Где допоздна так сладко пели птицы

Глава 10

В июле над долиной висела дымка, в которой размывались очертания, — воздух над полями раскалился от жары. День выдался безоблачным. Лёгкий ветерок, дувший в долине, был мягким и тёплым. Кукуруза выросла пышной, выше человеческого роста. Пшеница приобрела золотисто-коричневый цвет и сразу откликалась на малейшие изменения ветра, колыхаясь всем полем, словно единый организм играл мышцами, снимая в них напряжение. За кукурузным полем земля резко обрывалась, спускаясь к реке, которая выглядела гладкой и неподвижной. Вода была кристально чистой, но со второго этажа больницы сквозь пронизанную светом дымку она казалась ржавой и твёрдой, как металл, за которым долго не ухаживали.

Молли смотрела на реку и пыталась представить, куда она течёт дальше через холмы. Она вновь перевела взгляд на причал с лодкой, но из-за деревьев с этого этажа больницы увидеть их не получалось. Её лицо и шея запотели. Она приподняла волосы со спины, но часть их прилипла к шее.

— Нервничаешь? — рука Мириам скользнула по талии Молли.

Молли опустила свою голову на щеку Мириам на мгновение, а потом выпрямилась.

— Может быть.

— И я, — сказала Мириам.

— И я тоже, — сказала Марта и подошла к окну, дотронувшись своей рукой до руки Молли. — Я хочу, чтобы они не выбрали нас.

Молли кивнула.

— Но это не продлится долго. — Марте стало сильно жарко под солнцем, и она отошла от окна. Помещение представляло собой три палаты, в которых были удалены перегородки. Оно было длинным и узким и освещалось шестью окнами, и в это послеполуденное время в них не проникало ни малейшее дуновение ветра. Шесть коек стояли у стен. Они были узкими, белыми, скромными.

— Дай я тебя причешу, — произнесла Мелисса с дальнего конца комнаты. Она полчаса расчёсывала и заплетала свои волосы и теперь повернулась с торжествующим видом. Одетая в белую короткую тунику с красным поясом с сандалиями из кукурузного стебля на ногах, она выглядела стильно и прелестно. Волосы она собрала в пучок на голове, в который вплела красную ленту, хорошо подходившую её чёрным косам. Сёстры Мириам были изобретательны и артистичны, являлись законодателями стиля, и такую причёску Мелиссы до конца недели скопируют все остальные сёстры.

Марта радостно засмеялась и села, начав следить за тем, как ловкие пальцы Мелисы занялись укладкой её волос. Спустя час, идя по двое, они вышли из комнаты, двигаясь как единый организм, и были похожи одна на одну, как колосья пшеницы.

В зрительном зале начали собираться и другие маленькие группки. Сёстры Луизы махали руками и улыбались, братья Ральфа промелькнули мимо с длинными волосами, собранными сзади в косички на индейский манер, сёстры Норы отошли в сторону и пропустили группу Мириам. Они смотрели на них с благоговением и большим уважением. Молли улыбнулась им и заметила, что также улыбнулись и её сёстры — они разделяли её гордость.

Они свернули на широкую дорожку, ведшую к входу в зрительный зал, и увидели родильниц, которые подсматривали за ними из-за высокой живой изгороди, состоявшей из кустов роз. Лица спрятались, и сёстры прошли мимо, не обратив внимания и сразу забыв о них. “Вон братья Барри”, — подумала Молли и попыталась разглядеть Бена. Шесть маленьких Клар подбежали к братьям, но увидев сестёр Мириам, внезапно замерли и смотрели на них до тех пор, пока сёстры не подошли к ступенькам входа и не вошли в зрительный зал.

В новом зрительном зале устраивалось праздничное мероприятие. Вместо стульев зал был заставлен длинными столами, которые были заполнены различными деликатесами. Их ели только по праздникам — в День Первого Рождения, в День Основания, в День Потопа … Молли посмотрела в открытые двери на той стороне зала и ахнула — дорожка, ведшая к реке, была украшена факелами на жиру и арками из сосновых веток. Ещё одна церемония должна была состояться на причале после пира. Музыка играла в дальнем свободном конце зала, и там танцевали братья и сёстры. Между ними сновали дети, игравшие в свои игры, правила которых менялись, казалось, произвольным образом. Молли увидела, что её младшие сёстры собираются преследовать её и улыбнулась. Десять лет назад она была точно такой, какой сейчас были Мелисса, Мег и Марта. Мириам же следовало сейчас быть в другом месте, а не заламывать руки и топать ногой из-за того, что младшие сёстры ведут себя неподобающим образом. Мириам была на два года старше Молли и Мири и несла свою тяжёлую ответственность за всех сестёр.

Большинство женщин были одеты в белые туники с яркими поясами, и только сёстры Сьюзен носили юбки, которые то взметались над полом, то опадали, когда они кружились или становились порознь — словно раскрывавшиеся и закрывавшиеся цветы. Мужчины носили туники более длинные и более строгого покроя, чем женщины. На этих туниках висели кожаные мешочки, украшённые одним из семи символов, отражавших принадлежность носившего его к конкретной группе братьев. То голова оленя, то свернувшаяся змея, то летящая птица, то высокая сосна …

Братья Йереми предложили новый сложный танец — более сдержанный, чем танец цветов, но требующий концентрации и выносливости. Они сильно вспотели, когда Молли протиснулась к краю зрителей, чтобы лучше видеть их танец. Всех братьев было шестеро, и сам Йереми был только на два года старше остальных, так что между ними заметной разницы не было. В суматохе их извивающихся тел Молли не могла понять, кто из них Джед, который станет её попутчиком в их путешествии вниз по реке по воде, напоминающей металл.

Музыка переменилась, и Молли с сёстрами выбежали на танцевальную площадку. На смену сумеркам пришла ночь, и зажглось электрическое освещение. Лампочки светились синими, жёлтыми, красными, зелёными шарами. Музыка стала громче, и всё больше танцоров кружилось вокруг них, а те, кто не танцевал, выстраивался возле праздничных столов. Маленькие братья Кирби захныкали одновременно, и кто-то увёл их, чтобы уложить спать. Маленькие сестрички Мириам вели себя тихо, прижавшись к стене, словно мышки, и ели, держа в руках, куски розового торта с розовой глазурью, которая прилипала к их рукам, щекам, подбородкам. Они были мокрыми от пота и вымазали те части тела, которые тёрли грязными руками. Одна из них была босиком.

— Только посмотри на них, — крикнула Мири.

— Они это перерастут, — ответила Мириам, и на мгновение Молли почувствовала укол чего-то такого, чего не могла определить. Затем старшие сёстры Мириам бросились вместе к столам, кратко посовещались, споря о том, что взять, и, наконец, наполнили свои тарелки одними и теми же закусками — шашлыками из баранины, пирожками с колбасой, палочками сладкого картофеля в глазури из мёда, стручками спаржевой фасоли, блестевшими от уксусного соуса, крошечными кексами, от которых шёл пар.

Молли бросила взгляд на своих сестрёнок, устало прислонившихся к стене. “Больше никаких розовых тортов с розовой глазурью”, — подумала она с огорчением. Одна из младших сестёр застенчиво улыбнулась ей, и Молли улыбнулась в ответ, а затем вместе с двумя старшими сёстрами пошла искать место, где сесть, чтобы продолжить пир и дождаться дальнейших церемоний.

Роджер — самый старший из них всех — был мастером ведения празднеств.

— Тост за наших братьев и нашу сестру, — сказал он, — за тех, кто отправится на рассвете на поиски — не новых земель для их завоевания, не приключений, чтобы доказать свою храбрость, не богатств из золота и серебра, — а самого бесценного сокровища, а именно информации. Информации, в которой мы нуждаемся, информации, которая позволит нам расцвести тысячами, миллионами новых красок! Завтра они уйдут нашими братьями и нашей сестрой, а через месяц вернутся уже нашими учителями! Джед! Бен! Харви! Томас! Леви! Молли! Выйдите вперёд и позвольте нам выпить за вас, за тот большой дар, что вы принесёте всей нашей семье!

Молли почувствовала, что её щёки горят от удовольствия, когда она пробиралась вперёд сквозь толпу, которая, стоя, бешено им аплодировала. В передней части зала она присоединилась к остальным на сцене и вместе с ними ожидала, когда стихнут приветственные крики и аплодисменты. Она увидела своих сестёр, стоявших на стульях и хлопавших в ладоши изо всех сил. Они сейчас заплачут, подумала она. Но все уже не могли больше пребывать в таком сильном возбуждении.

— А теперь, — сказал Роджер, — для каждого из вас у нас есть подарок …

Подарком для Молли оказалась водонепроницаемая сумка, в которой она могла хранить свои альбомы, карандаши и ручки. Первый раз она владела чем-то, что принадлежало только ей, а не всем сёстрам сразу. Ей навернулись на глаза слёзы, и она прослушала окончание церемонии, не узнав, что подарили другим. Очнулась она, когда их повели на причал, где ждал последний сюрприз — там находилась лодка с развевавшимся на мачте вымпелом. На ней они должны были доплыть до Вашингтона. Вымпел был цвета полуденного неба — ясно голубой, — и настолько чистый, что днём, видимо, он совершенно сливался с небом. А в центре его по диагонали сверкала молния из серебра. Передняя часть лодки была укрыта тентом, тоже голубого и серебристого цветов.

Был ещё тост, от которого у неё зашумело в голове, и та разболелась, потом ещё один, и, наконец, Роджер засмеялся и сказал:

— Вечеринка продолжится, но наши отважные путешественники оставят нас. — Джед замотал головой, и Роджер снова засмеялся. — У тебя нет выбора, мой брат. Ваш последний бокал был специфическим, и через час вы крепко уснёте, чтобы начать своё путешествие свежими и отдохнувшими. Я предлагаю братьям и сёстрам отвести своих звёздочек домой и уложить спать.

С громким весельем путешественников окружили их братья и сёстры. Молли слабо протестовала, когда сёстры то ли вели, то ли несли её домой.

— Я упакую твои вещи, — сказала Мириам, проверяя сумку с подарком. — Как красиво! Смотри, всё вырезано …

Они раздели её и расчесали волосы. Мири гладила ей спину и массировала плечи, а Мелисса покрывала её шею нежными поцелуями и развязала ленту на её волосах.

Молли было приятно подчиниться овладевшей ею внешней силе, и она только улыбалась и вздыхала, пока сёстры готовили её ко сну. Двое из них разложили на полу матрац и ждали возле него, пока другие подведут к ним Молли, и смеялись над её неуверенной походкой — как у неё подгибались ноги в коленях и как она пыталась разлепить слипавшиеся глаза. На матраце они ласкали и нежили её, пока она не уплыла от них в мир грёз. Тогда они отнесли Молли в кровать и накрыли лёгким летним одеялом, а Мири наклонилась и нежно поцеловала её в закрытые глаза.

Глава 11

К концу первого часа жизнь в лодке приобрела рутинный характер. Крики утихли вдалеке, и остались только спокойная река и безмолвные леса с полями да регулярный плеск вёсел.

В течение многих недель они тренировались, и теперь все шестеро были закалены и готовы работать вместе. Левис, спроектировавший лодку, стоял на носу, готовый к неожиданным опасностям. Трое братьев и Молли гребли сзади, а Бен сидел перед ними позади Левиса.

На носу находилась открытая площадка с тентом, а сзади располагалась закрытая секция с четырьмя койками. При необходимости переднюю площадку также можно было превратить в закрытую, опустив тент. Каждый доступный дюйм пространства лодки был использован, в основном, под запасы еды, одежды, медикаментов и непромокаемых мешочков, в которых хранились карты, документы и всё, что они считали ценным.

Молли гребла и разглядывала берег. Они уплыли от знакомых районов долины, и здесь земля менялась. Долина сужалась, затем расширялась, потом снова сужалась. Слева возвышались круто встававшие скалы, а справа простирались лесистые холмы. Стояло безмолвное утро, деревья были неподвижны, не доносилось ни звука, кроме плеска вёсел.

Наблюдая, как весло погружается в чистую воду, Молли подумала, что на этой неделе её сёстры дежурят по кухне. Они будут вместе готовить, вместе смеяться, вместе двигаться. Возможно, они уже и не думают о ней … Она уверенно гребла, наблюдая, как весло, то поднималось, то опускалось.

— Камень! Направление десять часов, расстояние двадцать ярдов! — произнёс Леви.

Они слегка изменили курс, чтобы обойти камень стороной.

— Девять часов, двадцать ярдов!

Перед Молли сидел Томас — широкоплечий, с волосами цвета соломы и такими же прямыми, как солома. Лёгкий ветерок то приподнимал их, то позволял упасть обратно. Его мышцы двигались плавно, везде виднелись блёстки пота. Молли подумала, что, рисуя его, можно хорошо передать мускулатуру. Он повернулся и сказал что-то через всю лодку Харви, и они оба рассмеялись.

Теперь солнце стояло высоко, и жара окутывала их лица, как и лёгкий бриз, возникавший вследствие постоянного и плавного движения по реке. Молли ощутила пот на своей верхней губе. Вскоре им придётся остановиться и расстелить навес. Это увеличило бы сопротивление ветру, но они решили, что плюсов от навеса будет больше, нежели минусов — путешествие планировалось так, чтобы обеспечить максимальную безопасность и комфорт, и ничего из этого не принести в жертву скорости.

До слияния с рекой Шенандоа за вёслами сидели уже другие. Потом шли скалы, а за ними был долгий спуск в спокойную и широкую незнакомую реку. После полудня Молли оставила место у вёсел и приступила к своей настоящей работе — описанию путешествия в рисунках, включая внесение необходимых изменений в карты.

Они попытались было использовать парус, но ветер оказался капризным, и они решили воспользоваться им позже, возможно уже на Потомаке. Они сделали остановку, установили навес и отдохнули. Потом опять сели за вёсла, но Молли сидела отдельно, и рядом с ней лежал альбом для эскизов и карты реки. Мышцы рук болели, и она хотела просто посидеть спокойно. Наконец, она начала делать зарисовки.

Ближе к вечеру они достигли первых порогов и преодолели их без труда. Они вошли в воды Шенандоа, вместе с которой повернули на север. Когда они остановились на отдых, все были подавлены, и даже Джед не придумал ничего, над чем можно было посмеяться и пошутить.

Они спали в лодке, тихонько покачиваясь на волнах. Молли подумала о своих сёстрах. Они сейчас спят в своих узких белых кроватях, свернув матрац. Она сдерживалась, чтобы не расплакаться от одиночества. Сильный ветерок шумел в верхушках деревьев, и она представила, что это они шепчутся друг с другом. Ей захотелось протянуть руку и дотронуться до кого-нибудь из братьев — не важно до кого. Она вздохнула и услышала, как кто-то прошептал её имя. Это был Джед. Он скользнул в её узкую койку, и, крепко обнявшись, они заснули.

Во вторую ночь они разбились на пары и утешали друг друга, пока не заснули.

На следующий день они вынуждены были остановиться из-за стремительных порогов и водопада.

— Их совсем нет на карте, — сказала Молли, стоя на берегу с Левисом.

Река была широкой и спокойной, долина вдоль неё поросла кустами и низкими деревьями там, где когда-то росли кукуруза и пшеница. А дальше скалы резко подступили к воде, сузив реку, сделав её глубже и заставив течь быстрее. Очевидно, после того, как карты были напечатаны, одна из скал испытала сотрясение и сбросила огромные валуны с щебнем в воду, запрудив реку далеко впереди по течению — так, что им даже не хватало взгляда оценить насколько далеко. Вода разлилась перед камнями, залив долину, а дальше впереди они слышали шум водопада.

— Мы вблизи слияния северного и южного рукавов Шенандоа, — сказала Молли. Она повернулась и посмотрела на скалы. — Наверное, осталось пара миль, вон там. — Она указала на скалу, что вздымалась над ними.

Леви кивнул.

— Нам надо вернуться назад, разыскать место, где можно вытащить лодку, и дальше идти уже по суше.

Молли посмотрела на свою карту.

— Вот здесь идёт дорога. Она почти подходит к реке, потом идёт между этих двух холмов, отклоняясь на три мили, а потом вновь возвращается к реке. Так что всё ясно по поводу водопада. Между нами и северным рукавом на этой стороне сплошные скалы. И нет ни дорог, ни троп.

Левис приказал устроить обед, и, когда все поели и отдохнули, они развернули лодку и поплыли назад, гребя против течения. Они держались вблизи берега и высматривали признаки дороги. Течение было довольно сильным, и они сразу поняли, каким тяжёлым будет обратный путь домой, когда всю дорогу придётся грести против течения.

Молли указала на проход в холмах, где должна была быть старая дорога. Они подплыли ближе и обнаружили место, где могли бы вытащить лодку на берег и подготовить её для передвижения по суше. Они взяли с собой колёса, оси и топоры, чтобы срубить повозку, и четверо из братьев стали распаковывать всё необходимое для этого. Вместе с инструментами лежали плотные штаны, рубашки и крепкие сапоги, которые защищали от колючих кустов, но не от холода, но ожидалось, что они вернуться домой задолго до его наступления. Молли и Левис быстро переоделись и отправились через кусты искать лучший проход к дороге.

Им придётся провести предстоящую ночь в лесу, и дрожь прошла по телу Молли. В это время и её сестры должны были оторваться от своей работы, переброситься тревожными взглядами и с неохотой вернуться к прежнему занятию, ощутив безотчётный страх, который испытала она. Если бы она была в пределах их досягаемости, они подошли бы к ней, не в состоянии объяснить, что заставило их так поступить.

Левису с Молли пришлось несколько раз возвращаться, пока они не нашли путь, по которому лучше всего было вывести лодку на дорогу. Когда они вернулись к реке, остальные сделали платформу и укрепили лодку на ней. На небольшом костре закипала вода для чая. Все были одеты в плотные штаны и рубашки.

— Мы не можем больше оставаться здесь, — сказал Леви нетерпеливо, бросив осторожный взгляд в сторону солнца. — У нас около четырёх часов до темноты, и до её наступления нам надо выбраться на дорогу и устроить лагерь.

— Мы не отправимся в путь, пока Молли не выпьет чаю и не съест сыра. Она устала и нуждается в отдыхе, — сказал Бен тихо. Он был врачом. Леви пожал плечами.

Молли наблюдала, как они пристёгивают сбрую. В руках у неё была кружка с чаем и кусок сыра цвета старой слоновой кости, а у ног горел костёр. Она отодвинулась от него — ей было слишком жарко в тяжёлых штанах и рубашке. Они потянули лодку — четверо тащили спереди, а Томас подталкивал сзади. Он смотрел на корму лодки и ухмылялся. Она стукнулась о камень, но потом спокойно и уверенно двинулась влево и вверх по склону.

Моли с чаем и сыром в руках подошла к воде, уселась на песок, сняла сапоги и погрузила ноги в воду. Она знала, что у каждого из них была веская причина отправиться в это путешествие и не считала себя лишней. Сёстры Мириам были единственными, кто могли вспомнить и нарисовать всё, что они когда-либо увидели. С самого раннего детства их учили развивать этот дар. К сожалению сёстры Мириам были худощавого телосложения, и поэтому их выбрали только за это умение — силой и другими способностями, какими обладали братья, они не отличались. Но факт необходимости её присутствия в походе ни у кого не вызывал сомнения.

Вода холодила её ноги, и она начала раздеваться. Она погрузилась в воду и поплыла, позволяя той струиться по волосам, освежать кожу и успокаивать. Когда она кончила плавать, костёр почти погас, и Молли, воспользовавшись своей кружкой, полностью затушила огонь, оделась и пошла по следу, оставленному братьями и тяжёлой лодкой.

Внезапно без всяких внешних признаков она почувствовала, что за ней наблюдают. Она остановилась, прислушалась, стала всматриваться в деревья, но в лесу никаких звуков, кроме мягкого шелеста листьев, больше не было. Она внимательно посмотрела во все стороны. Ничего. Она резко вздохнула и пошла дальше. Это не страх, сказала она себе, и поспешила. Бояться было некого и нечего. Нет никаких животных. Выжили только роющиеся в земле насекомые — муравьи, термиты … Она попыталась сосредоточиться на муравьях — они были единственными опылителями растений, — но поймала себя на том, что снова и снова смотрит на качающиеся верхушки деревьев.

Жара была невыносимой, и, казалось, деревья склоняются всё ближе и ближе, — но ближе они не становились. Она сказала себе, что просто впервые в жизни осталась одна. Действительно одна, никого нет в поле её зрения и не до кого дотронуться. И одиночество заставило её сильно ускориться и быстро пройти через этот подлесок, заметно примятый и порубленный братьями. И она подумала, что вот из-за этого в прошлые века люди и сходили с ума — от одиночества, от того, что никогда не знали утешения в обществе братьев и сестёр, кто был одним целым с ними, имел те же самые мысли, стремления, желания, радости.

Она побежала, задыхаясь, но через какое-то время вынуждена была остановиться и несколько минут стоять, успокаивая своё дыхание. Она стояла, прислонившись к дереву, и ждала, когда пульс снова станет ровным, а потом быстро пошла вперёд, не позволяя себе побежать. Но страх ушёл только тогда, когда она увидела впереди своих братьев.

В эту ночь они разбили лагерь прямо на этой плохой дороге посреди леса. Деревья нависали над ними, закрывая небо, и их небольшой костёр казался очень маленьким и бледным в необъятностях тьмы, что надвигалась на них сверху и со всех боков. Молли лежала неподвижно и ловила любой малейший звук, сказавший бы им, что они не одни в этом мире, что она не одинока. Но таких звуков не было.

На следующий день Молли набрасывала портреты своих братьев. Она сидела в сторонке, наслаждаясь солнцем и водой, которая была сейчас ровной и глубокой. Она думала о братьях, чем они отличались друг от друга, и её пальцы начали зарисовывать их в такой манере, в которой она никогда ещё не рисовала и картин, нарисованных в подобном роде, ещё не видела.

Ей нравилось, как выглядит Томас. Его мышцы были большими и гладкими, его скулы были широкими и выдававшимися и точно очерчивали лицо. Она рисовала его, используя только прямые линии, намечавшие плоскости щёк, узкий острый нос, сильный выраженный подбородок. Томас выглядел юным, даже моложе старших из сестёр Мириам, хотя им было девятнадцать, а ему — двадцать один.

Она закрыла глаза и представила себе Левиса. Очень крупный, выше шести футов. Широкоплечий. Она нарисовала похожую на скалу фигуру с удлинённой головой, но текучим округлым лицом, мясистым и, казалось, не имевшим костей, за исключением большого носа. Этот нос не устраивал её. Она закрыла на мгновение глаза, а потом стёрла нарисованный нос и изобразила его слегка скошенным и чуточку изогнутым. Она понимала, что немножко преувеличила, но точно схватила его суть.

Харви был высоким и довольно худым. И с крупными ступнями ног, подумала она, улыбнувшись над фигурой, которую она рисовала в своём альбоме. Большие руки, круглые глаза, напоминающие кольца. Ты же хорошо знаешь, думала она, что он неловок, вечно обо всё спотыкается, роняет вещи.

С Джедом было легко. Округлый, все линии у него изогнуты. Небольшие, почти деликатные руки, тонкие кости. Черты лица не крупные, и все расположены рядышком друг с другом.

С Беном было сложнее. Очень пропорционален, за исключением головы, имевшей крупные размеры. Он был не так отменно мускулист, как Томас. И лицо у него было самым обыкновенным — ничего примечательного на нём не было. Она нарисовала ему брови гуще, чем они были на самом деле, и заставила его глаза прищуриться — он всегда так делал, когда выслушивал кого-либо. Она сама прищурилась, разглядывая его. Он выглядел как-то неправильно. Слишком сложно. Очень уверенный, с сильным характером, думала она. Вероятно, через десять лет он станет выглядеть куда более похожим на тот набросок, что она сделала.

— Камни! Двенадцать часов, тридцать ярдов! — произнёс Левис. Молли виновато перевернула страницу своего альбома и начала рисовать реку с камнями на её берегах.

Глава 12

Бен занимался своими ежедневными медицинскими записями, Левис заполнял свой дневник, а Томас сидел на корме лодки и смотрел туда, откуда они приплыли. Бен внимательно наблюдал за ним последние три дня, не зная, что от него ожидать, но не приветствовал те изменения в его поведении, которые тот уже и не пытался скрывать.

Он написал: “Разлука с братьями и сёстрами оказалась для нас куда тяжелее, чем мы думали. Предложить будущим партиям отправлять пары при любой возможности”.

Если Томас болен, то что с ним делать? Даже в больнице не было условий по уходу за душевнобольным. Безумие было угрозой их обществу, угрозой для братьев и сестёр, и те страдали не меньше заболевшего члена их группы. Раньше семья считала, что никакой угрозы общественному спокойствию быть не должно. И если кто-нибудь из братьев или сестёр терял рассудок, его присутствие было недопустимым. Таков закон, сурово подумал Бен. Но и реальность была такова, что их маленькая группка не могла лишиться лишних рук. И когда реальность противостоит закону, что следует делать?

Посмотрев на Молли, Бен сделал в своём блокноте ещё одну запись: “Предложить, чтобы в партиях было одинаковое количество парней и девчат”. Ей куда более одиноко, чем любому из них, подумал он. Он рассматривал страница за страницей рисунки в её альбоме, и размышлял, не заменяет ли рисование ей сестёр? Возможно, если и Томаса занять важной работой, он не будет смотреть подолгу назад и вздрагивать, когда кто-то прикасался к нему или звал по имени.

— Нам придётся поменять продуктовый рацион, — сказал Левис. — Только на этот участок пути мы закладывали пять дней, а он занял у нас восемь. Не хочешь пересчитать продуктовые запасы, Бен?

— Завтра, когда сделаем привал, я проверю наши запасы, — кивнул Бен. — Возможно, и придётся урезать норму.

Но он понимал, что этого не следует делать. Бен добавил ещё одну запись. “Предложить удвоить количество калорий”.

Рука Молли выскользнула из-под её щеки и распростёрлась над проходом. Бен собирался лечь этой ночью вместе с ней, но в этом смысла не было. Они слишком все устали — даже для комфортного секса. Бен вздохнул и отложил её альбом. Последний луч света угас на небе. Слышен был только мягкий плеск волн о борт лодки да глубокое дыхание из кормовой её части. В воздухе ощущалась прохлада. Бен дождался, пока уснул Томас, и лёг сам.

Молли приснилось, что лодка перевернулась, и она не может выбраться из-под неё, найти место, где можно всплыть, добраться до поверхности. Лодка перекрыла ей путь к воздуху. Вода была бледно-золотого цвета и придавала её коже золотистый оттенок. Молли поняла, что если ещё какое-то время не выберется, то навсегда останется золотой статуей на дне реки. Она плыла изо всех сил, в отчаянии пыталась дышать, дёргалась, всё болело, и она закричала от ужаса. И тут к ней стали тянуться руки, её собственные руки, белые, как снег, много рук, дюжина, и они пытались схватить её, то приближаясь, то в неудаче удаляясь. Они никак не могли схватить её, и тогда она закричала: “Я здесь!”. И вода хлынула внутрь её. Она начала тонуть, замерзая, и только её разум трясся от страха, вынуждая её кричать, но её губы не могли издать ни звука.

— Молли, успокойся. Всё нормально. — Тихий голос проник в её сознание, и она резко пробудилась от сна. — Всё нормально, Молли. С тобой всё хорошо.

Было очень темно.

— Бен? — зашептала Молли.

— Да. Ты задремала.

Она задрожала и подвинулась так, чтобы он мог лечь рядом с ней. Она продолжала дрожать, ночной воздух, после того, как они свернули в Потомак, был прохладным. Бен же оказался тёплым, и одной рукой он крепко её обнял, а другой стал ласкать её холодное тело.

Они не издали ни звука, чтобы не разбудить остальных, когда их тела соединились в сексуальном порыве. А затем Молли заснула, крепко прижавшись к Бену.

Весь следующий день им всё чаще и чаще попадались знаки великого опустошения: дома, разрушенные или огнём, или ураганом. Городские пригороды заросли кустарником и деревьями. На реке появились предметы, сильно ухудшившие продвижение — куски от кораблей и лодок, обломки упавших мостов. Всё это превратило реку в настоящий лабиринт, по которому их лодка перемещалась со скоростью в фут за секунду или чуть более. Использовать парус было невозможно.

На носу лодки находились Леви и Молли, следившие за опасностями, скрывавшимися под водой, и выкрикивали, когда в унисон, когда поодиночке, предупреждая об увиденных препятствиях. Больше минуты или двух они не молчали.

Внезапно Молли вскрикнула и показала рукой:

— Рыба! Там рыба!

Они с удивлением уставились на стайку рыб, прекратив грести, и лодка поплыла по течению, пока Левис не закричал:

— Преграда! Одиннадцать часов, десять ярдов!

Они налегли на вёсла, и стайка рыб исчезла, но мрак рассеялся. Они гребли и обсуждали, как ловить рыбу сетями для еды, как её сушить, чтобы сохранить на обратный путь, и о волнении, которое охватит долину, когда там узнают, что рыба выжила.

Но руины, что они увидели с реки, всё равно не подготовили их к той разрухе, что им встретилась на окраинах Вашингтона. Молли в книге видела фото городов, подвёргшихся бомбардировке — Дрезден, Хиросима, — и разрушения здесь показались ей аналогичными. Улицы были погребены под обломками, кое-где над кусками бетона вился виноград, а деревья выпустили высоко над землёй корни, придавив друг к другу груды кирпичей и мраморные блоки. Они плыли по реке, пока та ещё оставалась судоходной, но здесь труднопроходимые пороги создавали произведённые человеком ржавеющие автомобили, обрушившиеся мосты и целое кладбище упавших автобусов …

— Это всё бессмысленно, — пробормотал Томас. — Бессмысленно.

— Может и нет, — ответил Левис. — Где-то тут должны быть хранилища, подвалы, огнестойкие складские помещения … Так что, может и не бессмысленно.

— Бессмысленно, — повторил Томас.

— Давайте остановимся и попробуем выяснить, где мы оказались, — сказал Бен. Уже почти стемнело, и ничего серьёзного больше предпринять они не могли. — Я начну готовить обед. Молли, можешь что-нибудь разглядеть на карте?

Она покачала головой, её глаза пытались сфокусироваться на какой-то кошмарной сцене впереди. Кто это сделал? Зачем? Как будто люди собрались здесь, чтобы уничтожить это место, но потерпели полную неудачу.

— Молли! — Голос Бена стал резче. — По карте можно определить какие-нибудь ориентиры?

Она качнулась и резко отвернулась от города. Бен посмотрел на Томаса, потом на Харви, который всматривался в то, что было дальше по реке.

— Они сделали это осознанно, — сказал Харви. — В конце концов они, видимо сошли с ума, одержимые идеей разрушения.

— Если мы сможем себя локализовать, — проговорил Левис, — то получим возможность найти хранилища. Всё это, — он махнул рукой, — сделали дикари. Повреждения поверхностные. Хранилища останутся нетронутыми.

Молли медленно поворачивалась, окидывая пейзаж панорамным взглядом.

— Должны быть ещё два моста, и после этого мы окажемся у подножия Капитолийского Холма, как мне кажется, — сказала она. — Где-то две или три мили.

— Хорошо, — сказал Бен тихо. — Хорошо. Может быть, в центре не так всё и плохо. Томас, подай мне руку.

Всю ночь их лодка двигалась то туда, то сюда, а уставшие люди, не способные уснуть, ползали по ней в поисках утешения, и, как могли, утешали друг друга.

Перед рассветом все были на ногах. Они быстро позавтракали, и с первыми лучами солнца уже шли по руинам к центру Вашингтона. В центре разрушений, как им показалось, действительно было меньше, чем на окраинах. Однако они поняли, что зданий здесь было меньше, и большие открытые пространства создавали иллюзия не таких сильных разрушений. Кроме того, было заметно, что здесь кто-то пытался убрать мусор.

— Разобьёмся на пары, — сказал Левис, принимая командование на себя. Встречаемся здесь на этом месте в полдень. Молли и Джед, идёте вон туда. Бен и Томас — сюда. Харви и я начнём с этого места, — и он указал соответствующие направления. Все кивнули. Молли идентифицировала все указанные локации: Здание Сената, Здание Почты и Здание Администрации Общих Служб …

— Мы были наивными, — проговорил внезапно Томас, когда они с Беном приблизились к Зданию Почты. — Мы думали, будет несколько зданий с открытыми дверями. И всё, что нам надо сделать, это войти, выдвинуть один или два ящика и взять оттуда то, что нам надо. А потом героями вернуться домой. Глупо, не правда ли?

— Мы уже нашли много чего, — сказал Бен тихо.

— То, что мы нашли, это не то, что нам нужно, — сказал Томас резким тоном. — Мы ничего толком не добились.

Они обошли здание. Его передняя часть была завалена, а одна боковая стена — почти полностью разрушена, внутренности выглядели сгоревшими и выпотрошенными.

Четвёртое здание также оказалось сгоревшим, но часть его сохранилась, и видны были кабинеты со столами и шкафами с папками.

— Документы о малом бизнесе! — сказал Томас внезапно и повернулся в волнении к Бену.

Бен покачал головой

— И что?

— В предыдущей комнате мы видели несколько телефонных справочников! Что в них? — Бен выглядел озадаченным, и Томас рассмеялся. — Телефонные справочники! В них же даны адреса складов, хранилищ, фабрик!

Телефонные справочники лежали кучей на полу, и Томас начал изучать внимательно один из них. Бен поднял другой и раскрыл его.

— Осторожно! — сказал Томас резко. — Бумага очень хрупкая. Пошли отсюда.

— Он поможет нам? — спросил Бен, показывая на справочник в руках Томаса.

— Да, но нам нужен центральный офис телефонной компании. Может быть, Молли разыщет его.

Весь оставшийся день, а также два последовавших они продолжали нужные им поиски. Молли обновила свою карту Вашингтона, отдельно обозначив здания, имевшие что-то полезное или представлявшие какую-то опасность, и указав затопленные места — многие подвалы были затоплены вонючей водой. Она нарисовала и кучу скелетов, на которые они постоянно натыкались. Она изображала их так же бесстрастно, как и улицы со зданиями.

На четвёртый день они нашли Центральную телефонную станцию, и Томас, расположившись в одной из комнат, стал просматривать телефонные справочники восточных городов бывшего США, осторожно вырывая те страницы, которые могли им пригодиться. Бен перестал беспокоиться о его состоянии.

Пятый и шестой день шёл дождь, непрекращавшийся унылый дождь, заметно увеличивший площадь затопленных участков, а из некоторых подвалов вода вообще хлынула на улицы. Если дождь продлится надолго, вода затопит весь город, что, очевидно, много раз случалось до этого. Но тут небо прояснилось, и подул северный ветер. Они все стали дрожать от холода, но поиски не останавливали.

Рисуя, Молли думала о том, что миллионы, сотни миллионов людей исчезли. Она нарисовала Монумент Вашингтона, наполовину разваленный, разрушенную статую Линкольна, скопировав сохранившиеся на пьедестале слова: One nation indi … Она перерисовала остов здания Верховного суда США …

Они не организовывали лагерь в городе и каждую ночь спали на борту лодки. Им попадалось огромное количество всяких материалов и вещей, но они не носили их по вечерам к лодке, а забирали, возвращаясь к ней, только разные записи, книги, карты, схемы, и после ужина каждый просматривал свою стопку материалов, пытаясь рассортировать их. Они сделали подробнейшие записи о состоянии тех зданий, которые исследовали, о том, что в них нашли, и о полезности всего найденного в них. Следующая экспедиция без задержек сразу приступит к нужной работе.

Скелеты встречались им постоянно — лежали на развалинах, внутри зданий, часто полузасыпанные обломками. Бен размышлял о том, что они очень легко принимают их и игнорируют. Для них это другой вид, к сожалению, вымерший. Прощай.

К вечеру девятого дня они окончательно отобрали те вещи, которые следовало уложить в лодку. Найдя уцелевшую комнату в частично разрушенном здании, они перенесли в неё все материалы, что не возьмут с собой, для следующей группы исследователей.

На десятый день они поплыли домой. Им приходилось грести вёслами против течения, однако дул попутный северо-восточный ветер, и они установили большой парус, который до сих пор ещё не использовали, — Левис закрепил снасти, и ветер погнал их вверх по реке.

“Лети, лети!” — молча подгоняла лодку Молли. Она стояла на носу и пела о том, что в воде скрываются опасности, которые могут обнаружиться в любой момент. Она вспомнила, что там где-то были затопленные большой пень и локомотив, а также песчаная отмель … Днём ветер изменился на северный, и они вынуждены были снять парус, иначе рисковали оказаться выброшенными на берег. Постепенно волнение, которое они раньше все испытывали, сменилось упорной решимостью, а потом просто беспрекословным терпением, и когда они остановились на ночь, то поняли, что за день прошли только половину того пути, который они проходили при движении сюда к Вашингтону.

В эту ночь Молли приснились танцующие. Радостно раскинув руки, она бросилась к ним. Её ноги не касались земли, когда она бежала к танцующим. Но тут воздух стал сгущаться, фигуры замерцали и исказились. Одна из них посмотрела на неё, и черты лица этой фигуры оказались неправильными — один глаз располагался слишком высоко, рот был сильно искривлён. Молли замерла, уставившись в это гротескное лицо. Её неумолимо влекло к нему сквозь густой воздух, искажавший реальность. Её ноги задвигались, потянув за собой и её тело, но она сопротивлялась, пыталась удержаться, чувствуя, как воздух уплотняется возле неё и начинает душить. Фигура с её собственным карикатурным лицом стала вытягивать в её направлении змеевидные руки. Молли проснулась и несколько мгновений не могла понять, где находится. Кто-то закричал.

Это был Томас, поняла она. Бен и Левис боролись с ним, они вытащили его из койки, где он лежал, и потащили к носу лодку под тент. Харви отошёл на корму, и постепенно наступила тишина, но Молли долго ещё не могла заснуть.

На третий день обратного пути возвращение превратилось для них в кошмар. Ветер усилился и стал порывистым. Он нёс уже больше опасности, чем пользы, и они даже не думали ставить парус. Течение стало быстрым, а вода мутной. Очевидно, подальше от Вашингтона дожди шли чаще. Кроме того, заметно похолодало, правда, к обеду солнце начало печь по-прежнему, и им в их плотной одежде стало жарко, и они переоделись. К закату вновь наполз холод, и они опять переоделись. Им теперь было то слишком жарко, то слишком холодно.

Бен и Левис отошли от остальных и наблюдали за закатом над рекой с возвышенности

— Они голодны, и эта одна из проблем, — сказал Бен. Левис кивнул. — Также у Молли начались месячные, и она никого не подпускает к себе. Вчера вечером она чуть не откусила бедному Харви голову.

— Я не переживаю за Харви, — сказал Левис.

— Знаю. Но я не уверен, сорвётся ли на этот раз Томас или нет. За ужином я дал ему транквилизатор и теперь не представляю, что от него можно ожидать.

— Мы не можем нести домой мёртвый груз, — сказал Левис мрачно. — Даже при строгом нормировании еда станет проблемой. Даже если он под транквилизатором, ему надо есть, а вот грести за него придётся кому-то другому.

— Мы заберём его с собой, — сказал Бен, и вдруг заговорил начальническим голосом. — Нам нужно будет его изучить, даже если он вернётся домой с ограничениями.

Какое-то время они молчали.

— Это из-за разделения, не так ли? — Левис смотрел на юг в направлении дома. — Никто не предсказывал ничего подобного. Мы не такие, как те, ушедшие! Нам нужно вычеркнуть прошлое, выбросить книги по истории. Все. Никто не мог предсказать этого, — вновь повторил он тихо. — Если мы вернёмся, мы должны разъяснить им, что с нами происходило то, чего не было у тех.

— Мы вернёмся, — сказал Бен. — Вот почему мне нужен Томас. Кто мог предвидеть это? Теперь, когда мы поняли, насколько сильно отличаемся от ушедших, мы будем изучать их внимательнее. Интересно, где у нас ещё выявятся отличия — мы совсем не представляем этого.

Левис встал.

— Возвращаемся?

— Ещё минутку.

Он наблюдал, как Левис спускается по набережной и садится в лодку. После этого он бросил взгляд на небо. Люди уходили отсюда, но он не мог понять почему. Поодиночке и небольшими группами они отправлялись в неизведанные земли, пересекали широкие моря, взбирались на высокие горы — туда, куда не ступала ещё нога человека. И он не мог понять, зачем они делали все эти вещи. Какой толчок заставлял их покидать свой род и умирать в одиночестве или в лучшем случае среди чужаков? Все эти разрушенные дома, что они видели в долине, были похожи на старый дом Самнеров и проектировались для жизни одного, двух, трёх человек, и вот они жили в них, добровольно уединившись от всего своего рода. Зачем они это делали?

В семье для наказания применялась изоляция. Непослушный ребёнок оставлялся в маленькой комнате в одиночестве, и в течение десяти минут наступало раскаяние, и следы мятежа бесследно искоренялись. Они применили изоляцию, чтобы наказать Дэвида. Врачам была известна вся жизнь Дэвида в течение последних месяцев среди них. Когда он стал угрозой, они изолировали его навсегда, и наказание стало исчерпывающим. Но, тем не менее, те люди из далёкого прошлого стремились к уединению, и Бен не мог понять почему.

Глава 13

В течение двух дней шёл сильный дождь, порывы ветра достигли уже тридцати узлов, и он продолжал усиливаться.

— Мы должны вытащить лодку из воды, — сказал Левис.

Они накрыли всю лодку промасленным брезентом, но вода просачивалась через щели, к тому же время от времени через борт перекатывалась волна, заливая лодку. Всё чаще и чаще что-то тяжёлое тёрлось о лодку или врезалось в неё.

Молли выкачивала воду и смотрела на реку позади них. Ещё несколько часов назад сзади виднелась отмель, но сейчас безопасного места, чтобы пристать, видно не было.

— Час, — сказал Левис, словно отвечая на её мысли. — До низкого берега нужно добраться максимум за час.

— Мы не сможем вернуться! — закричал Томас.

— Мы не можем остаться здесь! — набросился на него Харви. — Не будь идиотом! Нас сейчас что-нибудь фатально протаранит!

— Я не вернусь больше назад!

— А что ты думаешь, Бен? — спросил Левис.

Они стояли на носу, Молли качала насос, пытаясь обмануть свои ноющие мышцы. Лодка содрогнулась от нового удара, и Бен кивнул.

— Мы не можем оставаться здесь. Но и путь вниз по течению не будет лёгким.

— Но его надо совершить, — сказал Левис.

Они все были мокрыми, озябнувшими и напуганными. Они находились вблизи места впадения бурлящих вод Шенандоа в Потомак, и те водовороты, которые стремились их утопить при походе в Вашингтон, сейчас грозили просто разломать лодку. Они не могли войти в Шенандоа, пока наводнение не спадёт.

— Томас, замени Молли у насоса. И помни, Томас, не смей ни о чём думать, кроме насоса! Только следи за тем, чтобы он качал!

Молли встала, но не прекратила качать, пока не подошёл Томас, чтобы, не останавливая работу насоса, уступить ему место. Когда она хотела направиться к заднему веслу, Левис сказал ей:

— Нет, иди на нос и направляй лодку.

Они вставили вёсла в уключины. Дождь с усилием хлестал по ним, и с таким же усердием Томас качал насос. Вода плескалась под ногами, и, когда державшие лодку верёвки были отвязаны, и та быстро поплыла по течению, эта вода стала колебаться, ударяя то в один, то в другой борт.

— Бревно! Быстро приближается! Восемь часов! — прокричала Молли.

Они повернули лодку по течению, и она понеслась вниз по реке, двигаясь одновременно с бревном, которое плыло слева от неё.

— Пень! Двенадцать часов! Двадцать ярдов! — Молли едва успела проговорить всё это.

Они резко повернули лодку влево, и пень пронёсся мимо. Наводнение сильно изменило реку. Когда они плыли сюда, пень находился на берегу. Течение стало очень быстрым, и они старались держаться поближе к берегу.

— Дерево! Один час! Двадцать ярдов! — Они отклонились, но в результате бревно, бывшее относительно далеко от них, оказалось в опасной близости. — Бревно! Девять часов! Три ярда!

Они продолжали плыть по течению, проносясь мимо новой возникающей береговой линии, и рядом с ними неслось кувыркавшееся в воде бревно. Внезапно Молли увидела низкий участок земли и закричала:

— Земля! Два часа, двадцать ярдов!

Они резко повернули к берегу. При этом лодка потащила что-то скрытое в мутной воде вместе с собой, и её нос дёрнулся обратно в сторону реки. Он так сильно качнулся, что поток воды хлынул внутрь лодки. Левис и Бен быстро выпрыгнули за борт и, погрузившись в воду по грудь, пошли к берегу, ведя лодку за собой. Она скрежетала по грязи и камням, и все остальные тоже выпрыгнули и стали тащить лодку к берегу, пока, наконец, она там не оказалась, накренившаяся на борт, но, по крайней мере, была уже в безопасности. Молли свалилась прямо в грязь, тяжело дыша. Но Левис, не дав никому ни минуты на отдых, сказал:

— Мы должны подняться выше — река быстро прибывает.

Дождь лил всю ночь, и им пришлось ещё раз перемещать лодку на более высокое место. А затем дождь прекратился, погода разъяснилась, но стало очень холодно.

Бен снова урезал нормы продуктов. Шторм в итоге отнял у них пять дней, и когда они, наконец, поплыли, из-за усилившегося течения, передвигались куда медленнее.

Томас плохо выглядит, думал Бен. Замкнулся, погрузился в депрессию, и никто не может вывести его из неё. Джед также представляет собой непростой случай. Со временем, без всяких сомнений, и у него появятся такие же симптомы, что у Томаса. Харви стал сильно раздражительным, постоянно пребывает в угрюмом настроении и ко всем подозрителен. Он полагает, что Бен с Левисом воруют его еду, и настороженно следит за ними, когда они едят. Молли выглядит очень уставшей, затравленной, её глаза ищут юг, смотрят в сторону дома, и, кажется, она постоянно к чему-то прислушивается. Левис непрерывно занимается лодкой, думает о её сохранности, но когда прекращает работу, на его большом лице появляется точно такой же отрешённый взгляд, как у Молли, и он тоже всё время прислушивается, высматривает чего-то, находится в постоянных ожиданиях. Бен не мог отметить те изменения, что произошли в нём. Но был уверен, что они должны присутствовать. Часто внезапно он поднимал взгляд, уверенный, что его кто-то тихо позвал, но никого рядом не было, и никто из его компаньонов не смотрел в его сторону. Иногда у него возникало чувство, что над ним нависла какая-то невидимая опасность, и тогда он поднимал голову и осматривал небо и окружающие его деревья. Но там не было ничего, на что стоило бы смотреть …

Он вдруг задумался, когда они прекратили всякую сексуальную деятельность — когда прибыли в Вашингтон или на обратном пути? Он понял, что сейчас она ему не нужна. Ему уже было слишком трудно притворяться, что они его братья, — всё его разочаровывало и не удовлетворяло. С Молли было лучше, так как не надо было притворяться, но и с ней ничего не работало. Два человека пытаются вступить в контакт, но ни один из них не представляет, чего хочет или в чём нуждается его партнёр. Или голод убил сексуальный аппетит? Он записал эту мысль в свою тетрадь.

Молли, наблюдая за ним, почувствовала, что её от всего окружающего стала отделять толстая прозрачная стена. Ничто не могло проникнуть сквозь эту стену и коснуться её. Раньше осознание этого могло вызвать ужас, никогда полностью не оставлявший её, но сейчас эта мысль лишь слегка сбивала её с равновесия. С каждым днём они становились всё ближе и ближе к дому, но, казалось, их приближали к дому не их усилия, а некая непреодолимая тяга. Они просто не могли не вернуться домой. Сила тяги была чрезвычайной, она тянула их назад точно так же, как они тянули лодку на берег, спасая её от наводнения. Каждое их действие было инстинктивным. Но этот ужас? Она не понимала источника его происхождения, однако его волны регулярно и неожиданно накатывали на неё, и тогда она чувствовала себя слабой и ощущала озноб. В такие моменты она чувствовала, как напрягаются мышцы её лица, как сердце, то колотится, словно бешеное, то замирает.

Но сейчас, когда она долго махала веслом, что-то случалось, и она почувствовала облегчение. К ней приходили какие-то странные видения или мысли, которые словами нельзя было выразить. Она с удивлением оглядывалась вокруг, и мир, что она видела, казался ей незнакомым, любые слова для описания его были бесполезны, и только краски могли помочь — разные цвета, линии, освещение. Ужас утихал, и её наполнял нежный покой. Постепенно покой сменялся усталостью, голодом и страхом, и тогда она могла начать надсмехаться над возникавшими видениями и мыслями, но жаждала, чтобы они снова повторились.

Иногда, когда она стояла на носу лодки, предупреждая о возможных опасностях, ей казалось, что она осталась наедине с рекой, и у той была своя мудрость и свой голос. И этот голос бормотал что-то слишком неразборчивое, вычленить отдельные слова было невозможно, но ритм угадывался безошибочно, и свидетельствовал о том, что это была человеческая речь. Однажды она даже заплакала, не понимая, что река говорит ей. В этот момент рука Бена прикоснулась к ней, и Молли непонимающе посмотрела на него.

— Ты тоже это слышал? — спросила она как можно тише, чтобы не перекрикивать реку.

— Что? — Он сказал это слишком резко, слишком грубо, и она отстранилась. — О чём ты говоришь?

— Нет, ничего. Ни о чём. Я просто устала.

— Молли, я ничего не слышал! И ты ничего не слышала! Мы хотим причалить, чтобы отдохнуть, размять ноги, попить чаю.

— Всё хорошо, — сказала она, и повернулась. Но тут же остановилась и после паузы спросила: — Но мы же что-то слышали, правда, Бен? И это была не река?

— Говорю тебе — я ничего не слышал! — Он отвернулся от неё и, стоя на носу лодки, с напряжением отдавал команды гребцам, направляя лодку к берегу.

Когда за последним изгибом реки, они увидели знакомые поля, их разлука с братьями и сёстрами составила сорок девять дней. Томас и Джед к этому времени были погружены в сон под действием наркотиков. Остальные молча гребли, голодные, с отупевшим взглядом, подчиняясь команде, куда более сильной, чем желание тела прекратить греблю. Когда к ним приблизились небольшие лодки, и множество рук протянуло верёвки, с помощью которых стали буксировать их лодку к причалу, они продолжали тупо смотреть вокруг, не веря в реальность, думая, что всё ещё пребывают в своих повторяющихся снах.

Молли подняли на ноги и вывели на берег. Она смотрела на своих сестёр и не узнавала их. Происходившее соответствовало неоднократно повторявшемуся сну-кошмару. Она качнулась, и была благодарна тьме, что окутала её.

Когда Молли открыла глаза, комнату заливал мягкий солнечный свет. Было раннее утро, и воздух был прохладным и освежающим. Повсюду были цвета — фиолетовые, жёлтые, кремово-белые хризантемы и астры. Между ними виднелись ярко-розовые и красные георгины размером с тарелку. Кровать стояла неподвижно, ничего не качалось, и никакого плеска воды слышно не было. Также не доносились запахи пота и заплесневелой одежды. Она чувствовала, что вокруг неё чисто, тепло и сухо.

— Я думаю, что слышу тебя, — сказал кто-то.

Молли повернула голову на звук. Мири, или Мег, или … Она не могла понять, кто точно.

— Марта пошла за твоим завтраком, — произнёс девичий голос.

К ним присоединилась Мириам и села на краешек Моллиной кровати.

— Как ты?

—У меня всё хорошо. Я уже встаю.

— Нет, тебе не надо вставать. Вначале завтрак, затем массаж и маникюр, a также что-нибудь ещё приятное для тебя, что мы придумаем. Ну а потом, если опять не захочешь спать, сможешь, наконец, встать. — Мириам тихонько засмеялась, когда Молли было собралась встать, но снова опустилась в постель.

— Ты спала два дня, — сказала Мири, или Мег, или кто-то ещё. — Барри четыре раза приходил справиться о твоём состоянии. Он сказал, что ты должна спать, пока сама не проснёшься, и потом есть, что захочешь.

У неё были смутные воспоминания о пробуждении, о выпитом бульоне, о купании, но эти воспоминания не хотели становиться чёткими.

— У остальных всё хорошо? — спросила она.

— У всех всё хорошо, — сказала Мириам успокаивающе.

— А Томас?

— Он сейчас в больнице, но у него также всё хорошо.

В течение многих дней они нянчились с ней, волдыри на её руках зажили, спина перестала болеть, и она восстановила частично свой прежний вес.

Но я изменилась, подумала она, разглядывая себя в зеркале, расположенном в дальнем конце комнаты. Конечно, она ещё оставалась измождённой и худой. Она взглянула на лицо Мири и поняла, что отличается от неё совсем не этим — у Мири было пустое лицо. Когда напускное исчезало, когда Мири переставала смеяться и говорить, на её лице больше ничего не отражалось. Оно было, словно маска, за которой ничего не скрывалось.

— Мы никогда больше не позволим тебя исчезать из поля нашего зрения! — прошептала Марта, появляясь позади неё. Остальные дружно как эхо повторили её слова.

— Полагаю, что ни на один день, и даже ни на одну минуту, — добавила Мири.

— И каждый вечер после обеда мы только и думали о тебе. Мы садились в кружок здесь на матраце и думали о тебе, — сказала Мелисса.

— Особенно из-за того, что это было так долго, — прошептала Мири. — Мы так испугались. Мы звали тебя и звали — все вместе, про себя, молча. Мы звали тебя вернуться домой.

— Я слышала вас, — сказала им Молли. Её голос почти прерывался. Он увидела, как Мириам помотала головой сёстрам, чтобы те молчали. — Мы все слышали, что вы зовёте нас. Вы и привели нас домой, — произнесла Молли, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и мягко.

Они не расспрашивали её ни о поездке, ни о Вашингтоне, ни об альбоме, который они наверняка нашли и просмотрели. Несколько раз она пыталась рассказать им о реке и руинах, но каждый раз ей не удавалось это сделать — они ничего не понимали. Теперь ей предстояло заняться работой и подробно представить всё, что она видела от самого начала и до конца путешествия, отталкиваясь от своих эскизов как от отправных моментов. Но говорить об этой работе она уже не хотела. Вместо этого они говорили о том, что случилось в долине за эти семь недель отсутствия Молли. Но ничего особенного, поняла она. Совсем ничего — всё было, как всегда.

Сестёр освободили от работ, чтобы они сосредоточились на восстановлении Молли. Они все вместе болтали, сплетничали, читали, гуляли, занимались починкой вещей. Силы Молли возвращались. Они баловались на матраце на середине комнаты. Но Молли не принимала участия в их играх. Ближе к концу недели, когда они вновь вытащили матрац и расстелили его, Мириам разлила в маленькие бокалы янтарное вино, они провозгласили тосты за Молли и затащили её на свой матрац. Её голова приятно кружилась, и она посмотрела на улыбавшуюся Мириам.

Как прекрасны сёстры, подумала она. Какие шелковистые волосы, какая гладкая кожа, какие безупречные тела.

— Ты отсутствовала так долго, — прошептала Мириам.

— Там на реке что-то есть, — глупо сказала Молли — ей захотелось заплакать.

— Ты уже дома, дорогая. Соберись, приди в норму.

И она потихоньку склонилась к той части себя, которая наблюдала, слушала и давала ей покой. Эта та её часть, подумала она, что построила плотную прозрачную стену. Стена возникла, чтобы защитить её, а она её разрушает сейчас.

Она почувствовала, что несётся вниз по реке, летит над водой, то бурлящей, грязно-коричневой и полной опасностей, то глубокой сине-зелёной и манящей, то разбивающейся о скалы и покрытой пеной … Она мчалась вниз по реке и пыталась найти другое своё “я”, чтобы слиться с ним и воссоединиться со своими сёстрами … Вверху над ней шумели деревья, а внизу шептала вода, и она была между ними, не касаясь ни того, ни другого. И Молли поняла, что когда найдёт это своё “я”, ей придётся убить его, полностью уничтожить, иначе шёпот не прекратиться. И она подумала о мире, который обрела, и о видениях, которые видела.

Нет ещё! закричала она безмолвно, и прекратила свой мысленный бег вдоль реки, вернувшись в комнату к сёстрам. Нет ещё, снова произнесла она про себя. Она открыла глаза и улыбнулась Мириам, которая с беспокойством наблюдала за ней.

— Сейчас всё хорошо? — спросила Мириам.

— Всё прекрасно, — ответила Молли, и ей показалось, что она слышит далёкий тихий шёпот другого голоса, но он вскоре утих. Тогда Молли протянула руки, обняла Мириам, потянула её на матрац и стала ласкать её тело, руки, ноги. — Всё прекрасно, — прошептала она опять.

Позже, когда все заснули, она стояла, дрожа, у окна и смотрела на долину. Пришла ранняя осень. Каждый раз та приходила всё раньше и раньше, нежели в прошлом году. Но в их большой комнате ещё было тепло, и её дрожь была вызвана не холодом или свежим ночным воздухом. Молли вспомнила игры на матраце, и в её глазах стояли слёзы. Сёстры никак не изменились. И долина никак не изменилась. Но что-то было другим. Она понимала, что одно умерло, а другое, непонятное, но живое появилось. И это пугало её, потому что оно отделяло её от других и совсем не так, как река или далёкая разлука.

Она посмотрела на смутные фигуры, лежавшие на кроватях, и подумала, подозревает ли о чём-то Мириам. Тело Молли реагировало на них, она смеялась и плакала вместе с сёстрами, но была и другая её часть, не вовлечённая в это, живая, и она не вмешивалась и смотрела на всё со стороны.

Она могла бы разобраться с этой частью, думала она. Могла бы уничтожить её с помощью Мириам и сестёр. Ей следует это сделать, подумала она, и вздрогнула от этой мысли. Её мысли хаотично забегали. Что-то скрытное, угрожающее поселилось в ней. Но в то же время оно было способно, как никто другой, дать ей успокоение. “Это начало сумасшествия”, — сказала она себе с ужасом. После осознания этого её должна была охватить паника, она должна была закричать, испытать желание совершить насилие над кем-нибудь или над собой. А, может, даже, убить себя и достичь вечного покоя. Однако она, наоборот, испытала облегчение и умиротворение, её покинули боль и страх, словно только что она совершила что-то выдающееся.

И она поняла, что очень важно дать видениям снова появиться и заполнить её, и она для этого должна найти время быть в одиночестве. И с отчаянием она подумала о сёстрах, что они не позволят ей остаться одной. Вместе они составляли единое целое, и отсутствие одной из них разрывало эту целостность. И они будут всё время обращаться к ней.

Глава 14

Урожай с полей был собран, на яблонях висели большие красные яблоки, а клёны стояли, словно сияющие факелы на фоне бесконечного синего неба. Платаны и берёзы горели золотом, а пушистый сумах краснел всё сильнее и сильнее, становясь чуть ли не чёрным. Утром каждая травинка покрывалась инеем и блестела на солнце, пока его лучи не растапливали изморозь. Краски осени никогда не были столь яркими, думала Молли. Какое освещение под клёнами! И бледное сияние под платанами!

— Молли? — голос Мириам отвлёк её от окна, и она с неохотой отвернулась от него. — Молли, что ты делаешь?

— Ничего. Думаю, что мне делать сегодня.

— И ты будешь долго занята? — спросила Мириам после паузы. — Мы очень скучаем по тебе.

— Я так не думаю, — сказала Молли и пошла к двери. Мириам сделала короткое движение, но его хватило, чтобы остановить Молли.

— Две или три недели, — быстро проговорила Молли, не желая, чтобы рука Мириам прикоснулась к ней.

Мириам кивнула, но момент, когда она могла прикоснуться к Молли, обнять её, был упущен. Она была озадачена. В который уже раз, когда она хотела подойти и обнять Молли, та вела себя таким образом, что момент уходил, и они только стояли в отдалении и не прикасались друг к другу.

Молли вышла из комнаты, а Мириам сразу отправилась в больницу.

— Ты не занят? — спросила она, стоя в дверях кабинета Бена. — Я хотела бы поговорить с тобой.

— Мириам? — Голос был автоматическим, как и её кивок в ответ. Сейчас Мириам была одна, хотя её всегда раньше сопровождала младшая сестра. — Входи. По поводу Молли, не правда?

— Да, — она закрыла дверь и села возле его стола. Его стол был завален бумагами, разными записями, сверху лежал его медицинский блокнот, который он брал с собой в поездку. Она перевела взгляд с бумаг на мужчину, сидевшего над ними. Он тоже изменился. Как Молли, подумала она. Подобно всем уходившим.

— Ты говорил мне, чтобы я пришла к тебе, если лучше не станет, — сказала она. — Молли стала ещё хуже, чем была. И это делает несчастными всех сестёр. Ты можешь что-то сделать с ней?

Бен вздохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.

— Потребуется время.

Мириам покачала головой.

— Ты уже говорил это. И по поводу Томаса и по поводу Джеда. Как они?

— Мы все приходим в норму, — сказал Бен, слегка улыбнувшись. — И она придёт, Мириам. Поверь мне.

Мириам наклонилась к нему.

— Я не верю тебе. Мне кажется, она не хочет возвращаться к нам. Она противостоит нам. Я бы предпочла, чтобы она совсем не вернулась, чем вернулась такой. Всё это очень тяжело переносят другие сёстры. — Мириам сильно побледнела, её голос дрожал, она отвернулась от него.

— Я поговорю с ней, — сказал Бен.

Мириам вытащила из кармана листок бумаги. Она развернула его и положила ему на стол.

— Посмотри. Что это такое?

Это были карикатуры, что нарисовала Молли на братьев, когда они ещё плыли в Вашингтон. Бен рассматривал их, особенно свою собственную. Неужели он выглядит таким мрачным? Таким решительным? Не может быть, чтобы его брови были такими тяжёлыми и угрожающими?

— Она дразнит нас! Дразнит всех. Она не имеет права так издеваться над братьями, — сказала Мириам. — Она всё время за всеми внимательно следит, следит за сёстрами, как те работают и играют. И она не присоединяется к ним, пока я не дам ей вина. Но и тогда я чувствую, что она как чужая. Она следит за нами, словно со стороны. За каждой из нас.

Бен выгладил смятый лист с эскизами и спросил:

— Что ты предлагаешь нам сделать, Мириам?

— Я не знаю. Останови её работу над рисунками, описывающими экспедицию. Эти рисунки заставляют её всё время вспоминать и осмысливать увиденное. Заставь её присоединиться к сёстрам в их повседневных делах, так, как она делала до поездки. Запрети ей уединяться на долгие часы в этой своей комнатке.

— Она должна быть в одиночестве, когда рисует, — сказал Бен. — Точно так же, как и я должен быть один, когда пишу свой отчёт, как должен быть один Левис, когда думает над устройством лодки и занимается её усовершенствованием.

— Но ты с Левисом, как и другие, поступаете так, потому что должны это делать, а она поступает так, потому что хочет так сделать. Она хочет уединиться! Она ищет предлоги, чтобы всё время быть одной, и она рисует всё, что угодно, но не вашу поездку. Заставь её придти к тебе в кабинет, и посмотри, как она и чем занимается!

Бен кивнул, соглашаясь.

— Я встречусь с ней сегодня, — сказал он.

После ухода Мириам, Бен опять стал рассматривать эскизы с лёгкой улыбкой. Она их точно обрисовала, заметил он. Грубовато, равнодушно, но точно. Он сложил лист и положил его в кожаный пакет, продолжая размышлять о Молли и обо всех остальных участниках экспедиции.

Он лгал о Томасе. Тот не вернулся в обычное состояние, и, скорее всего, уже и не вернётся никогда. Он сейчас фактически полностью зависел от своих братьев. Он отказывался оставлять их даже на секунду, и каждую ночь спал то с одним, то с другим из них. Джеду было получше, но и он нуждался в постоянной поддержке.

На внешний вид Левиса путешествие, казалось, никак не повлияло. Он покинул обыденную жизнь здесь, а потом вернулся в неё почти буднично. Харви ещё был немного нервозным, но уже нервничал заметно меньше, чем неделю назад, и несравнимо меньше, чем в день прибытия, когда он воссоединился со своими братьями. Без всяких сомнений, он придёт в норму.

Ну, и он сам — Бен. “А что можно сказать о Бене?” — подумал он, поддразнивая себя. “А Бен вернулся в норму”, — решил он.

Он отправился, чтобы поговорить с Молли. У неё была рабочая комнатка в административном корпусе больницы. Он легонько постучал в дверь и открыл её, не дожидаясь ответа Молли. Они очень редко закрывали двери — в течение дня те были почти всегда открыты. Но ему показалось вполне естественным, что её дверь закрыта, так как и он сам мог закрыть дверь, когда работал. Он некоторое время стоял и смотрел на неё. Она что-то спрятала под бумагами на своей доске? Он не был в этом уверен. Она сидела спиной к окну, наклонив доску для рисования к себе.

— Привет, Бен.

— Можешь уделить мне несколько минут?

— Да. Это Мириам прислала тебя? Полагаю, что это она.

— Твои сёстры очень переживают за тебя.

Она опустила взгляд на стол и прикоснулась к бумагам.

Она стала другой, подумал Бен. Никто теперь не спутает её ни с Мириам, ни с любой другой из её сестёр. Он обошёл стол и посмотрел на рисунок, что лежал перед ней. Её альбом был открыт на странице, заполненной небольшими и наспех набросанными с помощью прямых линий эскизами зданий, разрушенных улиц и куч мусора. Она уделила целую страницу изображению одного района Вашингтона. На мгновение у него появилось любопытное ощущение личного присутствия и рассматривания следов бедствия — трагедии ушедшей эпохи. Молли обладала талантом переносить на бумагу образы из своей памяти. Он повернулся к окну и посмотрел на холмы, что живописно сверкали яркими красками под полуденным солнцем.

Наблюдая за ним, Молли думала о том, что Томас с Джедом никогда больше не заговорят с ней. Томас увидев её, отшатнулся, словно от переносчика чумы, а Джед сразу сказал, что у него срочные дела, которые надо прямо сейчас бежать выполнять. Харви говорил с ней охотно, но ни о чём. А Левис был слишком занят.

Но с Беном, подумала она, поговорить можно. Они могли бы заново пережить эту поездку и попытаться разобраться в том, что произошло, ведь то, что случилось с ней, случилось и с ним. Она прочитала это на его лице, по тому, как резко он отвернулся от её рисунка. Что-то было внутри него, что-то готовое проснуться и начать шептаться с ним — надо только не препятствовать этому. Что-то такое, что находится и внутри неё и что изменило её восприятие окружающего мира. Оно говорило с ней не словами, а красками и образами, которые она не понимала и которые видела в снах и кратких видениях, проносившихся в её голове. Она смотрела на Бена, стоявшего у окна и полностью освещённого солнцем. Свет падал на его руку так, что каждый волосок сиял золотом — целый лес золотых деревьев на коричневой равнине. Он переместился в тень, и сумерки упали на эту равнину, окрасив волоски в чёрный цвет.

— Маленькая сестра, — начал он, но она улыбнулась и помотала головой.

— Не называй меня так, — сказала она. — Зови меня … как хочешь, но только не так. — Она расстроила его, строгое лицо ещё больше нахмурилось, но потом всё же расслабилось, оставаясь непроницаемым. — Молли, — проговорила она. — Зови меня просто Молли.

Но теперь он не мог сказать ей то, что собирался сказать. Отличие было в выражении лица, вдруг подумал он. Физически она не отличалась от Мириам и других сестёр, но выражение лица было иным. Оно было каким-то взрослым и, наверное, жёстким. Может, это и не точное описание, но близкое к такому. У неё был глубокий, решительный взгляд.

— Я хочу понаблюдать за тобой какое-то время на регулярной основе, — сказал Бен резко. Он совсем не планировал это говорить, даже и думать не думал, но неожиданно для себя сказал.

Молли медленно кивнула.

Он всё ещё колебался, не зная, что ещё сказать.

— Ты должен назначить время, — сказала Молли вкрадчиво.

— Понедельник, среда, суббота, а время — сразу после обеда, — сказал он отрывисто и что-то черкнул в своей книге.

— Начнём сегодня? Или я могу подождать до понедельника?

Она дразнит его, подумал он с неудовольствием. Захлопнув книгу и поднявшись на ноги, он направился к двери.

— Сегодня, — сказал он.

Её ответ задержал его у двери.

— Думаешь, я тронулась разумом, Бен? Так считает Мириам.

Он стоял, держась за дверную ручку, и не смотрел на неё. Вопрос потряс его. Он знал, что ему следует что-то сказать ей, успокоить, разъяснить, как волнуется Мириам, что-то ещё.

— Сегодня после обеда, — сказал он строго и ушёл.

Молли вытащила бумажку, которую спрятала под рисунок Вашингтона, и изучала его какое-то время, прищурившись. Это была их долина, но несколько другая, хотя она узнавала старую мельницу, больницу и дом Самнеров — между изображёнными и ныне существующими улавливалась очевидная связь. Но что-то было неправильно, и она не могла понять что. На рисунке можно было отметить какие-то слабые контуры людей — маленькая группка у мельницы, чуть больше у входа в больницу и ещё несколько человек на поле за домом. Она стёрла эти отметки и быстро нарисовала одну фигуру мужчины, стоящего на поле. Затем она нарисовала фигурку женщины, идущей от больницы к дому. Она была того же размера. Здания, особенно мельница, были огромными, а люди маленькими — ничтожными по сравнению с тем, что они сделали. Она вспомнила скелеты, что видела в Вашингтоне. Они были ещё меньше человеческого тела. Она изобразила свои фигурки измождёнными, напоминающими скелеты, застывшими …

Внезапно она схватила эту бумагу, скомкала её и бросила в мусорное ведро. Она закрыла лицо руками.

Они хотят устроить “Церемонию Утерянных” для неё, подумала она рассеянно. Сестёр будут развлекать, и вечеринка продлится до рассвета, потому что они продемонстрировали свою солидарность перед лицом тяжёлой утраты. В лучах встающего солнца сёстры образуют круг, взявшись за руки, после чего она перестанет для них существовать. Она не будет больше мучить их своей странностью, своей отчуждённостью. Никто не имеет права причинять несчастье братьям и сёстрам, подумала она. Никто не имеет права на существование, если его существование причиняет угрозу семье. Таков закон.

Молли встретилась со своими сёстрами на обеде в столовой и попыталась разделить их радость по поводу запланированной на сегодня вечеринки, посвящённой совершеннолетию сестёр Джули.

— Помни, — сказала Мег, озорно смеясь, — кто бы нам не сделал предложение, мы отказываемся от всех браслетов. Но первая, кто увидит любого из братьев Кларк, тут же наденет на него браслет, чтобы он не успел помешать ей.

И она заливисто засмеялась. Дважды ранее они пытались заполучить братьев Кларк, но другие сёстры опережали их. С наступлением вечера они займут посты на дорожке, ведущей в зрительный зал, и будут караулить молодых братьев Кларк, чьи щёки ещё горели юношеским румянцем, так как они только этой осенью переступили порог взрослой жизни.

— Они все закричат “Нечестно”! — слабо протестуя, проговорила Мириам.

— Я знаю, — сказала Мег, снова засмеявшись.

Мелисса засмеялась вместе с ней, и Марта улыбнулась, глядя на Молли.

— Я буду у самого начала, — сказала она. — Ты станешь, где тропинка от мельницы. — Её глаза сверкали. — Я уже приготовила браслеты. Они красные с шестью маленькими серебряными колокольчиками. Как он зазвенит — тот, кому достанется браслет! — Шесть колокольчиков означали, что все шесть сестёр приглашают всех шестерых братьев одновременно.

Молли осмотрела столовую и увидела, что подобно им, кучкуются и все остальные группы. Тесно собрались в кружок, планируют в тайне свои завоевания, как заговорщики, расставляют ловушки … Двойники, подумала она, и ведут себя как куклы.

Все сёстры Джули были блондинками. Их волосы свисали свободно, украшенные тиарами из тёмно-красных цветов. Они выбрали длинные туники с глубоким вырезом сзади и небольшим спереди, что очаровательно подчёркивало их груди. Они были застенчивыми, улыбались всем, мало говорили, и ничего не ели. Им было по четырнадцать лет.

Молли отвернулась от них, и её глаза загорелись. Шесть лет назад она стояла на этом же самом месте, подобно им, такая же красная, испуганная и гордая с браслетом братьев Генри. На братьев Генри внезапно переключилось её внимание. Ведь первым её мужчиной был именно Генри, а она и забыла про это. Она посмотрела на браслет на своём левом запястье и отвернулась от него. Кто-то из её сестёр первой доберётся до Кларков, в результате чего потом она с сёстрами будет развлекаться на матраце со всеми братьями Кларками. У них лица такие же гладкие, как и у сестёр Джули.

Люди стремились сравнить свои браслеты с другими и найти свою пару, и потому многие толпились у длинных столов, много смеялись, придумывая поводы, чтобы рассмотреть браслеты у других.

— Почему ты не пришла ко мне в мой кабинет сегодня?

Молли резко обернулась и увидела возле себя Бена.

— Я забыла, — сказала она.

— Ты не забыла.

Она опустила глаза вниз и увидела, что он по-прежнему носит свой браслет. Это был простой, сплетённый из травы браслет, без всяких украшений и символов братьев. Медленно, не глядя на него, она стала срывать серебряные колокольчики со своего браслета, оставив только один, после чего сняла браслет со своей руки и стала надевать на его руку. Какое-то мгновение он сопротивлялся, но потом свободно протянул руку, и браслет скользнул по костяшкам пальцев на его запястье. Только после этого Молли посмотрела ему в лицо. Выражение было скрыто под маской — тяжёлой, незнакомой, отталкивающей. Если бы она могла снять эту маску, она бы увидела совершенно другую сущность.

Внезапно Бен кивнул, повернулся и ушёл. Она смотрела ему вслед. Мириам и остальные разозлятся, подумала она. Один из братьев Кларк теперь окажется лишним. Это не имеет особого значения, но Мириам рассчитывала, что все примут участие, а теперь будет не поровну.

Две сёстры Джули танцевали с двумя братьями Лоуренс, и на Молли вдруг накатила грусть. Левис был фертилен, как, вероятно, и все в его группе. Если одна из сестёр забеременеет, её отправят к родильницам, и следующей вечеринкой, что они организуют, будет “Церемония Утерянных”. Она смотрела на них и не могла определить, где Левис, где Лоуренс, а где Лестер …

Она танцевала с Барри, потом с Мег, Жюстиной, Мириам, Кларком, снова с Мег, Мелиссой и с двумя из братьев Йереми. Но с Джедом, который с тревогой наблюдал за своими братьями, она не танцевала. Он носил свой собственный браслет. У других братьев был целый ассортимент браслетов. Бедный Джед, подумала Молли, и почти захотела отдать ему свой браслет.

Она сидела рядом с Мартой и Кёртис, ела бутерброд с говяжьей котлетой и пила много янтарного вина, от которого у неё восхитительно кружилась голова. Затем она танцевала с одной из сестёр Джули, выглядевшей серьёзной, так как уже было позднее время. Сейчас братья Лоуренс заберут их на остаток ночи.

Заиграл новый танец, и один из братьев Лоуренс подхватил девушку, с которой танцевала Молли, — она до этого бросала на него взгляды с робкой улыбкой, непрестанно то появлявшейся, то исчезавшей. Они закружились в танце.

Молли почувствовала прикосновение к свой руке и повернулась, увидев лицо Бена. Он не улыбался. Он протянул ей руку, и они пошли танцевать, при этом никто из них не улыбался другому. Он подвёл её к столу и предложил маленький бокал вина. Они выпили молча, а потом вместе вышли из зала. Когда они уходили, Молли увидела лицо Мириам. В ответ на её взгляд она решительно выпрямила спину, гордо подняла голову и вышла с Беном в холодную ночь.

Глава 15

— Я хотела бы немного посидеть у реки, — сказала она.

— Не холодно? — спросил Бен, и когда она сказала, что “холодно”, он взял два плаща для них обоих.

Молли смотрела на бледноватую воду, которая непрерывно менялась, однако при этом всё равно оставаясь одной и той же, и ощущала, что Бен сидит рядом с ней, хотя они не разговаривали и не прикасались друг к другу. Слабые облака пробегали по лику разбухавшей луны. Вот-вот она станет полной — эта луна сбора урожая и бабьего лета. Мужчина возле неё был чётко очерчен — очень недвусмысленно очерчен, подумала она. Деформированная чаша, которая со временем, словно артефакт, сделанный неумелой рукой, станет только ценнее.

Отблеск луны в реке двигался, разделяясь на длинные блестевшие верёвки, что постоянно скручивались, раздвигались, сходились, то образовывая широкую полосу светящейся воды, то распадаясь на отдельные блики. У берега голос реки был мягким, но скрытным.

— Тебе холодно? — снова спросил Бен. Его лицо казалось бледным в лунном свете, а густые прямые брови были намного темнее, чем днём. Можно было подумать, что он хмурится, глядя на неё. Она помотала головой, и он повернулся опять к реке.

Река является живой, думала она, но когда ты узнаёшь об этом, она тут же меняется и показывает другое лицо, другое настроение. Сегодняшний вечер был заманчивым, полным обещаний, и, даже зная, что эти обещания лживы, она могла слышать голос, шептавший ей что-то убедительное, ощущать притяжение реки.

И Бен думал о реке, разбухшей от паводка, о воде, блестевшей на камешках и пенившейся на валунах. И он снова увидел маленький костёр, горевший на берегу, силуэт девушки на фоне сверкавшей воды в тот момент, когда братья поднимали лодку на холм.

— Извини, что я не пришла сегодня, — сказала она внезапно тихим голосом. — Я почти подошла к твоей двери, но так и не смогла сделать оставшиеся шаги. Я не знаю почему.

Из зала донёсся взрыв смеха, и он пожалел, что они не отошли вместе с Молли дальше вниз по реке. Облако закрыло лик луны, и река сразу почернела, однако остался её говор и специфический запах речной воды.

— Тебе холодно? — спросил он опять, словно исчезнувший лунный свет давал им до этого тепло.

Она придвинулась к нему.

— На пути домой, — сказала она нежно и мечтательно. — я всё время слышала, что мне что-то говорили река, деревья, облака. Возможно, это было из-за усталости и голода, но я их и взаправду слышала, только не могла разобрать отдельных слов. Ты слышал их, Бен?

Он покачал в знак отрицания головой, и хотя она из-за закрывшей луну тучи не видела его, она поняла, что он отрицает это. Молли вздохнула.

— Что бы произошло, если бы у тебя появилась идея, о которой ты хотел подумать в одиночестве? — спросила она через какое-то время.

Бен беспокойно поёрзал.

— А это уже происходит, — сказал он вкрадчиво. — Мы обсуждаем такую идею, и обычно в случае веской причины, например, из-за нехватки оборудования или материалов, тот, кому она пришла на ум, тот и реализует её сам в одиночестве.

Туча освободила луну, и после краткой темноты стало намного светлее.

— А если никто не видит, что идея имеет ценность? — спросила Молли.

— Тогда бы в ней не было никакого смысла, и никто не захотел бы тратить на неё своё время.

— А что, если это то, что вы не можете точно объяснить, то, что вы не можете выразить словами?

— О чём ты конкретном говоришь, Молли? — спросил Бен, повернувшись к ней. Её лицо было бледным, как луна, вместо глаз — тёмные тени, неулыбающийся рот — чёрная полоска. Она смотрела на него, и луна отражалась в её глазах, создавая впечатления, что Молли как бы светится изнутри, и он подумал: “Какая она красивая”. У него никогда не возникало этой мысли, но сейчас, сформировавшись, она шокировала и поразила его.

Молли вдруг резко встала.

— Я покажу тебе, — сказала она. — В моей комнате.

Они пошли обратно в больницу рядышком друг с другом, но не прикасаясь. Бен размышлял: “Конечно, просто все сёстры Мириам красивые, красивее других сестёр. Точно так же красивыми были и многие из братьев. И эта данность. В которой нет смысла”.

Она опустила штору на окне в своей комнате и бросила плащ на спинку стула за рабочим столом. Затем она достала свои рисунки, пересмотрела их и протянула один ему.

Это была совершенно неизвестная ему женщина, лишь смутно казавшаяся знакомой. Сара, подумал он, изменившаяся, но Сара. Рядом с ней были зеркала, уходящие в бесконечность, и в каждом зеркале была Сара, но не полностью та же самая, а чуть-чуть отличавшаяся. У этой хмурый взгляд, у той поджатые губы, кто-то смеётся, а у кого-то седые волосы, морщины … Он посмотрел на Молли с недоумением.

Она протянула ему другой рисунок. На нём было изображено дерево и ничего больше. Дерево, растущее из скалы. Невозможная вещь, и он почувствовал тревогу.

Она протянула ему ещё один рисунок. Маленькая лодка в огромном море, полностью заполнявшем всё пространство рисунка. В лодке находилась маленькая фигура — настолько маленькая, что её нельзя было опознать.

Он был полностью обескуражен этими рисунками. Он взглянул на Молли, которая сидела по другую сторону стола и пристально смотрела на него. Она была взбудоражена, щёки пылали, глаза блестели.

— Мне нужна помощь, Бен, — сказала она низким, требовательным голосом. — Ты должен мне помочь.

— В чём?

— Бен, я должна рисовать все эти вещи красками. Я не могу объяснить почему, но должна. И другие вещи тоже. Их не нарисуешь карандашом, ручкой или чернилами. Мне нужны краски! Пожалуйста!

Она заплакала. Бен смотрел на неё с удивлением. Это и был её секрет? Она хотела всего лишь рисовать красками? Он подавил желание улыбнуться ей, словно она была ребёнком, умоляющим отдать ей то, что уже принадлежит ей.

Молли всё поняла по его выражению лица и села на стул, положив голову на плащ, висевший на спинке. Она закрыла глаза.

— Мириам всё это понимает, как и мои сёстры, — сказала она устало, и теперь румянец на её щеках исчез, и сейчас она выглядела молодой и уставшей. — Они не позволят мне рисовать красками.

— Почему нет? Что не так в живописи?

— Я … им не нравятся те чувства, что вызывают у них эти рисунки. Они думают, что это опасно. Мириам так думает. И другие тоже.

Бен посмотрел на крошечную лодку в бескрайнем океане.

— Но тебе ведь не обязательно раскрашивать именно эти рисунки? Ты же можешь нарисовать что-нибудь другое?

Она покачала головой, не открывая глаз.

— Если бы у кого-нибудь болело сердце, ты бы стал лечить ухо, потому что это проще делать? — И в этот момент она посмотрела на него, и никакого лукавства в её взгляде не было. — Ты говорил с Мириам? Она взяла несколько рисунков братьев, что я сделала в поездке. Они ей не понравились, но она сохранила их. Мне нет необходимости разговаривать с ней или с кем-нибудь ещё из сестёр — я знаю, что они мне скажут. Что я приношу им боль. — В этот момент она представила своих смеющихся сестёр вместе с братьями Кларк на матраце, как они пьют янтарное вино и ласкают гладкие тела этих не то мальчиков, не то мужчин. Это не групповой секс, подумала она, а разбиение мужского и женского на части подобно распадению лунного света на лучи на речной воде. Сёстры образуют единый женский организм, а братья Кларк — единый мужской организм, и когда они соединятся, женский организм не получит удовлетворения до конца, потому что он не будет целостным сегодня ночью. Одна часть этого организма отсутствует, и отсутствует уже довольно давно. А отсутствующая часть, как отрезанная конечность, вызывает фантомную боль.

— Молли, — сказал Бен, и его голос был нежен. Он дотронулся до её руки, и она поднялась. — Пошли ко мне. Уже очень поздно. Скоро будет рассвет.

— Ты не должен, — сказала она. — Я думала, что не смогу рассказать тебе всего этого, и днём развернулась возле твоего кабинета и ушла. А сегодня вечером я поняла, что должна тебе рассказать, потому что я не могу без твоей помощи. Но ты не обязан этого делать.

Почти спокойно Бен сказал:

— Пошли со мной, Молли. В мою комнату. Я хочу тебя.

Глава 16

Снег падал лениво и тихо, ветра не было, и небо казалось таким низким, что его можно было коснуться. Снежный покров заметно увеличивался на ровных участках, ветвях деревьев, иголках сосен и елей. Между водосточным желобом и крышей больницы образовалась нетолстая снежная шапка, но вскоре обрушилась под собственным весом. Снег покрывал землю слой за слоем, чистый, незапятнанный, и в защищённых местах, где его не растапливало непостоянное солнце, и не тревожил ветер, его толщина доходила до шести, семи, а то и восьми футов. На фоне всеобщей белизны, затемняемой кое-где серыми и тёмно-синими пятнами, речка блестела чёрным цветом. Облака были настолько тёмными, непроницаемыми, что, казалось, дневной свет исходил снизу от снега, а не сверху. Освещение было тусклым, и вдали снег, небо, воздух сливались в единую муть без всяких границ.

Границ нет, подумала Молли. Всё равно. Она стояла у окна. Позади неё находился мольберт, на котором крепилась картина, но она не могла сейчас думать о ней. Снег, странный свет, струившийся снизу, целостность всего пейзажа заворожили её.

— Молли!

Она резко повернулась. В дверях стояла Мириам в верхней зимней одежде, снег виднелся на её плечах и капюшоне.

— Я сообщила, что поранилась Мег! Ты не услышала меня?

— Поранилась? Как? Что случилось?

Мириам пристально посмотрела на неё, а потом покачала головой.

— А ты не знаешь? Разве ты не знаешь?

Молли растерялась, ей показалось, что она очутилась в незнакомом месте и ничего не может понять. Картина на мольберте показалась ей уродливой, безвкусной и бессмысленной. И теперь до неё донеслась боль и страх Мег, и облегчение, которое приносило присутствие сестёр. Они нуждаются в ней, подумала она чётко, но зачем? И после этого Мег исчезла из её мыслей.

— Где она? — спросила Молли. — Что случилось? Я иду с тобой.

Мириам посмотрела на неё и покачала головой.

— Не надо идти. Оставайся здесь, — сказала она и ушла.

Когда Молли узнала, где находится сейчас Мег, и пришла в больницу к её комнате, чтобы быть вместе с сёстрами, те не разрешили ей войти.

Бен смотрел на своих братьев и размышлял над вопросом, что они должны делать с Молли? Изгнать её, как они изгнали Дэвида? Изолировать в одной из больничных палат? Поселить среди родильниц? Просто игнорировать проблему с Молли? Они обсудили все эти варианты, и ни один не удовлетворил их.

— Ничего не указывает на то, что в её состоянии наблюдается прогресс, — сказал Барри. — И она не демонстрирует желания вернуться к прежней нормальной жизни.

— Так как подобных прецедентов у нас ещё не было, то любое принятое нами решение будет верным, — весомо произнёс Брюс. Его густые брови сдвинулись, а потом разошлись. — Бен, она твой пациент, а ты ничего не говоришь. Ты был уверен, что разрешение рисовать красками даст терапевтический эффект, но этого не произошло. Есть у тебя другие предложения?

— Когда я попросил разрешения оставить работу в лаборатории и заняться психологическими исследованиями, мне отказали. Все из нас, кто ездил в экспедицию в Вашингтон, полностью оправились, восстановили свою функциональность, — сказал Бен сухо. — За исключением Молли. У нас нет достаточно знаний, чтобы понять, почему так случилось, даже, если, в конце концов, она придёт в норму. Я считаю, что ей нужно дать время — пусть рисует красками, как хочет. Оставьте её в покое в своём кабинете.

Барри покачал головой в сомнении.

— Психология — наш смертельный конец, — сказал он. — Она возрождает культ личности. Если группа функциональна, отдельные её члены самоисцеляются. Что касается того, чтобы позволить ей остаться в больнице … Она является постоянным источником боли и смятения для своих сестёр. Мег поправится, но Молли даже не узнала, что её сестра упала и сломала руку. Сёстры нуждаются в ней, а она не отвечает им тем же. Мы все знаем и согласны с тем, что наша обязанность заключается в защите благополучия всей нашей семьи, а не отдельных её индивидов. Когда между этими сущностями возникает конфликт, мы должны отказаться от одной личности. Это данность. Вопрос только в том — как.

Бен встал и подошёл к окну. Он смотрел на находившиеся за изгородью домики родильниц. “Туда нельзя”, — подумал он с яростью. — “Они никогда её не примут. Они могут даже её убить, если её поместить к ним”. Всего месяц назад они провели “Церемонию Утерянных” для Джанет, которая сейчас находится среди родильниц и подвергается медикаментозному и гипнотическому лечению, чтобы она приняла свой статус плодовитой самки, которой только и остаётся, что рожать детей, причём столько раз, сколько посчитают нужным врачи. Детей после рождения забирали, а родильницам оставалось только восстанавливать своё физическое состояние, после чего они снова будут рожать и рожать …

— Нет смысла её туда помещать, — сказал Боб, подойдя к окну и став возле Бена. — Лучше просто признать, что решения у нас нет и прибегнуть к эвтаназии. Это будет менее жестоко.

Бен почувствовал тяжесть в груди и повернулся к братьям. Они правы, подумал он как в тумане.

— Если это повторится снова, — сказал он медленно, не зная сам, к чему приведут его мысли, — мы вновь вот также соберёмся и будем мучительно рассматривать и отбрасывать те же самые бесполезные варианты.

Барри кивнул в знак согласия.

— Да, согласен. И от этого мне снятся тяжёлые сны. Поскольку мы сталкиваемся с необходимостью отправлять всё больше людей добывать провизию, ремонтировать дороги, совершать экспедиции в города, то у нас будет всё больше и больше случаев, подобных тому, что случилось с Молли.

— Отдайте её мне, — сказал Бен резко. — Я поселю её в старом доме Самнеров. Мы проведём “Церемонию Утерянных” и скажем, что её больше нет. Сёстры Мириам закроют дыру из-за утраты и перестанут чувствовать боль по ней, а я смогу заняться её изучением.

— В доме очень холодно, — сказал Бен, — но печь сможет обогреть его. Тебе нравятся эти комнаты?

Они обошли всё здание, и Молли выбрала для себя крыло на втором этаже, выходящее на реку. В нём были широкие окна без занавесок, и сейчас комнату заливал холодный дневной свет, но летом здесь будет светло и тёпло. Отсюда открывался прекрасный вид на реку. Она подумала, что соседняя комната была детской, или в ней раньше висела одежда. Она была меньше и имела высокие до потолка окна с двумя рамами. Она будет рисовать в ней. За окнами был крошечный балкончик.

Церемония начались, и по долине стали разноситься звуки музыки. Будут танцы и много вина.

— Электричества нет, — сказал Бен скупо. — Электрические провода в ужасном состоянии. Мы сможем поправить их, только когда растает снег.

— Меня это не печалит. Мне нравятся керосиновые лампы и камин. Я умею жечь дрова в печи.

— Братья Эндрю будут снабжать тебя дровами. Они принесут всё, что тебе понадобится. Они будут оставлять всё это на крыльце.

Она подошла к окну. Солнце, укрытое неплотными облаками, висело над краем холма. Оно вот-вот закатится за него, и быстро наступит темнота. Впервые в своей жизни она останется ночью совершенно одна. Она стояла спиной к Бену, смотрела на реку и думала об этом старом доме, стоявшем довольно далеко от других строений в их долине, укрывшись среди деревьев и кустов, вымахавших до высоты деревьев.

Если ей приснится кошмар, она зашевелится или закричит, никто её не услышит, не подойдёт, не успокоит и не утешит.

— Молли, — голос Бена оставался по-прежнему суровым, словно он был ужасно зол на неё, а она не понимала, почему он сердится, — я могу остаться с тобой на ночь, если ты боишься …

Она повернулась к нему. Её лицо было в тени, а сама она была освещена холодным светом, падавшим с серого снежного неба, и Бен понял, что она не боится. Он почувствовал то же самое, что и в ту ночь, когда они сидели у реки, — она была прекрасна, и свет исходил прямо из её глаз.

—Ты счастлива, да? — спросил он, сильно удивившись.

Она кивнула.

— Я зажгу камин, пододвину к нему стул, сяду и буду смотреть на огонь, слушая музыку. А потом лягу в постель, может быть, почитаю немного при свете лампы, и засну … — Она улыбнулась ему. — Всё в порядке, Бен, я чувствую это … не знаю как, но чувствую. Как будто ушло что-то сильно отягчавшее мою жизнь. Оно ушло, и я чувствую себя свободно и легко. Ну, и да, ощущаю себя счастливой. Возможно, я сумасшедшая. Или схожу с ума. — Она снова повернулась к окну. — Родильницы ощущают себя счастливыми? — спросила она через какое-то мгновение.

— Нет.

— А что они чувствуют?

— Я зажгу огонь. Труба открыта — я проверял.

— Что происходит с ними, Бен?

— Их обучают быть матерями. Очевидно, как мне кажется, им нравится их жизнь.

— Они ощущают себя свободными?

Он раскладывал на решётке камина дрова и при этом вопросе уронил полено с грохотом. Встав, Бен подошёл к ней, взял за плечи и повернул от окна к себе.

— Они всё время страдают от того, что их отлучили от остальных, — сказал он. — Они засыпают каждую ночь в слезах, их постоянно пичкают наркотиками, чтобы они свыклись со своим состоянием, но всё равно они плачут каждую ночь. Ты это хотела услышать? Ты желала бы думать, что они чувствуют себя свободными, как ты сейчас, что они вольны делать, что хотят, и не думать о своей ответственности перед другими. Ничего подобного! Мы нуждаемся в них и используем таким образом, чтобы нанести как можно меньший вред их сёстрам, которые не могут быть родильницами. Когда они становятся неспособными к деторождению, их могут привлечь к воспитанию детей в детском приёмнике, если они способны к этому. Ну, а если не способны, мы их усыпляем. Ты это хотела услышать от меня?

— Зачем ты рассказываешь мне всё это? — прошептала она. Её лицо приобрело пепельный оттенок.

— Чтобы у тебя не было никаких иллюзий об этом твоём гнёздышке здесь! Мы можем использовать тебя, понимаешь ты это? Пока ты приносишь пользу нашему сообществу, тебе позволяют жить здесь, как принцессе. Но только, пока ты приносишь пользу.

— Пользу? Но какую? Никто не хочет смотреть мои картины в цвете. Я уже закончила все рисунки и карты, описывающие нашу экспедицию.

— Я собираюсь тщательно исследовать каждую твою мысль, каждое твоё желание, каждую твою мечту. Я собираюсь выяснить, что произошло с тобой, почему ты отстранилась от своих сестёр, и какой толчок заставил тебя стать отдельной личностью, и когда я всё это выясню, мы сможем научиться не допускать такого больше никогда и ни у кого.

Она пристально смотрела на него, но теперь её глаза не светились светом, а укрылись в глубокой тени. Она аккуратно освободилась от его рук на своих плечах.

— Займись исследованием самого себя, Бен. Понаблюдай, как ты вслушиваешься в голоса, которые никто больше не слышит. Кто ещё приходит в такую ярость из-за того, как вы относитесь к родильницам? Почему ты борешься за спасение моей жизни, если благо сообщества требует, чтобы вы усыпили меня, как использованную до основания родильницу. Кто ещё рассматривает мои картины? Кто ещё предпочитает остаться в тёмной холодной комнате с сумасшедшей, а не пойти на праздник и веселится? Наша связь не приносит нам радости, Бен. Когда мы соединяемся, это всегда жёстко, горько, трудно, и оно наполняет нас печалью, и мы не понимаем, почему всё так происходит. Исследуй самого себя, Бен, а потом меня и попробуй найти причину, которую ты можешь изъять и искоренить, не уничтожив самих носителей.

Он грубо схватил её и прижал лицом к своей груди, чтобы она заткнулась. Она не сопротивлялась ему.

— Ложь, ложь, ложь, — бормотал он. — Ты сумасшедшая.

Он прижался щекой к её волосам, и её руки поднялись и обняли его за спину. Но он скоро оттолкнул её и отошёл в сторону. В комнате сгустилась тьма, в которой Молли превратилась в одну из теней.

— Я ухожу, — сказал он резко. — У тебя не должно быть проблем с разжиганием огня. Я зажёг печь внизу на первом этаже, и скоро здесь станет тепло. Ты не замёрзнешь.

Она ничего не сказала, и он повернулся и поспешил уйти. Выбежав на снег, он побежал по глубоким сугробам со всей возможной скоростью, пока не задохнулся, и каждый его вздох не стал мучительно болезненным. Он обернулся, чтобы бросить взгляд на дом, но его не было видно из-за чёрных деревьев.

Глава 17

Теперь ветер стих, и дождь был не сильным, но нудным. Вершины холмов прятались в облаках, а реку скрывал туман. Доносился уверенный стук молотков, слегка заглушаемый дождём. Под крышей ангара для лодок строилась третья лодка. В прошлом году они все были фермерами, учителями, техниками, учёными, а в этом стали строителями лодок.

Бен смотрел в окно. Кратковременное затишье закончилось, и вновь налетел шквалистый ветер, принося волны сильного ливня. Сцена исчезла, и остался только барабанящий по стеклу дождь.

Молли удивится, если он придёт в такую погоду, подумал он. Окно прямо тряслось под дождевыми ударами. “Остановись!” — подумал он. Она не удивится — она вообще не заметит его отсутствия. Вспышка стихии закончилась так же внезапно, как и началась, тучи поредели настолько, что предметы стали отбрасывать тени. А ей всё равно, думал Бен, придёт он или нет. Она разговаривала с ним, отвечая на его вопросы, и одновременно рисовала картины или делала эскизы, или чистила кисточки. Неутомимая она нередко тянула его на прогулки и всегда шла вверх на гору, в лес, подальше от долины, в которую вход ей был запрещён. А все эти дела она могла делать и без него.

Вскоре к нему придут братья на официальную встречу, что они потребовали провести, и ему придётся представить им финальный отчёт, который он даже не начинал ещё писать. Бен посмотрел на свою тетрадь, лежавшую на длинном столе, и вновь повернулся к окну. Тетрадь была вся исписана, и ему не нужно было больше ни о чём спрашивать Молли, ничего у неё выяснять, однако он и сейчас знал не больше, чем осенью.

В его кармане лежал пакетик с первыми в этом году листьями сассафраса — его подарок ей.

Они заварят из них чай, сядут перед камином и станут потягивать ароматный горячий напиток. Они будут лежать вдвоём, и он расскажет ей о долине, о расширении лабораторных комплексов, о прогрессе в постройке лодок, о планах по клонированию сельскохозяйственных рабочих и строителей, которые будут строить мосты, чинить дороги и делать всё остальное, необходимое для прокладки магистральных путей в Вашингтон, Филадельфию, Нью-Йорк. Она спросит его о своих сёстрах, работавших сейчас над учебниками и аккуратно срисовывавших иллюстрации, диаграммы и графики, и она будет со всей серьёзностью кивать на его слова, рассматривая свои картины, которые никто в долине не хотел или не мог понять. Она будет говорить обо всём и отвечать на любые его вопросы, если только они не будут касаться её картин.

Она понимала, что делает так же мало, как и он, и это было отражено в его записях. У неё сохранялось то же самое непреодолимое желание воплощать в жизнь на холсте красками видения, что представали перед ней в виде расплывчатых, неоднозначных и даже болезненных образов. Это непреодолимое желание оказалось сильнее её воли к жизни, с горечью подумал он. И сейчас его братья присоединятся к нему и примут решение в отношении её.

Предложат ли ей мешок семян и сопроводят ли вниз по реке?

Тяжёлые тучи спустились с гор и затмили слабый свет, и снова ветер ударил в окно и обрушил на землю сильный дождь. Бен стоял и наблюдал в окно за происходящим, когда в его кабинет вошли братья и сели по кругу.

— Сразу перейдём к делу, — сказал Барри, как только Бен вернулся на своё место. — Ей не стало лучше, правда?

Бен сел, замкнув круг братьев, и покачал головой.

— По факту, по правде говоря, ей стало ещё хуже, чем тогда, когда она только вернулась домой, — продолжил Барри. — Изоляция лишь поспособствовала распространению и усилению её болезни, а твои краткие посещения её приведут только к тому, что и ты заразишься от неё.

Бен посмотрел на братьев с удивлением и смущением. Были ли какие-то намёки, подсказки, что они все придерживались этого мнения? Задав себе этот вопрос, он сам же и ответил на другой — ему следовало бы это знать и всё предвидеть. В идеально функционирующей группе братьев не могло быть секретов ни от кого. Медленно покачав головой и аккуратно подбирая слова, он сказал:

— Какое-то время я тоже считал себя больным, но я продолжал жить и работать в соответствии с нашим распорядком, и тревожившие меня мысли ушли. Каким образом это произошло?

Барри нетерпеливо помотал головой.

На мгновение Бен почувствовал их недовольство.

— У меня была теория в отношении Молли, которая оказалась применима и ко мне. — Они слушали его. — В эру до нас всегда существовал период младенчества, когда у ребёнка естественным образом формировалось своё собственное эго, и, если всё шло нормально, возникала личность, отличная от родителей. Нам этот период развития не нужен, потому что имеющиеся у нас братья и сёстры устраняют необходимость индивидуального существования, и у нас с ними формируется единое сознание. Но такой период у каждого из нас тоже может быть. Имеются старые исследования по однояйцевым близнецам, в которых зафиксированы случаи возникновения единого или группового сознания, но учёные не смогли понять механизм его возникновения. На него обращали очень мало внимания, и серьёзных исследований так и не провели. — Он встал и вновь подошёл к окну. Дождь по-прежнему не утихал. — Поэтому, я предполагаю, что у нас сохранились предпосылки для развития индивидуального эго. Когда проходит физиологическое время его становления, эта способность переключается в спящее состояние, но у Молли и, вероятно, у других, развитие индивидуального эго активизировалось под действием сильнейшего стимула при определённых условиях.

— Решающим фактором стала разлука со своими братьями или сёстрами, сопровождающаяся стрессовыми обстоятельствами? — спросил Барри задумчиво.

— Я так же подумал. Но есть одна важная вещь, — добавил Бен поспешно, — заключающаяся в том, чтобы посмотреть на то, как будет развиваться ситуация дальше. Я не могу предсказать, как будет меняться её поведение. Я совершенно не представляю, что ожидать от неё завтра, послезавтра и в дальнейшем.

Барри обменялся взглядами с Брюсом, а потом они оба посмотрели на остальных своих братьев. Бен попробовал понять, что скрывается за этими взглядами, но не смог. Он почувствовал озноб и повернулся к окну и стал смотреть на дождь.

— Мы примем решение завтра, — сказал Барри, наконец. — Но каким бы ни было наше решение относительно Молли, мы уже приняли другое решение, которое пересмотру не подлежит. Ты не должен больше встречаться с ней, Бен. Для твоего собственного благополучия, а также и для нашего, мы вынуждены запретить тебе посещать её.

Бен кивнул в знак согласия.

— Я сообщу ей, — сказал он.

Услышав тон, которым он сказал это, Барри снова обменялся взглядами со своими братьями, и с неохотой они согласились.

— Почему ты так обескуражен? — спросила Молли. — Это должно было случиться.

— Я принёс тебя чай, — отрывисто сказал Бен.

Молли взяла пачку и долго смотрела на неё, словно не замечая.

— У меня есть подарок для тебя, — сказала она нежно. — Я хотела подарить его тебе в другой раз, но если … Я принесу сейчас.

Она ушла, но быстро вернулась с маленьким пакетом, не больше пяти дюймов в размерах. Он представлял собой что-то типа бумажного конверта. Она открыла его и достала изображение, на котором было несколько лиц, которые являлись разными вариациями Бена. В центре стоял мужчина с массивной головой с выразительными бровями и проницательным взглядом, окружённый четырьмя мужчинами, настолько похожими друг на друга, что это бесспорно показывало их родство.

— Кто они?

— В центре — пожилой мужчина — был хозяином этого дома. Я нашла фотографии на чердаке. Это его сын — отец Дэвида. А это сам Дэвид. Он — это ты.

— Или Барри, или Брюс, или любой другой из моих братьев, — сказал Бен резко. Ему не нравились изображения с множеством лиц. И ему не хотелось рассматривать мужчин, столь похожих на него, но проживших такие разные и необъяснимые жизни.

— Я так не думаю, — сказала Молли и, прищурившись, посмотрела на фотографию, а потом перевела взгляд на Бена. — Что-то есть такое в глазах, чего нет у твоих братьев. Они могут смотреть только внутрь себя, а ты, как и эти мужчины на снимке, можешь смотреть как внутрь, так и вне себя.

Внезапно она засмеялась и толкнула его поближе к камину

— Но давай отложим это и попьём чая с печеньем. Мне доставили больше еды, чем я могу съесть. Давай устроим пир!

— Я не хочу никакого чая, — сказал Бен. Он не смотрел на неё. Следя за пламенем в камине, он добавил: — Какая уже сейчас тебе забота о пире!

— Какая мне забота?

Бен услышал в её голосе острую пронзительную боль и с силой зажмурил глаза.

— Мне что, теперь начать выть, рвать на себе одежду, биться головой о стену? Или умолять тебя не оставлять меня и остаться здесь со мной на веки вечные? Или выпрыгнуть с самого высокого окна этого дома? Или увянуть и усохнуть как цветку на морозе, которому нет никакого дела до этого цветка? Как мне показать тебе, Бен, какая мне сейчас забота? Скажи, что я должна сделать.

Он почувствовал её руку на своей щеке, открыл глаза и понял, что они оба воспламенились до крайности.

— Пошли, Бен, — сказала она нежно. — А потом, возможно, мы поплачем вместе перед тем, как скажем друг другу прощай.

— Мы пообещали не делать ей вреда, — сказал Барри спокойно. — Если ей понадобится помощь кого-то из нас, она будет оказана. Мы разрешаем провести ей остаток своей жизни в доме Самнеров. Мы никогда не позволим выставлять на общее обозрение её картины и не позволим это сделать другим, но сохраним их, чтобы наши потомки могли изучить их и оценить те шаги, что мы предпринимаем сегодня. — Он сделал паузу, а затем продолжил. — Далее, наш брат Бен отправится вниз по реке с некоторым сопровождением, чтобы организовать базовый лагерь для будущих исследовательских экспедиций. — Прочитав это, он поднял свой взгляд от лежавшей перед ним бумаги и посмотрел на него.

Бен кивнул сосредоточенно. Решение было правильным и сострадательным. Он разделял горе своих братьев и понимал, что оно прекратится только тогда, когда вернутся лодки с людьми, которые будут сопровождать его, после чего они проведут “Церемонию Утерянных”, посвящённую ему. Только после этого они все станут свободными.

Молли смотрела, как лодки скользили вниз по реке. Бен стоял на носу первой лодки, и ветер шевелил его волосами. Он не оборачивался и не бросал взгляды на дом Самнеров до тех пор, пока его лодка не подошла к последнему повороту, за которым дом уже не был виден. И только тогда на краткий миг она увидела его бледное лицо, прежде чем он и его лодка скрылись из вида.

Молли ещё очень долго, после того как лодки свернули, стояла у широкого окна. Она вспоминала голос реки и отвечавшие ему голоса верхушек деревьев, и то, как проносился ветер, а трава не шевелилась. Она вспоминала также темноту с тишиной, что окутывали их по ночам и прикасались к ним, словно испытывали, пробовали на вкус этих незваных пришельцев, вторгшихся в их края. Она опустила руку и поддержала свой живот, внутри которого зародилась и начала развиваться новая жизнь.

Летняя жара сменилась сентябрьскими заморозками, и вернулись лодки, но на этот раз на носу первой из них стоял другой. Деревья загорелись красным и золотым, потом укрылись снежными шапками, и в январе Молли одна, без помощи кого-либо, родила сына. Она положила ребёнка на сгиб своей руки и улыбалась, разглядывая его.

— Я люблю тебя, — шептала она нежно. — И звать тебя будут Марк, значит, “отмеченный”.

На позднем этапе своей беременности Молли каждый день говорила себе, что завтра пошлёт сообщение Барри, подчинится его власти и позволит увезти себя в загон родильниц. Сейчас, глядя на красного ребёнка, зажмурившего свои глазки так, что, казалось, их у него совсем нет, она поняла, что никогда не подчинится Барри.

Каждое утро братья Эндрю приносили дрова и корзину с припасами, которые она просила, оставляли всё это на крыльце и уходили, и она никогда вблизи их не видела — только на большом расстоянии. Когда Марк стал понимать, что она ему говорит, она научила его поддерживать тишину, пока братья Эндрю находятся около дома. Когда он подрос и стал задавать вопросы “почему” по всякому поводу, она вынуждена была объяснить ему, что братья Эндрю заберут его от неё и поместят в школу, и они с Марком больше никогда не увидят друг друга. В первый и в последний раз она увидела, как его охватил дикий ужас. И после этих слов, когда появлялись молодые доктора, он вёл себя так же тихо, как и она.

Он рано научился ходить и говорить, читать начал в четыре года, и после этого подолгу лежал у камина, свернувшись калачиком вместе с хрупкой книжкой, взятой из библиотеки на первом этаже. Некоторые из книг были детскими, другие нет, но это его ничуть не смущало. Они играли в прятки по всему дому, а когда погода становилась приятной, бегали в холмах за домом, что совершенно не были видны со стороны долины. Её жители по своему желанию не могли пойти в леса, росшие на склонах этих холмов, — только если получали прямой приказ сделать это. Молли пела ему песни и рассказывала истории из книг, а когда книги закончились, выдумывала свои. Однажды сам Марк рассказал ей историю, и она весело смеялась, и с тех пор истории рассказывали то она, то он. Когда она рисовала, он тоже стал рисовать. Всё чаще и чаще она стала приносить мокрую глину с реки, и они вдвоём лепили фигурки и сушили их на солнце на балконе.

По мере того, как он становился крепче, они поднимались всё выше и выше на гору. Одним летним днём, когда ему было пять лет, они провели в лесу много часов. Она показывала ему папоротники и печёночные мхи, обращала внимание на то, как солнечный свет меняет окраску нежных зелёных листочков, превращая насыщенный зелёный цвет почти что в чёрный.

— Время вышло, — сказала она ближе к вечеру.

Он помотал головой.

— Давай взберёмся на самый верх горы и посмотрим оттуда на весь мир.

— В следующий раз, — сказала она. — Мы возьмём с собой еды и взберёмся на самый верх. В следующий раз.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они не спеша спускались вниз, часто останавливаясь, чтобы посмотреть на камень, новое растение, кору древнего дерева — на всё, что вызывало у него интерес. Дойдя до края леса, они остановились и внимательно осмотрели открытые окрестности. Затем, взявшись за руки, они добежали до двери, ведущей на кухню, и попытались вместе войти в неё.

— Ты становишься слишком большим, — крикнула Молли и позволила ему войти первым.

Марк внезапно остановился, дёрнул её за руку и повернулся, чтобы убежать. Один из братьев Барри вошёл в кухню из столовой, а другой появился со двора, закрыл входную дверь и остановился позади них. Остальные трое тихо вошли на кухню и с удивлением уставились на мальчика.

Наконец, один из них спросил:

— Он от Бена?

Молли кивнула. Её рука сжала руку Марка так сильно, что, наверное, причиняла ему боль. Он стоял рядом с ней и смотрел на братьев полными страха глазами.

— Когда? — продолжал спрашивать первый из них.

— Пять лет назад в январе.

Говоривший тяжело вздохнул.

— Ты должна была придти к нам. Вместе с мальчиком.

Она помотала от ужаса головой, ощущая слабость

— Нет! Оставьте нас одних! Мы не причиняем никому вреда! Оставьте нас!

— Это закон, — сурово сказал говоривший с ней. — Ты знаешь это так же хорошо, как и мы.

— Вы обещали!

— В заключённом нами соглашении это не было предусмотрено. — Он сделал шаг по направлению к ней. Марк выхватил свою руку из пальцев Молли и бросился на доктора.

— Отстань от моей мамы! Пошёл прочь! Ты не сделаешь больно моей маме!

Кто-то схватил Молли за руки, удерживая её, другой же схватил и приподнял Марка, который всё время визжал и брыкался.

— Не делайте с ним ничего! — закричала Молли, пытаясь освободиться. Она почти не почувствовала укола. Смутно до неё донёсся отчаянный крик Марка, а потом всё стихло.

Глава 18

Молли моргнула и закрыла глаза от ослепляющего серебряного инея, который был повсюду. Она стояла и пыталась хоть что-нибудь вспомнить — прежде всего, кто она и где она находится. Когда она снова открыла глаза, яркий свет продолжал слепить её. Она чувствовала себя так, словно проснулась после долгого мучительного кошмара, который становился всё туманнее и туманнее, как только она пыталась вспомнить его. Кто-то толкнул её.

— Ты там замёрзнешь, — сказал кто-то возле Молли, и она повернулась на незнакомый женский голос. — Давай, забирайся сюда, — сказала женщина громче. Затем она наклонилась вперёд и посмотрела на Молли вблизи. — О, да ты вроде пришла в себя?

Она взяла Молли за руку и повела внутрь тёплого здания. Другие женщины лениво поднимали глаза на них и вновь склонялись над шитьём. Некоторые из них были, бесспорно, беременными, некоторые выделялись тупым, отсутствующим взглядом и ничего не делали.

Женщина помогла Молли сесть на стул и какое-то время стояла возле неё и говорила:

— Пока посиди спокойно. Ты начнёшь постепенно всё вспоминать. — Затем она отошла, села за своё место у швейной машинки и начала шить.

Молли уставилась в пол, ожидая, когда к ней вернётся память. Однако в памяти ничего не появлялось, были только остатки эмоций от кошмаров, но ничего реального.

Они много раз привязывали её к столу, подумала она, и вытворяли с ней что-то, что она не могла вспомнить. Ещё она вспомнила, как какие-то женщины держали её и издевались. Она непроизвольно содрогнулась и закрыла глаза. Это видение ушло. И внезапно она очень ясно вспомнила — Марк! Она подскочила и дико осмотрелась. Женщина, что дружески взяла её за руку и привела на это место, проговорила:

— Послушай Моллли, тебя снова погрузят в сон, если ты будешь доставлять проблемы. Понимаешь? Просто посиди спокойно до перерыва, а потом я поговорю с тобой.

— Где Марк? — прошептала Молли.

Женщина оглянулась и сказала вполголоса:

— С ним всё хорошо. А теперь садись! Сюда идёт медсестра.

Молли снова села и опять уставилась в пол. Медсестра осмотрела внимательно всё помещение и ушла. С Марком всё было хорошо. На земле был лёд, — значит, сейчас зима. Ему уже исполнилось шесть. Она ничего не могла вспомнить о конце лета и осени. Что же они с ней делали?

Часы до перерыва тянулись мучительно долго. Время от времени какая-то из женщин бросала на неё взгляд, но в нём было не равнодушие, а понимание. Слухи о том, что она пришла в себя, быстро распространялись, и все посматривали на неё, то ли чтобы поинтересоваться, как она себя сейчас станет вести, то ли чтобы оказать ей моральную поддержку, то ли ещё по каким другим причинам, о которых она не догадывалась. Молли продолжала смотреть вниз. Её руки были сложены вместе, кулаки сжаты, ногти впились в ладони. Она расслабила пальцы. Её поместили в больницу, но не в обычную, а в ту, где находились родильницы. Они её тщательно исследовали. Она вспомнила, как ей делали уколы, как она отвечала на вопросы, таблетки … Воспоминания были тусклыми. Она опять сцепила свои руки.

— Молли, пошли. Мы выпьем чая, и я расскажу тебе, что знаю.

— Ты кто?

— Сондра. Пошли.

Она должна была узнать, подумала Молли, идя за Сондрой. Она вспомнила “Церемонию Утерянных”, организованную по Сондре, которая была всего на три или четыре года старше Молли. И мне тогда было девять лет, вспомнила Молли.

Чаем был светло-жёлтый напиток, идентифицировать который она не смогла. Отпив один глоток, она поставила кружку и посмотрела через всю комнату в незанавешенное окно.

— Какой сейчас месяц?

— Январь. — Сондра допила свой чай и, наклонившись к ней, сказала негромко: — Послушай, Молли, они вывели тебя из наркотической дрёмы и несколько недель понаблюдают за тем, как ты станешь себя вести. Если ты будешь доставлять им проблемы, они снова начнут колоть тебе наркотики. Твоя жизнь сильно ограничена, но ты просто подчиняйся, и всё будет хорошо.

Молли осознавала, что понимает только половину из того, что говорила ей Сондра. Она осмотрела помещение — стулья все были удобными, между столами было достаточно комфортное расстояние. Женщины собирались группками по три-четыре человека и болтали, время от времени бросая на неё взгляды. Кто-то улыбался, кто-то хмурился. В комнате находилось тридцать женщин, подсчитала она с отчаянием. Тридцать родильниц!

— Я беременна? — спросила она внезапно и обхватила свой живот руками.

— Мне кажется, что нет. Разве что на очень малом сроке, но сомневаюсь. Они пробовали каждый месяц с того момента, как ты оказалась здесь, но у них пока ничего не получилось. Думаю, и в последний раз они потерпели неудачу.

Молли откинулась на спинку стула и крепко зажмурилась. Так вот что они делали с ней, привязывая к столу. Она почувствовала, как слёзы потекли по её щекам, и была не в силах остановить их. Сондра обняла её за плечи и крепко обняла.

— Молли, это настигает всех нас. Разлука, осознание сразу своего одиночества. К этому не привыкаешь, а только учишься с ним жить, и со временем боль становится слабее.

Молли помотала головой, показывая, что не может говорить. Нет, подумала она ясно, это не разлука, это насилие над человеческим существом, к которому относятся как к предмету — накачивают наркотиками и потом используют, как им вздумается, а он не может им никак противостоять.

— Мы должны вернуться назад, — сказала Сондра. — Тебе не стоит ничего делать день или два. Этого хватит, чтобы собраться с мыслями.

— Сондра, подожди. Ты сказала, что с Марком всё хорошо. Где он?

— Он в школе вместе с другими детьми. Они не желают ему зла. Они очень хорошо относятся ко всем детям. Ты разве не знаешь это?

Молли кивнула.

— Они клонировали его?

Сондра пожала плечами.

— Я не знаю. Но не думаю, что они это сделали.

На лице Сондры появилась выражение боли, и она погладила свой живот. Она выглядела очень постаревшей и уставшей, и, за исключением живота, казалась худой.

— Сколько раз ты была беременной? — спросила Молли. — Как долго ты уже здесь находишься?

— Семь раз, считая и этот, — сказала Сондра совершенно спокойно. — Меня поместили здесь двадцать лет назад.

Молли уставилась на неё, а потом покачала от удивления головой. Ей было девять или десять лет, когда они оплакивали Сондру.

— И сколько же времени я здесь нахожусь? — прошептала она.

— Молли, не торопись. Просто постарайся расслабиться в этот свой первый день.

— Сколько?

— Полтора года.

Весь день она тихонько сидела и вспоминала. Память немного возвращалась, но эти полтора года ничего не высвечивали ей. Они просто не существовали, и в её жизни образовался вырез с двумя концами, которые просто соприкасались, но петля с полутора годами была вне этих концов. Теперь Марку семь. Семь, и он уже не ребёнок. Она помотала головой.

Днём один из докторов прошёлся по комнате, останавливаясь и разговаривая с некоторыми женщинами. Он приблизился к Молли, и она сказала:

— Добрый день, доктор, — точно так же, как это делали другие.

— Как ты себя чувствуешь, Молли?

— Хорошо, спасибо.

Он пошёл дальше.

Молли снова опустила взгляд вниз. Ей показалось, что она наблюдала за этим эпизодом словно со стороны, не способная изменить ни одного нюанса. Жизнь ограничена, подумала она. Вот что имела в виду Сондра, говоря это. И в чём ещё будут состоять ограничения? В том, чтобы покорно раздвигать ноги, когда они будут подходить со своими инструментами, содержащими внутри себя сперму? Она разжала сжатые пальцы и помассировала — они заболели от того, что она их очень сильно сжимала.

Она быстро подняла голову, но доктор уже ушёл. Кто это был? На мгновение у неё закружилась голова, но вскоре всё в комнате вернулось на свои места. Она назвала его Доктором, даже не позаботившись о том, чтобы понять, как его зовут. Барри? Брюс? Ещё одна сторона ограничений, подумала она горько. Родильницы — потерянное сословие, им нечего отличать клонов один от одного. Доктор. Медсестра. Она снова опустила голову.

Несколько дней прошли рутинно. Перед ночным сном им давали снотворное, а перед завтраком — стимуляторы, подмешивая эти медикаменты в светлый жёлтый чай, который Молли не пила. Некоторые из женщин плакали по ночам, на других быстро действовал чай с наркотиком, и они крепко засыпали. Среди родильниц сексуальная активность не затухала. У каждой был свой матрац для этого занятия — такой же, как и у клонов снаружи. Днём они работали в различных отделах швейного цеха. В конце дня у них было личное время, в комнате отдыха имелись книги, гитары, скрипки, устраивались различные игры.

— На самом деле здесь не плохо, — сказала как-то спустя несколько дней Сондра, когда Молли только проснулась. — Они заботятся о нас очень хорошо. Стоит тебе просто уколоть палец, и они сразу прибегают и нянчатся с тобой, как с маленькой. Так что здесь не плохо.

Молли ничего не сказала. На шестом месяце Сондра выглядела высокой и тяжёлой. Её взгляд был то очень внимательным, то тусклым и невидящим. Они следят за Сондрай, подумала Молли. При малейших признаках депрессии или эмоционального расстройства они меняют дозировку, чтобы поддерживать её состояние на необходимом уровне.

— Большинство новых родильниц не задерживается здесь на такой долгий срок, как ты, — сказала Сондра в другой раз. — Я думаю, это из-за того, что мы все попали сюда в четырнадцать или пятнадцать лет, а ты оказалась здесь в более позднем возрасте.

Молли кивнула. Они были детьми, и их легко было превратить в машины, чтобы рожать детей, и при этом они не считали такую жизнь плохой. За исключением ночи, когда многие из них плакали из-за разлуки со своими сёстрами.

— Зачем им нужно так много детей? — спросила Молли. — Мы думали, что они уменьшают количество рождаемых детей, чтобы их общее число не возрастало.

— Они нужны как рабочие, как строители дорог, дамб. А также для того, чтобы доставать из городов нужные материалы, особенно химические. Я так думаю. Мы ещё слышали, что они увеличивают и число детей-клонов. Они хотят создать целую армию строителей и послать их прокладывать дороги и делать реки судоходными.

— Откуда ты столько всего знаешь об их планах? Мы всегда думали, что они стремятся поддерживать изоляцию.

— В этой долине нет секретов, — сказала Сондра самодовольно. — некоторые из наших девочек работают в детском саду и на кухне, и они подслушивают много всего.

— А что по поводу Марка? Ты слышала что-нибудь о нём?

Сондра пожала плечами.

— Нет, о нём я ничего не слышала. Он парень, подобный другим парням, как мне кажется. Только у него нет братьев. Говорят, что он постоянно бродит в одиночестве.

Она станет наблюдать за ним, решила Молли. Рано или поздно из-за ограды, образованной кустами роз, она увидит его. Но ещё раньше её позвали в кабинет к доктору.

Она послушно проследовала за медсестрой и вошла в кабинет. Доктор сидел за своим столом.

— Добрый день, Молли.

— Добрый день, доктор, — сказала она и стала гадать кто это — Барри, Брюс, Боб?..

— Другие женщины хорошо к тебе относятся?

— Да, доктор.

Последовала серия подобных вопросов, на которые она отвечала “Да, доктор” или “Нет, доктор”. В чём это сокрыто, гадала она и стала настороженнее.

— Ты чего-нибудь хочешь или в чём-то нуждаешься?

— А можно мне получить альбом для рисования?

Что-то изменилось, и она поняла, что в этом и состояла причина разговора с ней. Она совершила ошибку. Возможно, они полагали, что создали такие условия, при которых она не вспомнит больше о рисовании, о написании картин … Она попыталась вспомнить, что они говорили и делали с ней, но ничего не могла вспомнить. Ей не следовало просить об альбоме, поняла она. Это была ошибка.

Доктор открыл ящик стола и достал из него её альбом и карандаш. Он подтолкнул их к ней.

В отчаянии Молли попыталась вспомнить. Чего он ждёт от неё? Что она должна делать? Медленно она потянулась к альбому с карандашом, но через мгновение она почувствовала дрожь в пальцах, а в животе забурлило, как при рвоте. Эти ощущения были краткими, но она замерла и уставилась на вытянутую руку. Теперь она всё поняла. Она облизала губы и вновь начала движение рукой, и данные ощущения опять появилась на короткий миг, а потом быстро прошли. Она не смотрела на доктора, который следил за ней очень внимательно. Опять облизав губы, она почти дотронулась до альбома. Внезапно она отдёрнула рука, вскочила со стула и одной рукой закрыла рот, а другой поддерживала живот.

Она захотела броситься к двери и убежать, но его голос остановил её:

— Иди, Молли, садись. С тобой сейчас всё будет хорошо.

Когда она снова посмотрела на его стол, блокнот с карандашом исчезли. Неохотно она села, опасаясь новых хитрых уловок, которые он для неё приберёг, и тех ошибок, что она непременно совершит, — и, как следствие, очередные полтора года канут в небытие? А если и вся жизнь — в небытие? Она не смотрела на него.

Ей задали ещё несколько бессмысленных вопросов, и потом отпустили. Когда она вернулась в свою комнату, она поняла, почему родильницы не покидали свой загон и не общались больше с клонами, хотя их отделяла лишь живая изгородь из кустов.

Весь март было сыро и ветрено, шли непрекращающиеся ледяные дожди. Апрельские дожди уже не были такими сильными, но уровень воды в реке поднимался, так как таял снег на холмах. В начале мая стояла холодная и сырая погода, но в середине месяца засияло тёплое солнышко, и сельскохозяйственные работники вышли на поля.

Вскоре после этого Молли решила проводить время у задней ограды территории родильниц и следить за склоном холма. Нижнюю его часть покрывал цветущий жёлтым кизил, а над ним пламенел красным расцветавший багрянник. Деревья быстро покрывались свежей зеленью, а земля теряла мягкость и рыхлость. “Скоро уже”, говорила себе Молли, садясь за швейный стол.

Три раза она ходила по делам в населённую часть долины. Первый раз у неё внезапно началась рвота. Во второй раз, предугадывая последствия, она боролась с дурнотой, но проходя мимо больницы клонов, чуть не сомлела. В третий раз её реакция уже не была столь сильной, но все нехорошие ощущения пронеслись, словно какое-то воспоминание.

Она подумала, что похожие реакции у неё могут возникнуть, если она отправится в дом Самнеров, но теперь она знала, что может противостоять навязанным реакциям. “Скоро уже”, говорила она себе, склонившись над швейным столом.

Четыре раза её помещали в больницу для родильниц и устанавливали манометр постоянной температуры. Когда та достигала нужного значения, в комнату входила медсестра со своим подносом и говорила: “Ну, что, попробуем ещё раз, Молли?” И послушная Молли раздвигала свои ноги и лежала неподвижно, пока внутрь с помощью холодного инструмента не вводилась сперма. “А теперь помнишь, что какое-то время нельзя двигаться,” — говорила бодрая энергичная сестра и оставляла её неподвижно лежать на узкой кровати. И два часа спустя ей, наконец, позволяли одеться и уйти. Четыре раза, горько думала она. Стала вещью, предметом. Нажми на кнопку — получишь результат. Всё предсказуемо, по команде.

Она покинула территорию родильниц тёмной безлунной ночью. Она несла большой мешок для белья, который в тайне наполняла в течение трёх месяцев. Никто не проснулся, в долине никакой опасности быть не могло, возможно, её не было и во всём мире, но Молли спешила. Она шла не по тропинке, а по густой, скрывающей шаги, траве. Пышная растительность создавала вокруг дома Самнеров тьму, производя впечатление дыры в пространстве. Эта тьма могла поглотить всё, что окажется вблизи неё. Молли немного помедлила, а потом на ощупь стала пробираться между деревьями и кустами, пока не подошла к дому.

У неё оставалось два часа до рассвета и ещё час или около того, пока её отсутствие обнаружится. Она оставила свой мешок на парадном крыльце, обошла дом и подошла к задней двери, открывавшейся от простого толчка. Она вошла, и ничего не произошло, и она вздохнула с облегчением. Но никто ведь и не ожидал, что ей удастся зайти так далеко. Она на ощупь по лестнице поднялась на второй этаж в свою бывшую комнату. Вначале ей показалось, что всё здесь по-прежнему, однако потом она поняла, что что-то не так, что-то изменилось. Было очень темно, чтобы точно всё рассмотреть, но ощущение перемен было устойчивым, и она села на кровать, чтобы дождаться рассвета, осмотреть комнату и проверить свои рисунки.

Когда стало светать, она ахнула от удивления. Кто-то разложил её картины повсюду — они стояли вокруг стен, лежали на стульях, на старом столе, которым она никогда не пользовалась. Она прошла в другие комнаты. В мастерской, где она в основном рисовала, на специальной скамье, на которой Марк хранил свои поделки из глины, вместо шести грубых фигурок находилось двенадцать глиняных предметов: горшочки, головы, животные, рыба, нога, две руки … Почувствовав слабость, Молли прислонилась к дверному косяку и заплакала.

Когда она отошла от двери, в комнате стало совсем светло. Она слишком долго медлила, и теперь стоило поторопиться. Она сбежала вниз по лестнице, выбежала из дома, подбежала к крыльцу, взяла свой мешок и стала подниматься по склону горы. Поднявшись на двести футов, она начала искать небольшое плато, которое они нашли когда-то с Марком: укромное местечко за кустами ежевики, защищённое нависающим выступом из известняка. Отсюда она могла видеть дом, а её снизу видно не было. Кусты сильно разрослись, и место казалось ещё более укромным, чем она помнила. Когда Молли, наконец, нашла его, она с облегчением села на землю. Солнце поднялось высоко, и они уже знали, что она ушла. Вскоре несколько из них пришли осмотреть дом Самнеров, не столько в надежде найти её, сколько из-за того, что они всегда всё тщательно и последовательно проверяли.

Они появились перед полуднем, около часа искали её в доме, возле него и близлежащих окрестностях, после чего ушли. Вероятно, уже безопасно вернуться в дом, подумала она, но даже не пошевелилась, чтобы выбраться из своей норы. Они вернулись перед самым закатом, и сейчас куда больше времени потратили на розыски в доме и возле него. Вот теперь она точно знала, что можно безопасно спуститься в дом. Они никогда не выходили в долину после наступления темноты, за редким исключением, полагая, что она ни за что не будет бродить ночью одна. Молли встала, разминая затёкшие ноги и спину — земля была влажной, а в её убежище солнце никогда не заглядывало.

Она лежала на кровати. Она знала, что услышит, когда он войдёт в дом, и не могла спать, но сны короткими порциями накатывали на неё: Бен, лежащий рядом с ней … Бен, сидящий у камина и пьющий розовый ароматный чай … Бен, посмотревший на её картины и побледневший … Марк, поднимающийся по лестнице, его ноги разъезжаются то в одну, то в другую сторону, но на лице — сосредоточенное выражение … Марк, присевший на корточки перед листом папоротника и смотревший на не развернувшийся кончик этого листа, словно ожидая, что тот вот-вот перед ним развернётся … Марк, разминающий своими пухлыми и влажными руками глину, хмурящийся и не обращающий на неё никакого внимания …

Она стремительно села, быстро проснувшись. Он вошёл в дом. Она услышала, как легонько скрипнула лестница под его шагами. Он остановился, прислушиваясь. “Он должно быть чувствует моё присутствие”, — подумала она, и её сердце забилось сильнее. Она подошла к двери мастерской и стала ждать его.

У него была свеча. Несколько секунд он не видел её. Он поставил свечу на стол и только после этого внимательно осмотрелся.

— Марк! — сказала она нежно. — Марк!

Его лицо было освещено. Лицо Бена, подумала она, и чуть-чуть моё. Затем это лицо исказилось, и когда она сделал шаг навстречу ему, он сделал шаг назад.

— Марк! — снова позвала она, но теперь она почувствовала, что твёрдая холодная рука сжала её сердце, стало тяжело и больно дышать. Что они сделали с ним? Она сделала ещё один шаг.

— Зачем ты пришла сюда? — закричал он вдруг. — Это моя комната! Зачем ты вернулась? Я ненавижу тебя!

Глава 19

Холодная рука сжимала сильнее и сильнее. Молли схватилась за дверной косяк позади себя, чтобы не упасть.

— Зачем ты пришёл сюда? — прошептала она. — Зачем?

— Это всё твоя вина! Ты всё испортила. Они смеются надо мной и запирают …

— А ты всё равно приходишь сюда. Зачем?

Внезапно он метнулся к скамье с фигурками и стал всё сметать на пол. Слон, головы, ноги, руки — рухнуло на пол, он прыгнул на них и стал крушить на мелкие кусочки, издавая при этом бессвязные вскрики, всхлипы, стоны, Молли не двигалась. Бесчинство прекратилось так же внезапно, как и началось. Марк смотрел на оставшуюся серую пыль и мелкие обломки.

— Я объясню тебе, зачем ты приходишь сюда, — сказала Молли тихо. Она всё ещё крепко держалась за дверной косяк. — Они наказывают тебя, запирая в маленькой комнатке, правда? Но это не пугает тебя. В этой комнатке ты всё равно можешь слышать самого себя. В своём мозгу ты видишь глину, из которой будешь лепить. В твоём сознании формируется образ, ты видишь его так, словно он возникает перед твоими глазами наяву. Твой тот другой, внутренний “я” разговаривает с тобой, он знает, как что-то создаётся из глины. Он проникает в твои руки, появляется в твоих снах, и никто, кроме тебя, не может его видеть. А они говорят тебе, что это плохо, что это болезнь, что это недопустимо. Говорят они тебе это?

Он смотрел на неё.

— Говорят они тебе это? — повторила она. Он кивнул. — Марк, они никогда не смогут этого понять. Они не могут слышать своего второго “я”, которое шепчет постоянно. Они не могут увидеть те или иные образы. Они никогда не услышат этого своего “я”, потому что их братья и сёстры заглушают его. Этот шёпот становится слабее и слабее, образы тускнеют и исчезают, и, наконец, это “я” сдаётся. Возможно, вообще умирает. — Она замолчала и внимательно посмотрела на него, а потом нежно сказала: — Ты приходишь сюда, потому что можешь здесь обрести своё “я”, точно так же, как и я сама обрела здесь своё “я”. И это важнее всего того, что они могу тебе дать или отобрать у тебя.

Он посмотрел на пол, на бесформенные обломки, в которые превратил все фигурки, и вытер своё лицо рукой.

— Мама, — сказал он и остановился.

Вот теперь Молли смогла, наконец, сделать шаг. Каким-то образом она успела дойти до него, прежде чем он смог ещё что-нибудь сказать, и крепко обняла. Он тоже обнял её, и они оба заплакали.

— Извини, что я всё сломал.

— Ты ещё сделаешь много других.

— Я хотел, чтобы ты увидела те, что я сделал раньше.

— Я их все видела. Они были прекрасны. Особенно руки.

— Их было тяжело сделать. У меня получились забавными пальцы, но я не смог их сделать другими.

— Да, руки — это тяжёлая работа.

Он немного отодвинулся от неё, и она отпустила его. Он снова вытер лицо.

— Ты собираешься здесь прятаться?

— Нет. Они найдут меня здесь.

— Почему ты пришла сюда?

— Чтобы выполнить обещание, — сказала она нежно. — Ты помнишь нашу последнюю прогулку по горе? Ты хотел подняться на самый верх, и я пообещала тебе, что сделаем это в следующий раз? Помнишь?

— Когда возьмём с собой еды, — сказал он восторженно. — Я прячу здесь кое-что съестное, чтобы, когда я проголодаюсь, у меня было чем перекусить.

— Хорошо. Мы возьмём её. Мы выйдем, как только станет светлее, чтобы мы могли видеть, куда идём.

Начинался прекрасный день с немногочисленными перистыми облаками на севере — всё остальное небо было безупречно ясным. Каждый холм, каждая гора вдали были чётко очерчены. Дрожащей дымки от горячего воздуха ещё не образовалось, и дул свежий приятный ветерок. Тишина была такой резкой, что они не хотели нарушать её своими словами и потому шли молча. Когда они остановились, чтобы передохнуть, она улыбнулась ему, и он усмехнулся в ответ. Они легли на землю, подложив руки за голову, и смотрели на небо.

— Что ты несёшь в своём мешке? — спросил он, когда они стали подниматься. Она дала ему небольшой пакет, а сама шла, забросив свой большой мешок себе на спину.

— Увидишь, — сказала она. — Это сюрприз.

— Вершина дальше, чем казалось. Мы успеем до наступления темноты? — спросил он позже.

— Задолго до того, как стемнеет, — ответила она. — Но да, она далеко. Хочешь, сделаем ещё привал?

Он кивнул в знак согласия, и они сели отдохнуть под елью. Склоны гор сплошь поросли елями, подумала она, вспоминая старые карты этой местности.

— Ты продолжаешь много читать? — спросила она.

Марк беспокойно заёрзал, посмотрел на небо и что-то пробормотал неразборчивое.

— Я много читала, — сказала она. — В старом доме полно книг, ты же знаешь. Однако они уже очень хрупкие, и с ними надо осторожно обращаться. Когда ты уходил спать, каждую ночь я садилась и читала всё подряд.

— Ты читала про индейцев? — спросил он и, перевернувшись на живот, подпёр голову руками. — Они умели делать всё — зажигать огонь, строить каноэ и шалаши — всё.

— А ещё я читала историю о мальчиках, объединённых под названием клуб или как-то еще, которые ходили в походы и изучали индейские знания. И это можно делать и сейчас, — сказала она мечтательно.

— А что можно есть в лесу, и вообще, как в нём жить? Я читал про такое.

Они продолжали подъём, делая привалы, и всё время обсуждали книги в старом доме и те предметы, которые Марк планировал сделать. Ближе к вечеру они поднялись на вершину горы и осмотрели с неё всю долину, а с другой стороны — местность до самой реки Шенандоа.

Молли отыскала ровное и удобное местечко, и Марк, наконец, увидел, какой сюрприз она для него подготовила: одеяло, консервы, фрукты, мясо, шесть кукурузных хлебов и зёрна кукурузы для приготовления на костре. После еды они сгребли в кучи еловые иголки, и Марк завернулся в одеяла, зевнув при этом.

— Что это за шум? — спросил он через несколько секунд.

— Деревья, — сказала Молли нежно. — Там, в кронах деревьев дует ветер, хотя тут, внизу, мы его можем не ощущать. И деревья с ветром делятся своими секретами.

Марк засмеялся и снова зевнул.

— Они говорят о нас, — сказал он. Молли улыбнулась, невидимая в темноте. — Я почти могу разобрать отдельные слова, — продолжал он.

— Мы первые люди, которых они увидели за долгое время, — проговорила она. — Они, вероятно, очень удивлены, так как люди давно не появлялись здесь.

— Я не хочу возвращаться туда больше! — закричал Марк на неё. Они доели кукурузный хлеб и сушёные яблоки. Костёр погас, и они заровняли пепелище, засыпав его землей.

— Марк, послушай меня. Они поместят меня обратно к родильницам. Ты понимаешь? И я не смогу больше выбраться оттуда. Они напичкают меня лекарствами, и я стану спокойной и не буду понимать, кто я и где я. Вот какая меня ждёт там жизнь. Но не тебя. Ты ещё должен многому научиться. Прочти все книги в старом доме, усвой всё из них, что сможешь. И однажды ты примешь решение и уйдёшь оттуда. Но не раньше того срока, как почувствуешь себя взрослым мужчиной, Марк.

— Я останусь с тобой.

Она покачала отрицательно головой.

— Помнишь голоса деревьев? Когда тебе будет одиноко, иди в лес и позволь деревьям поговорить с тобой. Возможно, ты услышишь и мой голос также, если прислушаешься. Я не буду очень далеко от тебя.

— Куда ты теперь пойдёшь?

— Вниз по реке к Шенандоа разыскивать твоего отца. Они меня там не достанут.

Слёзы стояли в его глазах, но он не плакал. Он поднял свой рюкзак и закинул его за плечи. Они стали спускаться с горы вниз. На середине спуска они остановились.

— Отсюда ты можешь видеть долину и доберёшься до неё, — сказала Молли. — А я с тобой дальше уже не пойду.

Он не смотрел на неё.

— До свидания, Марк.

— Будут ли разговаривать со мной деревья, когда тебя не будет рядом?

— Будут. Если ты прислушаешься. Остальные ищут спасения в городах, но города разрушены и мертвы. А вот деревья живые, и когда они понадобятся тебе, они станут говорить с тобой. Обещаю тебе это, Марк.

Он подошёл к ней и крепко обнял.

— Я люблю тебя, — сказал он. Затем повернулся и стал спускаться с холма, а она стояла и смотрела на него до тех пор, пока лившиеся из глаз слёзы ещё позволяли разобрать его фигуру.

Она подождала, пока он выйдет из леса на открытый участок. После этого она повернулась и пошла на юг к Шенандоа. Всю эту ночь деревья шептали ей. Когда она проснулась, то знала, что деревья приняли её — они не прекращали своё бормотание, как и тогда, когда в прошлом она бродила между ними. Сквозь их голоса она слышала голос реки, хотя ещё и сильно далёкий, а за ним, Молли была уверена, что слышит голос Бена, который становился всё громче и отчётливее по мере того, как она спешила к нему. До неё донёсся запах свежей воды, и голоса деревьев, реки и Бена перемешались и звали её вперёд с утроенной силой. Она радостная побежала к нему навстречу. Он обнял её, и они вместе поплыли в глубь в такую холодную и такую сладкую воду.