этого она сняла перчатку и прикоснулась к гладкой коре бука.

— Дедушка Вистон приводил и меня сюда, когда мне было двенадцать. Он считал крайне важным, чтобы мы оба знали об этом месте.

Дэвид кивнул. Она посмотрела на него.

— Почему ты так повернулся и ушёл? Они все думают, что мы опять будем драться друг с другом.

— Могли бы, — сказал он.

Она улыбнулась.

— Я так не думаю. Мы никогда уже не будем драться.

— Нам следует спуститься вниз. Через несколько минут стемнеет. — Но он продолжать стоять.

— Дэвид, попробуй убедить мою мать? Ты же понимаешь, что я должна поехать, что я должна что-то сделать, разве нет? Она считает тебя очень умным. И она послушает тебя.

Он засмеялся.

— Они считают, что я не умней щенка.

Селия покачала в знак несогласия головой.

— Ты один из тех, кого они послушают. Они считают меня ребёнком и всегда так будут считать.

Тут уже Дэвид покачал головой, улыбнувшись, но сразу же посерьёзнел и сказал:

— Почему ты хочешь отправиться туда, Селия. Что ты хочешь этим доказать?

— Чёрт возьми, Дэвид, если уж ты не понимаешь, кто же тогда поймёт? — Он сделала глубокий вздох и продолжила: — Послушай, ты же читал газеты, разве нет? В Южной Америке люди голодают. Большую часть Южной Америки охватит голод ещё до конца этого десятилетия, если им не оказать немедленную помощь. Никто не анализировал методы тропического земледелия. Почти никто. Там латеритная почва, а местные её не понимают. Они просто сжигают деревья и подлесок, и через два три года возникает высохшая равнина с твёрдой как железо землёй. Да, они посылают свои светлые головы — молодых талантливых студентов — изучать современные приёмы сельского хозяйства, но куда они их посылают? В Айову, Канзас, Миннесоту или в другие подобные им места, где те обучаются методам агрономии, соответствующим умеренному климату, но никак не тропическому. Ну, а мы прошли обучение как раз по ведению тропического земледелия, и собираемся начать обучать их там на месте в полевых условиях. Ради этого я и получала своё образование, и этот проект принесёт мне докторскую степень.

Вистоны всегда были фермерами — только фермерами. “Мы — сторожа пахотной земли, — проговорил однажды дедушка Вистон, — “не владельцы, а только сторожа”.

Селия наклонилась и подняла с земли жменю листьев и грязи. Выпрямившись, она развернула свою ладонь с чёрной землёй.

— Голод распространяется. Они сильно нуждаются в помощи. И я могу им её дать! Понимаешь ты это? — и она заплакала. Крепко сжав жменю в кулак, она попыталась уплотнить землю в комок, но как только разжала пальцы и дотронулась до этого комка, тот снова рассыпался в сыпучую землю. Селия стряхнула её с руки и аккуратно переворошила листья на том месте, откуда она взяла землю.

— Ты пошла за мной, чтобы попрощаться, да? — внезапно сказал Дэвид резким голосом. — На этот раз, это настоящее прощание, не так ли? — Он пристально смотрел на неё, и она кивнула. — Кто-то ещё есть в твоей команде?

— Я не знаю, Дэвид. Может быть. — Она опустила голову и начала натягивать перчатку. — Я думала, что уверена во всём. Но когда я увидела тебя, твоё лицо, как только вошла … я не знаю, я уже не уверена ….

— Селия, послушай меня! Нет никаких генетических дефектов, которые могли бы проявиться. Чёрт возьми, ты это прекрасно знаешь! Если бы они были, мы бы просто не могли иметь детей. И, значит, нет никаких препятствий. Ты же это понимаешь?

— Да, — кивнула она.

— Ради Бога! Поехали со мной, Селия. Нам не обязательно сразу жениться — пусть они привыкнут к этой мысли. И они привыкнут. Они всегда привыкают — у нас с тобой крепкая семья. Селия, я люблю тебя.

Она повернула голову, и он увидел слёзы на её лице. Она вытерла щёки перчаткой, а потом и голыми пальцами, оставляя грязные следы от них. Дэвид прижал её к себе и стал целовать её слезинки, её щёки, её губы. И всё время приговаривал:

— Я люблю тебя, Селия.

Наконец, она отстранилась от него и пошла вниз по склону. Дэвид пошёл следом за ней.

— Я не могу сейчас принять решение. Это нечестно. Мне нужно было остаться дома и не идти за тобой, Дэвид. Мне нужно через два дня уехать. Я не могу им просто сказать, что передумала. Это очень важно для меня. И для людей, находящихся там. Я не могу просто так отказаться. Ты на год уедешь в Оксфорд. И мне нужно что-то делать.

Он схватил её за руку и не отпускал, не давая уйти от него.

— Просто скажи, что любишь меня. Скажи хоть один раз, прошу.

— Я люблю тебя, — сказала она очень медленно.

— Как долго тебя не будет?

— Три года. Я подписала контракт на этот срок.

Он уставился на неё в растерянности.

— Поменяй всё. Подпиши на год. Я к тому времени закончу аспирантуру. Ты ведь можешь преподавать и здесь. Пусть их студенты приходят к тебе и обучаются здесь.

— Пора возвращаться, а не то за нами пошлют поисковую группу, — сказала она. — Я попробую отменить старый и подписать новый контракт, — прошептала она потом. — Но, если только это у меня получится.

Через два дня она уехала.

Дэвид встречал Новый Год на ферме Самнеров с кучей дядей, тётей и различной детворы. В первый день наступившего Нового Года дедушка Самнер сделал объявление:

— Мы строим больницу на берегу Медвежьего Ручья по эту сторону от мельницы.

Дэвид моргнул от удивления. Это было в миле от фермы и во многих милях от всего остального мира.

— Больницу? — Он посмотрел на дядю Уолта, и тот кивнул.

Кларенс с кислым выражением рассматривал свои взбитые яйца с ромом, а третий брат отца Дэвида разглядывал кольца дыма, что поднимались от его трубки. Они все знали, понял Дэвид.

— Зачем именно здесь? — только и спросил он.

— Это будет научная больница — для исследований, — проговорил Уолт. — Генетические болезни, дефекты наследственности и тому подобное. На двести пациентов.

Дэвид в растерянности покачал головой.

— Вы имеете хоть представление, сколько денег на это нужно? Кто финансирует всё?

Его дед довольно презрительно рассмеялся.

— Сенатор Бёрк любезно посодействовал в выделении федеральных средств, — сказал он. Его голос стал ещё язвительнее. — Ну, и я уговорил некоторых членов семьи скинуться в кубышку.

Дэвид посмотрел на Кларенса, который выглядел печальным.

— Я выделил участок своей земли, — продолжал дедушка Самнер. — Так что и тут и там у нас полная поддержка.

— Но зачем Бёрк согласился на это. Вы же никогда не голосовали за него ни в одну избирательную компанию.

— Сказал ему, что у нас много чего накопилось, и мы готовы передать всю эту информацию его оппозиции. Будь он просто придурком, мы бы поддержали его. У нас сейчас огромная семья, Дэвид, очень огромная.

— Ну, тогда снимаю шляпу, — проговорил Дэвид, не до конца ещё веря. — И ты оставишь свою практику, чтобы заняться исследованиями? — спросил он Уолта. Дядя кивнул. Дэвид залпом осушил свою чашку взбитых яиц с ромом.

— Дэвид, — сказал тихо Уолт, — мы хотим нанять тебя.

Дэвид бросил на него быстрый взгляд.

— Зачем? Я не занимаюсь медицинскими исследованиями.

— Я знаю, какая у тебя специальность, — проговорил Уолт очень тихо. — Мы хотим, чтобы ты стал консультантом, а потом возглавил отдел исследований.

— Но я ещё не закончил свою диссертацию, — говоря это, Дэвид почувствовал себя так, словно оказался на вечеринке любителей курнуть травки.

— Ты ещё годик собираешься поработать на Селника, пописывая свою диссертацию то там, то здесь. Хотя, если бы у тебя было время, ты бы её закончил за месяц, не правда? — Дэвид неохотно кивнул. — Да, я знаю, — сказал Уолт, слегка улыбнувшись. — И ты сейчас думаешь, что тебя просят отказаться от карьеры всей твоей жизни ради несбыточной мечты. — Однако не осталось и следа улыбки, когда он закончил: — Но, Дэвид, мы считаем, что продолжительность этой жизни составит не более двух-четырёх лет.

Глава 2

Дэвид переводил взгляд с дяди на отца, потом на других дядей и на всех кузенов, кто находился в комнате, и, наконец, на деда. А потом беспомощно потряс головой

— Это безумие. О чём вы говорите?

Дедушка Самнер шумно выдохнул. Он являлся крупным мужчиной с массивной грудью и мощными бицепсами. Каждый был размером чуть ли не с баскетбольный мяч. Но самой поражающей частью тела у него выглядела голова. Это была голова гиганта, и хотя он долгие годы сам лично занимался сельскохозяйственным трудом, а потом управлял работниками, заменившими его на поле, он находил время, чтобы много читать, — Дэвид не знал никого, кто бы читал больше его деда. Не было книги, о которой он не слышал или не читал, за исключением, может, только самых последних изданий. И дед помнил всё, что прочитал. Его библиотека была лучше многих общественных библиотек.

Теперь он наклонился вперёд и сказал:

— Послушай меня, Дэвид. Послушай внимательно. Я расскажу тебе то, что чёртово правительство пока ещё не хочет признавать. Мы находимся на первом этапе падения, которое обрушит нашу экономику, как и экономику всех стран мира, на такое дно пропасти, которое мы и не можем себе представить. Я вижу признаки этого, Дэвид. Загрязнение настигает нас быстрее, чем они представляют. В атмосфере радиации больше, чем после Хиросимы — все эти французские, китайские испытания. Много выделилось. Бог знает почему. Мы достигли нулевого прироста населения пару лет назад, хотя, Дэвид, мы пытались это изменить, а другие страны, достигнув его, даже не пытаются. Сейчас голод охватил четвёртую часть мира. Он не придёт через десять лет или даже шесть месяцев — он уже царствует сегодня и на протяжении трёх или четырёх лет, и ситуация становится только хуже. Болезней стало больше с тех пор, как господь послал чуму на египтян. И о многих болезнях мы даже не подозреваем. Англия превращается в пустыню, болота и низины высыхают. Всего за год-два исчезло множество видов рыб, — чёрт возьми, они исчезли навсегда. Анчоусы. Закрылась целая тресковая отрасль промышленности. Треска, которую вылавливают сейчас, больна и непригодна для пищи. У Западного побережья Америки ловля рыбы вообще запрещена. Все растения, содержащие протеин, стали болеть, и с каждым годом становятся всё хуже и хуже. Фитофтороз кукурузы, ржавчина пшеницы, фитофтороз сои. Мы сейчас ограничиваем экспорт продуктов питания, а в следующем году полностью его прекратим. У нас образовался такой дефицит, о котором никто не мог и подумать. Олово, медь, алюминий, бумага. Бог мой, — хлор! И что ты думаешь произойдёт в мире, когда мы не сможем очистить даже воду?

Его лицо становилось всё более мрачным по мере того, как он говорил, а сам он становился всё злее и злее, адресуя свои безответные вопросы Дэвиду, который ничего не мог сказать ему в ответ.

— И они не знают, что со всем этим делать, — продолжал его дед. — Не больше того, что знали динозавры о том, как остановить своё собственное вымирание. Мы изменили фотохимические реакции в нашей земной атмосфере и не можем адаптироваться к новым излучениям достаточно быстро, чтобы выжить! Тут и там некоторые специалисты намекали, что проблема серьёзная, но кто к ним прислушался? Эти проклятые дураки будут списывать каждую новую катастрофу на локальные обстоятельства, отрицая их глобальный характер, пока не станет слишком поздно что-либо предпринимать.

— Но если это то, про что вы говорите, что же они могли сделать? — спросил Дэвид и посмотрел на доктора Уолта, ища его поддержки, но не нашёл её.

— Закройте заводы и фабрики, посадите все самолёты, прекратите добычу природных ископаемых, пустите все автомобили на переработку. Но они этого не сделали, а если бы и сделали — всё равно катастрофа уже разразится. Она надвигается. И в течение ближайшей пары лет, Дэвид, она случится. — Он допил свои взбитые яйца с ромом и с силой поставил хрустальный бокал на стол. От этого звука Дэвид вздрогнул.

— Случится самое большое крушение с тех пор, как человек взял в руки камень, вот так вот! И мы хотим подготовиться к этому! У нас есть земля и люди, которые её обрабатывают, мы получим больницу, и будем проводить исследования, направленные на сохранение жизни нас и наших животных. А когда всё пойдёт ко дну, мы будем живы, и у нас будет пища, тогда как всем остальным придётся голодать и умирать.

Внезапно он остановился и пристально посмотрел на Дэвида, сузив глаза.

— Я уверен, что ты уедешь отсюда убеждённый, что мы все тут сошли с ума. Но ты вернёшься обратно, Дэвид, мой мальчик. Ты вернёшься ещё до того, как зацветёт кизил, потому что сам увидишь все эти признаки.

Дэвид вернулся в университет. Селия не писала, и у него не было её адреса. На его настойчивые вопросы, мать призналась ему, что никто о ней ничего не слышал. В феврале в ответ на продовольственное эмбарго, Япония ввела торговые ограничения, в результате чего торговля между США и Японией стала невозможной. Япония подписала с Китаем договор о взаимопомощи. В марте Япония захватила Филиппины ради их рисовых полей, а Китай возобновил своё доминирующее положение в Индокитае и над рисовыми полями Вьетнама и Камбоджи.

Холера господствовала в Риме, Лос-Анжелесе, Галвестоне, Саванне. Саудовская Аравия, Кувейт, Иордания и другие страны Арабского мира поставили ультиматум: Соединённые Штаты должны гарантировать ежегодные поставки пшеницы в Арабские страны и прекратить любую помощь Израилю, в противном случае они перестанут поставлять нефть США и Европе. Они отказывались верить, что Соединённые Штаты не могут удовлетворить их запросы. Были немедленно введены ограничения на международные поездки, и правительство президентским указом сформировало новое министерств, наделив его чрезвычайными полномочиями: Бюро Информации.

Когда Дэвид вернулся домой, распустившиеся красные бутоны цветов казались размытыми пятнами на фоне мягкого майского неба. Он оставался внутри дома лишь столько времени, сколько потребовалось, чтобы переодеться и избавиться от коробок с институтским барахлом, принадлежавших ему, после чего сразу поехал на ферму Самнеров, где находился Уолт, следивший за строительством больницы.

У Уолта был кабинет внизу, заваленный книгами, тетрадями, схемами и разной корреспонденцией. Он приветствовал Дэвида так, словно тот и не уезжал никуда.

— Послушай, — сказал он. — Ты знаешь что-нибудь об исследованиях Семпла и Фреррера? Первое поколение клонированных мышей не показало никаких отклонений в жизнеспособности и эффективности, как и второе и третье. Но вот у четвёртого жизнеспособность резко ухудшилась. И началось неуклонное, неостановимое сползание к вымиранию. Почему это происходит?

Дэвид резко выпрямился и уставился на Уолта.

— Как ты это выяснил?

— Влашич, — ответил Уолт. — Мы вместе с ним учились в медицинском институте. Он пошёл по одному пути, а я — по другому. Но все эти годы мы переписывали. И я обратился к нему.

— Ты знаком с его работой?

— Да. У его макак-резусов наблюдается тот же спад численности в четвёртом поколении, а потом полное вымирание.

— Это происходит не просто так, — проговорил Дэвид. — Ему пришлось прекратить свою работу из-за отсутствия финансирования. Поэтому мы не знаем о продолжительности жизни более поздних штаммов. Но упадок начинается уже в третьем поколении клонов — происходит резкое падение эффективности. Он выводил каждое поколение сексуальным путём, проверяя на нормальную фертильность. У третьего поколения она составляла только двадцать пять процентов. При дальнейшем сексуальном размножении эта эффективность должна была снижаться вплоть до пятого поколения, а потом опять начать расти и, предположительно, достичь нормального уровня.

Уолт внимательно его слушал, кивая время от времени. Дэвид продолжил:

— Был штамм клона три. Со штаммом клона четыре произошли кардинальные изменения. Имелись некоторые отклонения, и длительность жизни уменьшилась на семнадцать процентов. Все аномалии были стерильны, а фертильность упала до сорока восьми процентов. С каждым новым поколением ухудшения стремительно нарастали. В пятом поколении особи, родившиеся половым путём, жили не больше часа-двух. Для штамма четыре всё было ещё хуже. Клон четыре был самым плохим. Штамм клона пять был полностью стерильным. Данные о продолжительности жизни до конца определены не были. Клон шесть не возник — выживших особей не было.

— Смертельный конец, — сказал Уолт. Он показал на стопку журналов и вырезок. — Я надеялся, что они уже устарели и появились новые методы или, возможно, в расчётах крылась ошибка. Это третье поколение является ключевой точкой?

Дэвид пожал плечами.

— Мои данные могли и устареть. Я знаю, Влашич прекратил исследования в прошлом году, но Семпл с Фреррером их продолжили и, по крайней мере, ещё месяц назад занимались этим. Они могли кое-что новое установить, — то, что мне неизвестно. Вы думали о домашнем скоте в качестве подопытного материала?

— Да, конечно. До тебя дошли слухи? Они просто плохо размножаются. Нет убедительных цифр, но, чёрт возьми, у нас есть свой собственный скот. Правда, поголовье сократилось вдвое.

— Кое-что слышал об этом. Бюро информации, вроде, опровергало эту информацию.

— Она правдива, — сказал Уолт.

— Они должны работать в этом направлении, — проговорил Дэвид. — Кто-то же должен проводить исследования.

— Никто ничего такого нам не говорил, — ответил Уолт. Он мрачно усмехнулся и встал.

— Можешь получить материалы для больницы? — спросил Дэвид.

— Пока да. Мы очень торопимся, словно завтра уже не наступит. И нас совсем не волнуют деньги. У нас будут вещи, с которыми мы не знаем, что делать сегодня, но я подумал, что следует заказать всё, что только можно, лишь бы завтра то, что нам вдруг понадобится, не оказалось невозможным достать.

Дэвид подошёл к окну и посмотрел на ферму. Всё было зелёное, весна уступит дорогу лету без промедления, и кукуруза будет блестящей — шелковистой и зелёной. Как и всегда.

— Можно мне взглянуть на перечень того оборудования, что вы заказали, и того, что уже доставлено, — сказал он. — Потом посмотрим, смогу ли я добиться разрешения на поездку на побережье, где я побеседую с Семплом. Я встречался с ним раньше несколько раз. Если кто и делает хоть что-то, так это только их команда.

— Над чем Селник сейчас работает?

— Ни над чем. Он лишился гранта, и его студенты разъехались. — Дэвид хмыкнул вдруг и подозвал дядю. — Посмотри, вон там, на холме, кизил, который вот-вот распустится. Некоторые цветочки уже зацвели.

Глава 3

Дэвид смертельно устал. Казалось, болела каждая мышца, а голова пульсировала. За эти девять дней он часто находился в дороге, побывал на побережье, в Гарварде, в Вашингтоне, и сейчас он хотел только спать — даже если мир внезапно остановится, он этого не заметит. Он доехал на поезде до Ричмонда, а там не смог взять машину в аренду, да и бензина в городе не было. Так что пришлось ему украсть велосипед, и проехать остаток пути, крутя педали. Он не помнил, чтобы у него когда-нибудь так болели ноги.

— Ты уверен, что эта компания в Вашингтоне не сможет добиться слушаний? — спросил дедушка Самнер.

— Никто не хочет и слышать о Йеремии, — ответил Дэвид. Селник кратко переговорил с ним в Вашингтоне. Правительство признало всю серьёзность надвигающейся катастрофы, и должно было принять жёсткие меры, чтобы предотвратить её или хотя бы смягчить последствия, однако, вместо этого оно предпочло нарисовать радужные картины грядущего подъёма, который должен стать очевидным к осени. В течение ближайших шести месяцев те, у кого есть разум и деньги, будут покупать всё, что смогут, так как по истечении этого периода покупать уже будет нечего. Селник предложил нам купить его оборудование. Институт будет рад продать его прямо сейчас. Дёшево, — засмеялся Дэвид. — Совсем дёшево. За четверть миллиона долларов, наверное.

— Делай запрос, — резко проговорил дедушка. Уолт задумчиво кивнул.

Дэвид, пошатываясь, встал и покачал головой. Потом он махнул им рукой и пошёл спать.

Люди продолжали работать. Фабрики выпускали продукцию — не так много и ничего малозначимого, — стремительно переходя на уголь в качестве топлива. Дэвид думал о городах без света, ржавеющих грузовиках, гниющей на полях кукурузе и пшенице. Группы влияния в различных сферах противостояли друг другу, устраивая кампании то за одно, то за другое. Потребовалось много времени, чтобы его мышцы расслабились, и он мог спокойно лежать, и ещё больше времени, чтобы его мозг успокоился настолько, что он, наконец, заснул.

Казалось, строительство больницы продвигалось быстрее, чем можно было ожидать. Работали две бригады, да и оплата была чертовски большая. Ящики и коробки с лабораторным оборудованием стояли нераспакованными в длинном специально построенном для этого сарае, дожидаясь времени, когда понадобятся. Дэвид работал в импровизированной лаборатории, пытаясь повторить опыты Фреррера и Семпла. В начале июля на ферму прибыл Гарри Влашич. Он был низкого роста, толстенький, близорукий, со вспыльчивым характером. Дэвид относился к нему с тем же благоговением и уважением, с каким студент-физик относился бы к Эйнштейну.

— Отлично, — сказал Влашич. — Урожай кукурузы, как и предсказывалось, оказался низким. Монокультура! Ба! Говорят, у них будет шестьдесят процентов пшеницы, не больше. Ха, будет этой зимой — дождитесь ещё этой зимы! И где ваша пещера?

Они отвели его к входу в пещеру, находившемуся в сотне ярдах от больницы. Внутри пещеры они зажгли фонари. Пещера тянулась в глубь горы на целую милю и вела к главному помещению, однако она имела и несколько коротких ответвлений, заканчивавшихся служебными помещениями. В глубине одного из ответвлений тёк проток — тёмный и беззвучный — с чистейшей родниковой водой. Влашич шагал по пещере и только кивал на всё это. Когда ему показали все помещения в пещере, он не прекратил кивать.

— Отлично, — сказал он. — Это сработает. Лаборатории укрыты, подземный переход из больницы, защита от заражения. Хорошо.

Они работали по шестнадцать часов в сутки и летом, и осенью. В октябре по стране прокатилась первая волна гриппа, куда более свирепого, чем в эпидемию 1917-1918 годов. В ноябре появилась другая болезнь, и повсюду шептали, что это чума, но правительственное Бюро Информации заявило, что это разновидность гриппа. Дедушка Самнер умер в ноябре. Дэвид впервые узнал, что они с Уолтом являются единственными наследниками такого богатства, о котором он даже мечтать не мог. И почти всё наследство было в наличных — дедушка Самнер перевёл в деньги всё, что только смог за последние два года.

В декабре начали прибывать члены семьи, уезжавшие из разбросанных по долине деревень, мелких и крупных городов, и поселявшиеся в больнице и домиках для персонала. Нормирование продуктов, чёрные рынки, инфляция и мародёрство превращали города в места жестоких побоищ. Правительство замораживало активы всех предприятий — ничто нельзя было купить или продать без его разрешения. Армейские охраняли здания, а государственные чиновники следили за строгим распределением продуктов.

Семьи привозили все свои запасы с собой. Йеремия привёз свою хозяйственную продукцию на четырёх грузовиках. Эдди Бошам привёз своё стоматологическое оборудование. Отец Дэвида перевёз всё, что смог, из своего универмага. Семья была хорошо диверсифицирована — в ней были представители всех мыслимых сфер бизнеса и предпринимательской деятельности.

Так как не работали ни радио, ни телевидение, правительство не смогло справиться с охватившей страну паникой. 28 декабря было объявлено военное положение. Но оно опоздало на шесть месяцев.

Когда начались весенние дожди, в живых не осталось ни одного ребёнка младше восьми лет, а число прибывших в долину человек сократилось с 319 до 201. В городах эти пропорции были ещё выше.

Дэвид осмотрел эмбрион свиньи, который готовился препарировать. Эмбрион был сморщенным и высушенным, его кости были слишком мягкими, а лимфатические узлы бугристыми и твёрдыми. Почему? Почему четвёртое поколение испытывает такую деградацию? К нему подошёл Гарри Влашич, посмотрел на эмбрион и отошёл, задумчиво склонив голову. “Даже он не может найти разъяснение этому”, — чуть ли не с удовольствием подумал Дэвид.

В тот вечер Дэвид, Уолт и Влашич снова встретились и всё обсудили. У них было достаточно скота, чтобы прокормить двести человек в течение довольно длительного времени, благодаря клонированию и сексуальному размножению представителей третьего поколения. Они могли клонировать до четырёхсот животных. Цыплята, свиньи, крупный рогатый скот. Но если все эти домашние животные станут бесплодными, запасы продовольствия окажутся очень ограниченными.

Наблюдая за двумя пожилыми мужчинами, Дэвид догадался, что они намеренно обходят стороной другой вопрос. Если люди тоже станут бесплодными — как долго потребуется их снабжать продуктами питания?

— Нам следует изолировать штамм стерильных мышей и их клона, — сказал он, — и тестировать на фертильность каждое новое поколение клонов.

Влашич нахмурился и покачал головой.

— Если бы у нас в распоряжении была дюжина студентов, тогда да, это можно было сделать, — сказал он сухо.

— Мы должны это установить, — сказал Дэвид, почувствовав раздражение. — Вы оба ведёте себя так, словно мы претворяем в жизнь некий пятилетний план работ, который слегка облегчит несколько последующих неприятных лет. А что, если дело совсем не в этом, и то, что вызывает бесплодие, присутствует во всех животных. Мы должны это выяснить.

Уолт мельком взглянул на Дэвида и сказал:

— Мы не обладаем ни временем, ни условиями, чтобы выполнить эти исследования.

— Это неправда, — решительно отрезал Дэвид. — мы можем генерировать электричество в таком объёме, какой нам нужен и даже больше. У нас хватает оборудования, что мы ещё даже не распаковали …

— Потому что никто не умеет на нём работать, — сказал спокойно Уолт.

— Я сумею. Я смогу его запустить в своё свободное время.

— А что это за свободное время?

— Я найду его. — Он в упор смотрел на своего дядю, пока тот не пожал плечами и дал ему разрешение на это.

В июне Дэвид получил предварительные ответы на свои вопросы.

— Штамм А-четыре, — сказал он, — имеет двадцать пять процентов фертильности.

Влашич внимательно следил за его работой в последние три или четыре месяца и не был удивлён. Но Уолт смотрел на Дэвида с недоверием.

— Ты уверен? — прошептал он.

— Четвёртое поколение клонированных стерильных мышей показывает тот же уровень вырождения, что и все другие клоны, — проговорил Дэвид устало. — Но у них также был коэффициент фертильности в двадцать пять процентов. У их отпрысков была более короткая продолжительность жизни, но процент фертильности стал выше. Эта тенденция продолжилась и в шестом поколении, в котором фертильность поднялась до девяноста четырёх процентов, а также начала расти продолжительность жизни, а затем всё приблизилось к нормальным показателям. — Эти данные отражали диаграммы, которые изучал сейчас Уолт. A, A¹, A², A³, A⁴ и их отпрыски, рождённые сексуальным путём, a, a¹, a² … … После штамма A⁴ штаммов-клонов уже не было — ни один из них не дожил до зрелого возраста.

Дэвид откинулся на спину, закрыл глаза и представил кровать, одеяло, натянутое до шеи, и безмятежный сон в полнейшей тьме.

— Высшие организмы должны размножаться сексуальным путём, иначе они вымрут, и способность к этому есть. Что-то хранится в памяти, и восстанавливает себя, — сказал он мечтательно.

— Ты станешь великим человеком, когда опубликуешь это, — сказал Влашич и положил свою руку на его плечо. Затем он сел рядом с Уолтом и стал показывать детали, которые тот мог не заметить. — Чудесная часть работы, — сказал он вкрадчиво, его глаза светились, когда он отрывал взгляд от страниц. — Чудесная. — Затем он обернулся и посмотрел на Дэвида. — Конечно, ты осознаёшь другие последствия своего открытия.

Дэвид удивлённо посмотрел на Влашича и встретил его взгляд. Он кивнул. В недоумении Уолт переводил взгляд с одного на другого. Дэвид встал и потянулся.

— Мне надо пойти поспать, — сказал он.

Но прошло ещё много времени, пока он заснул. В больнице у него была одноместная палата, и ему повезло больше, чем тем, кто спал с кем-то вдвоём на одной кровати. В больнице имелось немногим более двухсот коек, но было всего лишь несколько одноместных палат. Лёжа, Дэвид размышлял о последствиях своей работы. Он подозревал о них с самого начала, но не признавался даже самому себе. Также и сейчас он не был готов обсуждать это. Уверенности ещё не было. Три женщины, наконец, забеременели после полутора лет бесплодия. Маргарет приближалась к сроку родов — ребёнок шевелился и казался здоровым. Оставалось подождать пять недель, думал он. Пять недель, и, возможно, ему больше никогда не придётся обсуждать последствия своей работы.

Но Маргарет не стала ждать пять недель. Через две недели она родила мёртвого ребёнка. На следующей неделе у Зельды случился выкидыш, а ещё через неделю потеряла ребёнка и Мэй. Тем летом из-за сплошных дождей им не удалось ничего посадить, кроме огорода с овощами.

Уолт стал проверять мужчин в долине на фертильность и сообщил Дэвиду и Влашичу, что все эти мужчины оказались стерильными.

— Итак, — сказал тихо Влашич, — мы убедились в значимости работы Дэвида.

Глава 4

Зима пришла рано и сопровождалась неутихающими ледяными дождями, шедшими изо дня в день. Работы в лабораториях прибавилось, и Дэвид прямо пел дифирамбы своему деду, настоявшему на приобретении оборудования Селника вместе с детальными инструкциями по созданию искусственных плацент, а также почти готовую компьютерную программу для синтеза необходимых амниотических жидкостей. Когда в своё время Дэвид встретился с Селником, чтобы обговорить покупку, тот убеждал его, как показалось тогда Дэвиду, с каким-то упрямым безумием, чтобы покупалось либо всё, либо вообще ничего.

— Ты увидишь, — говорил он энергично. — Ты сам всё увидишь.

На следующей неделе после того, как отправил оборудование в долину в Вирджинии, Селник повесился.

Они работали и спали в лаборатории, покидая её только на еду. Зимние дожди сменились весенними дождями, и воздух был чрезвычайно мягок.

Однажды Дэвид выходил из столовой, размышляя о работе, когда кто-то взял его за руку. Это оказалась его мать. Он не видел её несколько недель, но проскользнул бы мимо, лишь кратко поздоровавшись, если бы она не остановила его. Она выглядела как-то странно, слишком по-детски. Он отвернулся от неё и стал смотреть в окно, ожидая, когда она отпустит его руку.

— Селия вернулась домой, — сказала она мягко. — По её словам с ней всё нормально.

Дэвид почувствовал озноб, и продолжал смотреть в окно, но ничего в нём не видел.

— Где она сейчас? — Он услышал шелест туалетной бумаги, и, когда ему показалась, что мать не собирается ему отвечать, резко повернулся к ней. — Где она сейчас?

— В Майами, — ответила мать, наконец, оторвав два куска туалетной бумаги. — На письме стоял штамп Майами, кажется. Две недели назад. 28 мая. Она не получала наших писем — ни одного.

Мать положила письмо от неё в руку Дэвида. Слёзы текли из её глаз, и, не обращая на них внимания, она ушла.

Дэвид не разворачивал письма, пока его мать не ушла из столовой. Я была в Колумбии восемь месяцев, и подхватила что-то, но никто не хочет мне сказать, что именно. Почерк был тонким и неуверенным. С ней не было всё нормально. Он пошёл разыскивать Уолта.

— Я должен найти Селию. Ей нельзя попадать в лапы той банды, что обосновалась в Вистоне.

— Но ты же знаешь, что не можешь бросить прямо сейчас работу.

— Вопрос вообще не стоит — “могу или не могу”. Я должен найти Селию.

Уолт разглядывал его какое-то время, а потом пожал плечами.

— Как ты сможешь добраться туда, а потом вернуться? Бензина нет. Ты же знаешь, что мы не можем тратить имеющиеся запасы ни на что иное, кроме как на сбор урожая.

— Знаю, — нетерпеливо ответил Дэвид. — Я возьму Майка и повозку. Мы поедем с ним по просёлочным дорогам. — Он знал, что Уолт, как и он сам, прикидывает, сколько на такую поездку потребуется времени, и почувствовал, как напряглось его лицо и сжались руки в кулаки. Но Уолт просто кивнул. — Я уеду завтра, как только рассветёт. — И снова Уолт только кивнул. — Спасибо, — неожиданно проговорил Дэвид. Он благодарил его не за то, что Уолт не стал отговаривать, а за то, что оба прекрасно понимали — совершенно неизвестно, как долго ему придётся ждать Селию, и доберётся ли она вообще до фермы.

В трёх милях от фермы Вистонов Дэвид отцепил телегу и спрятал её в густом подлеске. Он вернулся на грунтовую дорогу, а потом повёл Майка прямо в гущу леса. Воздух был жарким и тяжёлым из-за приближающегося дождя. Слева от себя он слышал шум Извилистого Ручья, набухшего от бесконечных дождей. Земля была очень вязкой, и он осторожно шёл, опасаясь увязнуть тут в низине в какой-нибудь трясине. Ферма Вистонов всегда страдала от наводнений, но дедушка Вистон утверждал, что наводнения обогащают почву, и не желал ругать местную природу за её буйства.

— Бог не захотел, чтобы этот участок земли приносил плоды и в прошлом году, и в этом году, — говорил он. — Пришли времена, когда земля нуждается в отдыхе, как ты и я. Оставим всё, как есть в этом году, а когда земля высохнет, тогда и посеем клевер.

Дэвид начал взбираться на холм, ведя Майка под уздцы, и конь время от времени ржал.

— Пока потерпи, парень, — говорил тихо Дэвид. — А потом ты будешь отдыхать и щипать луговую травку всё то время, пока Селия не появится.

Дедушка Вистон, когда Дэвиду было двенадцать лет, как-то приводил его в этот лес. Он помнил, что в тот день стояла погода, очень похожая на сегодняшнюю, — такая же жаркая и душная. И дедушка Вистон выглядел тогда сильным и стройным. На склоне горы дедушка остановился и прикоснулся к массивному стволу белого дуба.

— Это дерево видело ещё индейцев в нашей долине, Дэвид, и первых поселенцев, и моего пра-прадедушку, который пришёл сюда один. Оно наш друг, Дэвид. Оно знает все наши семейные секреты.

— Это всё принадлежит тебе, дедушка?

— Да — до вершины горы вместе с этим деревом, внук. Обратный склон является национальной землёй, но это дерево принадлежит нам. Оно и твоё, Дэвид. Когда-нибудь ты придёшь сюда, положишь руки на его ствол и будешь знать, что оно — твой лучший друг, каким оно было и всю мою жизнь. Не дай Бог, если кто-нибудь срубит его.

Потом они спустились с высокого холма по другой стороне и опять поднялись, но по более крутому склону. На вершине дед остановился и положил руку на его плечо.

— Эта земля выглядела так же и миллион лет назад, Дэвид.

Время для мальчика внезапно изменилось — миллион, сто миллионов лет назад — это такая древность, и он представил, как здесь бродят гигантские рептилии. Ему показалось, что он чувствует зловонное дыхание тираннозавра. Под высокими мощными деревьями было прохладно и туманно, и между ними росли молоденькие деревца, пустившие свои побеги горизонтально, чтобы уловить малейшие лучи солнца, проникавшие сквозь высокий полог. Там, где солнце всё-таки пробивалось сквозь этот полог, его лучи были мягкими и золотистыми — словно от солнца другого времени. В более густой тени росли кусты и другая мелкая поросль, а самое подножие устилали мхи и лишайники, печёночники и папоротники. Изогнутые, выпирающие корни больших деревьев были покрыты бархатным изумрудным ковров из мелких растений.

Дэвид споткнулся, и, чтобы не упасть, прислонился к дубу, который был отчасти его другом. Он на какое-то время прикоснулся щекой к грубой коре, затем оттолкнулся от дерева и стал смотреть вверх на его ветви. Они полностью закрывали небо. Когда шёл сильный дождь, дерево укрывало его от неистовства стихии, но не защищало от мелких капель, что прорывались сквозь листья и тихо падали на впитывающую их землю.

Прежде чем построить навес, он внимательно осмотрел ферму в бинокль. За домом находился огород, на котором копошилось пять человек. Определить — мужчины это или женщины — было невозможно. Худые, с длинными волосами, в джинсах, босиком. Не понятно. Он отметил для себя, что огород ещё не давал плодов — растения были редкими и чахлыми. Он рассмотрел восточное поле и понял, что оно как-то изменилось, но как — понять не мог. Потом он догадался, что на нём растёт кукуруза. Дедушка Вистон по очереди выращивал на нём то пшеницу, то люцерну, то сою. Нижние поля все уже были затоплены водой, а северное поле поросло травой и сорняками. Он медленно обвёл биноклем все здания, и всего насчитал семнадцать человек. Детей младше восьми или девяти лет не было. Никаких признаков Селии, а также того, что жители пользовались дорогой, заросшей сорняками, не было. Без всяких сомнений люди внизу были только рады, что дорога зарастала травой.

Дэвид построил под дубом навес — под ним он мог лежать и наблюдать за фермой. Для крыши навеса он использовал еловые ветки, и когда начался страшный ливень, он ни капли не промок. Внизу среди огородных гряд бежали ручьи, двор фермы с его высоты казался серебристым и сверкающим, но Дэвид знал, что в действительности там эти ручьи являлись мутными потоками глубиной в несколько дюймов. Земля в долине была перенасыщена водой и не могла больше её впитывать. Вся вода сбежит в Извилистый Ручей, который и так разбух неимоверно и приближался к северному полю, где росла чувствительная к переувлажнению кукуруза.

На третий день вода начала заливать кукурузное поле, и ему стало жалко людей, которые стояли и лишь беспомощно наблюдали за этим процессом. Огород ещё удавалось спасать, но урожаи на нём будут скудными. Дэвид насчитал двадцать два человека и решил, что это всё население фермы. Во время ливня, усилившегося днём, он услышал, как заржал Майк, и вышел из-под навеса и стал рядом с конём. Майк, щипавший травку на склоне холма, не боялся дождя, а от ветра он был защищён. Конь опять заржал, а потом ещё раз. Осторожно, держа ружьё в одной руке, а другой прикрывая глаза от дождя, Дэвид выглянул из-за дерева. Какая-то фигура, спотыкаясь, по грязным ручьям поднималась на холм, опустив голову. Она часто останавливалась, потом продолжала восхождение, но не смотрела вверх из-за ослеплявших её потоков дождя. Внезапно Дэвид бросил ружьё под навес и побежал ей на встречу.

— Селия! — закричал он. — Селия!

Она остановилась и подняла голову. Дождевые капли стекали по её щекам, мокрые волосы прилипли ко лбу. Селия уронила свою сумку, которую с трудом тащила, и побежала к нему, и только когда он схватил её и крепко прижал к себе, то с удивлением понял, что вовсю плачет, как и она сама.

Под навесом он стянул с неё мокрую одежду, вытер насухо и укутал в одну из своих рубашек. Губы у неё посинели, кожа была прозрачной, и вся она была неземной белизны.

— Я знала, что ты будешь здесь, — сказала она. Её глаза были большими и бездонно голубыми — куда более голубыми, чем он помнил. Или слишком бледной была кожа её лица? А раньше она всегда быстро обгорала на солнце.

— Я был уверен, что ты придёшь сюда, — ответил он. — Когда ты последний раз ела?

Она покачала головой.

— Я не верила в то, что здесь всё настолько плохо. Я думала, что это только пропаганда. Все думают, что это только пропаганда.

Он кивнул и закурил сигарету Sterno. Она сидела, завернувшись в его клетчатую рубашку, и смотрела, как он открыл банку с тушёнкой и стал разогревать мясо.

— Кто живёт здесь на ферме?

— Переселенцы. Дедушка и бабушка Вистоны умерли в прошлом году. Эти разбойники появились здесь и предоставили тёте Хильде и дяде Эдди выбор — или остаться вместе с ними или убираться, куда они хотят. А вот Ванде они не предоставили выбора и силой удерживают у себя.

Она посмотрела вниз на долину и медленно кивнула.

— Я не знала, что всё так плохо. Я не верила в это. — Не глядя на него, она спросила: — А мать, отец?

— Они умерли, Селия. Прошлой зимой. Одновременно. Грипп.

— Я не получала никаких писем, — сказала она. — Почти два года. Знаешь, они заставили нас уехать из Бразилии. Но транспорта домой никакого не было. Мы отправились в Колумбию. Нас обещали отправить в Штаты через три месяца. А потом как-то ночью на рассвете они пришли и сказали, что нам надо уходить. Восстание, понимаешь.

Он просто кивнул, хотя она смотрела на ферму и не видела его кивка. Ему хотелось, чтобы она плакала, рыдала по родителям, и тогда он мог бы обнять её и утешить. Но она продолжала сидеть неподвижно и говорить мёртвым голосом.

— Они пришли за нами, за американцами. Они обвиняли нас, что мы заставляем их голодать. Они на полном серьёзе считали, что здесь, в Штатах всё по-прежнему нормально. И я так думала. Никто не верил никаким сообщениям. За нами следовали толпы. И мы уплыли на небольшой яхте, считай, лодке. Нас было девятнадцать человек. По нам стреляли недалеко от Кубы.

Дэвид коснулся её руки, и она вздрогнула и задрожала.

— Селия, повернись и давай, поешь. Ничего больше не говори. Потом. Ты расскажешь мне об этом потом.

Она посмотрела на него и медленно покачала головой.

— Никакого потом. Я не хочу больше вспоминать об этом, Дэвид. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я ничего не могла сделать. Я хотела вернуться домой, но никаких возможностей не было.

Теперь она не выглядела такой синей и холодной, и Дэвид с облегчением смотрел, как она начала есть. Она была очень голодна. Он сделал ей самый крепкий кофе.

— Хочешь, чтобы я рассказал тебе обо всём, что случилось, прямо сейчас?

Она покачала головой.

— Нет. Я видела Майами и людей там — все пытались куда-то уехать, сутками стояли в очередях, дожидались поездов. Все покидали Майами. Люди падали, умирая, и никто не обращал на них внимания. — Она непроизвольно дрожала. — Не рассказывай мне пока ни о чём.

Ливень закончился. Ночной воздух сильно холодил. Они сжались под одеялом и в молчании пили кофе. Когда чашка начала выпадать из руки Селии, Дэвид забрал её, а Селию мягко положил на подготовленную для неё кровать.

— Я люблю тебя, Селия, — сказал он нежно. — И всегда любил.

— Я также люблю тебя, Дэвид. Всегда любила.

Её глаза были закрыты, а ресницы казались чрезвычайно чёрными на фоне белых щёк. Дэвид наклонился и поцеловал её в лоб, потом натянул повыше одеяло и долго смотрел, как она спит. Наконец, он свернулся рядом с ней и заснул.

Ночью она приподнялась, застонала, стала дёргаться, и он держал её в своих объятиях, пока она не успокоилась. Селия полностью не просыпалась и говорила что-то совсем неразборчивое. Это случилось только один раз.

На следующее утро они оставили дуб и направились на ферму Самнеров. Она ехала на спине Майка, пока они не добрались до повозки. Но когда это произошло, Селия уже сильно устала, и губы у неё опять посинели, хотя день был жарким. В повозке места, чтобы свободно лечь, не было, и он подложил под спинку деревянного сиденья спальный мешок и одеяло, чтобы она могла, по крайней мере, откинуть голову и отдыхать в тех случаях, когда дорога была ровной, без рытвин, и повозка катила почти без толчков. Она слабо улыбнулась, когда он укрыл ей ноги другой своей рубашкой, которую снял с себя.

— Не так и холодно, знаешь, — сказала она деловито. — Кажется, эта чёртова зараза что-то делает с моим сердцем. Никто ничего нам о ней так и не сказал. Все симптомы болезни связаны с системой кровообращения.

— Когда ты почувствовала себя плохо? Где это случилось?

— Думаю, восемнадцать месяцев назад. Как раз перед тем, как нас выгнали из Бразилии, эпидемия охватила Рио. Именно туда нас и отвезли, когда мы заболели. Не многие выжили. Особенно те, кто заразился позже. Вирус со временем становился всё более смертоносным.

Он кивнул.

— Так же и здесь. Смертность составляла около шестидесяти процентов. А сейчас, думаю, и все восемьдесят.

После этого наступила длительная тишина, и он решил, что её укачало, и она заснула. Дорога представляла собой еле заметные две колеи, зараставшие травой. Та во многих местах почти скрыла дорогу — колея просматривались только там, где ручьи вымыли землю до камней. Майк шёл размеренно, и Дэвид не торопил коня.

— Дэвид, сколько больных на северном конце долины?

— Сейчас около тысячи, — ответил он. Он прикинул, что две трети из них уже могут быть мертвы, но не сказал этого.

— И больница? Она построена?

— Да. Уолт ей управляет.

— Дэвид пока ты правишь и не можешь следить за моей реакцией, расскажи о делах здесь. Что произошло, кто жив, кто умер. Всё.

Когда через несколько часов они остановились, чтобы пообедать, она сказала:

— Дэвид, не займёшься со мной любовью, пока опять не пошёл дождь?

Они лежали под рощей жёлтых тополей, и листья непрерывно шелестели над ними, хотя ветра не чувствовалось. Под этим шелестом их собственные голоса перешли в шёпот. Она была худой и холодной, но внутри — тёплой и живой, её тело поднялось навстречу ему, а её груди, казалось, искали его прикосновений, его губ. Её пальцы были в его волосах, царапали по спине, впивались в бока, при этом они то расслаблялись, то дрожали, то сжимались в кулаки, и всё происходило спонтанно. Но он ощущал её ногти, царапавшие его спину, хотя они и казались нереальными. И, наконец, остался только шелест листьев и время от времени раздавался тяжёлый вздох.

— Я люблю тебя уже больше двадцати лет. Ты понимаешь это? — сказал он, прервав длительное молчание.

— А помнишь, как я сломала тебе руку? — засмеялась она.

Позже, когда они ехали на телеге, нежным и печальным голосом она спросила его.

— Мы пришли к своему финишу, Дэвид? Ты, я, все мы?

И он подумал — к чёрту Уолта, к чёрту обещания, к чёрту секретность. И рассказал ей о работе над клонами, что шла полным ходом под горой в пещере в их лаборатории.

Глава 5

Селия приступила к работе в лаборатории в ту же неделю, как появилась на ферме.

— Это единственная возможность видеть тебя всё время, — возразила она нежно на протесты Дэвида. — Я пообещала Уолту, что буду работать не более четырёх часов в день. О’кей?

На следующее утро Дэвид провёл её через всю лабораторию. Новый вход в пещеру был упрятан в котельной, расположенной в подвальном этаже больницы. Стальная дверь была вделана в известняк, лежавший в основании долины. Как только они переступили порог, воздух стал холодным, и Дэвид накинул на плечи Селии пальто.

— Мы держим их здесь, — сказал он, сняв пальто с вешалки у входа. — Дважды нас проверяли государственные чиновники, и им бы показалось подозрительным, зачем, спускаясь в подвал, мы одеты в пальто. Но они больше не приедут к нам.

Проход был тускло освещён. Пол в нём был гладким. Проход тянулся на четыреста футов и заканчивался другой стальной дверью. Она открывалась в первое помещение пещеры — просторную комнату с высоким сводом. Это помещение оставили в его естественном состоянии, в каком и обнаружили, — со сталактитами и сталагмитами повсюду, но также здесь было много кроватей, небольших столиков, скамеек, а также длинных столов для приготовления пищи.

— Здесь у нас помещение для неотложной помощи на случай горячих дождей, — сказал Дэвид, проводя её через эту, отдающую эхом, комнату. Проход за ней оказался не похожим на первый. Он был более узким и извилистым и заканчивался комнатой для экспериментов над животными.

В одной из стен была вырублена ниша, и в ней был установлен компьютер, выглядевший на фоне бледно-розового травестина несколько комично. В центре комнаты находились разные резервуары, чаны и трубки, сделанные из нержавеющей стали и стекла. По сторонам от них располагались резервуары, содержавшие эмбрионы животных. Селия какое-то короткое время рассматривала всё это, а потом повернулась к Дэвиду с испуганными глазами.

— Сколько всего у вас резервуаров?

— Достаточно, чтобы клонировать шестьсот различных животных, — ответил он. — Мы взяли некоторые из них и поместили в контрольные резервуары, но мы использовали далеко не все имеющиеся у нас эмбрионы. Мы боимся, что сделанные нами запасы химических веществ могут закончиться, и мы пока не нашли им альтернативы из того, что можем найти сейчас.

Эдди Бошам появился из-за резервуаров, что-то записывая в толстую тетрадь. Он улыбнулся Дэвиду с Селией.

— Посещаете трущобы? — спросил он. Эдди проверял цифровые панели на каждом резервуаре и сравнивал их данные со своими записями. Он что-то исправил в них, а потом пошёл дальше вдоль резервуаров, время от времени корректируя цифры в своей тетради.

Селия вопросительно посмотрела на Дэвида, и тот покачал головой. Эдди не знал, что они делали в другой лаборатории. Вдвоём они прошли мимо запечатанных резервуаров, поглядывая на циферблаты, где бегали стрелки, и на экраны, мутно демонстрировавшие что-то внутри баков. Дэвид с Селией вернулись в коридор, из которого пришли. Дэвид свернул в коротенький проход и подвёл Селию к другой лаборатории. Дверь в неё была заперта, но у Дэвида имелся ключ.

Уолт поднял глаза от стола, за которым сидел, когда они вошли, кивнул и вновь продолжил свою работу. Влашич даже не посмотрел на них. Сара улыбнулась и, пробежав мимо них, села за компьютер и стала что-то набирать на клавиатуре. Другая женщина, находившаяся в лаборатории, похоже, не заметила, что кто-то новый в ней появился. Хилда — тётя Селии. Дэвид бросил взгляд на Селию, но та смотрела во все глаза на резервуары со стеклянными стенками. Каждый был заполнен мутноватой жидкостью с желтоватым оттенком, казавшейся иллюзорной. Внутри резервуаров в этой жидкости плавали мешочки размером с небольшой кулак. Тонкие прозрачные трубки соединяли мешочки с верхней крышкой резервуаров, а от этой крышки шла другая трубка, соединявшаяся с большим аппаратом из нержавеющей стали, находившимся у задней стены лаборатории и имевшим множество циферблатов.

Селия медленно пошла между резервуарами, но на середине остановилась и долгое время стояла, не двигаясь. Дэвид взял её за руку. Та слегка дрожала.

— С тобой всё хорошо?

Она кивнула.

— Я … шок, видеть всё это. Я … просто не верила, что такое возможно. — На её лице выступил обильный пот.

— Тебе лучше снять пальто, — сказал Дэвид. — Мы вынуждены поддерживать тут высокую температуру. Наконец, нам удалось добиться той температуры, от которой не сильно перегреваемся. Да, мы платим высокую цену, — сказал он, еле заметно улыбнувшись.

— Освещение везде! Отопление! Компьютер! Вы можете генерировать столько много электричества?

— На электростанцию мы совершим тур завтра, — кивнул он головой. — Как и здесь, в лаборатории, в системе электрогенерации есть свои недостатки. Мы можем запасать нужную нам энергию только на шесть часов, так что нам нельзя допускать выхода из строя станции на более длительный срок. Такое вот ограничение.

— Шесть часов — это большой срок. Если вы не сможете дышать шесть минут, вы умрёте. — Сложив руки за спиной, она подошла к аппарату управления в конце помещения. — Это явно не компьютер. И что это?

— Это специальный компьютерный дисплей. Компьютер контролирует поступление питательных веществ и кислорода, а также выделение токсинов. Комната для животных находится по ту сторону стены. Все резервуары там также подключены к этому компьютеру, и у них такое же оборудование, как и здесь.

Они прошли через детское помещение для животных, а потом и детское помещение для человеческих младенцев. За ними были анатомическая комната, несколько небольших кабинетов, где исследователи могли уединиться, складские помещения. Во всех комнатах, за исключением той, где выращивали человеческих клонов, работали люди.

— Все эти люди ранее не пользовались горелкой Бунзена, не работали с пробирками, но практически за одну ночь они стали учёными и опытными техниками, — сказал Дэвид. — И благодарение Богу за это, так как при других условиях такого бы не получилось. Не знаю, что они думают о том, чем мы тут занимаемся, но вопросов они нам не задают, а просто делают свою работу.

Уолт поставил Селию под начало Влашича. Каждый раз, когда Дэвид поднимал глаза и видел её в лаборатории, его охватывала радость. Она увеличила своё рабочее время до шести часов. Когда Дэвид ложился в постель, уставший после четырнадцати или шестнадцати часов работы, она его уже ждала, чтобы поддержать и подарить свою любовь.

В августе Эйвери Хэндли получил от своего контакта в Ричмонде информацию, что в долине начала свирепствовать банда мародёров.

— Они крайне нехорошие, — сообщил он обеспокоенно. — Они захватили поместье Филлоттов, разграбили его, а потом сожгли.

После этого на ферме Самнеров организовали круглосуточную охрану. И на той же неделе Эйвери передал, что на Ближнем Востоке началась война. Официальное радио ничего такого не сообщало — оно транслировало только музыку, проповеди и развлекательные шоу. Телевидение с начала энергетического кризиса вообще прекратило вещание.

— Они применили атомную бомбу, — сообщил Эйвери. — Не знаю кто, но точно сбросили. И говорят, что по Средиземноморью начала распространяться чума.

В сентябре они отбили первое нападение. В октябре стало известно, что атакующие хотят повторить попытку, и число их возросло до тридцати-сорока человек.

— Мы не сможем постоянно отбивать их атаки, — сказал Уолт. — Они, должно быть, знают, что у нас тут хранятся запасы пищи. На этот раз нападающие придут отовсюду. Они понимают, что мы следим за ними.

— Надо взорвать дамбу, — сказал Кларенс. — Подождать, пока они спустятся в верхнюю долину, и затопить их.

Собрание проходило в столовой, и на нём присутствовали все обитатели фермы. Рука Селии сжала руку Дэвида, но она не выступила против. Никто не выступил.

— Они попытаются захватить мельницу, — продолжал Кларенс. — Они думают, что там есть пшеница или другое зерно.

Дюжина мужчин вызвалась дежурить у мельницы. Шестеро сформировали отряд, который должен был заложить взрывчатку на плотине в восьми милях вверх по реке. Остальные вошли в разведывательный отряд.

Дэвид с Селией ушли с собрания задолго до конца. Дэвид вызывался добровольцем во все отряды, но его никуда не включили — он был слишком ценным кадром. Снова пошли “горячие” дожди, и все перебрались в пещеру. Дэвид, Селия, Уолт, Влашич — все спали на койках, установленных в ней.

В одном из маленьких кабинетов Дэвид с Селией держались за руки и шептались о чём-то — вспоминали своё детство. Когда Селия заснула, Дэвид ещё долго не отпускал её руку. Она ещё больше похудела. Как-то на прошлой неделе Дэвид выгонял Селию из лаборатории, отправляя в постель, но Уолт только сказал ему: “Оставь её в покое”. Она зашевелилась во сне, и он опустился на колени возле её койки и обнял, почувствовав, как на мгновение её сердце бешено забилось. Затем она снова затихла, и он отпустил её, сев прямо на каменный пол с закрытыми глазами. Он услышал, как ходит в соседнем кабинете Уолт, а потом донёсся скрип его койки. Чувствуя, что деревенеет, Дэвид вернулся в свою койку и заснул.

Весь следующий день люди работали над тем, чтобы поднять всё ценное на высокие места. Из-за наводнения, вызванного разрушением дамбы, они лишатся трёх домов, амбара возле дороги и самой дороги. Однако нельзя было терять ничего ценного, и амбар они разобрали и перенесли доска за доской. Через два дня после этого пришёл ожидаемый сигнал, и плотина была взорвана.

Дэвид с Селией стояли в одной из палат на верхнем этаже больницы и наблюдали, как стена воды с рёвом устремилась вниз в долину. Это было похоже на взлёт реактивного самолёта, на толпу, разъяренную решением судьи, на скорый поезд, у которого отказали тормоза. Грохот был не похож ни на что или, точнее, на всё, что Дэвид мог слышать в жизни, и это всё объединилось в единый шум, сотрясавший сейчас здание больницы до основания. Стена воды высотой в пятнадцать футов, а потом и в двадцать футов устремилась вниз по долине, быстро ускоряясь, разрушая и снося без остатка всё на своём пути.

Когда грохот стих, и бурлящая вода успокоилась, в ней полно было мусора, и Селия проговорила слабым голосом:

— Стоило ли оно того, Дэвид?

Он обнял её за плечи.

— Мы должны были сделать это, — сказал он.

— Я понимаю. Но всё это кажется таким бесполезным. Мы уже все фактически мертвы, но сражаемся ещё за что-то. Мы мертвы, как погибли и те люди, кого мы только что убили.

— Мы делаем свою работу, милая. Ты знаешь это. И ты работаешь над ними. Над тридцатью новыми жизнями!

Она покачала головой.

— Это дополнительные тридцать умерших. Ты помнишь воскресную школу, Дэвид. Меня водили туда каждую неделю. А тебя водили?

Он кивнул.

— А в библейскую школу в среду вечером? Я всё время об этом вспоминаю и думаю, а не промысел ли Божий всё, с чем мы столкнулись? И ничего не могу с собой поделать — всё время задаюсь этим вопросом. И стала атеисткой. — Она засмеялась и внезапно сделала па. — Пойдём, ляжем. Прямо здесь, в больнице. Давай выберем шикарный номер — номер-люкс …

Он потянулся к ней, но внезапно в окно ударил сильный порыв дождя. Вот так, без всякого предупреждения начался внезапный потоп. Селия задрожала.

— Божья воля, — глухо сказала она. — Мы должны вернуться в пещеру, да?

Они прошли через опустевшую больницу, через длинный, тускло освещённый переход, через большое помещение, где люди пытались устроиться на койках и скамьях, ещё через один небольшой переход и оказались в небольшом кабинете.

— Сколько людей мы сегодня убили? — спросила Селия, снимая джинсы. Она повернулась к нему спиной, чтобы сложить одежду на койке. Её ягодицы были такими же плоскими, как у подростка-мальчика. Когда она повернулась к нему лицом, её рёбра выпирали из-под кожи. Она быстро взглянула на него, сидевшего на своей койке, и обнажённая подошла и прижала его голову к своей груди. Он чувствовал, как её слёзы падали ему на щёки.

В ноябре стояли сильные морозы, а так как долина была затоплена, и все мосты и дороги разрушены, они понимали, что им ничего не угрожает — по крайней мере, до весны. Люди снова жили в больнице, и работа в лабораториях продолжалась в том же стремительном темпе. Эмбрионы развивались, росли и во всю уже шевелили ножками и ручками. Дэвид работал над амниотическими жидкостями, заменявшими разные химические вещества. Каждый день он работал до тех пор, пока или его взгляд не затуманивался так, что он ничего уже не видел, или его руки отказывались ему подчиняться, или Уолт просто выгонял его из лаборатории. Селия тоже теперь работала дольше, хотя и делала в середине дня перерыв для отдыха, но потом возвращалась и оставалась почти до ухода Дэвида.

Он прошёл мимо её стула и поцеловал в макушку. Она взглянула на него, улыбнулась и вернулась к своим графикам. Питер запустил центрифугу, Влашич сделал последнюю поправку в последнем резервуаре с питательными веществами, которые должны были раствориться и попасть к эмбрионам. После этого он позвал:

— Селия, готова посчитать наших цыплят?

— Одну секунду, — сказала она, сделала пометку и, отложив карандаш, встала.

Дэвид чувствовал её присутствие, даже тогда, когда был сильно занят своей собственной работой. Он осознал, что она встала, но при этом больше не двигается, и сразу прореагировал на её задрожавший голос, предательски выдававший неверие.

— Дэвид … Дэвид … — услышал он и, мгновенно вскочив на ноги, успел поймать её падающее тело.

Её глаза были открытыми, взгляд вопрошал, но он не мог ответить на её вопрос, да она уже и не ждала ответа. По её телу пробежала дрожь, она закрыла глаза, и, хотя её веки дрожали, она их больше никогда не открыла вновь.

Глава 6

Уолт осмотрел Дэвида и пожал плечами.

— Ты выглядишь чертовски плохо, — сказал он.

Дэвид не ответил. Он и сам знал, что выглядит чертовски плохо. Он взглянул на Уолта, прижмурившись, словно тот был очень далеко.

— Дэвид, ты возьмёшь себя в руки? Или ты решил окончательно сдаться? — Уолт не стал дожидаться ответа, а просто сел на единственный стул в крошечной комнатке, сгорбился, подперев подбородок руками, и стал смотреть в пол. — Мы должны им сказать. Сара думает, что будут проблемы. Я тоже так думаю.

Дэвид стоял у окна больницы и смотрел на мрачный пейзаж за стеклом — там всё было в серых, черных, грязных тонах. Шёл дождь, но сейчас падающая с неба вода была чистой. Река извивалась серым монстром, едва различимым с окна, — унылое отражение унылого неба.

— Они могут попытаться штурмовать лабораторию, — продолжал Уолт. — Только один бог знает, что они захотят сделать.

Дэвид не двигался, продолжая смотреть в угрюмое небо.

— К чёрту их! А ты, задница, повернись ко мне и послушай! Ты что, думаешь, из-за какого-то безумного припадка я позволю этой работе, всем нашим планам пойти прахом! Ты что, думаешь, я не убью любого, кто только сунется сюда! — Уолт вскочил со своего места, в порыве гнева схватил Дэвида и повернул того лицом к себе. — Ты думаешь, я позволю тебе просто так сидеть тут и ждать смерти? Нет, не сегодня, Дэвид. Не сейчас. Что ты собираешься делать на следующей неделе мне всё равно, но сегодня — нет, ты мне нужен, и ей-богу, ты будешь рядом со мной!

— Меня это не волнует, — тихо сказал Дэвид.

— Нет, это тебя заволнует! Потому что эти малыши вот-вот вылезут из своих мешочков, и эти малыши — вся наша надежда, о чём ты прекрасно и сам знаешь. Наши гены — твои, мои, Селии. Эти гены — единственное, что стоит между нами и забвением. И я этого не допущу, Дэвид! Я не отрекусь от них!

Дэвид чувствовал только сильную слабость.

— Мы все мертвы. Уже сегодня или завтра. Зачем продлевать это? Слишком высокая цена, чтобы удлинять всё это на год или два.

— Никакая цена за это не является высокой!

Постепенно лицо Уолта стало обретать чёткость. Оно было белым, губы — бесцветными, а глаза — запавшими. На щеке пробегал тик, которого Дэвид никогда до этого не видел.

— Почему именно сейчас? — спросил он. — Менять план и сообщать им об этом задолго до его начала?

— Потому что осталось не так уж и много времени. — Уолт с силой потёр глаза. — Что-то идёт не так, Дэвид, и я не знаю что. Что-то неправильно работает. Я думаю, у нас будет много недоношенных детей.

Вопреки своему желанию Дэвид произвёл расчёты.

— Двадцать шесть недель, — сказал он. — Мы не справимся с таким количеством недоношенных детей.

— Я знаю это. — Уолт опят сел на стул, но на этот раз откинул голову назад и закрыл глаза. — У нас нет выбора, — сказал он. — Вчера мы потеряли одного, сегодня троих. Нам придётся выводить их и заниматься как с недоношенными.

Дэвид медленно кивнул.

— Кто именно погиб? — спросил он, хотя знал ответ. Уолт назвал имена, и он кивнул. Он знал, что это были имена ни его, ни Уолта и ни Селии. — Что ты планируешь? — спросил он и сел на краешек кровати.

— Я должен поспать, — сказал Уолт. — Потом встреча — она состоится в семь. А потом надо будет готовить детскую к чёртовому количеству недоношенных. Как только будем готовы, начнём их выводить. Утром. Нам нужны няни — с полдюжины человек, а лучше ещё больше, но если только сможем найти их. Сара говорит, что подойдёт и Маргарет. Но я не знаю.

У Дэвида тоже были сомнения. У Маргарет одним из первых умер от чумы четырёхлетний сын, ещё один ребёнок родился мёртвым. Однако, он доверял мнению Сары.

— Надо, чтобы они подумали, кого можно ещё отобрать, и рассказали им, что нужно делать, а также надо проследить, чтобы они всё делали правильно.

Уолт что-то пробормотал, и одна его рука упала с подлокотника стула. Он резко выпрямился.

— Хорошо, Уолт, можешь поспать на моей кровати, — сказал Дэвид почти с обидой. — Я спущусь в лабораторию и всё там налажу. Я приду за тобой в шесть тридцать.

Уолт не возражал и повалился на койку, даже не сняв обувь. Дэвид разул его. На носках Уолта дыр было больше, чех целого места, но всё же они давали какое-то тепло. Дэвид оставил носки, накрыв Уолта одеялом, и вышел из комнаты.

В семь часов, когда в столовой больницы Уолт встал, чтобы сделать заявление, она была переполнена людьми. Вначале он поручил Эйвери Хэндли зачитать информацию от своих информаторов, которые сообщали ему по радио мрачные истории о свирепствующих повсюду в мире чуме, голоде, болезнях, выкидышах, мёртворождениях и бесплодии. Собравшиеся слушали безразлично — их уже совсем не волновало то, что проходило за пределами их маленького мирка. Эйвери закончил и сел.

Уолт выглядел невысоким человеком. Это стало каким-то откровением для Дэвида, который всегда думал о нём как о крупном мужчине, хотя тот таким никогда не был. Его рост составлял метр семьдесят два сантиметра, а сейчас он был ещё и очень худым. Но Уолт выглядел как крепкий нахохлившийся петух, отбросивший всё лишнее, кроме того, что поможет ему сражаться. Он внимательно осмотрел собравшихся людей и задумчиво сказал:

— В этой комнате нет ни одного голодного. Среди нас нет никого, кто бы болел чумой. Дождь смывает радиоактивность, у нас достаточно запасов продовольствия, и их хватит на многие годы, даже если весной мы не сможем посадить семена. У нас есть люди, способные делать практически всё, что мы пожелаем. — Он замолчал и посмотрел на них, переводя взгляд слева направо и обратно. Всё внимание было приковано к нему. — Но чего мы не имеем, — его голос стал ровным и твёрдым, — это женщину, которая могла бы зачать ребёнка, и мужчину, который бы мог сделать её беременной, если бы она могла забеременеть.

Послышался какой-то шум, словно коллективный выдох, но никто ничего не сказал.

— Вы знаете, откуда мы берём мясо для еды, — сказал Уолт. — Вы знаете, что скот и куры у нас хорошие. Завтра, дамы и господа, мы получим точно таким же образом и наших собственных детей.

Наступил момент полной тишины и неподвижности, а затем они резко нарушились. Кларенс вскочил и начал орать на Уолта. Вернон бросился в направлении Уолта, но между ними было слишком много людей. Одна из женщин схватила Уолта за рукав и дёрнула его, чуть не повалив на пол, крича при этом что-то прямо ему в лицо. Уолт вырвался и взобрался на стол.

— Прекратите! Я отвечу на любой вопрос, но я ни один из них не услышу, если вы продолжите так себя вести.

В течение трёх часов они задавали вопросы, спорили, молились, заключали союзы, разрывали их, когда между отдельными членами вспыхивали яростные споры. В десять Уолт снова занял председательское место, взобравшись на стол, и крикнул:

— Мы продолжим обсуждения завтра в семь вечера. А сейчас нам подадут кофе, а также, как я понимаю, будут бутерброды и пироги.

Он спрыгнул со стола и, прежде чем кто-то смог его схватить, он вместе с Дэвидом поспешил в пещеру, в которой они заперли за собой массивную дверь.

— Кларенс отвратителен, — пробормотал Уолт. — Ублюдок.

Отец Дэвида, Уолт и Кларенс были тремя братьями. Дэвид напомнил себе этот факт, но, тем не менее, он не мог не относиться к Кларенсу, как к чужаку, незнакомцу с жирным животом, имеющим огромную кучу денег, который ожидает от мира только подчинения.

— Они могут организоваться, — сказал Уолт, немного помолчав. — Они могут организовать протестный комитет против нашего дьявольского творения. Мы должны быть готовы к этому.

Дэвид кивнул. Они надеялись отложить встречу с ним до того момента, как у них появятся дети, обычные человеческие младенцы, которые будут улыбаться, гугукать и жадно сосать молоко из бутылочки. Но пока у них есть комната, полная недоношенных детей, и те не выглядят похожими на человеческих детёнышей, и внешне мало чем отличаются от родившегося раньше срока телёнка.

Дэвид с Уолтом работали всю ночь, подготавливая детскую. Сара завербовала Маргарет, Хилду, Люси и ещё с полдюжины женщин, которые были облачены в профессиональные халаты и носили повязки на лицах. Кто-то из них случайно уронил таз, и трое других вскрикнули от произведённого им шума. Дэвид даже выругался — но про себя. Ничего, подумал он, когда у них появятся дети, всё будет хорошо.

Бескровные роды начались в пять сорок пять, и к двенадцати тридцати у них было двадцать пять новорожденных. Четверо умерло в первый час, ещё один умер через три часа, но с остальными всё было прекрасно. В баке остался только один ребёнок — от Селии, — он был на девять недель младше остальных.

Первым посетителем, кого Уолт пустил в детскую, был Кларенс, и после этого разговоров, чтобы уничтожить этих чудовищ, не возникало.

Была организована праздничная вечеринка, на которой выбирали имена, и была проведена жеребьёвка для одиннадцати женских имён и десяти мужских. В регистрационной книге младенцы были обозначены как штамм Р-1 — ре-популяция 1. Но в голове Дэвида, как и Уолта, младенцы назывались У-1, Д-1, а вскоре и С-1 …

В течение следующих месяцев недостатка в нянях — как женщин, так и мужчин — не было. Не было проблем и с помощью по уборке дома, ещё недавно почти непреодолимых. Все хотят стать врачами или биологами, ворчал Уолт. Он теперь спал больше, и морщины усталости на его лице разглаживались. Всё чаще он стал выгонять из детской и Дэвида, буквально таща того в его комнату в больнице, и внимательно следил, чтобы по ночам он оставался в ней спать.

Однажды ночью, когда они ходили по комнате туда-сюда, Уолт сказал ему:

— Думаю, ты теперь понял, что я имел в виду, когда говорил, что это единственное, что имеет значение?

Дэвид понял. И каждый раз, глядя на маленькую розовую новую Селию, понимал всё сильнее и сильнее.

Глава 7

Это было ошибкой, подумал Дэвид, следя за парнями из окна кабинета Уолта. Они представляли собой живые воспоминания. Вон Кларенс — он уже выглядел полным, а через три-четыре года станет совсем толстым. И молодой Уолт так же хмурится, размышляя над проблемой, и не станет излагать решение на бумаге, пока не получит его. А Роберт, который и сейчас уже красивый, мужественный и решительный, стремится проявлять во всём больше рвения, а также дальше прыгать, быстрее бегать, сильнее ударять. И Д-4 — он сам … Дэвид отвернулся от окна и стал размышлять, какое будущее ожидает этих мальчишек. Все они одного возраста — эти копии дядей, отцов, дедушек. У него снова разболелась голова.

— Кажется, они бесчеловечны? — сказал он с горечью Уолту. — Они приходят и уходят, и мы ничего о них не знаем. О чём они думают? Почему они держатся так дружно вместе?

— Помнишь старое клише о разрыве поколений? Думаю, мы с этим и столкнулись. — Уолт выглядел стариком. Он очень устал и редко когда стремился это скрыть. Он посмотрел на Дэвида и тихо сказал: — Может быть, они боятся нас.

Дэвид кивнул. Он тоже так думал.

— Я теперь знаю, почему Хилда совершила тот поступок, — сказал он. — Я тогда не понял, а сейчас понимаю.

Хилда задушила девочку, которая становилась с каждым днём всё более и более на неё похожей.

— Я тоже. — Уолт достал свой блокнот оттуда, куда он его засунул, когда вошёл Дэвид. — Немножко жутковато попасть в толпу, состоящую из тебя самого, но разного возраста. Они держатся друг за дружку. — Уолт начал писать что-то, и Дэвид вышел.

“Жутковато”, — подумал он и направился из лаборатории туда, куда и собирался. Пусть эти чёртовы эмбрионы занимаются, чем хотят, но без него. Он не хотел входить к ним, потому что знал — Д-1 или Д-2 сейчас работают в лаборатории. Штамм Д-4 должен был или подтвердить, или опровергнуть эксперимент. Если у четвёртого не получится, то у пятого тем более. И что тогда. Они ошиблись. “Ой, ошибся, сэр, извините”.

Он поднялся на гряду за больницей, внутри которой находилась пещера, и сел на выступ известняка, показавшийся ему прохладным и гладким. Мальчики расчищали поле. Они дружно работали, мало разговаривали, много смеялись, причём, казалось, без всякой причины. В поле зрения появилась цепочка девушек, шедших с реки, и они несли корзины с ягодами. Ежевика и порох, внезапно подумал он, и у него всплыли детские воспоминания о празднике Четвёртого июля и остававшихся после него повсюду пятнах от ежевики и фейерверков, а также от серы против клещей. И птицы: дрозды, луговые жаворонки, славки, рыжие ласточки.

Он разобрал, что это три Селии легко покачивались под тяжестью корзин. Ступенчатая цепочка Селий. “Не делай этого”, — строго приказал он себе. Ни одна из них не носила имени Селия. Их звали Мэри, Энн и каким-то ещё именем. Его он никак не мог вспомнить, да это и не имело значения. Каждая из них была точь-в-точь как Селия. Та, что посредине, столкнула его с чердака, а с той, что с краю, он дрался на заднем дворе в грязи.

Однажды три года назад ему приснился сон, в котором к нему тайком пришла Селия-3 и отдалась ему. И потом неделя за неделей ему снилось, как он овладевает ею, — снова и снова. И он просыпался в слезах по своей Селии. Не в силах больше выносить всё это, он разыскал С-3 и спросил, не уединиться ли она с ним в его комнате. Она мгновенно отшатнулась от него, и на её лице был написан явный страх, который она совсем не пыталась скрыть.

— Дэвид, прости меня, я испугалась …

Они были неразборчивыми в своих связях — от них фактически и требовалось быть беспорядочными в любви. Никто не мог предположить, сколько из них будут фертильными и какой процент мальчиков и девочек родится. Уолт мог установить фертильность мужской половины клонов, но для подтверждения женской требовались кролики, которых у них не было, и Уолт сказал, что только реальная беременность может её подтвердить. Подростки жили вместе, и промискуитет у них был нормой. Но в секс они вступали только между собой и сторонились старейших. Дэвид чувствовал, как горели его глаза, когда девушка отстранилась от него.

Он повернулся и ушёл, и никогда больше не разговаривал с ней. Иногда он замечал её настороженный взгляд. Тогда он сердито смотрел на неё и стремился быстрее уйти.

С-1 воспринималась как его собственный ребёнок. Он смотрел за тем, как она развивается, как учится самостоятельно есть, ходить, говорить. Его ребёнок — его и Селии. С-2 была такой же — близнец, хотя и моложе, но идентичная первой. Однако С-3 была другой. Нет, не так, поправил он себя. Это его восприятие было другим. Он в ней видел не ребёнка, а его Селию, и ему было больно.

Дэвид почувствовал озноб, и понял, что солнце село и внизу зажгли фонари. Сцена выглядела красиво, словно с сентиментальной открытки “Сельская жизнь”. Большой фермерский дом со светящимися окнами, амбар в темноте, поближе больница и домик для персонала, окна которого горели весёлыми жёлтыми огнями. Он с трудом спустился в долину. Он пропустил ужин, но есть не хотел.

— Дэвид! — Один из маленьких мальчиков Пятого штамма позвал его. Дэвид не знал, чьим клоном он являлся. Были люди, о которых он не знал, как они выглядели в детстве. Он остановился, а мальчик, не останавливаясь, пробежал мимо, выкрикнув: — Доктор Уолт хочет видеть тебя.

Уолт был в своей комнате в больнице. На столе и на полках были разложены диаграммы по штамму Четыре.

— Я закончил, — сказал Уолт. — Конечно, ты должен перепроверить.

Дэвид быстро просмотрел последние записи — Г-4 и Д-4.

— Ты уже рассказал этим двум парням?

— Я рассказал им всё. Они понимают. — Уолт потёр глаза. — У них нет тайн друг от друга, — сказал он. — Они понимают, что у девушек есть периоды овуляции и что надо вести календарь. Если какая-то из девушек может забеременеть, они обеспечат это. — Его голос был грустным, когда он посмотрел на Дэвида. — С сегодняшнего дня они берут этот процесс под свой полный контроль.

— Что ты имеешь в виду?

— У-1 сделал копию всех моих записей. Он будет следовать им беспрекословно.

Дэвид кивнул. Старейшие будут теперь отстранены и от этих дел. Пришло время, когда старейшие уже ни для чего не нужны — только лишние рты и ничего больше. Он сел, и они с Уолтом долго сидели в дружеской тишине.

На следующий день на занятиях в классе ничего не изменилось. Никаких очевидных пар, цинично подумал Дэвид. Они приняли спаривание также легко, словно какие-то коровы. Если и была ревность к двум фертильным парням, никто её не показывал. Он дал им неожиданный тест и расхаживал по классу, пока они трудились над ним. Они справятся — и не просто справятся, а выполнят на отлично. Он дал им мотивацию для этого. Они в подростковом возрасте постигали то, чего он не понимал и в двадцать лет. Никаких излишеств в образовании, никаких отвлекающих вещей — работа в классе, на поле, в кухне, в лаборатории. Они работали по очереди, непрерывно — первое действительно бесклассовое общество. Он перестал думать об этом, когда понял, что они уже заканчивают с тестом. Он дал им час, а они справились за сорок минут. Чуть больше времени он дал Пятому штамму, но, в конце концов, они же были на два года младше Четвёртого.

Два старших Д после уроков отправились в лабораторию, и Дэвид пошёл следом за ними. Они оживлённо беседовали друг с другом, но до тех пор, пока он не приблизился к ним. Он пробыл в лаборатории минут пятнадцать, и всё это время они работали молча. После этого он ушёл. Выйдя за дверь, он услышал, как они возобновили разговор. Разозлившись, он пошёл прочь.

В комнате Уолта он разбушевался,

— Чёрт возьми. Они что-то замышляют. Я чувствую это.

Уолт слушал его с рассеянной задумчивостью. Дэвид ощущал себя беспомощным перед ним. Не было ничего конкретного, на что он мог бы указать или назвать веским, но у него было чувство, какой-то инстинкт, который нельзя было успокоить.

— Ну, ладно, — проговорил Дэвид, почти отчаявшись. — Почему они так восприняли результаты анализа. Почему парни не завидуют этим двум? И почему девушки не делают глазки этим очевидным жеребцам?

Уолт просто пожал плечами.

— Я даже не понимаю, что они делают в лаборатории, — сказал Дэвид. — И Гарри перевели на должность смотрителя за домашним скотом. — Он в расстройстве ходил по комнате. — Они захватывают власть.

— Мы знали, что это когда-нибудь произойдёт, — мягко напомнил ему Уолт.

— Но их только семнадцать штамма Пять и восемнадцать штамма Четыре. Из них только шесть или семь смогут оставить потомство. С уменьшенной продолжительностью жизни и с высоким риском аномалий. Разве они этого не знают?

— Дэвид, расслабься. Они знают всё, и они переживут это. Поверь мне, они знают. — Уолт поднялся и обнял Дэвида за плечи. — Главное, мы сделали это, Дэвид. Мы осуществили проект. Даже если сейчас есть только три фертильные девочки, они могут родить до тридцати детей, Дэвид. И в следующем поколении будет больше тех, кто сможет оставить потомство. Мы сделали это, Дэвид. А сейчас позволь им самим тянуть это дальше, как они хотят.

К концу лета две девушки из штамма Четыре забеременели. И празднование на Четвёртое июля в долине было таким же ярким, как и те, которые помнило старшее поколение.

Яблоки налились краснотой, когда Уолт почувствовал себя настолько больным, что уже не покидал своей комнаты. Беременными были уже далеко не две девушки, причём одна принадлежала Пятому штамму. Каждый день Дэвид много времени проводил с Уолтом. Он уже не испытывал желания работать в лаборатории, да и в учебных классах не чувствовал себя больше учителем — ученики постепенно сами начинали брать на себя роль преподавателя.

— Тебе надо будет весной помочь им родить этих детей, — сказал Уолт, усмехнувшись. — Можно начинать обучение по приёму родов — Уолт-3, как мне кажется, готов к нему.

— Мы вместе будем, — ответил Дэвид. — Не переживай об этом. Я уверен, что ты будешь присутствовать на них.

— Может быть, может быть. — Уолт закрыл глаза, помолчал немного и, не открывая их, сказал: — Ты был прав на счёт их, Дэвид. Они что-то задумали.

Дэвид наклонился к Уолту и его голос сам собой стал тише:

— Ты что-то знаешь?

Уолт посмотрел на него и в отрицание едва заметно покачал головой.

— Не больше того, что знал ты, когда летом впервые сказал мне об этом. Нет, Дэвид, ничего конкретного. Разузнай, чем они занимаются в лаборатории. И выясни, что они думают о беременных девушках. Надо узнать об этих двух вещах и как можно скорее. — Отвернувшись от Дэвида, он добавил: — Гарри говорит, что они изобрели новую систему иммерсионного подвеса, при которой не нужны искусственные плаценты. Они проводят переоборудование очень быстрыми темпами. — Уолт вздохнул. — Гарри сломался, Дэвид, Старческий маразм или сошёл с ума. У-1 уже не может ему помочь.

Дэвид встал, но не спешил сразу уйти.

— Уолт, я думаю, что пора мне сказать. Что с тобой происходит?

— Убирайся отсюда, чёрт тебя возьми, — проговорил Уолт, однако его голос стал совсем другим, из него исчезла та сила, которая заставляла Дэвида подчиняться Уолту и выгнала бы его из комнаты. Какое-то мгновение Уолт выглядел слабым и беспомощным. Он закрыл глаза, и тут его голос зарычал, как обычно: — Уходи. Я устал. Я хочу отдохнуть.

Дэвид долго расхаживал вдоль реки. Он не заходил в лабораторию уже неделями, а возможно и месяцами. В лаборатории в его помощи никто уже не нуждался. Он это прекрасно видел. Дэвид сел на бревно и попробовал представить, что они должны думать о беременных девушках. Они, наверное, их боготворят. Носители жизни, и очень немногие среди них. Уолт беспокоится, что у них разовьётся матриархат. Да, такое возможно. Они обсуждали эту мысль несколько лет назад, но потом отмахнулись от неё, так как не могли это проконтролировать. Новая религия могла возникнуть, но даже если бы старейшие узнали о ней, что они могли сделать? И что вообще нужно делать? Он бросал маленькие веточки в воду, которая текла гладко без всякой ряби, словно одно целое, и в ту ночь ему всё было безразлично.

Почувствовав, что сильно замёрз, он устало поднялся и вновь начал ходить. Зимы становились холоднее, начинались раньше, длились дольше, снега выпадало куда больше, чем он помнил из своего детства. Он подумал, что, как только человек перестал выбрасывать в атмосферу мегатонны загрязняющих веществ, атмосфера вернулась к тому состоянию, которое было в глубокой древности — более влажная погода летом и зимой, куда больше звёзд на небе, чем когда-либо он видел, при этом, как будто, с каждой ночью их становилось всё больше и больше, прозрачное до бездонной синевы небо днём и бархатисто-чёрное ночью с множеством сверкающих звёзд, которых современный человек никогда не видел.

Больничное крыло, где сейчас работали У-1 и У-2, было залито светом, и Дэвид направился к нему. Приблизившись к больнице, он заторопился — слишком много было света, и в окнах он увидел людей, очень много людей, в том числе старейших.

В холле он столкнулся с Маргарет. Она безмолвно плакала, не замечая слёз, беспорядочно кативших по её щекам. Ей ещё не было и пятидесяти, но выглядела она намного старше. Она почти старушка, подумал с горечью в сердце Дэвид. Когда они начали себя называть “старейшими”? Может, чтобы как-то отличать себя от тех, которых никто не мог называть по именам. Отличаться от клонов, яростно сказал он себе. От клонов. Не совсем люди. Клоны.

— Что случилось, Маргарет? — Она схватила его за руку, но не смогла говорить, и он посмотрел мимо неё на Уоррена, который был очень бледным и дрожал. — Что произошло?

— Несчастный случай на мельнице. Йеремия и Эдди погибли. Двое из молодых ранены. Не знаю, насколько сильно. Они там. — Он указал в направлении операционной. — Они бросили Кларенса. Просто оставили и ушли. Мы воспитали их, я не знаю. — Он качал головой. — Просто оставили его и забрали только своих.

Дэвид побежал в комнату неотложной помощи. Сара занималась с Кларенсом, а многие из старейших в нетерпении ходили туда-сюда, но не вмешивались в её работу.

Дэвид вздохнул с облегчением. Сара много лет работала вместе с Уолтом, и она лучше любого врача. Дэвид сбросил пальто и поспешил к ней.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Спина, — сказала она с напряжением. Сара была очень бледной, но руки её не дрожали, когда она протирала длинную рану на боку Кларенса и прикладывала к ней большой тампон. — Нужно наложить швы, но я боюсь за спину.

— Сломана?

— Подозреваю внутренние повреждения.

— Где, чёрт возьми, У-1 и У-2?

— Со своими парнями. Двое с ранами, как я знаю. — Она положила руку на тампон. — Прижми его крепко на минуту. — Она приложила стетоскоп к груди Кларенса, потом посмотрела его глаза, выпрямилась и сказала, — Ничего другого сделать я больше не могу.

— Наложи швы. Я иду к У-1. — Дэвид прошёл по коридору, совершенно не замечая старейших, кто уступал ему дорогу. У входа в операционную его остановили три молодых парня. Он разобрал среди них Г-3 и сказал: — У нас там человек, и он, похоже, умирает. Где У-2?

— Кто? — Г-3 спросил почти невинно.

Дэвид не мог вспомнить имя сразу. Он уставился в юношеское лицо и почувствовал, как у него сжались кулаки.

— Ты прекрасно знаешь, чёрт тебя возьми, о ком я говорю. Нам нужен врач, и один из них или даже оба находятся здесь. Я собираюсь взять одного из них с собой.

Он уловил какое-то движение позади себя и обернулся. К нему подходили ещё четверо — двое девчат и двое парней. Взаимозаменяемые, подумал он. Неважно, кто из них кто.

— Скажи ему, что он мне нужен, — сказал Дэвид резко. Он понял, что среди подошедших был К-2, и потому сказал ещё более резко: — Это Кларенс. Сара подозревает, что у него сломан позвоночник.

Но К-2 никак не прореагировал на его слова. Они сомкнулись и плотно окружили со всех сторон. Г-3 сказал:

— Как только они освободятся, я сразу скажу им об этом, Дэвид. — И Дэвид понял, что больше ничего не сможет добиться — совсем ничего.

Глава 8

Он смотрел на их гладкие молодые лица, такие знакомые, являющиеся живыми воспоминаниями его детства, словно он возвращался в прошлое, и его старые и стареющие кузены вновь помолодели, но чего-то всё-таки в них не хватало. Знакомые и незнакомые, известные и неизвестные. Позади Г-3 открылась дверь, и вышел У-1, одетый в операционный костюм и в марлевой маске, спущенной на шею.

— Я иду, — проговорил он, и маленькая группа расступилась перед ним. Бросив на Дэвида быстрый взгляд, он больше не смотрел на него.

Дэвид пошёл следом за ним в комнату неотложной помощи и следил, как ловкие руки У-1 ощупывали тело Кларенса, проверяли его рефлексы, проглаживали позвоночник.

— Я буду оперировать, — сказал он, и произнесённые им слова прозвучали твёрдо и уверенно. Он приказал С-1 и У-2 принести Кларенса в операционную и ушёл.

Когда появился Н-1, Сара отошла в сторону и сейчас снимала перчатки, которые натянула, чтобы зашить рану Кларенса. Уоррен наблюдал, как двое молодых уложили Кларенса на каталку, аккуратно привязали его, выкатили из комнаты и покатили по коридору в операционную. Никто не проронил ни слова, пока Сара методично приводила в порядок инструменты в комнате неотложной помощи. Она всё убрала и осмотрелась в поисках, что ещё нужно сделать.

— Ты заберёшь Маргарет домой и положишь её в постель? — спросил Дэвид, и она посмотрела на него с благодарностью, кивнув в ответ. Когда она ушла, Дэвид повернулся к Уоррену. — Кто-то должен осмотреть умерших, обмыть и подготовить для похорон.

— Да, Дэвид, — ответил Уоррен тяжёлым голосом. — Я найду Эйвори и Сэма, и мы позаботимся об этом. Я … Дэвид, кого мы сделали? — И его голос, такой тяжёлый и упавший, приобрёл пронзительные нотки. — Кто они такие?

— Что ты имеешь в виду?

— Когда несчастный случай произошёл, я был на мельнице. Мы перекусывали с Эйвори — он как раз заканчивал там свою работу. Часть пола обвалилась — ну, ты же знаешь, там, где мы должны были ещё в прошлом или позапрошлом году перестелить пол. И тут это случилось. И сразу внезапно появляются эти детки — откуда ни возьмись. Никто никого не звал, никто не кричал, а тут, бац, и появились. Они вытащили двух своих и помчались в больницу, словно черти за ними гнались, Дэвид. Вот так всё мгновенно и произошло.

Он посмотрел на Дэвида взглядом, полным страха, и когда Дэвид лишь пожал плечами, он покачал головой и ушёл, бросив быстрый невольный взгляд в коридор, будто опасаясь, что его не выпустят.

Несколько старейших находились в комнате для посетителей, когда Дэвид пришёл в неё. Люси и Вернон сидели у окна и смотрели в черноту ночи. С тех пор, как умерла жена Кларенса, он жил с Люси вместе, конечно не как муж с женой, а как два товарища, потому, что в детстве они вели себя как брат с сестрой, а теперь каждый нуждался в ком-нибудь родном. Люси суетилась вокруг Кларенса, когда как сестра, когда как мать, а когда как дочь. Она шила ему, приносила и убирала, а что теперь она будет делать, если он умрёт? Дэвид подошёл к ней и взял её за холодную руку. Она была очень худой с тёмными волосами, в которых не было ни прядки седины, и с глубокими голубыми глазами, которые когда-то давно постоянно лучились весельем.

— Иди домой, Люси. Я останусь здесь, и как только что-то выяснится, сообщу тебе. Обещаю, что я приду.

Она продолжала смотреть на него. Дэвид обернулся беспомощно к Вернону. В случившемся несчастье погиб его брат, но Дэвид не знал, что сказать ему, как помочь.

— Оставь её, — сказал Вернон. — Она будет ждать здесь.

Дэвид сел, продолжая держать Люси за руку. Очень скоро осторожно она освободила свою руку и так сжала пальцы, что побелели костяшки суставов. Никто из молодых в комнате ожидания не появлялся. Дэвид задался вопросом, а где они находятся, когда хотят узнать о состоянии своих больных. А может им и не надо ждать — может, они сразу всё узнают. Он раздражённо постарался отбросить эту мысль, не веря ей, но и не в силах забыть о ней.

Очень нескоро в комнате пришёл У-1 и, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал:

— Ему нужен покой. Он будет спать до завтрашнего обеда. Идите все домой.

Люси поднялась.

— Позвольте мне остаться с ним. На случай, если ему что-нибудь понадобится, или что-то произойдёт.

— Его не оставят без присмотра, — сказал У-1. Он повернулся к двери, но замер, потом обернулся и сказал Вернону: — Я опечален тем, что случилось с вашим братом. — И после этого он ушёл.

Люси стояла в нерешительности, пока Вернон не взял её за руку.

— Я отведу тебя домой, — сказал он, и она кивнула. Дэвид смотрел, как они уходили. Затем он выключил свет в комнате ожидания и медленно вышел в коридор. Он не знал, что ему делать — он не собирался ни домой, ни куда-нибудь ещё. Он вдруг обнаружил, что оказался перед кабинетом У-1 и осторожно постучал. У-1 открыл дверь. Он выглядел уставшим, и Дэвид подумал, что он зря удивляется. Конечно, он должен быть уставшим — три операции. Он выглядел совсем так, как молодой уставший Уолт, слишком взвинченный, чтобы лечь спать, и слишком уставший, чтобы расслабиться.

— Могу я войти? — спросил Дэвид нерешительно. У-1 кивнул и отступил в сторону. Дэвид вошёл. Он никогда ещё не был в этом кабинете.

— Кларенс не выживет, — сказал внезапно У-1, стоя у двери позади Дэвида, и его голос был так похож на голос Уолта, что Дэвид испытал дрожь — его пронзил то ли страх, то ли сильное удивление. — Я сделал всё, что мог, — сказал У-1. Он обошёл свой стол и сел.

У-1 сидел спокойно, не проявляя никаких нервозных манер, какие постоянно демонстрировал Уолт в виде постукивания пальцами, всегда сопровождавшими произносимые Уолтом слова. Не надо ему навязывать того, что ему не свойственно. Да, он очень похож на Уолта, но вокруг него мёртвая пустота. А У-1 с усталым выражением лица неподвижно сидел и терпеливо ждал, когда Дэвид начнёт говорить, словно взрослый снисходительно ждёт, когда начнёт говорить нерешительный ребёнок.

— Как ваша молодёжь узнала о несчастном случае? — спросил Дэвид. — Никто ничего ведь ещё не знал.

У-1 пожал плечами. Ответ, который рано или поздно выяснится.

— Мы сразу узнали.

— Чем вы занимаетесь сейчас в лаборатории? — Дэвид спросил и услышал в своём голосе напряжённые нотки. Он словно почувствовал себя чужаком, которому нет никакого права вмешиваться не в свои дела, и потому его вопрос прозвучал, как пустая болтовня.

— Совершенствуем методы, — проговорил У-1. — Обычное дело. — И что-то ещё, подумал Дэвид, но не стал настаивать.

— Оборудование должно быть в хорошем состоянии ещё многие годы, — сказал он. — И имеющиеся методы, может и не самые лучшие, но достаточно эффективные. Зачем их сейчас менять, когда эксперимент, кажется, оказался успешным?

На мгновение ему показалось, что он увидел волну удивления на лице У-1, но она быстро сошла, и лицо опять обрело ничего не выражавшую маску.

— Помните, когда как-то давно одна из ваших женщин убила одного из нас, Дэвид? Хилда убила ребёнка, который являлся её копией. Мы все разделили эту смерть и поняли, что каждый из вас одинок. Мы не такие, как вы, Дэвид, и вы это знаете. А сейчас должны примириться с этим. — Он встал. — И мы не вернёмся уже в то состояние, в котором пребываете вы.

Дэвид тоже встал, но почувствовал в ногах странную слабость.

— Что именно ты имеешь в виду?

— Половое размножение — не единственный выход. Что развитие высших организмов привело к нему, ещё не значит, что это лучший способ. Каждый раз, когда вымирал один вид, на смену ему приходил другой, более развитый вид.

— Клонирование — один из самых худших способов размножения для высших организмов, — проговорил Дэвид медленно. — Оно подавляет разнообразие, вы же знаете это. — Слабость в ногах, казалось, нарастала, он почувствовал, как начали дрожать руки. Он схватился за край стола.

— Это, если считать разнообразие полезным. Вполне возможно, что оно не является таковым, — сказал У-1. — Вы платите высокую цену за индивидуальность.

— Продолжается общий упадок и вымирание, — сказал Дэвид. — Вы уже можете с ним справиться? — Ему захотелось быстрее закончить этот разговор и уйти из этого стерильного кабинета и от этого непроницаемого лица с острыми глазами, в которых, казалось, светилось понимание того, что он чувствует.

— Нет ещё, — ответил У-1. — Но у нас есть фертильные члены, к помощи которых мы можем прибегнуть, пока не найдём решение. — Он вышел из-за стола и подошёл к двери. — Я должен осмотреть своих пациентов, — сказал он и открыл дверь перед Дэвидом.

— Прежде чем я уйду, — сказал Дэвид, — вы расскажите мне, чем болен Уолт?

— А вы не знаете? — У-1 покачал головой. — Я всё время забываю, что вы не рассказываете друг другу. У него рак. Неоперабельный. С многочисленными метастазами. Он умирает, Дэвид. Я думал, вы знаете.

Дэвид в прострации ходил ещё час или даже больше, пока не понял, что оказался в своей комнате. Он чувствовал себя измученным, но не хотел ложиться спать. Он сел у окна, дожидаясь рассвета, а потом пошёл в комнату к Уолту. Когда Уолт проснулся, он передал ему свой разговор с У-1.

— Они собираются использовать фертильных только для пополнения количества клонов, — добавил он. — Люди среди них будут изгоями. Они уничтожат то, над чем мы так усердно работали.

— Не позволь им сделать это, Дэвид. Ради Бога, не позволь им сделать это! — Цвет лица у Уолта был очень плохим, и у него не было сил даже сидеть. — Влашич сошёл с ума, и он тебе не помощник. Ты должен как-то их остановить, — и с горечью добавил: — Они хотят избрать лёгкий путь и отказаться от нашего, тогда как мы знаем, что наш путь сработает.

Дэвид не знал, сожалеть ему или радоваться, что он рассказал всё Уолту. Никаких больше секретов, думал он. Никогда.

— Я как-нибудь остановлю их, — сказал он. — Я не знаю, как и когда. Но скоро.

А-4 принёс Уолту завтрак, и Дэвид ушёл к себе. Он немного отдохнул, проспав несколько часов, потом принял душ и направился к входу в лабораторию. Но там его остановил Д-2.

— Я извиняюсь, Дэвид, — сказал он. — Джонатан говорит, что ты нуждаешься в отдыхе, что тебе не надо сейчас работать.

Не говоря больше ничего, Дэвид повернулся и вышел. Джонатан — это У-1. Если они решили не пускать его в лабораторию, им это не составит труда. Они же сами с Уолтом распланировали всё так, чтобы лаборатория в пещере была недоступна. Он подумал о старейших, которых сейчас было сорок четыре человека, но двое из них были неизлечимо больны. Ещё у одного — ненормальная психика. Остаются сорок один, при этом двадцать девять женщин. Не считая его самого, всего одиннадцать здоровых мужчин. И девяносто четыре клона.

Дэвид караулил несколько дней Влашича, но того никто не видел уже много недель. Вернон сказал, что Влпшич живёт в лаборатории. У него там полно запасов еды. Дэвид отказался от своей затеи и, найдя в столовой Д-1, предложил свои услуги для помощи в лаборатории.

— Мне слишком скучно ничего не делать, — сказал он ему. — Я всю жизнь работал по двенадцать, а то и более часов в день.

— Вам следует сейчас отдыхать. Есть те, кто возьмут ваше трудовое бремя, — вежливо сказал Д-1. — Не беспокойтесь о работе, Дэвид. Она успешно продвигается, — и он повернулся, чтобы уйти, но Дэвид схватил его за руку.

— Почему ты мне не позволяешь пойти в лабораторию? Разве ты на занятиях не постиг ценность объективного взгляда на вещи?

Д-1 отстранился и, продолжая улыбаться, сказал:

— Вы хотите всё разрушить, Дэвид. Во имя человечества, конечно. Но мы не можем позволить вам сделать это.

Дэвид опустил руку и смотрел, как молодой человек, который, возможно, был им самим, подошёл к раздаточному столику и стал ставить блюда на поднос.

— Я работаю по плану, — лгал он Уолту ежедневно, неделя за неделей. С каждым днём Уолт становился всё слабее, а сейчас он начал испытывать и сильную боль.

Отец Дэвида проводил с Уолтом большую часть времени. Он совсем поседел и состарился, однако физически был ещё крепок. Он постоянно говорил о том, как они были детьми, о предстоящем сезоне охоты, о рецессии в экономике, которая приведёт к уменьшению его доходов, о своей жене, которая умерла пятнадцать лет назад. Он был искренен и счастлив, и Уолт хотел, чтобы он был рядом с ним.

В марте У-1 вызвал к себе Дэвида. Он находился в своём кабинете.

— Это по поводу Уолта, — сказал У-1. — Мы не хотим, чтобы он больше страдал. Он не заслужил этого.

— Но он хочет дождаться того момента, когда девочки родят детей, — сказал Дэвид. — Он хочет убедиться, что всё нормально.

— В этом нет никакого смысла, — сказал У-1 спокойно. — А в том, что он страдает, есть.

Дэвид смотрел на него с ненавистью, но понимал, что ничего изменить уже нельзя.

У-1 также смотрел на Дэвида какое-то время, а потом сказал:

— Мы примем решение.

На следующее утро Уолта нашли мёртвым. Он умер во сне.

Глава 9

Наступила пора зелени. Ивы первыми сформировали замысловатые зелёные узоры на своих ветках. Форзиция и бересклет распустились пышным цветом — жёлтым и красным на сером фоне. Уровень воды в реке был высоким по причине паводка на севере и обильных мартовских дождей, но не опасный и не угрожавший посевам в этом году. Дни были нежными впервые с сентября и наполнены мягким запахом деревьев и плодородной земли. Дэвид сидел на склоне холма, смотрел на ферму и подсчитывал признаки весны. По полю ходили телята, и они выглядели так, как обычно выглядят телята весной — тонконогие, неуклюжие, глуповатые. Поля ещё не обрабатывались, но огород уже зазеленел первыми побегами — бледно-зелёного салата, голубой листовой капусты, зелёного лука, тёмно-зелёной цветной капусты. Новое крыло больницы, ещё не покрашенное на фоне старых кирпичных зданий, уже использовалось — он видел в его окнах, как клоны занимались. Они сами были и лучшими для себя наставниками и лучшими студентами. Они удивительно хорошо обучались новому друг от друга — куда лучше, чем раньше.

Они вышли из школы группками из одинаковых клонов: Четвёрки одних, тройки других и двойки третьих. Он поискал и нашёл трёх Селий. Он не мог уже различать их одну от другой, все три выросли и превратились во взрослую Селию, и были совершенно неотличимы. Он смотрел на них без всякого чувства — ни любовь, ни желание, ни ненависть не волновали его. Они исчезли в амбаре, и он посмотрел на ферму, а потом на холмы на другом конце долины. Горные хребты были в тумане и нигде не имели острых углов. Они выглядели мягкими и приглашающими. Скоро, подумал он. Скоро. До того, как зацветёт кизил.

Ночью родился первый ребёнок, и было устроено празднество. Старейшие пили вино, разговаривали и веселились в одном конце комнаты, а клоны — в другом. Обе компании не перемешивались. Когда Вернон заиграл на гитаре, и начались танцы, Дэвид тихонько улизнул. Он несколько минут бродил по территории больницы, как будто бесцельно, а потом, убедившись, что за ним никто не вышел, побежал к мельнице и генератору. Шесть часов без электричества, думал он. Шесть часов без электричества убьёт всё в лаборатории.

Дэвид осторожно приблизился к мельнице, надеясь, что шум воды в речке заглушит любой звук, который он мог издать. Здание было трёхэтажным, очень большим, окна располагались на высоте десяти футов от земли — там, где находились рабочие кабинеты. Первый этаж был весь отдан под механизмы. Сзади холм резко вздымался вверх, и там Дэвид мог дотянуться до окон одной рукой, если будет опираться другой рукой в стену, а ногами и спиной — в холм. Он нащупал свободной рукой окно, которое легко подалось вверх, скользя по раме, и очень быстро он оказался внутри тёмной комнаты. Он закрыл окно, а затем, медленно двигаясь, выдвинув вперёд руку, чтобы ни на что не наткнуться, добрался до двери и приоткрыл её. Мельницу никогда не оставляли без присмотра, но он надеялся, что сегодня дежурные будут на первом этаже в машинном зале. Кабинеты и коридор шли вокруг тускло освещённого колодца наподобие мезонина. Тени делали коридор гротескным, с глубокими участками тьмы и освещёнными проёмами, на которых он был бы прекрасно виден, если бы кто-нибудь посмотрел вверх в нужный момент. Внезапно Дэвид замер. Голоса.

Он снял свои туфли и открыл дверь шире. Голоса стали громче, они шли снизу. Он бесшумно побежал к диспетчерской, стремясь держаться вплотную к стене. Он уже почти добрался до неё, когда во всём здании зажёгся свет. Раздались крики, и он услышал, как они бегут по лестнице. Он бросился к двери в диспетчерскую, распахнул её и захлопнул за собой. Но на замок дверь не закрывалась. Дэвид схватился за металлический шкаф, но смог сдвинуть его только на дюйм. Он махнул на него рукой и схватился за ножки металлического табурета. Подняв его, Дэвид с силой ударил по главной панели управления. В тот же миг он почувствовал сокрушительную боль в плечах, споткнулся и упал лицом вниз. При этом свет погас.

Дэвид, превозмогая боль, открыл глаза. Какое-то время он ничего не видел, кроме яркого света, а потом смог разглядеть очертания молодой девушки. Она читала книгу, пытаясь сосредоточиться на чтении. Дороти? Это была его кузина Дороти. Он попытался встать — она посмотрела на него и улыбнулась.

— Дороти? Что ты тут делаешь? — он не мог встать с кровати. С другой стороны комнаты открылась дверь, и вошёл Уолт, тоже очень юный, с взъерошенными каштановыми волосами.

У Дэвида заболела голова, и он дотянулся до повязки, которая опускалась почти до самых глаз. Медленно к нему вернулась память, и он закрыл глаза, чтобы эта память ушла, и они опять стали Дороти и Уолтом.

— Как вы себя чувствуете? — спросил У-1. Дэвид почувствовал его холодные пальцы на своей талии. — У вас должно быть всё хорошо. Лёгкое сотрясение мозга. Боюсь, также сильный ушиб. Какое-то время придётся поболеть.

Не открывая глаз, Дэвид спросил:

— Я сделал много вреда?

— Очень немного, — ответил У-1.

Два дня спустя Дэвида позвали в столовую. На его голове ещё оставалась повязка, но это уже был небольшой пластырь. Но плечо ещё побаливало. Он медленно направился в столовую в сопровождении двух клонов. Д-1 встал и предложил ему стул в передней части комнаты. Дэвид молча сел на стул и стал ждать. Д-1 стоял рядом.

— Вы помните наши школьные рассуждения об инстинктах, Дэвид? — спросил Д-1. — Мы пришли на уроках к согласию, что, вероятно, инстинктов не существует, только условные реакции на определённые стимулы. Но сейчас мы изменили своё мнение по этому вопросу. Теперь мы согласны, что инстинкт самосохранения всё ещё существует. Сохранение вида — очень сильный инстинкт, управляющая сила, если хотите. — Он посмотрел на Дэвида и спросил: — Что нам с вами делать?

— Не будьте ослами, — сказал Дэвид резким голосом. — Вы не отдельный вид.

Д-1 не ответил. Никто из них не пошевелился. Они наблюдали за ним тихо, бесстрастно, умными глазами.

Дэвид встал и оттолкнул свой стул назад.

— Тогда дайте мне поработать. Даю честное слово, что я не попытаюсь больше что-либо сломать.

Д-1 покачал головой.

— Мы обсуждали это. Но мы согласились, что этот инстинкт сохранения вида перевесит ваше честное слово. Как и наше собственное.

Дэвид почувствовал, как его руки сжались, и он выпрямил пальцы, заставляя их расслабиться.

— Тогда вы должны убить меня.

— Мы говорили и об этом тоже, — проговорил Д-1 угрюмо. — Мы не хотим этого делать. Мы слишком многим обязаны вам. Со временем мы поставим памятники вам, а также Уолту, Гарри. Мы очень тщательно зафиксировали все ваши усилия, потраченные ради нас. Наша благодарность и привязанность не позволят нам убить вас.

Дэвид оглядел комнату, рассматривая знакомые лица. Дороти. Уолт. Вернон. Маргарет. Селия. Все они, не вздрогнув, встретили его взгляд. Время от времени, кто-то из них слабо улыбался ему.

— И что мне тогда делать, скажите, — сказал он, наконец.

— Вы должны уйти, — сказал Д-1. — Вас проводят в течение трёх дней вниз по реке. У вас будет повозка, полная еды и семян, а также некоторые инструменты. Долина уже плодородна, и семена взойдут. Сейчас самое время сеять огород.

У-2 был одним из тех троих, кто сопровождал его. Они не разговаривали. Парни тянули повозку с припасами. Дэвид не помогал им. В конце третьего дня, на другой стороне реки от фермы Самнеров они оставили его одного. Прежде чем отправиться следом за двумя сразу ушедшими товарищами, У-2 сказал:

— Они хотели, чтобы я сообщил вам, Дэвид, кое о чём. Одна из девушек, что вы назвали Селия, забеременела. Парень, которого вы назвали Дэвидом, оплодотворил её. Они хотели, чтобы вы знали об этом.

После этого он повернулся и стал догонять своих товарищей. Они быстро исчезли среди деревьев.

Дэвид переночевал на том месте, на котором они оставили его, и на следующее утро продолжил свой путь на юг. Он оставил повозку, взяв с собой лишь еды на несколько дней. Один раз он остановился, чтобы рассмотреть саженец клёна, проросший среди сосен. Он осторожно прикоснулся к мягким зелёным листочкам. На шестой день он достиг фермы Вистонов, и в его памяти всплыл день, когда он ожидал в нёй приезда Селии. Белый дуб, который был его другом, оставался таким же, как прежде, — а, возможно, стал и больше, но он не помнил точно. Сквозь ветви, покрытые новыми ярко-зелёными листочками, он даже не видел неба. Дэвид соорудил под дубом навес, в котором переночевал. А утром торжественно попрощался с деревом и начал взбираться на холм, чтобы осмотреть сверху ферму. Дом стоял на своём месте, но амбар и другие хозпостройки были смыты наводнением, которое случилось уже так давно.

Он поднялся к древнему лесу, где увидел насекомое, которое лениво махало крыльями, и вспомнил, как его дедушка рассказывал ему, что насекомые являются очень примитивными созданиями — они медленнее своих более развитых собратьев приспосабливаются к жаркой погоде и засушливому периоду.

Под деревьями стлался туман и было очень холодно. Насекомое село на лист, и в золотых лучах солнца оно тоже казалось золотым. На краткий момент Дэвиду показалось, что до него донеслось пение птицы — трель дрозда. Звук исчез слишком быстро, чтобы утверждать уверенно, и он покачал головой. Мечты и не более.

В древнем лесу на холме, словно в каком-то убежище, деревья ждали, храня свои нетронутые гены, когда опять сложатся подходящие условия, и они спустятся вниз по склону. Дэвид растянулся на земле под большими деревьями и заснул, и снился ему сон, в котором бродили древние ящеры, а над ними пели птицы.