Где допоздна так сладко пели птицы

Эпилог

Марк, укрываясь за деревьями, приблизился к хребту, ограждавшему долину. Двадцать лет, подумал он. Двадцать лет прошло с тех пор, как он был здесь. Вполне возможно, что они установили какую-нибудь сложную систему сигнализации, но он не верил в это. По-крайней мере, не на горе. Похоже, в этот лес уже давно никто не заходил. Он пробежал несколько футов до гребня и посмотрел вниз. Очень долго он не двигался, а потом тяжело вздохнул и стал медленно спускаться вниз.

Никаких признаков жизни не было. Поля заросли осинами, ивы захватили все берега реки, можжевельники и сосны, окружавшие здания и ранее регулярно подстригаемые, вымахали так, что закрыли все здания, а изгороди из роз превратились в густые чащи. Он вздрогнул, резко обернувшись, когда услышал громкий крик — почти человеческий. Дюжина больших птиц поднялась в воздух и полетела к ближайшей роще. Куры совсем обезумели, подумал он. А что по поводу домашнего скота? Он нигде не видел животных, но они, бесспорно, находятся в лесу вблизи реки, видимо, сильно разбредясь по региону.

Он пошёл дальше, и вновь остановился. Одного общежития не было — от него не осталось никаких следов. Торнадо, подумал он и тут же увидел полосу разрушения, хотя и сглаженную временем, зарубцевавшуюся, — на ней не было ни зданий, ни старых деревьев, росли только молодые осины с ольхой, да трава. Но скоро на эту рану спустятся ели со склонов горы, а ветер принесёт семена клёна и дубовые жёлуди, и они пустят корни. Он шёл по полосе, проделанной торнадо, и с каждым шагом всё яснее видел, что произошло. Но ураган не мог убить всё поселение. Не сам по себе.

И тут он увидел руины электростанции и остановился. Она была разрушена полностью — остался только фундамент да ржавые останки механизмов, обозначавшие места, где те стояли. Мельница была механической королевой клонов, обеспечивавшей им жизнь, энергию, все средства к существованию.

Без электростанции и энергии конец наступил быстро. Он не стал приближаться к руинам станции. Он опустил голову и побрёл к реке, не желая больше ничего видеть.

Он возвращался домой медленнее, чем когда направлялся к долине, останавливаясь, чтобы или рассмотреть деревья, или полюбоваться на великолепный ковёр из мха, или понаблюдать, как тяжёлая саранча медленно взмахивает сверкающими на солнце крыльями, которые то переливаются разными оттенками на свету, то гаснут, когда саранча меняет направление полёта и влетает в тень. Вернулась саранча, появились осы, в земле закопошились черви. Он остановился у огромного белого дуба, возвышавшегося над долиной, и подумал об изменениях, чьим свидетелем было это дерево. Листья зашуршали над ним, он на мгновение прижался щекой к дубу, а затем продолжил свой путь.

Иногда одиночество становилось почти невыносимым для него, думал Марк, и тогда он всегда находил утешение в лесу, где не было ничего, связанного с человеком. А не чувствуют ли они себя и сейчас одинокими? Вслух давно уже никто об этом не заговаривает. Ну, нет, засмеялся он на эту свою мысль и вспомнил, как рыдали, проклиная его и плетясь позади родильницы, а потом вскоре бросились его догонять.

На вершине холма, возвышавшегося над его долиной, он остановился, прислонившись к серебряному клёну, и стал смотреть, что происходит сейчас внизу. Мужчины и женщины работали на полях — пололи сахарный тростник и кукурузу, собирали фасоль. Остальные занимались расширением помещений бани — снесли одну стену и укладывали обожжённые из красной глины кирпичи возле камина, чтобы иметь постоянные запасы горячей воды. Некоторые из старших детей что-то делали с водяным колесом — он не мог разобрать с вершины холма что именно.

Чуть больше дюжины детишек собирали по краю полей ежевику. Они были одеты в рубашки с длинными рукавами и штаны с длинными штанинами, чтобы не исцарапаться. Закончив сборы, они поставили корзины на землю и стали снимать сильно неудобную для себя одежду. После чего обнажённые, очень загоревшие, смеющиеся, направились в поселение. Никто из них не был похож на другого.

Пять тысячелетий дикости предрекал им Барри, но это время измерялось по высоте ступенек пирамиды, и не соотносилось с событиями, что проживали люди на одной из её ступенек. Марк привёл свой народ во вневременную эпоху, и их повседневную жизнь определяли только смена времён годы, периодичность небесных явлений, циклы жизни простых людей. Теперь радости и страдания были личным делом отдельного мужчины и отдельной женщины, и они приходили и уходили, не оставляя следа. В этот безвременный период целью жизни была сама жизнь, а не переживание прошлого или планирование будущего. Диапазон возможностей сузился до минимума, но каждый новый ребёнок начинал его хоть немного, но расширять. Большего и желать не стоило.

На реке в поле зрения показались четыре каноэ — мальчики и девочки устанавливали сеть для ловли рыбы. После установки они бросились наперегонки домой. Скоро, подумал Марк, они попросят у общины разрешения отправиться на каноэ в экспедицию, но не для того, чтобы чего-то разыскать, а просто ради любопытства узнать, как выглядит мир за пределами общины. Старшие взрослые испугаются и не дадут разрешения, однако Марк даст им своё величественное разрешения. Ну, а если не даст, они и без его разрешения отправятся в плаванье. Потому что не смогут иначе.

Марк оттолкнулся от дерева и стал спускаться вниз по склону холма, вдруг ощутив нетерпение быстрее оказаться дома. Линда встретила его и протянула руку, приветствуя. Ей было девятнадцать, и она была беременна — беременна его ребёнком.

— Я рада, что ты дома, — сказала нежно Линда. — Мне было одиноко.

— А теперь тебе не одиноко? — спросил он и прикоснулся к её плечу.

— Нет.

Голые дети увидели его и бросились навстречу, улыбаясь и возбуждённо щебеча. Их руки и губы были измазаны ежевикой. Он крепче сжал плечо Линды. Она вопросительно посмотрела на него, и он ослабил хватку, догадавшись, что причиняет ей боль.

— Отчего ты так улыбаешься? — спросила она.

— Потому что я счастлив находиться дома. Я раньше долго был в одиночестве, — сказал он, и это была только половина правды — он был убеждён, что не сможет ей рассказать про вторую половину. Потому что все дети были разными.