Где допоздна так сладко пели птицы

Глава 20

В новом общежитии было темно, если не считать светильников, равномерно установленных вдоль коридоров и горевших тусклым светом. Марк метнулся по коридору, зайдя в одну из комнат. В ней было слишком мало света, чтобы разобрать детали — угадывались лишь силуэты спящих мальчиков на белых кроватях. Пятна окон представляли собой чёрные тени.

Марк стоял возле двери и ждал, пока его глаза немного привыкнут к темноте. На силуэтах мальчиков во тьме стали выявляться более светлые и тёмные участки — руки, лица, волосы. Его босые ноги не произвели никакого шума, когда он приблизился к первой койке и остановился возле неё. Он опять замер, но на этот раз на более короткое время. Мальчик, лежавший на койке, не шелохнулся. Медленно Марк открыл маленькую баночку с чернилами, сделанными из ежевики и грецкого ореха, и макнул в неё изящную кисточку. Он держал баночку с чернилами на груди, и она была тёплой на ощупь. Двигаясь очень осторожно, он наклонился над спящим мальчиком и быстро нарисовал на щеке того цифру “1”. Мальчик никак не прореагировал на это.

Марк отошёл от первой кровати, подошёл к другой и снова замер, чтобы убедиться, что мальчик на ней глубоко спит. Затем он нарисовал цифру “2”.

Вскоре он вышел из этой комнаты и поспешил в следующую. Там он повторил процедуру. Если мальчик спал, лёжа на животе, спрятав своё лицо в подушке, Марк разрисовывал ему руку или ладонь.

Незадолго перед рассветом Марк завинтил баночку с чернилами и проскользнул в свою комнатку, просто каморку, настолько крошечную, что она еле вмещала койку да несколько полок над койкой. Он поставил баночку на одну из полок, даже не стараясь спрятать её. Затем он сел на свою кровать, поджал под себя ноги и стал ждать.

Это был худощавый мальчик с тёмными прямыми волосами, от чего его голова казалась непропорционально большой. Издали это не бросалось в глаза, но вблизи было хорошо заметно. У него были поразительные глаза — голубого цвета такой глубины и насыщенности, что их просто невозможно было забыть. Он терпеливо сидел, но на его губах играла лёгкая улыбка — она то появлялась, то исчезала, то снова появлялась. Свет за окном становился ярче. Уже наступила весна, и воздух освещался солнечным лучами так, как в никакое другое время года.

Тут до него донеслись голоса, и улыбка на губах стала куда шире. Голоса были громкие и гневные. Он начал хохотать так, что едва не задыхался, и в это время дверь его каморки распахнулась, и в неё вошли пять мальчиков. Места была так мало, что они выстроились в плотную шеренгу вдоль передней стороны его койки.

— Доброе утро. Раз, два, три, четыре, пять, — сказал Марк, задыхаясь от смеха. Они сердито насупились, покраснев от гнева, а он буквально согнулся пополам от хохота.

— Где он? — спросила Мириам. Она вошла в конференц-зал, но осталась стоять возле двери.

Барри сидел во главе стола.

— Садись, Мириам, — сказал он. — Ты знаешь, что он сделал?

Она села у края длинного стола и кивнула.

— А кто не знает? Как только это произошло, все об этом деле лишь и говорят. — Она бросила взгляд на остальных. Все доктора были здесь — Лоуренс, Томас, Сара … Все собрались на совет.

— Он рассказал что-нибудь? — спросила она.

— Он ничего не отрицает, — пожал плечами Томас.

— Он объяснил, зачем это сделал?

— Чтобы он мог их различать, — сказал Барри.

На какую-то долю секунды Мириам показалась, что ей послышалось в его голосе веселье, но ничего на лице Барри это не демонстрировало. Её охватила ярость, словно она каким-то образом была ответственна за мальчика и за его неадекватное поведение. “Ни в малейшей мере!” — сердито подумала она. Она наклонилась вперёд, опёрлась руками на крышку стола и спросила:

— Что вы собираетесь с ним сделать? Почему вы не контролируете его?

— Мы здесь и собрались, чтобы обсудить это, — сказал Барри. — Какие у тебя предложения?

Она покачала головой, всё ещё взбудораженная и разозлённая. Ей не следовало сюда приходить, подумала она. Этот мальчик ничего не значил для неё, она с самого первого его появления избегала контактов с ним. Приглашая её на заседание, они предполагали наличие связи между ними, которой не было. Она снова покачала головой и спокойно откинулась на спинку стула, словно отстраняясь от происходящего.

— Мы должны наказать его, — сказал Лоуренс, прерывая установившуюся на небольшое время тишину. — Вопрос только в том — как?

Как? Барри задумался. Никакой изоляции — он получал от неё удовольствие, постоянно сам к ней стремился. Никакой лишней работы — его и так нагрузили работой в наказание за прошлую проделку. Три месяца назад он проник в комнаты девочек и так перепутал их ленты и пояса, что потом девичьи группы очень долго не могли разобрать, что кому принадлежит, — потребовалось много часов упорного труда, чтобы этого добиться. А теперь новая проделка, и пройдёт не одна неделя, пока чернила смоются.

Снова заговорил Лоуренс, его голос был задумчивым, а на лице лежала лёгкая озабоченность.

— Нам следует признать, что мы совершили ошибку, — сказал он. — Ему не место среди нас. Мальчики его возраста отвергают его — у него нет друзей. Он капризный и своевольный, и ведёт себя, то очень умно, то очень глупо. Мы допустили ошибку в отношении него. Сейчас его проделки — просто детские шалости, но что будет через пять лет? А через десять? Что нам ждать от него в будущем? — Последний вопрос он адресовал непосредственно Барри.

— Через пять лет он отправится вниз по реке, как тебе известно. Поэтому в течение этих лет мы должны найти способ, как лучше держать его под своим управлением.

Сара пошевелилась на своём месте, и Барри повернулся к ней.

— Мы установили, что изоляция не заставляет его раскаиваться, — сказала она. — Пребывание в одиночестве лежит в его натуре, следовательно, не позволив ему быть в одиночестве, мы подвергнём его правильному наказанию.

Барри покачал головой в знак несогласия.

— Мы уже обсуждали это, — сказал он. — Заставлять мальчиков общаться с ним, с чужаком, будет несправедливо по отношению к ним. Он доставляет проблемы своим сверстникам. Поэтому не следует и их наказывать вместе с ним.

— Не вместе с его ровесниками, — произнесла Сара с воодушевлением. — Ты и твои братья проголосовали за то, чтобы оставить его здесь и на его примере понять, как привить другим способности справляться собой в условиях вынужденного уединения. Так что вашей обязанностью является принять его в вашу группу и смириться с тем, что он будет жить с вами и находиться под вашим присмотром. Или признать, что Лоуренс прав и мы совершили ошибку и исправить её, пока ситуация не зашла слишком далеко.

— Ты собираешься наказать нас за плохие поступки этого мальчика? — спросил Брюс.

— Этого мальчика не было бы здесь, если бы не ты и твои братья, — сказала Сара, подчёркивая каждое слово. — Если вы помните, на заседании, где решался вопрос о его кандидатуре, все, кроме вас, проголосовали против. Мы с самого начала предвидели, что будут проблемы, и только этот ваш аргумент о возможной его пользе поколебал наши позиции. Если хотите оставить его, держите возле себя и изучайте, сколько хотите, но не подпускайте к другим детям, которые постоянно страдают от него и его проделок. Он одиночка, изгой и источник проблем. Наши встречи проходят всё чаще и чаще, а его проступки становятся всё хуже и хуже. Сколько ещё часов мы потратим на то, чтобы обсуждать его поведение?

— Ты же знаешь, что это непрактично, — сказал Барри нетерпеливо. — Мы проводим очень много времени в лаборатории, городке родильниц и больнице. Это не те места, где должен находиться десятилетний ребёнок.

— Тогда избавьтесь от него, — сказала Сара. Она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.

Барри посмотрел на Мириам с плотно сжатыми губами. Она холодно встретила его взгляд. Он посмотрел на Лоуренса.

— Можете придумать что-то другое? — спросил Лоуренс. — Мы использовали уже всё, что могли придумать, и ничего не сработало. Эти мальчики так разозлились на него сегодня утром, что готовы были убить. В следующий раз точно произойдёт насилие. А вы задумывались над тем, к чему может привести насилие в нашем сообществе?

Они все выросли в обществе, в истории которого отсутствовало насилие. Физическое наказание не могло рассматриваться как мера воздействия, так как невозможно было нанести боль одному, чтобы её не испытали в том же объёме и другие. И потому насилие невозможно было применить к Марку, подумал Барри, но не сказал этого вслух. Мысль наказать Марка, заставив его физически страдать, была отвратительной. Барри посмотрел на своих братьев и на их лицах увидел то же смущение, что ощущал и сам. Они не могли бросить мальчика. В нём заключалось понимание того, как человек спокойно может жить в одиночестве, и потому они нуждались в нём. Он не хотел искать более изощрённые объяснения, чем простая констатация того факта, что он им нужен. В человеческой природе было ещё столько вещей, которые они не могли понять, и Марк может оказаться связующим звеном, содействующим их пониманию.

Тот факт, что мальчик был ребёнком Бена, а Бен со своими братьями являлся одним целым, не имел никакого значения. Какой-то особой связи с мальчиком он не чувствовал. Совершенно. Если кто и мог что-то ощущать к нему, то это, наверное, Мириам, подумал Барри, и внимательно посмотрел на неё в попытке увидеть хоть какие-нибудь признаки этого. Но её лицо было каменным, и на Барри она не смотрела. Слишком непоколебима и сурова.

И если это так, подумал он хладнокровно, словно рассуждал о каком-то неодушевлённом предмете, было бы ошибкой оставлять мальчика у них. Если этот ребёнок был способен причинить вред как сёстрам Мириам, так и братьям Барри, то он является явной ошибкой. Кто бы мог подумать, что какой-то отщепенец сможет так разворошить старые раны, что они станут болеть сильнее, чем, когда только появились, да ещё к тому же будут иметь куда более тяжкие последствия?

— Мы сможем это сделать, — сказал вдруг Боб. — Имеются риски, конечно, но мы сможем управлять им. Через четыре года, — продолжал он, посмотрев на Сару, — его пошлют в составе экспедиции, и тогда он перестанет быть угрозой для любого из нас. Но мы нуждаемся в нём, чтобы приступить к изучению городов и научиться разбираться в них. Он может разыскать дорогу в лесу и спокойно жить в нём в одиночестве, при этом не подвергаясь никакой опасности впасть в психическое расстройство из-за разлуки со своими братьями, как все мы. Так что он нам нужен.

Сара кивнула и сказала:

— Но, если мы опять соберёмся по его вопросу, давайте сейчас постановим, что та встреча станет последней.

Братья Барри обменялись взглядами, потом неохотно кивнули, и Барри подытожил:

— Согласны. Мы или справимся с ним, или избавимся от него.

Доктора вернулись в кабинет Барри, где находился Марк, ожидая их появления. Он стоял у окна — тёмная маленькая фигурка в лучах солнца. Он повернулся к ним, и его лицо, казалось, было совершенно невыразительным. Солнечные лучи скользили по его волосам, заставляя их блестеть красно-золотыми бликами.

— Что вы собираетесь со мной делать? — спросил он спокойным голосом.

— Подойди сюда и сядь, — сказал Барри, занимая своё место во главе стола. Мальчик пересёк всю комнату и сел на краешек простого стула, готовый в любой момент вскочить и убежать.

— Можешь расслабиться, — сказал Боб. Он уселся на крышку стола и стал покачивать ногой, рассматривая мальчика. Когда все пять братьев разместились в кабинете, показалось, что он сильно переполнен людьми. Мальчик переводил взгляд с одного лица на другое и, наконец, сосредоточил своё внимание на Барри. Он молчал и больше не задавал вопросов.

Барри рассказал ему о собрании и, наблюдая за мальчиком, подумал, что тот взял что-то от Бена, что-то от Молли, но всё остальное он взял от незнакомых генов, погрузившись в генофонд прошлого, и в результате не был похож ни на кого в долине. Марк слушал очень внимательно — так он слушал в школе то, что его сильно интересовало. Его понимание ситуации было мгновенным и глубоким.

— Почему они считают, что то, что я сделал, это очень плохая вещь? — спросил он, когда Барри замолчал.

Тот посмотрел на своих братьев беспомощным взглядом. “Вот так всё и будет”, — хотел он им сказать. Нет никаких точек соприкосновения. Он был чужим во всех отношениях.

— Как мне вас различать? — спросил вдруг Марк.

— Тебе нет необходимости обращаться к нам по отдельности, — ответил Барри.

Марк встал и спросил:

— Тогда я пойду, заберу свои вещи и перенесу их к вам?

— Да. Прямо сейчас, пока все дети в школе. И сразу возвращайся назад.

Марк кивнул. Но возле двери он остановился, повернулся, посмотрел на каждого и сказал:

— А может всё-таки нарисовать вам маленький, совсем маленький штрих — на кончике ушей, или что-нибудь ещё?

Он открыл дверь и выбежал из комнаты. Они слышали, как он смеялся, несясь во всю прыть по коридору.

Глава 21

Барри осмотрел лекционный зал и увидел в самом дальнем его конце скучающего и сонного Марка. Барри было всё равно — пусть скучает. Трое из его братьев сейчас работали в лаборатории, а четвёртый был занят с родильницами, так что, если эта лекция будет смертельна скучна Марку, ему в любом случае придётся высидеть её до самого конца.

— Проблема, которую мы подняли вчера, как вы помните, — сказал Барри, бросив краткий взгляд на свою тетрадь, — состоит в том, что мы до сих пор не установили причину сокращения клонированных штаммов после четвёртого поколения. Единственным способом, которым мы решали эту проблему, было постоянное пополнение наших запасов за счёт использования детей, рождённых половым путём родильницами. Мы брали их генный материал и клонировали по достижению ими трёхмесячного возраста внутриутробного развития. Таким образом нам удавалось сохранять наши семьи в виде братьев и сестёр, но признаюсь, что это не является идеальным решением проблемы. Можете высказать мне своё мнение о недостатках этого способа? — он замолчал и обвёл всех взглядом. — Карен?

— Имеется лёгкое отличие между детьми, клонированными в лаборатории, и теми, что были рождены родильницами. Внутриутробное развитие и родовая травма немного меняют личность ребёнка, появившегося на свет сексуальным путём.

— Очень хорошо, — сказал Барри. — Будут какие-нибудь комментарии к этому?

— В первые годы клонирование осуществляли после того, как родившиеся дети достигнут двухлетнего возраста, — проговорил Стюарт. — Теперь мы так не делаем, и члены наших семей столь же близки друг другу, как и в случае полноценных клонов.

Барри кивнул и перевёл взгляд на Карла.

— Если у рождённого ребёнка в результате родовой травмы возникнет дефект, мы его отбраковываем, тогда как у клонированных детей всегда всё хорошо.

— Ну, это как раз вряд ли можно считать недостатком нашей системы, — сказал Барри, улыбнувшись. По аудитории тут же пробежала волна весёлого настроения. Он выждал какой-то момент и продолжил: — Наш генетический материал непредсказуем, его прошлое неизвестно, его состав настолько разнообразен, что, если процесс зарождения детей не регулировать и не контролировать, всегда существует опасность появления у новорожденных крайне нежелательных характеристик. Но ещё более опасной является вероятность потери талантов, столь необходимых для нашего сообщества. — Он сделал паузу, чтобы все осмыслили сказанное, и продолжил: — Единственный способ обеспечить наше будущее, то есть сохранить преемственность, состоит в совершенствовании процесса клонирования, и для достижения этой цели нам нужно расширять наши научные возможности, для чего следует увеличить число учёных-исследователей, найти источники пополнения расходуемых материалов и замены изнашиваемого оборудования, создать новые лаборатории и обеспечить бесперебойную доставку всего нам необходимого из этих источников материалов и оборудования.

Поднялась рука, и Барри кивнул.

— Что будет, если мы не сможем достаточно быстро найти нужное нам оборудование в хорошем состоянии?

— Тогда нам придётся перейти к имплантации клонированного плода в утробу родильниц. Мы уже делали это несколько раз, и хорошо овладели соответствующими методами, однако такой приём весьма расточителен в отношении человеческого ресурса, и нам придётся существенно изменить существующие схемы использования родильниц. — Он замолчал и внимательно осмотрел всю аудиторию и затем вновь продолжил: — Наша цель — вообще устранить необходимость в сексуальном размножении. Тогда мы сможем гарантированно планировать своё будущее. Если нам понадобятся строители дорог, мы сможем клонировать пятьдесят или сто человек для выполнения этого задания — мы будем готовить их к этой миссии с самого детства, а потом пошлём прокладывать дороги и выполнять своё предназначение. Мы сможем клонировать строителей лодок и рыбаков, которых пошлём в море, чтобы они нашли косяки рыб, которых увидели первые наши исследователи ещё в водах Потомака. Мы клонируем сто сельскохозяйственных рабочих, чтобы освободить для научной работы тех, кому время от времени приходится пропалывать грядки с морковью.

По рядам студентов прокатилась ещё одна волна смеха. Барри также улыбнулся — они все без исключения отрабатывали положенное время на полях.

— Впервые с тех пор, как человечество появилось на Земле, — сказал он, — среди её жителей не будет неудачников.

— А также и никаких гениев, — раздался ленивый голос, и Барри посмотрел в конец комнаты, где сидел, сгорбившись на стуле, Марк с блестевшими голубыми глазами, и на них играла лёгкая улыбка. Он хитро подмигнул Барри, и снова закрыл глаза — якобы уснул.

— Я могу вам рассказать одну историю, если хотите, — сказал Марк. Он стоял в проходе между двух рядов по три кровати в каждом. У братьев Карверов у всех одновременно случился приступ аппендицита. Они смотрели на него с этих кроватей, и один из них кивнул. Им было по тринадцать лет.

— Однажды жил воджи, — начал Марк и подошёл к окну, возле которого он сел на стул, положив одну ногу на другую. Свет падал на него сзади.

— Что такое воджи?

— Если вы будете задавать мне вопросы, я не расскажу вам истории, — ответил Марк. — Потом поймёте. Этот воджи жил в глухом лесу, и когда наступала зима, замерзал почти до смерти. Это происходило от того, что он вымокал под ледяным дождём, а снег засыпал его с головой, и ему нечего было есть, так как он ел листья, а они уже все осыпались. Однажды летом ему пришла идея, и он пошёл к большой ели и рассказал ей эту идею. Вначале ель даже не стала его слушать, но воджи остался возле неё. Он продолжал разъяснять ели свою идею снова и снова, пока ель не подумала: “Что ей терять? Почему бы и не попробовать?” И ель сказала воджи, чтобы он приступил к работе. День за днём воджи работал над листьями, сворачивал их, превращая в иголки. Затем он пришил их все к веткам ели. После этого он взобрался на вершину дерева и стал кричать и смеяться над ветром, потому что тот уже ничего не мог ему сделать — у воджи теперь был и дом и еда на всю зиму. Другие деревья услышали его и захохотали, и начали рассказывать друг другу о сумасшедшем маленьком воджи, надсмехающимся над ледяным ветром, пока эта история не стала известна самому последнему дереву на краю леса, где начинался один снег. Это был клён, и он засмеялся так, что его листья задрожали. Ледяной ветер услышал его смех и пришёл к нему, разбрасывая повсюду лёд, и спросил, над чем он смеётся? Клён рассказал ледяному ветру о сумасшедшем маленьком воджи, бросившим вызов ветру в его праве срывать листья с деревьев. Ветер мрачнел всё больше и больше и дул всё сильнее и сильнее. Кленовые листья от страха окрасились в красный и жёлтый цвета, а затем упали на землю, и клён остался обнажённым перед ветром. Ледяной ветер подул на юг, и все деревья на его пути задрожали, перекрасились в разные цвета, а потом сбросили свои листья. Наконец, ветер пришёл к ели и закричал, вызывая воджи. Но тот не вышел. Он спрятался глубоко в еловые иголки, где ветер не мог его увидеть и схватить. Ветер со всей силы обдувал ель, она тряслась, но её иголки держались прочно и свой цвет не меняли. Ледяной ветер призвал на помощь ледяной дождь, и ель покрылась ледяными сосульками, но иголки держались плотно, и воджи оставался в сухости и тепле. Ледяной ветер обезумел ещё сильнее и призвал на помощь снег, и снег стал сыпать и сыпать, пока ель не превратилась в снежную горку, однако в глубине её воджи всё равно было тепло и уютно, он сидел у ствола дерева. В конце концов, ель равнодушно потрясла своими ветками, снег упал с неё, и она поняла, что ледяной ветер больше не сможет нанести ей вреда. Всю зиму ледяной ветер выл и выл возле этого дерева, но иголки держались крепко, и воджи было уютно и тепло, а когда он время от времени грыз иголки, ель его прощала, потому что он научил её не уступать, не менять свой цвет и в результате не стоять обнажённой всю зиму и не дрожать перед ледяным ветром, как делали до этого все деревья. Когда пришла весна, все деревья стали умолять воджи и их листья превратить в иголки, и воджи согласился. Но только у тех деревьев, которые не смеялись над ним. Вот почему вечнозелёные деревья круглый год зелёные.

— Это всё? — требовательно спросил один братьев Карверов.

Марк кивнул.

— А кто такой воджи? Ты сказал, что мы узнаем в ходе рассказа.

— Ну, это тот, кто живёт в елях, — ответил Марк, усмехнувшись. — Он невидим, но иногда вы можете услышать его. Он чаще всего смеётся. — Марк спрыгнул со стула. — Я пойду. — И он подбежал к двери.

— Такого существа нет в природе, — выкрикнул один из братьев.

Марк открыл дверь и осторожно выглянул в коридор — ему нельзя было заходить сюда. После этого он посмотрел через плечо на них и сказал:

— Откуда вы можете про это знать? Разве вы когда-нибудь ходили в лес и слушали, как он смеётся? — И он быстро выскочил коридор, пока его не заметили доктор или медсестра.

Однажды перед самым рассветом в конце мая семьи снова стали собираться на пристани, чтобы проводить в путь шесть лодок с братьями и сёстрами. Теперь веселья не было, и никакая вечеринка накануне не устраивалась. Барри стоял рядом с Левисом и вместе с ним следил за приготовлениями. Оба молчали.

Барри понимал, что отменить уже ничего нельзя. Они или достанут те припасы, что хранились в городах, или погибнут. Других альтернатив у них не было. Но цена успеха была очень высока, и он знал, что способов снизить её — нет. Специальная подготовка немного помогла, но не существенно. Также сейчас отправлялась вся группа братьев и сестёр, и это облегчит ситуацию, но не принципиально. За прошлые четыре экспедиции они потеряли двадцать два человека, а ещё двадцать четыре получили сильнейшую психологическую травму, возможно на всю жизнь, и через них пострадали и их семьи. На этот раз отправлялось тридцать шесть человек. Они должны были отсутствовать до наступления первых холодов или осеннего подъёма уровня воды в реках — в зависимости от того, что случится раньше.

Некоторые из отправлявшихся планировали заняться рытьём обводного канала в обход водопада, другие собирались рыть другой канал, соединяющий Шенандоа с Потомаком, чтобы не плыть в дальнейшем через опасные бурные пороги, что серьёзно осложняли плаванье. Две группы должны были курсировать между Вашингтоном и водопадом, доставляя к последнему найденные в городе ещё в прошлые экспедиции материалы. Одна группа будет патрулировать реку, очищая её русло от возникавших каждый год новых заторов.

“Сколько человек вернётся на этот раз?” — с печалью подумал Барри. Сейчас они будут отсутствовать заметно дольше, чем в предыдущие разы, и нынешняя работа была куда опаснее. “Так сколько же?”

— Стройка у водопада поможет им, — сказал вдруг Левис. — Самым гнетущим в поездке будет ощущение собственной беспомощности.

Барри кивнул. Они все сообщали об этом — ощущали собственную беззащитность, словно кто-то следил за ними. Они чувствовали, как мир давит на них, как смыкаются вокруг деревья, стоило только солнцу зайти за горизонт. Он посмотрел на Левиса и хотел ему что-то сказать, но сразу забыл об этом, увидев, как у того нервно подёргивается уголок рта. Левис, сжав кулаки, смотрел на уплывавшие лодки, и подёргивание его рта то усиливалось, то ослаблялось.

— С тобой всё в порядке? — спросил Барри. Левис вздрогнул и отвёл взгляд от реки. — Левис, что-то не так?

— Нет. Увидимся позже, — ответил тот и быстро зашагал прочь.

— Самое сильное травматическое воздействие оказывает пребывание ночью в лесу, — говорил позднее Барри своим братьям. Они находились в своей комнате общежития. В дальнем её конце сидел на койке, скрестив ноги, Марк и наблюдал за ними. Барри игнорировал его присутствие. Они теперь всегда так вели себя в его присутствии, крайне редко обращая на него внимание, если только он сам активно не навязывался им. Но они мгновенно замечали его исчезновение, что он делал весьма часто.

Братья ждали — страх перед тихим лесом был хорошо известен.

— При подготовке детей к их взрослой функциональной деятельности в программу обучения следует внести приобретение опыта длительного пребывания в лесу. Им следует начать с короткого дневного похода, затем отправиться в двухдневный поход с ночёвкой в лесу в палатках и потом постепенно довести такие походы до непрерывного пребывания в лесу в течение нескольких недель.

Брюс покачал в сомнении головой.

— А что, если произойдёт обратный эффект, и они получат такой воздействие, что уже не смогут отправиться в экспедицию? И в результате мы потеряем десять лет упорного труда.

— Мы можем попробовать, — проговорил Барри. — Две группы — одна мальчишеская, а другая девичья. Если после первого похода они проявят сильные признаки неудачи, мы прекратим опыт или, точнее, подождём, когда они станут на год или два старше. В конце концов, им всё равно потом придётся отправиться в лес, и этим мы поможем им легче перенести пребывание в нём.

Они больше не ограничивали число клонов в группах братьев и сестёр шестью, доведя его до десяти.

— У нас восемьдесят детей в районе одиннадцати лет, — сказал Брюс. — Через четыре года они достигнут нужного возраста. Если статистика верна, в первые четыре месяца экспедиции мы потеряем две пятых из их числа вследствие или несчастных случаев, или психологического стресса. Думаю, целесообразно будет попробовать заранее приучить их к жизни в лесу в отлучке от своих братьев и сестёр.

— У них должен быть руководитель, — сказал Боб. — Один из нас.

— Мы уже слишком старые, — скривился Брюс. — Кроме того, мы хорошо знаем, что сами подвержены психологическому стрессу. Вспомни Бена.

— Точно, — поддакнул Боб. — Мы уже слишком старые, чтобы что-нибудь исправить у самих себя. Наши младшие братья начинают перехватывать у нас наши обязанности, а их младшие братья будут готовы перехватить эти обязанности у них, когда это потребуется. Мы заменимы, — подытожил он.

— Ты прав, — признал Барри неохотно. — Это наш эксперимент, и потому нашим долгом является его завершить. Бросим жребий?

— Каждый из нас по очереди должен попробовать себя в качестве руководителя мальчишек, — сказал Брюс.

— Можно и я пойду также? — внезапно спросил Марк, и они все повернулись, чтобы посмотреть на него.

— Нет, — резко ответил Барри. — Мы знаем, что лес тебе никак не повредит, и не хотим, чтобы что-то пошло не так, чтобы не было происшествий, неожиданностей, провокаций.

— Тогда вы все погибнете там, — громко сказал Марк. Он спрыгнул со своей койки, подбежал к двери, но остановился возле неё, обернулся и выкрикнул им: — Вы окажетесь в лесу с кучей плачущих детишек и сойдёте там все с ума, а воджи будет смеяться над вами!

Неделю спустя Боб повёл первую группу мальчик в лес, росший на горе на окраине долины. Каждый нёс небольшой пакет со своим ланчем. Все были одеты в длинные штаны, рубашки с рукавами и в ботинки. Провожая их взглядом, Барри не мог избавиться от мысли, что это ему следовало возглавить первый отряд. Его идея — и он должен был рискнуть первым. Он вздрогнул от злости к себе. Какой риск? Они прогуляются по лесу, пообедают, а потом вернутся домой. Он поймал взгляд Марка, и какое-то время мальчик и мужчина смотрели в глаза друг другу — удивительно похожие, но такие далёкие, что ни о какой одинаковости и речи быть не могло.

Марк отвёл взгляд, но потом опять стал смотреть на мальчиков, которые упорно взбирались на гору и достигли уже кромки леса. Вскоре они исчезли среди деревьев.

— Они потеряются, — сказал он.

Брюс пожал плечами.

— За час или два не потеряются, — сказал он. — В полдень они пообедают и вернутся назад.

Небо было синим с пучками белых кучевых облаков и высокими полосами перистых облаков, которые, казалось, не имели ни начала, ни конца. До полудня оставалось меньше двух часов.

Марк упрямо покачал головой, но ничего не сказал. Он вернулся в класс и вышел из него только в обед. После обеда ему следовало два часа работать в саду, и он как раз ещё находился там, когда за ним прислал Барри.

— Они ещё не вернулись, — сказал Барри, когда Марк вошёл в его кабинет. — Почему ты был так уверен, что они заблудятся?

— Потому что они ничего не знают о лесе. Они просто не могут увидеть в нём многих вещей.

— Каких вещей?

Марк в недоумении пожал плечами

— Да разных вещей, — ответил он. Посмотрев на каждого из братьев, он снова пожал плечами.

— Ты сможешь их найти? — спросил Брюс. Его голос звучал строго, а хмурый лоб прорезали морщины.

— Да.

— Пошли, — сказал Барри.

— Вдвоём с вами? — спросил Марк.

— Да.

Марк посмотрел на него с сомнением.

— Один я найду их куда быстрее.

Барри почувствовал, как его пробрала дрожь, и резким движением отстранился от стола. Теперь он опять себя контролировал.

— Нет, один не пойдёшь. Я хочу, чтобы ты показал мне те вещи, что видишь только ты, а также и то, как тебе удаётся найти дорогу там, где её нет. Пойдём скорее, пока не стало слишком поздно. — Он посмотрел на мальчика, одетого в короткую тунику и босого. — Иди, переоденься, — добавил он.

— Это подходящая одежда, чтобы пойти туда — ответил Марк. — В лесу под деревьями ничего такого нет.

Барри обдумывал, всё, что сказал Марк, пока они приближались к лесу. Он следил за мальчиком, который шёл то рядом с ним, то впереди, и который с радостью вдыхал лесной воздух и чувствовал себя в тихом мрачном лесу, как дома.

Они шли быстро и скоро вошли в лес, где высокие деревья выросли настолько, что своими кронами создали навес, полностью защищавший их от солнца. “Нет никаких теней, никаких указаний, чтобы определить направление”, — думал Барри и тяжело дышал, стремясь не отставать от проворного мальчишки. Марк ни разу не заколебался, ни разу не остановился — всё время уверенно шёл вперёд. Барри не понимал, как он выбирает направление, почему идёт сюда, а не туда. Барри хотел спросить его об этом, но запыхался, взбираясь на гору. Он вспотел, его ноги словно налились свинцом, он не успевал за Марком.

— Давай отдохнём минутку, — проговорил он, и сел на землю, прислонившись к стволу высоченного дерева. Марк было ушёл от него, но теперь вернулся и присел на корточки рядом.

— Объясни, как ты их ищешь? — спросил Барри через какое-то время. — Покажи мне знаки, что они были здесь.

Марк посмотрел на него с большим удивлением.

— Да всё указывает на то, что они были здесь, — сказал он, и показал на дерево, к которому прислонился Барри. — Это дерево горького гикори — видите, вот его орехи. — Он разгрёб грязь и вытащил из неё несколько орехов, которые были наполовину сгнившими. — Мальчишки нашли их и отшвырнули. И здесь также, — добавил он, показывая рукой. — А вот сломанная веточка — кто-то прошёл и сломал её, и она теперь такая кривая. А здесь следы их шагов, хорошо отпечатавшиеся на грязи и втоптанных листьях. Это и есть знаки, показывающие, куда они шли.

Барри и сам увидел эти знаки, когда их показал Марк, но стоило ему перевести взгляд в сторону, как показалось, что и там он видит все эти знаки.

— Вода, — проговорил Марк. — Эти следы оставил таявший снег. Они другие.

— Откуда ты узнал столько всего о лесе? Молли научила?

Марк кивнул.

— Они никогда не могла заблудиться. Она всегда помнила, как выглядят вещи, — стоило ей хоть раз их увидеть, и она запоминала навсегда. Она учила меня. И вообще я родился среди них, и она научила меня, как ими пользоваться. Я не могу заблудиться.

— Ты сможешь научить других?

— Думаю, что да. Ну а теперь, когда я вам показал, вы сможете сами указать направление, куда идти? — Он осмотрел лес, после чего снова повернулся к Барри лицом. — Ну что, вы знаете куда идти?

Барри внимательно осмотрелся. Отпечатавшиеся следы, которые показал Марк, были в том направлении, откуда они пришли. Он увидел признаки протекавшей воды, но, как ни всматривался, других следов увидеть не смог. Нигде ничего. Он посмотрел на усмехавшегося Марка.

— Нет, я не знаю, куда следует идти сейчас.

— Это потому, что там камни, — засмеялся Марк. — Пойдёмте.

Он пошёл вперёд, держась края каменистой тропы.

— Как ты определил, что сюда? — спросил Барри. — На камнях же нет никаких знаков.

— Потому что никаких знаков нигде нет. Вон всё, что осталось. Там! — он указал на изогнутое дерево, довольно крепкое, с более прочными корнями. — Кто-то давно срубил эту ель, и она снова выросла, изогнувшись. Вероятно, это делали неоднократно, потому что она сильно кривая, и камни здесь разбросаны.

Каменистая тропа углубилась и превратилась в русло ручья. Марк внимательно следил за краем тропы и вскоре повернул, указав на отпечатавшиеся следы. Лес стал гуще, и мрак усилился. Густые вечнозелёные деревья покрывали склон, по которому они начали спускаться, и время от времени им приходилось пробираться сквозь смыкавшиеся друг с другом еловые ветки. Земля под ногами была коричневой и пружинящей от опавших за множество лет хвоинок.

Барри затаил дыхание, чтобы прислушаться к тишине огромного леса, и понял, почему другие говорили о присутствии чего-то, что наблюдало за ними, когда они шли мимо деревьев. Тишина была такая плотная, что напоминала мир сновидений, в котором кто-то мог кричать, открывая рот, и не было слышно ни звука, и где музыканты играли в оркестре, а звук их инструментов еле-еле доносился. Позади себя он чувствовал, как деревья всё ближе и ближе приближаются к нему.

Затем внезапно, словно какой-то прорыв, когда что-то медленно нарастало, а потом вырвалось наружу, он осознал, что слышит нечто поверх тишины, нечто похожее на голос или голоса, которые шептали, смешиваясь в неразборчивые слова. Как и у Молли, подумал он, когда дрожь страха стала окутывать его. Но голоса утихли. Марк остановился и внимательно осмотрелся вокруг.

— Они были здесь дважды, — сказал он. — Должно быть, они пообедали выше на горе и спустились сюда на обратном пути. Но тут заблудились, не зная, куда идти дальше. Видите, они далеко зашли и на обратном пути стали слишком отклоняться в сторону от той дороги, по которой пришли сюда.

Барри ничего не видел, что указывало бы на такой ход событий, но он понимал, что сам сейчас полностью беспомощен в этом тёмном лесу и может только следовать за мальчиком, куда бы он его не повёл.

Они поднялись выше, и там ели поредели и вдоль ручья в основном росли осины и тополя.

— Вы же понимаете, что раньше ничего подобного они никогда в своей жизни не видели, — сказал Марк с отвращением. Он стал двигаться быстрее. Потом остановился, и ухмылка стала то появляться, то исчезать на его обеспокоенном лице. — Некоторые из них начали бегать здесь, — сказал он. — Подождите. Проверю — это они перегруппировались, или нам придётся кого-то из них искать по отдельности, — и Марк исчез, даже не закончив говорить. Барри сел на землю и стал ждать. Почти мгновенно голоса вернулись. Он всматривался в деревья, казавшиеся неподвижными, но он знал, что там, наверху, их ветки колышутся от ветра, и они должны издавать похожий на шёпот звук, но всё равно упорно вслушивался в эти голоса. Он наклонился и прижал голову к коленям, пытаясь силой мысли заставить эти голоса стихнуть.

У Барри ужасно болели ноги, и ему было очень жарко. Он чувствовал, как по спине стекают струйки пота и ещё сильнее от этого сутулился, так что его рубашка ещё плотнее облегала плечи, впитывая пот. Он понял, что они не смогут отправить своих людей жить в лесу. Это была враждебная среда для них, пронизанная духом злобы и способная задушить, свести с ума, убить. Он чувствовал чьё-то присутствие, оно давило, прижималось к нему, дотрагивалось до него … Внезапно он вскочил и пошёл в том направлении, куда ушёл Марк.

Глава 22

Барри услышал голоса, но на этот раз настоящие, детские голоса. Он подождал.

— Боб, с тобой всё хорошо? — крикнул он, когда его брат появился в поле зрения. Боб выглядел весьма потрёпанным — всё лицо было в грязи, и он тяжело дышал. Боб кивнул.

— Они взбирались на вершину горы, — вдруг послышался голос Марка, стоявшего недалеко от Барри. Он подошёл незаметно, и Барри увидел его только тогда, когда Марк заговорил.

Теперь показались и еле тащившиеся мальчики, и выглядели они куда хуже Боба. Многие из них плакали. Как Марк и говорил, подумал Барри.

— Мы подумали, что сможем понять, где находимся, если взберёмся повыше, — сказал Боб и посмотрел на Марка, словно ожидал услышать его одобрение.

Но Марк в отрицании покачал головой.

— Всегда спускайтесь вниз, следуя вдоль ручья, если не знаете, где находитесь, — сказал он. — Он выведет вас к речушке, та впадает в реку, а двигаясь вдоль её берега против течения, вы выйдете к тому месту, откуда отправились в путь.

Мальчики смотрели на Марка с неприкрытым восхищением.

— Ты знаешь путь назад? — спросил один из них.

Марк кивнул.

— Отдохнём несколько минут вначале, — сказал Барри. Голоса исчезли. Лес был явно мрачным, необитаемым местом.

Марк быстро повёл их вниз, но не по тому пути, по какому они поднялись сюда и по какому он их выслеживал, а по кратчайшему, и через полчаса они уже увидели долину.

— Было ошибкой подвергать их такому риску! — сказал в раздражении Лоуренс на первом заседании совета после авантюры с походом в лес.

— Необходимо обучить их жизни в лесах, — сказал Барри.

— Им не придётся там жить. Самую лучшую вещь, что мы сможем сделать с лесами, это вырубить их, и как можно скорее. Мы организуем нашим людям пристанище возле водопада, а возле него никакого леса не будет, как и здесь.

— Но стоит вам покинуть вырубленный участок, лес сразу же даст о себе знать, — возразил Барри. — Все сообщают об одном и том же охватывавшем их ужасе — об ощущении, что деревья угрожающе надвигаются на них. Они должны научиться жить среди деревьев.

— Они никогда не будут жить в лесу, — категорично заявил Лоуренс. — Они всегда будут жить в общежитии на берегу реки, а когда отправятся в путешествие, то будут плыть в лодке по реке. Надо будет сделать привал — они выберут поляну без деревьев или заранее вырубленную в лесу площадку. — Свои слова он подтверждал, ударяя кулаком по крышке стола.

Барри с печалью в глазах смотрел на Лоуренса.

— Наши лаборатории смогут функционировать ещё только пять лет, Лоуренс! Пять лет! В долине сейчас проживает почти девятьсот человек. Большинство дети, и мы обучаем их добывать пищу и всё остальное, необходимое для нашего существования. И они не найдут это на берегах ваших прирученных рек! Им придётся совершать вылазки в Нью-Йорк, Филадельфию, Нью Джерси. И кто же будет идти перед ними и вырубать леса? Мы сейчас обучаем этих детей выживать в лесу, иначе мы все погибнем!

— Ошибка — ввязываться в это, — сказал Лоуренс. — Нам следовало подождать возвращения последней экспедиции и понять, сколько и чего мы сможем сейчас раздобыть, прежде чем предпринимать такие походы в лес.

Барри не согласился.

— Это опасный подход. Мы приняли решение, потому что пока мы ждём, в городах остаётся всё меньше и меньше того, в чём мы нуждаемся. И нам нужно спасти хотя бы то, что мы можем. Без этого мы рано или поздно умрём, скорее поздно, но это слабое утешение, так как конечный результат всё равно неизбежен. Мы не можем существовать без инструментов, оборудования и информации, хранящихся в городах. И теперь мы твёрдо решили следовать этому пути и должны сделать всё возможное, чтобы эти дети были как можно лучше подготовлены к выживанию, когда мы пошлём их выполнить свою миссию.

Пять лет — вот что им осталось, подумал он. Пять лет, чтобы найти источник замены лабораторного оборудования — трубы, резервуары из нержавеющей стали … Компьютерные компоненты, различные электрические провода, микросхемы … Они знали, что все необходимые им вещи было надёжно спрятаны — это подтверждали найденные ими документы. Они могут найти эти склады, сухие, хорошо укрытые от непогоды и с полками, ломящимися от так нужных им материалов. Они рисковали, породив такое большое количество детей, при этом осознавая все последствия этого шага. Им всем могло не хватить еды — в совете шли бесконечные споры, сможет ли долина прокормить такое множество людей. Для обнаружения и доставки необходимого оборудования им требовалось много людей, и через пять лет они узнают, насколько оправданным был их риск.

Четыреста пятьдесят детей в возрасте от пяти до одиннадцати лет — вот, что было на кону, подумал Барри. Вот, чем они рисковали. И через четыре года восемьдесят из них покинут долину и, возможно, навсегда, и, даже если вернутся лишь некоторые из них, но доставят нужные им материалы и информацию о Филадельфии или Нью-Йорке, риск полностью оправдает себя.

Было принято решение, что процесс подготовки, предложенной Барри, продолжится, но по экспериментальной схеме для трёх групп — тридцати детей. И если обстановка нанесёт детям непоправимую психологическую травму, эксперимент будет немедленно прекращён. Барри был доволен заседанием.

— И что мне от этого будет? — поинтересовался Марк.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что вы получаете наставника, братья и сёстры получают соответствующую подготовку, а что я получаю от этого?

— А ято ты хочешь? Твоя среда общения теперь намного расширится.

— Они не дружат со мной, — заметил Марк. — Они только слушают меня и делают то, что я говорю, потому что боятся леса, а я нет, но они не дружат со мной. Я хочу иметь свою собственную комнату.

Барри взглянул на своих братьев и понял, что они мгновенно согласились на это. Было неудобно, что мальчик находился в их общей комнате, где они жили. По взаимному согласию они не вытаскивали свой матрац в присутствии мальчика и подвергали свою речь цензуре.

— Но не в общежитии, а в этом здании, — кивнул Барри, соглашаясь.

— Хорошо.

— Ближайший план будет следующим. Раз в неделю каждая группа станет выходить в лес ровно на один час, при этом не удаляясь от кромки леса далее, чем на несколько минут ходьбы. После ряда таких прогулок, ты начнёшь заводить их дальше и на более длительное время. Есть какие-нибудь игры, в которые ты мог бы поиграть с ними, чтобы помочь быстрее привыкнуть к лесу?

Идей, предполагавших более активное подключение Марка к процессу обучения, предложено не было.

Марк сидел на ветке, укрытый густой листвой, и наблюдал, как мальчики бродили по окраине поляны, пытаясь найти тропу, по которой он приказал им идти. Они ведут себя, словно слепые, с удивлением подумал он. Единственной их заботой было находиться вместе и не отлучаться друг от друга ни на шаг. Это была уже третья попытка Марка сыграть с клонами в эту игру — две другие группы ранее потерпели неудачу.

Вначале ему нравилось водить их в лес — для него их восхищение им было неожиданным и приятным, — и ему показалось даже, что поделившись своими знаниями, уменьшит расстояние, разделявшее их, и тогда они смогут вместе играть среди шепчущих деревьев. Но теперь он понял, что его надежды ошибочны. Различия только расширялись, а первоначальное восхищение им трансформировалось в нечто другое, что он не мог разобрать. Казалось, они не стали любить его сильнее, чем прежде, где-то боялись, но в любом случае всё равно отвергали.

Он присвистнул и смотрел, как они ищут тропинку — они вместе колыхались туда-сюда, как трава под порывами ветра. Даже зная направление, куда идти, они не могли её найти. Он слез с дерева, частично скользя по стволу, частично перепрыгивая с ветки на ветку. Он присоединился к мальчикам, поглядев на Барри, которому тоже не нравилось происходившее.

— Мы пойдём назад? — спросил один из мальчиков.

— Нет, — ответил Барри. — Марк, я хочу, чтобы ты с двумя мальчиками отошли на небольшое расстояние и спрятались. Посмотрим, смогут ли остальные вас найти.

Марк согласился. Он осмотрел десять мальчишек и понял, что разницы нет, кого из них выбрать. Он показал на двух ближайших к себе, повернулся и пошёл в лес, а эти двое последовали за ним.

Он оставлял после себя знаки, и любой, имеющий глаза, мог увидеть их. Как только они скрылись из поля зрения основной группы, Марк стал обходить её по кругу, чтобы оказаться с противоположной стороны от поляны, где они находились, но делал это медленно, не отходя от тех двоих не далее, чем на три фута, иначе бы они потерялись. Наконец, он остановился. Марк приложил палец к губам, и эти двое кивнули, сели и стали ждать. Они выглядели очень испуганными, схватились за руки и прикасались ногами друг к другу. Mарк слышал, что их братья на поляне не следовали по следам, а просто шли прямо на них. Слишком стремительно, подумал он. Способ их передвижения был небезопасным.

Двое братьев, что были с ним, вдруг подскочили, и в поле зрения появились остальные. Их воссоединение было радостным и триумфальным, и даже Барри выглядел довольным. Марк отступил на несколько шагов и просто смотрел — его предупреждение не лезть в глухой лес, было забыто.

— Достаточно на сегодня, — сказал Барри. — Очень хорошо, парни. В самом деле, очень хорошо. Кто знает дорогу домой?

Все буквально сияли от своего первого успеха в лесу и, смеясь, толкаясь локтями, указывали во все направления. Барри смеялся вместе с ними.

— Лучше я поведу вас домой, — сказал он.

Он огляделся в поисках Марка, но того нигде не было. На мгновение Барри охватил страх. Но он быстро прошёл, так что Барри даже не заметил его. Он сразу направился к огромному дубу, который был на краю леса перед долгим спуском в долину. По крайней мере, он уже научился этому, подумал Барри, и мальчики должны были этому научиться. Но улыбка триумфа от их успеха сошла на нет, и он почувствовал тяжесть сомнений и разочарование.

Он дважды оглядывался, пытаясь обнаружить Марка, но не замечал его в глухом лесу. Марк видел, что Барри оглядывается в его поисках, но не показывался. Он следил за тем, как мальчишки спотыкаются, смеются, прикасаются друг к другу, и у него появилась резь в глазах, в животе пустота, граничащая с дурнотой. Когда они скрылись из вида в долине, он растянулся на земле и стал смотреть сквозь ветки на небо, расчерченное ветками на отдельные пятна цвета — белое на чёрном или чёрное на белом. Он так прищурился, что чёрное ушло, и на первый план вышли светлые участки, а потом всё вернул обратно.

— Он ненавидят меня, — прошептал Марк, и деревья зашептали ему в ответ, но он не разобрал ни слова. Это лишь листья на ветру, подумал он, нет никаких голосов. Он сел и бросил горсть гнилых листьев в ближайшее дерево. И тут ему послышалось, словно кто-то засмеялся. Воджи. — Ты не настоящий, — тихо проговорил Марк. — Я тебя выдумал. Ты не можешь смеяться надо мной.

Но звук становился громче. Марк внезапно встал и посмотрел на мрачную тучу, что собиралась весь день. Теперь и деревья начали выкрикивать ему предупреждения, и Марк поспешил вниз по склону, но не в направлении Барри, а к старой ферме.

Дом был полностью скрыт зарослями кустов и деревьев. Словно замок Спящей Красавицы, подумал он, продираясь к усадьбе. Ветер завыл, подняв в воздух пыль, ветки и сорванные с деревьев листья. Марк забрался в кусты, и под их прикрытием ветер как бы отодвинулся далеко. Небо мгновенно потемнело, и ветер стал опасным, как ему было известно. Они называли его торнадо. Два года назад случилось несколько торнадо, и сейчас их все боялись.

У дома он не останавливался, а открыл угольный жёлоб, скрытый под разросшимся плющом, и съехал по нему прямо в тёмный подвал. Там он нащупал свечу и спички и поднялся наверх в спальню, где стал смотреть на непогоду через забитое досками окно. Дом сейчас стоял с заколоченным дверями и окнами и закрытыми дымоходами. Они решили, что ему нечего проводить время в одиночестве в этом доме, однако они не знали об угольном желобе, и в итоге наоборот сделали ему укромное убежище, где никто не догадается его искать.

Ураган прогрохотал по долине и ушёл так же быстро, как и пришёл. Сильный ливень превратился в моросящий дождик, потом и он стих, и вновь засияло солнце. Марк отошёл от окна. В спальне имелась лампа. Он зажёг её и стал рассматривать картины своей матери, как он много раз делал с тех пор, как поднялся с ней на гору. Она знала, подумал он. На её картинах присутствовал всегда только один человек — в полях, у двери, на берегу реки или океана. Всегда один — она знала, на что это будет похоже. Неожиданно он зарыдал, упал на пол и плакал, пока не обессилел.

Затем он уснул. Ему приснилось, что деревья взяли его за руки и привели к маме, она обняла его крепко и стала рассказывать истории, и они вместе смеялись над ними.

— Получается? — спросил Боб. — Смогут они обучиться жить в дикой природе?

Позабытый докторами, Марк сидел в углу комнаты на полу, скрестив ноги. Он оторвался от книги и прислушался к ответу.

— Я не знаю, — ответил Барри. — Постоянно, думаю, нет, а на короткое время, да. Но они никогда не станут лесными жителями, если ты это имеешь в виду.

— Стоит ли нам начать занятия с остальными следующим летом? И получили ли эти ребята достаточный опыт, чтобы осуществлять более масштабные эксперименты?

Брюс пожал плечами.

— Мы обучались вместе с ними, — проговорил он. — И я знаю, что не хочу возвращения в эти мрачные леса. Я уже жду новых дней всё с большим и большим страхом.

— Я тоже, — сказал Боб. — Вот почему я поднимаю этот вопрос. Есть ли реальная польза?

— Вы говорите о походе с ночёвкой на следующей неделе? — спросил Барри.

— Да. Я не хочу идти в этот поход. Я знаю, что мальчики очень боятся его. Ты же сам это хорошо знаешь.

Барри кивнул.

— Мы с вами хорошо знаем, что случилось с Беном и Молли. А что будет с этими детьми, когда они отправятся в экспедицию и будут проводить в лесу ночь за ночью? Если наша подготовка облегчит им жизнь потом, мы должны пойти на это.

Марк повернулся к своей книге, но он не видел её. Что с ними со всеми происходит, думал он. Почему они так боятся? В лесу нет ничего такого. Нет животных и никого другого, кто бы мог нанести рану. Может они слышат голоса, и боятся их? Но если и они слышат голоса, значит, эти голоса настоящие. Марк почувствовал, что его пульс резко подскочил. Несколько последних лет он считал, что слышимые им голоса — это просто шум листьев, и он лишь притворяется, считая их за реальные голоса. Но если и братья их слышат, значит, голоса существуют по-настоящему. Братья и сёстры никогда ничего не выдумывают — они не знают, что такое выдумывать. Марк захотел засмеяться, но удержался, чтобы не привлечь их внимание. Они спросят у него, что его развеселило, и он понимал, что ни за что не скажет им правды.

Лагерь разбили на поляне в нескольких милях от долины. Двадцать мальчиков, десять девочек, два доктора и Марк сидели у костра и ели сваренную на нём еду. Марк вспомнил, что в последний раз, когда он сидел у костра, он ел попкорн. От воспоминания он часто заморгал, но удержался, и оно постепенно угасло. Клоны чувствовали себя напряжённо, но заметного испуга не проявляли. Собственная многочисленность внушала им уверенность, а шум их голосов перекрывал шум леса.

Они пели, и кто-то попросил Марка рассказать про воджи, но Марк, покачал в отрицании головой. Барри лениво спросил, что это за воджи такой, но дети-клоны слегка толкнули друг друга локтями и сменили тему. Барри махнул на это рукой. Какие-то детские вещи, до которых взрослым нет дела, решил он. Марк рассказал другую историю, потом они немного попели, и пришло время разложить одеяла и укладываться спать.

Много позже Марк сел и стал прислушиваться. Наверное, один из мальчиков вышел по нужде, подумал Марк, лёг обратно и почти сразу заснул.

Отошедший мальчик споткнулся и схватился, чтобы удержаться, за ствол дерева. От костра оставались лишь одни угли, но тут они внезапно исчезли. На мгновение он заколебался, но полный мочевой пузырь требовал освобождения, а мальчишка не захотел справлять нужду прямо у дерева. Барри им ясно объяснил необходимость своевременного посещения туалета перед сном, а до соответствующей канавы было шагов двадцать. Однако с каждым шагом это расстояние, казалось, не уменьшалось, а увеличивалось, и его охватил внезапный страх, что он заблудился.

— Если вы заблудились, — сказал Марк, — первым делом надо сесть и подумать. Не бежать, сломя голову. Успокоиться и подумать.

Но он не мог сесть прямо здесь — он повсюду слышал голоса, смех воджи, и что-то явно к нему приближалось. Он побежал, не разбирая направления и зажав уши руками в попытке заглушить голоса, становившиеся всё громче и громче.

Что-то схватило его и разорвало ему бок. Он почувствовал, ка полилась кровь и завизжал диким криком.

В лагере проснулись его братья и сели в ужасе. Дэнни!

— Что случилось? — требовательно спросил Барри.

Марк встал, пытаясь прислушаться, но всё заглушали крики братьев.

— Дэнни! Дэнни!

— Скажи им, чтобы заткнулись, — потребовал Марк. Он напряжённо вслушивался. — И чтобы оставались здесь, — приказал он и направился к канаве, служившей туалетом. Теперь он услышал, как мальчик, отчаянно крича, мечется где-то в кустах. Внезапно его крики прекратились.

Марк усиленно вслушивался, но лес оставался безмолвным. Позади него в лагере царил хаос, а впереди была тишина.

Несколько минут он вслушивался, не двигаясь. Видимо, Дэнни упал и поранился. Скорее всего, он без сознания. Было слишком темно, чтобы Марк мог его найти по следам, — только на звук. Марк нехотя вернулся в лагерь. Никто не спал, и все разделились на три кучки — даже доктора жались друг к другу.

— Я не могу его найти в темноте, — сказал Марк. — Надо ждать до утра. — Никто не двигался. — Разожгите костёр. Может он увидит свет и вернётся к нему.

Одна группа мальчиков начала усиленно кидать дрова в костёр, полностью загасив тлеющие угли. Боб взялся за разжигание костра, и вскоре у них вновь ярко полыхал огонь. Братья Дэнни сидели, сбившись в кучу и замерев, и выглядели они измученными и очень напуганными. Они могут найти его, подумал Марк, но очень боятся идти за ним в тёмный лес. Один из них заплакал, и тут же, как по команде, они заплакали все вместе. Марк отошёл от них и вернулся к опушке леса, чтобы попытаться вновь что-то услышать.

С первыми лучами рассвета Марк пошёл по следу пропавшего мальчика. Он бросался то вперёд, то назад, делал зигзагообразные движения, приближаясь вплотную то к кусту, то к дереву. Затем он пробежал сто ярдов по прямой и остановился у валуна. На камне была кровь. Он дотронулся до еловой ветки. Затем он снова побежал, теперь быстрее — вверх по склону … Марк остановился, всматриваясь в возвышение, и понял, что его там ждёт. Он побежал, потом замедлился, перейдя на шаг. Не наступая на следы Дэнни, он шёл рядом и читал по ним всё, что произошло.

На вершине имелась узкий известняковый кряж. В лесу было много таких скальных выступов, и обычно один из склонов выступа был круче другого и с обилием камней. Марк стоял на вершине кряжа и смотрел на тридцатифутовый каменистый склон, покрытый редкой растительностью. На нём среди камней он увидел изогнутое тело мальчика. Своими раскрытыми глазами тот словно рассматривал бледное бесцветное небо. Марк не стал спускаться. Сидя на корточках, он несколько мгновений смотрел на лежавшую фигуру, потом встал и медленно пошёл обратно.

— Он умер от потери крови, — сказал Барри, когда они принесли тело в лагерь.

— Они могли спасти его, — заметил Марк, не глядя на братьев Дэнни, что стояли в шоке все серые, словно воск. — Они могли обратиться к нему напрямую. — Он встал. — Будем спускаться в долину?

Барри кивнул. Вместе с Бобом они несли тело погибшего на носилках, сделанных из связанных тонких веток. Марк довёл их до окраины леса и повернулся идти назад

— Надо убедиться, что костёр не разгорится, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, тут же растворился среди деревьев.

Барри положил девять братьев, находившихся в шоке, в больницу. Но никто их больше не видел, да и не поинтересовался впоследствии их судьбой.

На следующее утро Барри пришёл в лекционный зал до того, как аудитория стала заполняться студентами. Марк уже занял своё место в конце зала. Барри кивнул ему и стал раскладывать свои бумаги. Подняв глаза, Барри заметил, что Марк пристально смотрит на него. “Его глаза сияют как два голубых озера, покрытых коркой льда”, — подумал Барри.

— Что такое? — наконец спросил он, убедившись, что Марк упорно не отводит взгляда.

Марк смотрел ему прямо в глаза.

— Нет отдельной личности, есть только сообщество, — сказал он уверенно. — То, что правильно для сообщества, правильно и для отдельной личности вплоть до смерти. Отдельное не существует, существует только целое.

— Откуда ты это узнал? — спросил резко Барри.

— Прочитал в книге.

— Где ты взял эту книгу?

— В вашем кабинете. С какой-то полки.

— Тебе запретили входить в мой кабинет!

— Не имеет значения. Я уже прочитал её. — Марк встал, его глаза блестели и, казалось, что изменился даже их цвет. — Эта книга лжёт, — сказал он уверенно. — Все они лгут! Я сам по себе. Я индивидуум! Я один! — Он пошёл к двери.

— Марк, подожди минутку, — попросил Барри. — Ты когда-нибудь видел, что случается с муравьём, который попадает не в свой муравейник?

Стоя у двери Марк кивнул.

— Видел. Но я не муравей.

Глава 23

В сентябре на реке показались лодки, и народ собрался у причала встречать их. Стоял прохладный, дождливый день. Холод делал пейзаж унылым, а лодки плохо просматривались из-за тумана, пока не приблизились к берегу достаточно близко. Встречающие помогли измождённым людям выгрузиться на берег, и, когда подсчитали число погибших, осознание того, что девять человек потеряны навсегда, омрачило возвращение.

На следующую ночь состоялась Церемония по ушедшим, после чего выжившие сбивчиво рассказали свою историю. Назад вернулись пять лодок, одну из которых буксировали почти весь обратный путь. Одна лодка перевернулась у устья Шенандоа — они нашли её разбитой без выживших людей, и весь груз с хирургическим оборудованием утонул в реке. Другая повреждённая лодка пострадала от шторма, который перевернул её и уничтожил груз, состоявший из разных карт, справочников, описаний складов и хранилищ — целую кучу бумаг, которые могли оказаться им очень полезными.

Началось строительство базы у водопада, но прорыть обходной канал, как планировалось, оказалось невозможным. Уровень воды в нижнем течении реки неоднократно повышался, и река постоянно затапливала их строительство. Всё, чего они смогли добиться, это превратили окружающую местность в сплошное болото, преображавшееся в топкую грязь, когда река спадала. А самым худшим для них был холод — когда они достигли Потомака, холод стал их настоящим бичом. Начались заморозки, листья опали раньше срока, и река словно онемела. Большинство из растений погибло — выжили лишь самые выносливые. Холод свирепствовал в Вашингтоне, и рытьё канала было настоящим адом.

Снег выпал в долине в этом году очень рано — 1-го октября. Он пролежал неделю, пока ветер не переменился на южный и не растопил его. В редкие ясные дни, когда светило яркое солнце и туман исчезал, на далёких горных хребтах можно было видеть лежащий на них снег.

Уже позже, оглянувшись на эту зиму, Барри скажет, что она оказалась решающей, но тогда она виделась обычной в череде сменяющих друг друга сезонов.

В один из дней, когда ярко светило солнце, начал таять снег, и стояла тёплая погода, Боб позвал его посмотреть на кое-что. Барри надел тёплый плащ и пошёл за Бобом. В центре двора между новыми общежитиями стояла снежная скульптура. Это была мужская обнажённая фигура высотой в восемь футов с ногами, переходившими в основание в виде пьедестала. В одной руке фигура держала дубинку, или возможно, факел, а другая была опущена вниз и висела вдоль тела. Ощущение жизни, движения легко угадывались. Это был человек, куда-то направлявшийся, уверенно шагавший вперёд.

— Марк? — проговорил Барри.

— А кто же ещё?

Барри медленно подошёл к скульптуре. Возле неё находились и другие любопытствующие, преимущественно дети, но число взрослых увеличивалось — к снежной фигуре постоянно подходили люди, и толпа росла. Маленькая девочка посмотрела на фигуру, а потом отошла и стала лепить снежок, после чего бросила его в статую. Барри схватил её за руку, прежде чем она бросила следующий.

— Не делай этого, — сказал он.

Она посмотрела на него пустым взглядом, потом такой же взгляд бросила на фигуру, а попробовала вырваться от него. Он отпустил её, и она юркнула в толпу. К ней подбежали её сёстры. Они дотронулись друг до другу, убеждаясь, что у всех всё хорошо.

— А что это там? — спросила одна из них, так как толпа закрывала от неё статую.

— Просто снег, — ответила маленькая девочка. — Просто снег.

Барри посмотрел на неё. Ей около семи, подумал он. Взяв на руки, он поднял её вверх, чтобы она смогла рассмотреть снежную фигуру.

— Скажи мне, что это, — попросил он.

Она извивалась в его руках, пытаясь вырваться.

— Снег, — сказала она. — Это просто снег.

— Это человек, — сказал он резко.

Она посмотрела на него удивлённо и повернулась к фигуре. Затем она уверенно помотала головой. Одну за другой он поднимал девочек, чтобы они разглядели скульптуру, но все видели только снег.

Позже Барри с братьями обсудили это событие со своими более младшими братьями, и молодые доктора были невнимательны и пренебрежительны, считая произошедшее сущим пустяком.

— Младшие дети не видят в этом фигуру человека. Ну и что такого? — спросил Эндрю.

— Я не знаю, — ответил медленно Барри. Он не мог объяснить, почему это важно, но понимал, что это так.

Днём снег немного подтаял, но ночью хорошо смёрз. Утром, когда лучи солнца упали на статую, она ярко засверкала. Барри в течение дня несколько раз выходил взглянуть на неё. На следующую ночь кто-то в одиночку или с помощниками вышли и разломали статую, втоптав её остатки в землю.

Два дня спустя четыре группы мальчиков сообщили об исчезновении их матрацев. Они обыскали комнату Марка, другие места, где он мог спрятать матрацы, но ничего не нашли. Марк начал лепить новую статую, на этот раз женскую. По всей видимости, она должна была составить пару статуи мужчины. Эта фигура простояла до весны, но вскоре она превратилась в мало узнаваемый ком снега, который, то подтаивал, то опять намерзал всю зиму.

Следующее происшествие случилось вскоре после празднования Нового Года. Барри пробудила от глубокого сна чья-то рука, настойчиво трясшая его за плечо.

Он сел, чувствуя себя сонным и не понимающим, что происходит, как будто его куда-то долго тащили. Наконец, он осознал, что сидит в своей постели замёрзший, ничего не соображающий, и, тупо моргая, смотрит на молодого человека, стоявшего перед ним.

— Барри, просыпайся! Срочно! — вначале послышался голос Энтони, а потом проявилось и его лицо. Другие братья также просыпались в это время.

— Что случилось, — встрепенулся Барри.

— Поломка в компьютерном зале. Ты нам нужен.

Когда Барри с братьями пришли в лабораторию, Стивен со Стюартом уже разбирали компьютер. Несколько молодых братьев занимались отсоединением трубок в резервуарах от главного терминала, чтобы вручную регулировать подачу всего необходимого. Другие молодые доктора следили за показаниями датчиков в резервуарах. Сцена упорядоченного хаоса, подумал Барри, если только тот может существовать. Двенадцать человек быстро выполняли каждый свою работу, только вот она не была их обычной работой. Проходы быстро заполнялись людьми, сновавшими между резервуарами, — каждую минуту в лаборатории появлялись новые группы работников.

Эндрю взял на себя командование, с удовлетворением подумал Барри. Всех новоприбывших сразу распределяли по отделениям, и он скоро оказался следящим за семинедельными эмбрионами. В резервуарах находилось девяносто зародышей в разной стадии развития. Две группы подлежали изъятию из эмбрионов и помещению в палату недоношенных, но их шансы на выживание резко снижались. С его группой зародышей всё было нормально, но он слышал бормотание Брюса в другом конце прохода и понял, что там назревают проблемы. Уровень солей калия резко повысился, и эмбрионы были отравлены.

Учёные избаловались, подумал Барри, — они настолько привыкли к тому, что компьютер следит за амниотическими жидкостями, что растеряли свои навыки. Метод проб и ошибок для эмбрионов не подходил. Единственный ещё живой зародыш из той группы был отключён от питания. Больше никаких случайных пасьянсов. Члены другой группы пострадали меньше — передозировку получили лишь четыре эмбриона, и шесть остальных оставили развиваться дальше.

Всю ночь они внимательно следили за поступавшими к эмбрионам жидкостями, добавляли соль по мере надобности, разбавляли, если уровень соли повышался сверх требуемого, контролировали температуру и кислород. И к рассвету Барри почувствовал себя так, словно сам плывёт в потоке амниотической жидкости. Компьютер ещё не починили, и контроль за состояние резервуаров приходилось вести круглосуточно.

Кризис длился четыре дня, и за это время они потеряли тридцать четыре человеческих зародышей и сорок девять эмбрионов животных. Когда обессиленный Барри, наконец, рухнул в кровать, он понял, что потери животных были более тягостными. Они зависели от выделений из их желез внутренней секреции, а также от веществ, извлекаемых из костного мозга и крови животных. Позже, погружаясь в сон, успел он подумать, они будут беспокоиться о последствиях этой потери.

— Никаких “может быть”! Нам нужны комплектующие для компьютера сразу же, как растает снег. Если это опять повторится, я уже не знаю, как мы справимся с поломкой. — Высокий и худой Эверетт был специалистом по компьютерам. Ему было едва за двадцать, а может ещё и не исполнилось двадцати. Старшие братья уважали его, и это свидетельствовало, что он прекрасно знал, о чём говорит.

— Новая лодка с колёсным паровым механизмом будет готов к лету, — проговорил Лоуренс. — Если дорожной бригаде получится выехать достаточно рано для проверки объездного пути …

Барри перестал его слушать. Шёл снег. Крупные, лениво падающие снежинки, не спешили опуститься на землю и носились в воздухе в разные стороны. Он не мог увидеть ничего дальше ближайшего общежития, расположенного всего в двадцати ярдах от окна. Дети были в школе, впитывая всё, что им рассказывали. Положение в лаборатории удалось стабилизировать. Всё у нас получится, говорил он себе. Осталось продержаться, если только получится, всего четыре года. Это не так уж и много, и тогда от стадии эксперимента они перейдут в стадию доказанной теории.

Снег продолжал падать, и он удивился, насколько каждая снежинка индивидуальна. Подобно миллионам удивлявшихся людей до него, он подумал, как сложна природа. И вдруг его пронзила мысль, а испытывает ли Эндрю, кем он был сам в тридцать лет, недоумение по поводу сложного характера природы. Барри задал себе вопрос, а видят ли младшие дети, как отличаются друг от друга все снежинки. Если бы им приказали в качестве экзамена рассмотреть их, смогли бы они обнаружить различие в форме снежинок? Возникнет ли у них мысль о том, насколько это удивительно? Или они воспримут это задание как один из уроков из огромного числа уроков, что им надо усвоить, и не получат от данного знания ни удовольствия, ни удовлетворения?

Он почувствовал озноб и вновь подключился к собранию. Но мысли его всё равно были шире. Да, они обучились всему, чему можно, подумал Барри. Они могут делать всё то, что мог делать и он со своими братьями, но они не придумали ничего нового — они не смогли даже воспринять великолепную скульптуру Марка.

После заседания он вдвоём с Лоуренсом решили взглянуть на новую лодку с колёсным механизмом.

— Всё имеет первостепенное значение, — проговорил Барри. — Абсолютно всё.

— Да, — отозвался Лоуренс, — ты прав. Все дела имеют первостепенное значение. Барри, у нас тут сейчас всё очень хрупко. Всё очень хрупко.

Барри кивнул. Без компьютеров они смогут вручную справиться лишь с несколькими резервуарами — все остальные придётся выключить. Без деталей для генератора им придётся резко сократить потребление электроэнергии, и начать готовить пищу на дровах и читать под свет свечей. Без лодок они не смогут добраться до городов, где различные запасы портились всё сильнее и сильнее с каждым годом. Без пополнения численности рабочих и инженеров они не смогут поддерживать в надлежащем состоянии объездные дороги и русла рек, чтобы по ним могли перемещаться лодки …

— Ты читал когда-нибудь стихотворение о нехватке гвоздя? — спросил Барри.

— Нет, — ответил Лоуренс и посмотрел на него с удивлением. Барри лишь покачал головой.

Они понаблюдали несколько минут, как работала бригада строителей лодок, и затем Барри спросил:

— Лоуренс, как хорошо младшим братьям удаётся справляться с постройкой лодок?

— Блестяще, — уверенно ответил Лоуренс.

— Я имею в виду не точное выполнение приказов. Меня интересует, смог ли кто из молодых братьев предложить какую-нибудь новую полезную идею?

Лоуренс повернулся и стал изучать его.

— Что тебя заботит, Барри?

— Так предложили что-то новое?

Лоуренс нахмурился и долгое время молчал. Наконец, он просто пожал плечами.

— Я не могу этого сказать. Не помню ничего такого. У Левиса такие очевидные и чёткие идеи, как должны выглядеть лодки, что никто и думать не думает оспаривать его проекты.

Барри кивнул.

— Я так и думал, — сказал он и пошёл обратно по расчищенной от снега дорожке — по её сторонам снег был навален до высоты его роста. — И никогда ещё не было так много снега, — проговорил он сам себе. Он проговорил это вслух. Он подумал, что, вероятно, был первым, кто это отметил. Действительно, раньше никогда не было столько много снега.

Позже этим днём он послал за Марком, и когда мальчик пришёл, Барри спросил у него:

— Как выглядит лес зимой, когда лежит столько много снега?

Марк на мгновение растерялся, но потом пожал плечами.

— Я знаю, что ты научился ходить на снегоступах, — сказал Барри. — И на лыжах. Я видел оставленные тобой следы. Как сейчас выглядит лес?

Глаза Марка было засияли голубым, и появилась улыбка. Но затем это всё угасло, и Марк опустил голову.

— Не так, как летом, — проговорил он. — Застывшим. Но и прекрасным.

Он вдруг покраснел и замолчал.

— Более опасным? — спросил Барри.

— Думаю да. Трудно разобрать, где находятся провалы — они все засыпаны снегом, нередко снег лежит и на гребнях, и потому не видно границ местности. Там легко свалиться с кручи. Полагаю, вы не знали о таком.

— Я хочу, чтобы наши дети научились ходить на снегоступах и лыжах. Они могут потом оказаться в лесу зимой. Они должны хоть немного, но обучиться этому. Смогут они найти материал, чтобы разжечь костёр?

Марк кивнул.

— Начнём обучать их хождению на снегоступах завтра, — решительно проговорил Барри и поднялся. — Мне нужна твоя помощь. Я никогда не видел снегоступов и не знаю с чего начинать. — Он открыл дверь и, прежде чем Марк вышел, спросил: — Как ты научился этому делу?

— Я посмотрел по книге.

— По какой книге?

— По обычной книге. Её уже нет.

Из старого дома, понял Барри. А какие там ещё были книги? Он понял, что должен найти их.

В этот же день вечером он встретился с братьями и долго разговаривал с ними о тех соображениях, которые пришли ему в голову.

— Нам надо научить их всему, что когда-нибудь им может понадобиться, — сказал Барри и почувствовал, как его охватила слабость.

— Самая тяжёлая вещь, что нам предстоит сделать, — тщательно выговаривая слова, проговорил Брюс, — заключается в том, чтобы убедить других в важности этого соображения. Нам самим придётся протестировать детей, убедиться в необходимости обучения и доказать её другим. Ну, и потом эта работа ляжет тяжёлым бременем на плечи тех, кто учит детей — старших братьев и сестёр.

Они не оспаривали сказанное Брюсом. Каждый из них, основываясь на своих наблюдениях, пришёл к тем же самым выводам.

— Я думаю, мы можем предложить ряд простых тестов, — сказал Барри. — Я набросаю завтра днём несколько вариантов. — И он объяснил, что думает сделать: схематичные изображения человека — бегущего, поднимающегося по лестнице и сидящего; символ солнца — круг с отходящими от него лучами; символ дерева — конус с палочкой у основания; изображение дома в виде четырёх линий — двух параллельных и двух скрещенных под углом для отражения крыши; серп луны; чаша, над которой волнистыми линиями поднимается пар …

— Мы можем попросить их выдумать историю, — сказал Брюс. — То есть предложить простое объяснение изображённому. Рассказ, состоящий из трёх-четырёх строк без определённого конца, какой они смогут придумать.

Барри кивнул. Они понимали, чего он добивается. Детям не хватало фантазии, воображения, выдумки, и они должны были осознать это и попытаться как-то компенсировать их отсутствие.

За неделю проверок их опасения подтвердились. Дети младше девяти-десяти лет не могли распознать рисунки, они не могли дать никакого их описания, не могли развить ситуацию, предложить хоть что-то новое.

— Поэтому нам и приходится учить их всему, что может им потребоваться для выживания, — проговорил Барри сурово. — И мы должны быть благодарны хотя бы тому, что они воспринимают всё, чему мы их учим.

Он понял, что им понадобятся другие учебные материалы. Материалы из старых книг фермерского дома, что учат тому, как выживать, как построить простой навес, как развести костёр, как заменить сломавшуюся вещь, тем, что можно найти под рукой …

Барри со своими братьями пришли к фермерскому дому с ломами и молотками и, сорвав доски с главного входа, вошли внутрь. Пока остальные рассматривали пожелтевшие, рассыпавшиеся книги в библиотеке, Барри поднялся по лестнице в комнаты, где жила Молли. Войдя, он замер, задержав дыхание.

Там были картины, которые он помнил, но ещё и маленькие фигурки, сделанные из глины. Были там и деревянные изделия — голова, бесспорно изображавшая Молли, вырезанная из орехового дерева и очень похожая на сестёр Мириам, хотя в чем-то и непохожая. Барри не мог сказать, что такое было в ней, отличавшее Молли от них, но она без всяких сомнений передавала её черты. Были работы, выполненные из песчаника и известняка — некоторые доделанные до конца, а некоторые грубые, словно он начал их, но вскоре они ему наскучили и он бросил работу. Барри прикоснулся к вырезанному изображению Молли и вдруг почувствовал, как у него выступили слёзы. Он резко повернулся и вышел из комнаты, заботливо закрыв за собой дверь.

Он ничего не рассказал братьям, но не понимал, почему не рассказал, так же как не понимал, почему у него появились слёзы из-за куска дерева, вырезанного ребёнком. Позже ночью, когда он пытался уснуть, перед ним постоянно всплывал образ этой головы, и он понял, почему не рассказал братьям. Они захотят найти и запечатать секретный ход, с помощью которого Марк проникал внутрь дома. А Барри понял, что не хочет допустить этого.

Глава 24

Большая лодка с колёсным механизмом была украшена цветами и яркими лентами и ослепительно сверкала в лучах утреннего солнца. Ленты были даже на поленнице дров для блестевшего на солнце парового двигателя. Весёлые молодые люди поднимались на борт лодки с улыбками. Десять в одной группе, восемь в другой — всего шестьдесят пять. Экипаж судна стоял в сторонке и смотрел на исследователей настороженно, словно приносимое ими праздничное настроение могло как-то повредить кораблю.

И действительно заразительная энергия молодых людей была опасна своей спонтанностью и передавалась наблюдателям на берегу. Мрачные последствия прошлых экспедиций были забыты, и судёнышко приготовилось к стремительному спуску по реке. Сейчас всё будет иначе, убеждало общее настроение, эти молодые люди были рождены и обучены для выполнения своей миссии. В ней заключался весь смысл их жизни. Кому же ещё так радоваться, как не им, кто почти достиг этого смысла?

К борту судёнышка была надёжно прикреплена небольшая лодка в четырнадцать футов длины, сделанная из берёзовой коры, и возле неё стоял, словно хотел защитить, Марк. Он поднялся на борт раньше других, а, возможно, и вообще ночевал на судне, так как никто не видел, как он заходил на него. Он стоял возле своего каноэ, способного обогнать на реке всё, в том числе и само это судно с колёсным механизмом. Марк смотрел на окружающее бесстрастно. Он был невысоким и худощавым, но обладал стройным телом с развитой мускулатурой и крепкой грудью. Если ему и не терпелось отправиться в путь, он никак не показывал этого. Он мог так спокойно стоять и час, и день, и неделю …

На борт поднялись старшие члены экспедиции, и приветственные крики и пения на берегу усилились. Номинально являясь руководителями экспедиции, братья Гарри кивнули Марку и заняли своё место на корме судна.

Стоя на пристани, Барри смотрел, как из трубы повалил дым, и лодка, отчалив, стала вспенивать воду по бортам. Он вспоминал Бена и Молли, а также тех, кто не вернулся, или вернулся, но попал в больницу и так и остался в ней навсегда. Эти дети, думал он, почти истерично счастливы. Словно отправляются в цирк, или отплывают на развлекательное соревнование, или поступают на службу королю, или отправляются сражаться с драконами … Его взгляд встретился с взглядом Марка. Яркие голубые глаза не дрогнули, и Барри понял, что, по крайней мере, хотя бы Марк прекрасно понимает, какие опасности их ждут и какие призы им могут достаться. Он также понимает, что их миссия означает либо полный провал всего эксперимента, либо переход его в новую стадию. И осознавая всё это, он, как и Барри, не улыбался.

— Ужасающий героизм детей, — пробормотал Барри.

Рядом стоявший с ним Лоуренс не разобрал его бормотание:

— Что?

Но Барри только пожал плечами и промолчал, ничего не ответив ему.

Судёнышко удалялось, оставляя за собой широкий кильватерный след, расходившийся волнами по обоим берегам реки. Эти волны доходили до причала и с плеском ударяли о него. Провожавшие стояли и следили за лодкой, пока та не скрылась из вида.

Течение было быстрым с мутной водой, сбегавшей с гор. Рабочие бригады больше месяца занимались расчисткой порогов, намечали безопасные проходы среди камней, устраняли нанесённые зимой повреждения у причалов, построенных вблизи водопада, и ремонтировали ведущую к ним объездную дорогу. Колёсный механизм позволял судну двигаться быстро, и вскоре после обеда они прибыли к водопаду. Весь остаток дня они занимались разгрузкой лодки и переправкой продуктов в надёжное хранилище.

Здание у водопада было точной копией общежитий в долине, так что путешественники быстро забывали, что это одиночное общежитие находится в отдалении от их родного места. Каждый вечер в нём собирались рабочие дорожной бригады и экипаж лодки, так что в тёмном лесу никто не оставался. Здесь в их убежище лес словно отступал обратно к холмам, со всех сторон подступавших к к расчищенной у общежития площадке. Рядом с общежитием они посадят сою и кукурузу, но чуть попозже, когда достаточно потеплеет. Не следует, чтобы плодородные земли пустовали, а люди в общежитии впустую проводили недели своего пребывания тут между прибытием парохода и отплытием его обратно.

На следующий день приплыла новая лодка со свежими экспедиционными силами, и, разгрузив своё судно, они тоже поселились в общежитии. На рассвете следующего дня они занялись подготовкой путешествия к Вашингтону.

Марк не позволял никому притрагиваться к своему рюкзаку, так же как и к каноэ, которое он переправил на вторую лодку. Это было уже четвёртое каноэ, которое он сделал — самое большое, и он знал, что никто, кроме него, не понимает особенность сочетания в ней хрупкости и силы, делающей это каноэ единственным надёжным и безопасным средством путешествия по рекам. Он было попробовал рассказать другим о каноэ, но они и слушать не хотели о том, чтобы плавать по диким речкам в одиночестве.

Потомак был сложнее в судоходстве Шенандоа, и по нему ещё плыли льдины. Никто не вёл никаких разговоров о льдинах, и Марк задумался, почему в этом году так поздно сохранилось столько много льда. Стояла середина апреля. Лес закрывал холмы, и он мог только догадываться, что наверху на горах ещё лежит снег. Гребное колесо медленно шлёпало по воде, экипаж судна внимательно следил за опасностями широкого и быстрого потока. К наступлению ночи они оказались в районе Вашингтона, пришвартовавшись к остатку моста, оставшемуся, словно страж, тогда как другая часть этого моста разрушилась, поддавшись невыносимому давлению воды, ветра и времени.

Рано утром они стали разгружаться, и в это время Марк покинул их. Была надежда, что он вернётся через две недели с хорошими новостями о доступности пути до Филадельфии или Нью-Йорка, а, может, и до их обоих.

Марк выгрузил свои вещи, аккуратно снял каноэ и надёжно разместил в нём свой рюкзак. Он был готов к отплытию. На бедре у него крепились ножны с длинным ножом, а на плетёном из воловьей кожи поясе висел моток верёвки. Марк был одет в кожаные штаны, мокасины и рубашку из мягкой кожи. Разрушенный город угнетал его — он хотел быстрее вернуться на реку. Разгрузка запасов с корабля закончилась и началась погрузка на него материалов, хранившихся на складе возле реки. Какое-то время Марк смотрел, как она осуществлялась, а потом тихонько поднял каноэ над головой и пошёл куда-то.

Весь день он шёл среди руин, строго придерживаясь северо-восточного направления, что позволит ему выйти из города и сразу попасть в лес. Он вышел к ручью, спустил на воду каноэ и следовал за всеми извилинами протока несколько часов в южном направлении. После этого он вышел на берег, положил каноэ на плечо и вошёл в лес. Лес был густым, тихим и знакомым, но немного странным. До наступления темноты он нашёл место для ночлега, развёл костёр и приготовил себе еду. Его запасов сушёных продуктов хватит на две-три недели, если он не найдёт дикорастущих съедобных растений, но он был убеждён, что найдёт. В каждом лесу встретишь верхушки папоротников, побеги спаржи и другую зелень. Здесь, недалеко от морского побережья, вред от морозов был слабее, чем в глубине материка.

Когда стемнело, он вырыл неглубокую траншею, нагрёб в неё опавшей сосновой хвои и положил наверх свой пончо. Укрыв каноэ, он улёгся в импровизированную постель. Самым худшим его врагом, как он понимал, были весенние дожди. Они могли быть внезапными и очень сильными. Марк нарисовал несколько набросков, что-то написал, понаблюдал за гаснувшим костром, пока тот не превратился в головешку во тьме, и уснул.

На следующий день он пришёл в Балтимор. В городе были следы сильных пожаров, а также мощного наводнения. Марк не стал исследовать руины. Он спустил каноэ в Чесапикский залив и поплыл на север. Лес тут подступал к самой воде, и никаких признаков пребывания человека на берегах не было. Течение было сложным — его составляли волны с океана и воды реки Саскуэханны. Марк боролся с этим течением несколько минут, потом выбрался на берег и решил подождать, пока начнётся прилив. Ему следует пересечь залив и держаться у той восточной стороны возле самого берега, решил он. Стоя у устья Саскуэханны, он увидел, что плыть по реке будет крайне сложно — она оказалась запружена большим количеством льдин, хотя и небольших и плоской формы, словно только-только вскрылась, и на ней начался ледостав.

Он растянулся на земле и стал ждать начала прилива. Время от времени он проверял уровень воды и, когда тот перестал понижаться, бросил былинку, проследив, куда она потечёт. Убедившись, что течение стало северо-восточным, Марк погрёб в том же направлении, избегая льдин и направляясь к противоположному берегу.

Вначале у берега течение было спокойным, без водоворотов, но как только он оказался на середине залива, то сразу почувствовал, как воды океана борются с водами реки — внешне на поверхности это почти не было заметно, но по напряжению лодки, как её бросало из стороны в сторону, как непросто было грести, противостояние двух течений легко ощущалось. Его руки, ноги и спина были напряжены от борьбы с водяным потоком, но он испытывал лишь восторг, принимая участие в этой битве.

Внезапно он почувствовал, что противостояние закончилось, и прилив понёс его на север. Ему оставалось только направлять лодку и высматривать лучшее место для высадки на берег. Берега здесь были песчаные с редкой растительностью, но опасность представляли подводные камни, что могли пробить днище каноэ. Солнце уже садилось, когда он почувствовал, что днище лодки скребёт по песку. Марк выскочил из неё в холодную воду и вытащил каноэ на песчаный пляж.

Поместив каноэ в безопасное место, он стоял на берегу и смотрел назад — туда, откуда он приплыл. Тёмные мощные леса, зелёно-синяя мутная вода, бездонное гёмно-голубое небо, солнце, висящее над западным горизонтом, и никаких признаков человека и человеческого существования — зданий, дорог. Ничего. Вдруг он повернулся и радостно засмеялся почти детским заливистым смехом. Это было его. Всё это. Ведь нет никого, кто бы ещё мог претендовать на эту землю. Только он один.

Марк насвистывал от удовольствия, разжигая костёр из разных коряг. Пламя переливалось невероятным сочетанием цветов — зелёным, голубым, медным, алым. Он сварил кукурузные зёрна вместе с сушёной говядиной, взяв воду из реки, где она была перемешана с океанической. Вкус варева оказался чудесным. Он заснул ещё до того, как окончательно стемнело, с улыбкой на губах.

Наутро он был готов отправиться дальше на север вдоль восточного берега в поисках старого протока, что вёл из Чесапикского залива в залив Делавэр. Когда он нашёл его, то убедился, что от канала почти ничего не осталось — это было широкое болото, поросшее рогозом и болотными травами так густо, что понять, где вода, а где земля, было невозможно. Сразу, как только он свернул в этот канал, высокие травы скрыли от него окружающий мир. Местами трава отступала, открывая чистую воду, и по ней он продвигался быстро. Но большую часть дня ему приходилась проталкивать лодку через густые заросли, хватаясь за траву, за корни — за всё, что попадалось под руку, — чтобы продвигаться на восток. Солнце поднялось выше, и он снял рубашку — в траве никакого ветра не ощущалось. Когда солнце спустилось, похолодало, и он вновь надел рубашку. Когда можно было плыть на вёслах, он так и делал, когда нельзя — он цеплялся за стебли растений и проталкивал лодку вперёд, медленно продвигаясь через болото. В течение всего дня он ни разу не остановился ни на отдых, ни на еду — он совсем не хотел оставаться среди этой травы, когда зайдёт солнце и наступит тьма.

Тени сильно вытянулись, когда он, наконец, почувствовал по каноэ, что вода стала другой. Он начал двигаться заметно быстрее, и каждый взмах веслом сопровождался более гладким скольжением лодки — исчезло препятствующее влияние различных подводных растений, с которыми он боролся весь день. Травы расступились, поредели и вскоре вообще исчезли — перед ним предстала слегка бурлящая, но свободно текущая вода. Он очень устал, чтобы бороться с сильным встречным течением, и спокойно позволил тому отнести его к берегу, являвшемуся берегом залива Делавэр.

На следующее утро Марк увидел рыбу. Двигаясь осторожно, он открыл свой рюкзак и достал сеть, которую смастерил прошлой зимой к удивлению остальных детей. Она была размером в пять квадратных футов. Хотя Марк и практиковался забрасывать сеть на речке в долине, он понимал, что опыта ещё мало, и, вероятно, у него будет только одна попытка добиться успеха. Он стал на колени в каноэ, спокойно плывшем по течению, после того, как он прекратил грести, и стал выжидать, чтобы рыба подплыла ближе. “Ближе”, — шептал он себе, — “ещё ближе”. Он бросил сеть, и мгновенно каноэ опасно покачнулось. Он почувствовал, что сеть заметно потяжелела. Он дёрнул её и с трудом стал подтягивать к каноэ. Марк ахнул, увидев свой улов: три большие серебряные рыбины.

Он уселся на пятки и стал рассматривать прыгавшую по днищу каноэ рыбу. Какое-то время его мозг был совершенно пуст, и он не знал, что ему делать с этой рыбой. Но медленно Марк стал припоминать, как читал, что рыбу надо почистить, а потом или высушить на солнце, или зажарить на открытом огне …

На берегу он почистил рыбу и разложил её на плоских камнях сушиться на солнце. Он смотрел на воду, размышляя, есть ли в воде ещё и моллюски. Он поплыл в каноэ совсем рядом с берегом. Под водой на полузатопленном валуне он обнаружил целую колонию устриц, а на дне песчаного залива увидел и других моллюсков, сразу скрывшихся, как только он слегка замутил воду. Ближе к вечеру Марк насобирал огромное множество устриц и не один килограмм других моллюсков. Рыба к этому моменту ещё явно не превратилась в сушёную, и он понял, что она может испортиться, если он что-то ещё с ней не сделает. Он задумался, глядя на залив, и догадался, что ответ можно найти в ледяных глыбах.

Он отправился на каноэ к одной из крупных льдин. Ему удалось обвязать её верёвкой и отбуксировать к берегу. Он сплёл неглубокую корзинку из сосновых веток и положил на дно устрицы, потом моллюски и сверху рыбу. Он поставил корзину на плоский кусок льда, а внутри её разбросал мелкие кусочки, которые наколол своим ножом. После этого Марк отдыхал. Он почти весь день занимался поиском еды и обеспечением её сохранности к тому моменту, когда он соберётся её съесть. Но он не сильно переживал за потерю времени. Позже, когда он попробовал жареную рыбу с дикой спаржей, он признал, что никогда не ел ничего вкуснее.

С того места, где он устроил лагерь, река Делавэр казалось чёрной дырой в тёмном лесу. Время от времени в этой черноте беззвучно мелькали бледные тени, словно плывшие по воздуху. Льдины. Вода в реке поднялась очень высоко — деревья на берегу были в воде; под ней могли быть разные невидимые опасности, камни и тому подобное. Марк прикинул риски плаванья по этой чёрной реке, но почувствовал лишь удовлетворение от них, и на следующее утро поплыл по реке, направляясь в Филадельфию.

Эти города угнетают его, подумал Марк, разглядывая серые руины, располагавшиеся на этом берегу реки Скулкилл. Насколько хватало глаз, вокруг простиралась одна и та же панорама из серых развалин. В городе были пожары, но он не сгорел дотла, как Балтимор. Некоторые здания казались совершенно целыми, но на всём остальном лежала печать серости, унылости и полного разрушения. Развалины стали зарастать деревьями, но и те выглядели уродливыми и нездоровыми.

Марк чувствовал здесь страх подобный тому, что испытывали клоны по их словам в лесу. Здесь ощущалось присутствие чего-то зловещего. Он инстинктивно постоянно оглядывался назад и нервно грёб веслом. Но вскоре он сделал остановку и зарисовал несколько зданий, которые были видны с реки. Наверное, ему следует сделать ряд пеших вылазок, подумал он с явной неохотой. Он медленно проплывал мимо небольшой рощи деревьев. Они были такими кривыми, что Марк даже не мог определить, что это за деревья. Осины, решил он. Марк представил, как их корни под бетоном и металлом улиц пытаются найти себе пропитание, но находят только ещё больше бетона и металла.

Но в Вашингтоне также росли деревья, вспомнил он, замахав усиленно веслом, чтобы избежать столкновения с большой льдиной. И те деревья выглядят вполне нормальными по сравнению с этими … что были в половину своей высоты, низкорослыми, деформированными, с малым количеством кривых веток. Марк вдруг резко перестал грести. Радиация — и его охватил озноб. Радиация здесь всё отравила. В памяти всплыли описания и фотографии, демонстрирующие, как радиация влияет на разные виды живых существ и растений, деформируя и уродуя их.

Он развернул каноэ и устремился обратно к тому месту, где Скулкилл впадала в реку Делавэр. До наступления темноты, когда он будет вынужден сделать привал, оставалось несколько часов. В большой реке, переходившей потом в залив, он немного поколебался, но всё же опять повернул на север, однако теперь очень внимательно выискивал искривлённые деревья, а также следил за льдинами, которых становилось заметно больше.

Он пересёк ещё одно место, где были уродливые деформированные деревья, прижимаясь к противоположному берегу и усиленно гребя.

Филадельфия всё не кончалась, и руины вокруг него особо не менялись. Время от времени попадались целые кварталы, выглядевшие неповреждёнными, но он стал подозревать, что эти районы сохранились, потому что стали радиоактивными, и их оградили. Марк не стал исследовать эти кварталы. Большинство из крупных зданий стояли в виде голых каркасов, но некоторые выглядели довольно крепкими и могли представлять интерес для крупномасштабной экспедиции, если только не были заражены. Но эту проблему будет решать Барри или его младшие братья, а он продолжил свой путь. Дальше леса разрастались, деревья выглядели здоровыми, сильными, пышными и в некоторых местах, где река суживалась, смыкались кронами над его головой, и было ощущение, что он плывёт в тоннеле, и слышно только его весло, ударяющее по воде, а остальной мир словно замер в сумеречной тишине.

Рассматривая берега, он удивился их загадочному виду — течение здесь было быстрым, но уровень воды оказался низким, и берега вздымались вверх на несколько футов. Река могла быть частично перекрыта плотиной, и он понял, что до возвращения в Вашингтон ему надо это выяснить.

Каждый день становилось холоднее, и эта ночь была морозной. На следующий день он миновал Трентон, и в нём повсюду были такие же руины, как и в Филадельфии, а растения выглядели больными и деформированными.

Несмотря на то, что Марк удлинял свой путь на несколько лишних миль, он пересёк город и плыл до тех пор, пока лес не стал пышным и здоровым. После этого он выбрался на берег, поднял на высокое место свою лодку и пошёл дальше пешком. Здесь Делавэр поворачивал на запад, а он держал путь в Нью-Йорк, что располагался отсюда на расстоянии не более пятидесяти миль на северо-восток. Днём начался дождь, и Марк стал оставлять метки по дороге, чтобы потом легко найти своё каноэ, когда вернётся из Нью-Йорка в это место. Он уверенно шёл под проливным дождём, защищённый своим пончо, укрывавшим его с головы до ног.

Этим вечером он не смог найти сухих дров для костра, и, жуя холодную говядину, пожалел, что у него больше нет той сочной рыбы.

Назавтра дождь не прекратился, и он понял, что продолжать путь будет глупостью, он полностью потеряет ориентирование в мире, где стёрты границы, без неба и солнца, что могли указать ему дорогу. Он разыскал еловую рощу, спрятался под самой раскидистой елью, завернулся в своё пончо и, свернувшись калачиком, проспал весь день и всю ночь. Его разбудил шелест деревьев, и Марк понял, что дождь закончился. Деревья стряхивали воду и шептались об ужасной погоде и удивительном мальчике, что спал среди них. Ему следовало выбраться на солнечное место и высушить рюкзак, пончо, одежду, а также просушить и смазать жиром мокасины … Он вылез из-под ели, сказал ей “спасибо” и отправился искать подходящее место, чтобы всё высушить, зажечь костёр и хорошенько поесть.

Когда ближе к вечеру он наткнулся на очень уродливые кусты, Марк отступил на сто футов, присел на корточки и стал изучать лес перед собой.

По его оценкам ему оставался один день пути до Нью-Йорка — миль двадцать, может чуть больше. Лес здесь был слишком густым, чтобы можно было определить, насколько обширными были пятна заражённой растительности. Он отступил ещё на полмили, устроил лагерь и стал думать, что делать дальше. Ему нельзя заходить в места, которые, по его мнению, были радиоактивными. Сколько дней он может потратить на обход? Марк не знал. Время остановилось для него, и он не мог точно сказать, сколько он уже в лесу один, как давно он прибыл на лодке с паровым колесом в Вашингтон. Он гадал, всё ли нормально с остальными, разыскали ли они хранилища, и вынесли ли оттуда всё, что им было нужно. Он подумал о том, что они, ни о чём не подозревая, спокойно могут ходить через отравленные районы тут или в Филадельфии, и содрогнулся.

Марк передвигался по краю отравленной области три дня — идя, то на север, то на запад, то опять на север, но так и не смог приблизиться к Нью-Йорку. Город окружало кольцо смерти.

Он наткнулся на огромное болото. В нём гнили упавшие деревья и ничего не росло. Продвигаться дальше возможности не было. Болотистая местность простиралась на запад, насколько хватало глаз, и пахла солью и гнилью, как илистое морское дно во время отлива. Он попробовал воду кончиком языка — морская вода. Марк отправился в обратный путь.

Этой ночью температура резко упала, и утром все деревья и кусты стояли почерневшими. Марк с жадностью ел кукурузу и сухую говядину, понимая, что вряд ли сможет раздобыть какую-нибудь другую еду. Его продуктовые запасы сильно поредели, изюм закончился, сушёные яблоки подходили к концу. Он был уверен, что не будет голодать, но очень бы порадовался свежим овощам и фруктам, зажаренной нежной рыбе, бульону из устриц с кусочками белого мяса … Отгоняя мысли об еде, он ускорил шаг, спеша назад.

Он передвигался быстро, следуя по своим собственным следам и разыскивая сделанные ранее метки на деревьях, служившие дорожными знаками — повернуть здесь, идти вдоль этого направления, двигаться прямо. Добравшись до каноэ, он поплыл по Делавэру на запад вверх по реке, чтобы удовлетворить своё любопытство, вызванное замедлением течения и увеличением объёмов льда на берегу. И это с учётом того, что лёд сильно подтаял от дождя, подумал Марк. Грести против течения было трудно, а ещё и опасно из-за множества плавающих льдин. Раньше здесь была равнинная местность. Но произошли изменения, догадался он. Река стала течь быстрее, появились пороги с водоворотами и берега заметно приподнялись. Речка в этом месте ещё была судоходна, как и немного далее, но потом пороги стали слишком опасными, он вытащил каноэ на берег, укрепил его и пошёл дальше пешком.

Перед ним вздымался холм, чья вершина была покрыта камнями и поросла чахлыми кустами. Марк осторожно поднимался, ощущая, что становится заметно холоднее. Окружающие деревья выглядели так, словно сейчас было начало марта или даже конец февраля. На ветвях были набухшие почки, листьев и другой зелени не было, и на елях были сплошь зимние иголки. На вершине холма он резко выдохнул — перед ним предстал бесконечный пласт снега и льда, сверкавший на солнце.

В некоторых местах снежное поле доходило до самой реки, где-то отступало от неё, но на расстоянии мили отсюда река скрывалась подо льдом. Она выглядела словно узкая чёрная лента, извивавшаяся в окружающем её ослепительном сиянии.

В южном направлении горизонт скрывали деревья, но на севере и западе повсюду было только это бесконечное снежно-ледяное поле. То тут, то там вздымались в небо белые горы, а между ними лежали округлые долины, сплошь заваленные снегом. Ветер изменил своё направление, дохнув Марку в лицо стужей и сразу вызвав слёзы. Казалось от солнца тут не идёт никакого тепла. Поднимаясь, он весь вспотел под кожаной рубашкой, но снег вокруг и этот ледяной ветер производили впечатление, что солнце совсем не греет. Эта иллюзия холодного солнца невольно заставила его задрожать. Он развернулся и поспешил вниз по крутому склону. На последних двадцати футах он даже заскользил по спине вниз, хотя и понимал, что это опасно, что может вызвать этим камнепад, и катящиеся камни могут очень сильно зашибить его. Скатившись вниз, он поднялся на ноги и побежал. Он долго бежал, и всё время слышал позади скрежет камней.

В его воображении это был голос надвигавшегося ледника, неумолимо приближавшегося к нему и при этом стиравшего всё на своём пути в пыль.

Глава 25

Марк летал. Это было восхитительно — взмывать и пикировать над деревьями и реками. Он взмывал всё выше и выше, пока его тело не заколотилось от возбуждения. Он повернул, чтобы не столкнуться с белым клубящим облаком. Когда он выровнялся, другое белое клубящееся облако предстало перед ним. Он свернул опять, но облако появлялось снова и снова. Облака оказались повсюду, Но сейчас они приобрели форму стены — гигантская белая стена окружала его со всех сторон. Ему некуда было лететь, чтобы не вонзиться в эту стену, и он нырнул в неё. Падение становилось всё быстрее и быстрее. Не было ничего, чтобы остановило это падение. Он провалился в белизну …

Марк резко проснулся, сильно дрожа, всё тело было в поту. Костёр еле тлел в темноте. Он стал аккуратно подкладывать тонкие веточки, согревал дыханием замёрзшие руки, ожидая пока огонёк разгорится, потом стал подкладывать веточки потолще и, наконец, толстые сучья. Хотя скоро должен был наступить рассвет, и ему тогда надо будет потушить костёр, он подкладывал в огонь дрова снова и снова, пока тот не разгорелся ярко и жарко. Затем он уселся, сжавшись перед костром. Дрожь прекратилась, но приснившийся кошмар не покидал его, и он хотел света и тепла. И ещё ему не хотелось больше быть одному.

В последующие четыре дня Марк двигался очень быстро и во второй половине пятого дня оказался в Вашингтоне у причала, где был пришвартован их пароход с гребным колесом и где братья и сёстры работали на хозяйственных складах.

Братья Питер подбежали, встречая его, помогли с лодкой, забрали вещи, при этом рассказывали всё подряд.

— Гарри сказал, чтобы ты пошёл на склад сразу, как только прибудешь, — сказал один из них.

— У нас было шесть несчастных случаев, — проговорил в возбуждении другой. — Сломанные руки, ноги. Но не было ничего такого, что случалось с другими группами в прошлые годы. Мы справились с этим!

— Гарри сказал, что мы отправимся в Балтимор или Филадельфию в конце этой недели.

— Мы покажем тебе, на каком складе он сейчас находится.

— Мы собрали материалов уже, по крайней мере, на четыре лодки …

— Мы чередуемся — четыре дня на лодке упаковываем вещи, готовим еду и всё такое, а потом четыре дня со складами разбираемся …

— Здесь совсем не так плохо, как мы думали. Совсем не так. Я не понимаю, почему остальные сталкивались с такими большими проблемами.

Марк устало шёл за ними.

— Я есть хочу, — сказал он.

— Сейчас на обед варится суп, — сказал один из них. — Но Гарри приказал …

Марк отправился мимо них к зданию, где они все жили. Он уловил запах супа. Не успев ещё доесть его, он почувствовал, что очень хочет спать — глаза сами собой закрывались. Парни же вокруг продолжали рассказывать про свои успехи.

— Где постель? — спросил Марк, прерывая очередное сообщение.

— А ты не пойдёшь на склад, как Гарри просил?

— Нет. Где постель?

— Мы отправимся в Филадельфию утром, — сказал с удовлетворением Гарри. — Ты сделал хорошую работу, Марк. За сколько мы доберёмся до Филадельфии?

Марк пожал плечами.

— Я не шёл пешком, так что не скажу. Я показал вам, где расположена сильно заболоченная местность, возможно непроходимая. Но если там можно пройти, то, вероятно, понадобится от восьми до десяти дней. Но вам потребуется что-то для измерения радиоактивности.

— Ты ошибаешься, Марк. Радиоактивности там быть не может. Ты же знаешь, войны здесь не было, никаких бомб не сбрасывали. Наши старшие братья предупредили бы нас.

Марк опять пожал плечами.

— Мы убеждены, что ты поможешь нам справиться со всем, — сказал Гарри, улыбнувшись. Ему шёл двадцать второй год.

— Я не пойду с вами, — сказал Марк.

Гарри обменялся взглядами со своими братьями

— Что это значит. Это твоя работа, — проговорил Гарри.

Марк покачал головой.

— Моя работа заключалась в том, чтобы разыскать эти города и убедиться, осталось ли в них что-нибудь. Я знаю, что я добрался до них по воде. Но я не знаю, можно ли добраться до них по суше. А также я знаю, что эти города радиоактивны, и я собираюсь вернуться в долину и сообщить об этом.

Гарри встал и начал разворачивать карту, на которой они отмечали расположение болот, изменившихся береговых линий, заболоченных непроходимых участков между водными путями. Не смотря на Марка, он сказал:

— Как ты знаешь, все в этой экспедиции находятся под моим командованием. Все.

Марк не сдвинулся с места.

— Я приказываю тебе пойти с нами, — сказал Гарри и только сейчас посмотрел на Марка.

Марк покачал головой.

— Вы не успеете добраться туда, а потом вернуться сюда до того, как погода изменится, — сказал он. — Ты и твои братья ничего не знаете о лесе. Вы столкнётесь с теми же проблемами, которые испытали первые экспедиции, отправлявшиеся сюда в Вашингтон. Парни сами ничего не смогут сделать, пока кто-то не скажет им, что делать. А что с вами будет, если в Филадельфии всё радиоактивно? Даже если вы и вернётесь тогда, всё равно вскоре погибнете от радиации. Я возвращаюсь в долину.

— Ты будешь подчиняться приказам, как и все остальные! — закричал Гарри. — Держите его под охраной здесь!

Он жестом подозвал двух своих братьев и вместе с ними поспешно вышел из комнаты. Остальное трое остались в комнате с Марком, который по-прежнему сидел на полу, подогнув под себя ноги, как он сидел с самого начала собрания.

Через несколько минут вернулся Гарри. Он принёс несколько длинных кусков берёзовой коры. Марк встал и протянул руку — это были куски с его каноэ.

Гэри швырнул эти куски в Марка.

— Надеюсь, ты понимаешь теперь. Мы уходим утром. Тебе лучше отдохнуть.

Молча Марк вышел из комнаты. Он пришёл к реке и осмотрел поломанную лодку. После этого он развёл костёр и сунул лодку одним концом в огонь. По мере того, как части лодки в огне сгорали, он двигал её вперёд, пока она вся не сгорела.

Утром, когда группа собралась отправляться в Филадельфию, Марка среди них не оказалось. Пропал как он сам, так и его рюкзак. Гарри, посовещавшись с братьями, решил отправиться без Марка — у них имелись отличные карты, подправленные Марком, и все ребята были отлично подготовлены. Поэтому необходимости в помощи четырнадцатилетнего подростка они не видели и отправились в путь без него, но вокруг витала мрачная атмосфера.

Марк следил за ними весь день, но держался на расстоянии, при этом не теряя из поля зрения. В первую ночь, когда они разбили свой лагерь посреди леса, он сидел на дереве рядом с ними.

С парнями всё хорошо, подумал он с удовлетворением. Но всё хорошо будет, пока они все вместе и ещё не разделились. Однако видно было, что братья Гарри немного нервничали, вздрагивая от любого шума.

Он дождался, пока лагерь полностью затих, и с высокого дерева, откуда ему была видна вся их поляна, а его они не могли видеть, начал стонать. Вначале на издаваемые им звуки никто не обращал внимания, но вскоре Гарри со своими братьями стали мотать головами и тревожно обмениваться взглядами. Марк застонал сильнее. Никто из парней уже не спал, хотя к тому моменту, как он начал их пугать, почти все крепко уснули. Сейчас среди них царило сильное беспокойство.

— Воджи! — застонал Марк, а потом всё громче и громче: — Воджи! Воджи! — Он не сомневался, что никто из них уже не спит. — Воджи требует: “Возвращайтесь!”. — Он говорил глухим голосом, прикрыв рот рукой. Он повторял эту фразу многократно, каждый раз заканчивая её резким стоном. Через какое-то время он произнёс другие слова: — Опасно. Опасно. Опасно.

Он внезапно замолчал на четвёртом слове “Опасно”. Даже ему показалось, что и сам лес стал прислушиваться. Братья Гарри зажгли факелы и обошли лес вблизи лагеря, пытаясь хоть что-то обнаружить. Завершив обход, они сели поближе друг к другу и к костру. Прошло много времени, прежде чем они вновь легли, пробуя уснуть. Марк задремал на дереве, но, когда он резко встрепенулся, то тут же повторил свои возгласы. При этом он вновь оборвал себя на полуслове, хотя и не понимал, почему это должно быть хуже, чем не прерывать себя. Парни внизу опять разожгли сильный костёр, провели осмотр ближайших окрестностей, а потом сидели возле огня, выпрямившись от страха. Перед самым рассветом, когда мрак в лесу сгустился, Марк стал хохотать пронзительным нечеловеческим смехом, который, казалось, разносился со всех сторон.

Назавтра было холодно, шёл моросящий дождь и с утра висел густой туман, в течение дня почти не рассеивавшийся. Марк начал кружить вокруг замыкавших группу парней то с одной стороны, то с другой, а то и сверху, постоянно что-то нашёптывая. К полудню они прошли очень мало, и двое из группы, что шли сзади, открыто стали обсуждать между собой, что надо не подчиняться приказу Гарри, а отправляться обратно в Вашингтон. Марк с удовольствием отметил, что скоро к этим двум присоединились ещё двое других.

— Оу! Воджи! — завыл он, и эти две пары парней тут же развернулись и бросились бежать назад. — Воджи! Опасность!

Остальные также развернулись и бросились догонять побежавших первыми. Тщетно Гарри пытался остановить их. Вскоре все братья воссоединились и по пройденному ими ранее пути спешили вернуться в Вашингтон.

Посмеиваясь, Марк пошёл своей дорогой. Он направился на запад, в сторону долины.

Брюс стоял возле кровати, на которой спал подросток.

— С ним всё будет нормально?

Боб кивнул.

— Он несколько раз подхватывался и постоянно бормотал что-то о снеге и льде. Он узнал меня, когда я осматривал его утром.

Брюс кивнул. Марк спал уже почти тридцать часов. Физически ничего опасного в этом не было

и, возможно, у него всё было нормально. Хороший отдых и еда быстро привели бы его в отличное состояние, но настораживало его неоднократное бормотание о белой стене, что походило на бред. Барри приказал всем не подходить к мальчику, пока он сам окончательно не проснётся. Барри находился с ним бóльшую часть времени, не оставляя Марка дольше, чем на час. Ничего нельзя было предпринимать, пока парень не проснётся.

Днём Барри послал за Эндрю, который просил позвать его, когда Марк начнёт рассказывать. Они сидели возле постели и смотрели, как мальчик шевелится, пробуждаясь от очень глубокого, почти мертвецкого сна.

Марк открыл глаза и увидел Барри

— Не отправляйте меня в больницу, — сказал он слабо, и снова закрыл глаза. Но вскоре открыл их и осмотрел комнату, а потом перевёл взгляд на Барри. — Я что, в больнице? Со мной что-нибудь не в порядке?

— Ничего особенного, — сказал Барри. — Просто ты сильно ослаб и отощал.

— Я хотел бы попасть в свою комнату, — сказал Марк и попытался подняться.

Барри мягко удержал его.

— Марк, не бойся меня, пожалуйста. Обещаю, что я никогда не сделаю тебе вреда ни сейчас, ни потом. Я твёрдо обещаю это. — Несколько секунд парень пытался вырваться из удерживавших его рук, но затем расслабился. — Спасибо, Марк, — проговорил Барри. — Ты уже можешь рассказывать?

— Я хочу пить, — попросил Марк. Он пил долго, а потом стал описывать своё путешествие на север. Он рассказывал очень подробно, в том числе сообщил, как помешал Гарри и его братьям отправиться в Филадельфию. Он увидел, что когда начал говорить об этом, Эндрю приложил палец к губам, предлагая скрыть эту информацию, но Марк посмотрел в глаза Барри и рассказал всё.

— И затем ты вернулся, — сказал Барри. — Как?

— Пошёл через лес. Чтобы переправиться через речку, сделал плот.

Барри кивнул. Ему хотелось плакать, и он не понимал, почему. Он погладил Марка за руку.

— Отдыхай, — сказал он. — Мы скажем им, чтобы оставались в Вашингтоне, пока сможем найти детекторы радиации.

— Не скажем, — проговорил недовольным голосом Эндрю, стоя у двери. — Гарри был совершенно прав, когда настаивал на том, чтобы отправиться в Филадельфию. А этот мальчишка уничтожил год подготовки всего за одну ночь.

— Я также пойду, — сказал Барри. Вместе с Марком они находились в Вашингтоне. Двое из молодых братьев-докторов также были здесь. Все молодые члены экспедиции были напуганы и не знали, что делать. Работы прекратились. Молодёжь собралась в главном здании и ждала, пока кто-нибудь расскажет ей, что надо делать дальше.

— Когда они опять ушли? — требовательно спросил Барри.

— На следующий день после того, как вернулись, — проговорил один из молодых парней.

— Сорок парней! — пробормотал Барри. — И шесть идиотов. — Он повернулся к Марку. — Есть у нас шансы, если мы сегодня же отправимся за ними?

— Я могу и один, — пожал плечами Марк. — Вы хотите, чтобы я пошёл за ними?

— Нет, один не пойдёшь.. Мы с Энтони отправимся с тобой. Элистер останется здесь и организует возобновление работ.

Марк скептически осмотрел докторов. Энтони выглядел слишком бледным, а Барри явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Их нет уже десять дней, — сказал Марк. — Сейчас они должны быть в городе, если только не заблудились по дороге. Я не думаю, что там сильная разница. Прямо сейчас мы пойдём или подождём до рассвета?

— Утром, — кратко ответил Барри. — Тебе полезно будет ночь поспать.

Они передвигались быстро. Марк показывал им, где ушедшие устраивали лагерь, где они сбились с пути, где осознали свою ошибку и вернулись на правильный путь. Назавтра он плотно поджал губы и сильно рассердился, но до конца дня так им ничего и не сказал.

— Они стали отклоняться к западу, и с каждым часом всё дальше и дальше, — сказал он, наконец. — Если они опять не свернули к востоку, то явно прошли мимо Филадельфии. Видимо, они стремились обойти заболоченный район.

Барри слишком устал, чтобы серьёзно прореагировать на это замечание, а Энтони лишь хмыкнул. По крайней мере, подумал Барри, мы так устали к вечеру, что всякие непонятные шумы не будут нас тревожить, и это хорошо. Он спал крепко всю ночь, как и ожидал.

На четвёртый день Марк остановился и указал на что-то впереди рукой. В первый момент Барри не увидел ничего нового, но потом понял, что они видят что-то медленно растущее, о чём им рассказывал Марк. Энтони вытащил счётчик Гейгера и стал измерять фон. Счётчик щёлкнул, и по мере продвижения вперёд щелчки становились всё более частыми. Марк повёл их левее, избегая радиоактивной зоны.

— Они что, пошли внутрь? — спросил Барри.

Марк кивнул. Они не заходили на заряжённую территорию, но как только счётчик предупреждал о появлении радиации, они смещались на юг до тех пор, пока счётчик не утихал. Вечером они решили направиться на запад и обойти радиоактивную зону с этого направления, попытавшись оттуда зайти в Филадельфию, если получится.

— Если будем идти далеко на запад, то попадём в снежные завалы, — сказал Марк.

— Не боишься снега? — спросил Барри.

— Не боюсь.

— Вижу. Завтра будем идти на запад до вечера, и, если не найдём пути повернуть на север, то вернёмся и пойдём уже на восток, попробовав найти обходной путь с той стороны.

Они шли весь день под монотонным дождём, и при этом температура всё время падала и к вечеру, когда они разбили лагерь, снизилась почти до нуля.

— Как далеко до снега? — спросил Барри.

— Завтра увидим, — ответил Марк. — Но почувствовать его вы можете и отсюда.

Барри чувствовал только запахи костра, мокрой древесины и варившейся еды. Он внимательно посмотрел на Марка и в отрицание покачал своей головой.

— Я не хочу идти дальше, — проговорил вдруг Энтони. Он стоял у костра очень напряжённый и с сосредоточенным выражением на лице.

— Это река, — сказал Марк. — Она уже близко. На ней много льда, и льдины постоянно ударяются то об один, то о другой берег. Эти удары вы и слышите.

Энтони сел, но напряжённое выражение не сходило с его лица. Наутро они продолжили свой путь на запад. К полудню они оказались среди холмов, и поняли, что поднявшись на вершину какого-нибудь из них и посмотрев поверх деревьев, смогут увидеть снег, если тот ещё не растаял.

Поднявшись на вершину ближайшего, они осмотрелись, и Барри понял, в чём же заключались кошмары Марка. Деревья на краю заснеженных участков смотрелись сурово, словно там ещё стояла зима. Деревья же на участках, где лежал снег, были до половины своей высоты засыпаны им. Их голые ветки оставались неподвижными, а некоторые торчали под непонятными углами — давление снега, очевидно, обломало их, но сам же снег не давал им упасть. Ближе к вершинам холмов деревья не росли — там лежал только один снег.

— Количество снега увеличивается? — спросил Барри шёпотом. Никто не ответил ему. Постояв ещё несколько минут, они стали спускаться, а потом повернули назад. Они обходили Филадельфию по кругу, двигаясь теперь на восток, и счётчик Гейгера постоянно предупреждал их, что приближаться к городу нельзя. Так что и с востока они не смогли подойти к Филадельфии точно так же, как и с запада.

И тут они обнаружили первые тела.

Шесть парней пытались уйти из города в этом месте. Два погибших лежали рядышком. Остальные четыре успели отойти от них на полмили, прежде чем тоже умерли. Все трупы излучали сильную радиацию.

— Не приближайся к ним близко, — проговорил Барри, когда Энтони захотел стать на колени возле тела ближайшего парня. — Нельзя к ним прикасаться, — сказал он.

— Мне следовало остаться тогда с ними, — прошептал Марк. Он смотрел на распростёртые тела, и все лица у них были в сплошной грязи. — Мне не следовало оставлять их одних. Мне следовало оставаться возле них до тех пор, пока бы не убедился, что они не пойдут больше в Филадельфию. Мне следовало остаться.

Барри махнул рукой на него, но Марк продолжал смотреть на погибших и повторять одно и то же:

— Мне следовало остаться с ними. Мне следовало … — Барри сильно ударил его по щеке, а потом ещё раз. Марк опустил голову и побрёл прочь от тел, спотыкаясь о кусты, корни, деревья. Барри побежал за ним и схватил за руку.

— Марк! Прекрати это! Прекрати, ты слышишь меня! — Он потряс его. — Давай возвращаться в Вашингтон.

Щёки Марка блестели от слёз. Оттолкнув Барри, он побрёл в направлении Вашингтона, больше не оглянувшись на тела погибших.

Барри и Брюс ждали Энтони и Эндрю, которые просили, даже настаивали на встрече.

— Разговор снова пойдёт о нём, не так ли? — спросил Брюс.

— Думаю, что да.

— Что-то надо делать, — сказал Брюс — Мы с тобой понимаем, что нельзя позволять ему вести себя так, как он ведёт. В противном случае они потребуют провести заседание совета, и на этом всё закончится.

Барри прекрасно это понимал. Вошли Эндрю со своим братом и сели. Они оба были хмурыми и раздражёнными.

— Я не отрицаю, что летом ему много досталось, — сказал Эндрю резко. — Но сейчас дело не в этом. Что бы там с ним не случилось, но оно подействовало на его психику. Вот в чём проблема. Он ведёт себя слишком по-детски, слишком безответственно, и это не допустимо.

Такие беседы проводились с конца лета регулярно. Марк сделал дорожку из мёда, проведя её от муравейника прямо в комнату братьев Эндрю, и муравьи дружно проследовали по ней. Марк все попадавшие ему под руку спички вымачивал в соляном растворе, потом аккуратно высушивал на солнце и снова упаковывал их в коробки. Спички больше нельзя было зажечь, и Марк сидел и с невинным лицом смотрел, как старшие братья по очереди пытаются развести с их помощью огонь. Марк поснимал таблички с именами на всех дверях в общежитиях. Также он связал ночью ноги братьям Патрик, а потом крикнул, что их срочно зовут.

— Он слишком далеко стал заходить в своих забавах, — сказал Эндрю. — Он украл бирки “Больничное постановление” и отправляет десятки женщин в больницу сдавать тесты на беременность. Эти женщины в панике, наш персонал чрезвычайно загружен работой, и никому нет никакого дела до этого безобразия.

— Мы поговорим с ним, — сказал Барри.

— Этого уже никак не достаточно! Вы всё говорите с ним и говорите. Он обещает больше не делать что-то конкретное, но при этом придумывает другое, более худшее. Мы не можем больше мириться с этими выходками!

— Эндрю, летом он пережил череду ужасных потрясений, при этом на него легла чрезмерно высокая ответственность для его возраста. Он чувствует свою ответственность за смерти всех погибших детей. Вполне естественно, что его поведение приобрело очевидные детские черты. Дайте ему время, и всё это уйдёт.

— Нет! — сказал Эндрю, стремительно вскочив с негодованием. — Нет! Никакого больше времени! Какую следующую выходку нам ждать? — он посмотрел на своего брата, который в согласии кивнул. — Мы чувствуем, что он нацелен на нас — ни на вас, ни на кого другого, а именно на нас. Почему он испытывает враждебность ко мне и моим братьям, я не знаю, но она есть, и мы не хотим быть в постоянном напряжении, ожидая, что же он придумает на этот раз.

Барри встал.

— А я говорю, что разберусь с этим.

Какое-то мгновение Эндрю смотрел на него вызывающе, после чего сказал:

— Очень хорошо. Но, Барри, это не может продолжаться. Это надо сейчас прекратить.

— Это прекратится.

Молодые братья ушли, а Брюс сел.

— Как ты прекратишь?

— Я не знаю как. Это всё его изоляция. Он ни с кем не может об этом поговорить, ни с кем не может поиграть … Мы должны направить его деятельность в ту сферу, в которой его примут другие.

Брюс согласился.

— Например, на следующей неделе организуется вечеринка по случаю совершеннолетия сестёр Вайноны.

Позже в этот же день Барри уговаривал Марк пойти на вечеринку. Марка никогда не приглашали на взрослые мероприятия, также в его честь никто бы не организовал вечеринку. И он мотал отрицательно головой.

— Нет, спасибо. Я не пойду.

— Я не прошу тебя, — сказал Барри мягко. — Я приказываю тебе пойти туда и активно участвовать. Понимаешь?

Марк бросил на него быстрый взгляд.

— Понимаю, но я не хочу идти.

— Если ты не пойдёшь, тогда я лишу тебя этой уютной комнаты, твоих книг и уединения, и ты опять будешь жить в нашей комнате, а также присутствовать на всех моих лекциях, когда не будешь занят в школе или на обязательной работе. Теперь ты понимаешь?

Марк кивнул, но снова не посмотрел на Барри.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Глава 26

Вечеринка шла полным ходом, когда Марк вошёл в зрительный зал. Многие танцевали в дальнем его конце, но между танцующими и вошедшим Марком стояла группа девчонок и о чём-то шепталась. Они повернулись и посмотрели на него. Одна из девочек отделилась и пошла к нему. Сзади её послышалось хихиканье. Она обернулась и сделала знак, чтобы девчонки прекратили хихикать, но те продолжали это делать.

— Привет, Марк, — сказала она. — Меня зовут Сьюзен.

Прежде чем он понял, что она делает, она успела снять со своей руки браслет и стала надевать эту штуку на его руку. На браслете было шесть маленьких бантиков.

— Нет, — поспешно сказал Марк и резко отодвинулся. — Я … Нет, извините. — Он отступил на шаг, развернулся и убежал. Хихиканье стало куда более громким, чем раньше.

Он прибежал на пристань и стал смотреть на воду. Ему не следовало убегать. Сьюзен с сёстрами было семнадцать лет, а может и того меньше. За одну ночь его бы всему научили, горько подумал Марк и побежал вдоль реки. Музыка становилась громче, вскоре они поедят и разойдутся парами, группами, кроме Марка и других подростков, которые были ещё слишком молоды для развлечений и игр на матраце. Марк думал о Сьюзен и её сёстрах — его бросало то в жар, то в холод, он то краснел, то бледнел.

— Марк?

Он напрягся. Те девчонки за ним не пошли бы, подумал он, и его начала охватывать паника. Он резко обернулся.

— Меня зовут Роза, — сказала она. — Я не стану предлагать тебе свой браслет, если ты сам этого не захочешь.

Она подошла ближе, и он повернулся к ней спиной, притворяясь, что рассматривает что-то на реке, и боясь, что она увидит его лицо в темноте. Он чувствовал, как его щёки и шею залила краска, а ладони вспотели. Розе, подумал он, столько же лет, сколько и ему, и она была одной из девушек, которых он тренировал в лесу. Для него покраснеть и смутиться перед ней было куда хуже, чем убегать от Сьюзен.

— Я занят, — сказал он.

— Я знаю. Я видела тебя в зале. Всё нормально. Им не следовало всем вместе обращаться к тебе. Мы им говорили не делать этого.

Он не ответил, и она стала рядом с ним

— Здесь не на что смотреть?

— Нет. Ты здесь скоро замёрзнешь.

— И ты тоже.

— Чего ты хочешь?

— Ничего. Следующим летом я стану слишком старой, чтобы отправиться в Вашингтон и Филадельфию.

Он со злостью повернулся к ней.

— Я собираюсь сейчас пойти в свою комнату.

— Отчего ты разозлился? Ты не хочешь, чтобы я поплыла в Вашингтон? Я тебе не нравлюсь?

— Да. Всё, я пошёл.

Она положила свою ладонь на его кисть, и он остановился, чувствуя, что не в состоянии идти.

— Можно я пойду в твою комнату вместе с тобой? — спросила она, и её голос звучал, как у той девочки, что спрашивала у него в лесу — все ли грибы опасны, шепчут ли ему деревья, объясняя куда идти, и действительно ли он может стать невидимым, когда захочет.

— Ты пойдёшь к своим сёстрам и будешь смеяться надо мной, как Сьюзен, — сказал он.

— Нет! — прошептала она. — Ни за что. Сьюзен не смеялась над тобой. Они боялись, поэтому так нервничали. А больше всех Сьюзен, потому что ей предстояло надеть на твою руку браслет. Они не смеялись над тобой.

Говоря это, она отпустила его руку и отступила на два шага от него. Он теперь видел бледное пятно её лица, и она качала головой по мере того, как говорила.

— Боялись? Что ты такое говоришь?

— Ты можешь делать то, что не может больше никто, — продолжала она говорить очень нежно, почти шёпотом. — Ты можешь делать вещи, которые никто никогда до этого не видел. Ты можешь рассказывать истории, которые никто никогда до этого не слышал. Ты можешь исчезать и путешествовать по лесу подобно ветру. Ты не похож ни на одного из наших парней. Не похож и на наших старших братьев. Ни на кого. И мы знаем, что ты никого из нас не любишь, потому что никогда никого не выбирал, чтобы он спал вместе с тобой.

— Зачем ты пошла за мной, если так боишься меня?

— Я не знаю. Я увидела, как ты побежал и … Я не знаю.

Он почувствовал, что краска снова залила его всего. Он пошёл мимо неё.

— Если хочешь пойти со мной — твоё дело, мне всё равно, — сказал он грубовато, не оборачиваясь. — Я иду в свою комнату.

В ушах стучало, и он не слышал, идёт она за ним или нет. Он пошёл быстро, обходя зал стороной, и понял, что она бежит за ним, чтобы не отстать. Он повёл её вокруг больницы, не желая идти через ярко освещённые коридоры. Она шла прямо следом за ним. С обратной стороны здания он открыл дверь и внимательно осмотрелся, прежде чем вошёл. Он толкнул дверь и почти бегом бросился в свою комнату, слыша за собой её быстрые шаги.

— Что ты делаешь? — спросила она, стоя в дверях.

— Закрываю окно покрывалом, — сказал он и его голос звучал слишком зло, что даже удивило его самого. — Чтобы никто не мог увидеть нас. Я закрыл его надёжно.

— Но зачем?

Он старался не смотреть на неё, когда слезал со стула, но постоянно его взгляд натыкался на неё. Она разматывала свою длинную, широкую ленту, вившуюся вокруг шеи, перекрещивавшуюся на груди и несколько раз обвивавшую талию. Эта лента была фиолетового цвета, почти как и её глаза. Волосы на голове были светло-рыжими. Он помнил, что летом она была блондинкой. И веснушки были вокруг носа и на руке.

Он сняла ленту и, приподняв кимоно, одним движением сняла и его. Внезапно ожили пальцы Марка и, как будто помимо его воли, стали снимать его тунику.

Позднее она сказала ему, что ей надо идти, но он сказал, что ещё не время. Они задремали, и его руки при этом крепко обнимали её. Когда она вновь сказала, что ей надо уходить, он проснулся. И опять сказал:

— Нет ещё.

Когда он проснулся в следующий раз, был уже день, и она надевала свою тунику.

— Ты должна вернуться, — сказал Марк. — Сегодня вечером, после ужина. Придёшь?

— Хорошо.

— Обещаешь? Не забудешь?

— Не забуду. Обещаю.

Он смотрел, как она обматывала вокруг себя ленту, а потом ушла. Он дотянулся до покрывала, сорвал его и стал высматривать её. Но не увидел — видимо, она прошла через всё здание и вышла через другой выход. Он упал на кровать и опять заснул.

Марка заполнило счастье. Ночные кошмары ушли, внезапные приступы ничем не объяснимого ужаса перестали накатывать на него. Все таинства были выяснены, и он понял, что писали в древних книгах их авторы, когда говорили о приобретении счастья, о том, что его можно добиться упорством. Он открывал для себя мир с новой стороны, и всё, что он видел, казалось ему теперь исключительно хорошим и прекрасным.

В течение всего дня, когда он занимался учёбой, его время от времени охватывал ужас от мысли, что он может потерять её, что она исчезнет, умрёт, упадёт в реку, что-то ещё произойдёт. Тогда он бросал все свои дела и носился от здания к зданию, разыскивая её, — не для того, чтобы поговорить, а чтобы просто увидеть и убедиться, что с ней всё хорошо. В такие моменты он мог найти её вместе с сёстрами в столовой и издалека пересчитать их, а затем найти среди них ту одну, единственную и по тому особенному, что отличало её.

Каждую ночь она приходила к нему и обучала всему, чему научилась от своих сестёр и от других мужчин, и счастье его усилилось настолько, что он стал задавать вопросы, что другие испытывают, и что он сам ещё может испытать.

В полдень Марк бегал в старый дом, где мастерил для неё кулон. Он был в виде солнца двух дюймов в диаметре, сделанного из глины. Марк покрыл его тремя слоями жёлтой краски, а потом решил добавить четвёртый. В старом доме он перечитывал главы по физиологии, сексуальному поведению, женской психологии — всё, что по его мнению могло иметь отношение к его счастью.

Вскоре она скажет ему “нельзя” больше, и он подарит ей кулон в знак того, что он всё понимает. И он станет ей тогда читать книги. Поэзию. Сонеты Шекспира или Вордсворта, что-то нежное и романтическое. А потом он научит её играть в шахматы, и они будут вместе проводить платонические вечера, узнавая всё друг о друге.

Семнадцать ночей, думал он, ожидая её. Семнадцать ночей с ней. Покрывало висело на окне, комната была чисто убрана и готова. Когда дверь открылась, и на пороге показался Эндрю, Марк подскочил от мгновенно охватившей его паники.

— Что такое? Что-то случилось с Розой? Что происходит?

— Пошли со мной, — строго сказал Эндрю. За его спиной стоял один из его братьев.

— Скажите мне, что случилось! — заорал Марк и попытался проскочить мимо них.

Доктора схватили его за руки.

— Мы приведём тебя к ней, — сказал Эндрю.

Марк прекратил вырываться, и, казалось, в него вошёл какой-то жуткий холод. Молча они прошли всё здание, вышли через задний выход и по очищенной от снега дорожке пошли к одному из общежитий. На дорожке он попробовал ещё раз вырваться, но не настойчиво и, сдавшись, позволил подвести к одной из комнат. Возле двери они остановились, и затем Эндрю легко толкнул Марка, чтобы он вошёл внутрь один.

— Нет! — зарыдал Марк, войдя. — Нет!

Там было множество обнажённых тел, которые делали друг с другом всё, о чём она ему рассказывала. Услышав его горестный крик, она и все находившиеся в комнате подняли головы, но его глаза видели только Розу. Она стояла на коленях, один из братьев находился позади неё, а она нежно прижималась к своим сёстрам.

Он видел, как шевелятся их рты, они что-то кричали и говорили друг другу. Он развернулся и стремглав выбежал из комнаты. Эндрю оказался прямо перед ним — его рот открывался и закрывался. Ничего не слыша, Марк сжал кулаки и стал, не глядя, бить ими — сперва по Эндрю, а потом и по другому доктору.

— Где он? — требовательно спросил Барри. — Куда он мог пойти ночью?

— Не знаю, — обидчивым голосом ответил Эндрю. Его рот распух и болел.

— Тебе не следовало вытворять с ним такое! Конечно, он обезумел, впервые попробовав секс. И чего ты ожидал от него добиться? У него ничего такого никогда ещё не было! Зачем эта глупая девчонка пришла к тебе и всё рассказала?

— Она не знала, что делать. Она боялась сказать ему “нет”. Она пыталась ему объяснить всё, но он и слушать не хотел. Он приказывал ей приходить к нему каждую ночь.

— Почему ты не пришёл к нам и не рассказал обо всём? — с сожалением проговорил Барри. — С чего ты взял, что шоковая терапия решит эту проблему?

— Я знал, что ты скажешь оставить его в покое. Ты всё время говоришь это, чтобы он не сделал. Оставь его в покое и всё само разрешится. А я не думаю, что разрешится.

Барри подошёл к окну и стал смотреть в тёмную холодную ночь. Повсюду лежал снег в несколько футов высоты, и температура каждую ночь падала ниже нуля.

— Он вернётся, когда сильно замёрзнет, — сказал Эндрю. — Он вернётся в сильной ярости на всех нас и в особенности на меня. Но он обязательно вернётся. Он такой же, как и мы все, — закончил он и быстро вышел.

— Он прав, — сказал Брюс уставшим голосом. Барри быстро посмотрел на него, а потом на остальных своих братьев, которые молчали, когда он разговаривал с Эндрю. Они так же беспокоились об этом парне, как и он, и так же устали от непрерывно доставляемых им неприятностей.

— Он не может пойти в старый дом, — сказал спустя какое-то время Барри. — Он знает, что замёрзнет там. Дымоход завален, он не сможет развести огонь. Остаётся лес, но даже он не сможет выжить в лесу ночью в такую погоду.

Эндрю отправил дюжину молодых братьев проверить все здания, даже находившиеся в городке родильниц, а ещё одну группу заглянуть в старый дом. Нигде никаких следов Марка не было. К рассвету снова повалил снег.

Марк обнаружил пещеру случайно. Однажды собирая ягоды на горе над фермерским домом, оп почувствовал поток холодного воздуха на голых ногах и нашёл, откуда тот исходил. Дырка в горе, где неплотно соприкасались две известняковые плиты. Пещеры были разбросаны по всей горе. Он сначала нашёл несколько других, а потом обнаружил эту — в ней находилась лаборатория.

Он осторожно расширял входное отверстие, раскапывая землю возле плиты, чтобы можно было свободно проникать в пещеру. В ней имелся узкий проход, затем была комната, потом опять узкий проход и другая комната. Несколько лет после того, как обнаружил пещеру, он носил в неё дрова для обогрева, одежду, одеяла, еду.

В ту ночь, сгорбившись, он сидел во второй комнате перед зажжённым костром и совершенно сухими глазами смотрел на огонь, уверенный, что его никто никогда там не найдёт. Он ненавидел их всех, а Эндрю и его братьев особенно. Как только растает снег, он сбежит от них навсегда и отправится на юг. Он на этот раз сделает большое каноэ в семнадцать футов длины, украдёт запасов, чтобы ему с лихвой хватило, и поплывёт прямо до Мексиканского залива. Пускай сами готовят своих парней и девчат, сами разыскивают свои склады, сами отмечают радиоактивные районы. Если смогут. Но сначала он сожжёт всё в долине, а потом уйдёт.

Марк смотрел на огонь, пока его глаза не загорелись. Голоса в пещере исчезли — осталось только гудение огня да потрескивание сучьев. Свет костра мерцал на сталагмитах и сталактитах, придавая им красно-золотой оттенок. Дым уходил в сторону, не касаясь его лица, и воздух в пещере был приятным и тёплым по сравнению с холодным ночным воздухом снаружи. Он вспомнил, как они с Молли прятались на холме возле входа в пещеру, в то время, как Барри с братьями искали их. При мысли о Барри он плотно сжал губы. Барри, Эндрю, Уоррен, Майкл, Этан … Все доктора без разницы. Как он ненавидит их!

Он завернулся в одеяло, и, когда закрыл глаза, перед ним снова предстало нежно улыбавшееся лицо Молли. Она играла с ним в шашки, копала глину, чтобы он мог лепить фигурки. И тут он почувствовал, как у него выступили слёзы.

Марк никогда до этого не исследовал пещеру дальше этой комнаты, но на следующий день приступил к систематическому изучению. Из комнаты выходило несколько проходов, и он прошёл их все, каждый раз наталкиваясь или на замурованный выход, или на заваленный камнями тупик, или на помещение с высоким потолком и рядом отверстий на нём, до которых он не мог добраться. Он использовал факелы и не особо смотрел под ноги, рискуя упасть или угодить в опасную ловушку, но ему было всё равно. Он сбился со счёта, сколько дней провёл в пещере. Когда хотел есть — ел, когда хотел пить — шёл к выходу, набирал снега и потом растапливал его, когда хотел спать — спал.

Во время одного из последних исследовательских походов Марк услышал журчание воды и внезапно остановился. Он прошёл больше мили — возможно, даже две. Он определил, что деревянный факел с начала его похода уменьшился до одной трети своей длины. На поясе у него висел запасной факел на крайний случай, но до этого ему ещё ни разу не приходилось заходить так далеко и использовать запасной факел.

Марку пришлось зажечь этот факел до того, как он добрался до протекавшей в пещере реки. Его охватило сильное возбуждение, когда он понял, что это тот самый ручей, что протекал и в пещере лаборатории. Обе пещеры составляли одну систему, и, если между ними не было прямых проходов, ручей явно соединял их.

Он прошёл вдоль потока воды, пока тот не исчез в каменной дыре. Дальше нужно было плыть по потоку. Марк присел на корточки и стал рассматривать дыру. Ручей в пещере лаборатории появлялся точно через такое же отверстие.

Ему следует вернуться сюда с верёвкой и с несколькими факелами. Он повернулся, чтобы вернуться в свою комнату с едой и местом для костра, внимательно посмотрев на факел, чтобы прикинуть, как далеко это место расположено от его комнаты, его части пещеры. Но теперь он точно знал, где находится — за стеной была лаборатория, а следом за ней больница и общежития.

Он переночевал ещё одну ночь в пещере, а назавтра вернулся в общину клонов. В последние несколько дней он очень мало ел, чувствовал себя полуголодным и очень уставшим.

Снега на несколько дюймов стало больше с тех пор, как он ушёл из долины. Уже в сумерках Марк подошёл к зданию больницы и вошёл внутрь. Он увидел несколько человек, но никому не сказал ни слова, а сразу пошёл в свою комнату, где снял верхнюю одежду и повалился в свою кровать. Он уже почти уснул, когда в дверях появился Барри.

— С тобой всё хорошо? — спросил Барри.

Марк безмолвно кивнул. Барри поколебался секунду, а потом вошёл. Он стал возле кровати. Марк смотрел на него, ничего не говоря. Барри опустил руку и дотронулся до щеки Марка, а потом и до его волос.

— Ты замёрз, — сказал он. — Хочешь есть?

Марк кивнул.

— Я принесу что-нибудь, — проговорил Барри. Но прежде, чем открыть дверь, он повернулся и сказал: — Мне очень жаль, Марк. Мне очень-очень жаль.

Он быстро ушёл. Когда он вышел, Марк понял, что они решили, что он погиб, и взгляд, что он

увидел на лице Барри, он когда-то очень давно видел на лице Молли.

Теперь мне всё равно, подумал он. Они уже никогда не смогут искупить свою вину перед ним. Они ненавидели его и считали слабым. Думали, что могут контролировать его, как и клонов. Они ошибались. Уже недостаточно жалости от Барри — когда он закончит свои дела, они все будут сожалеть.

Когда он услышал, что к его комнате подходит Барри с едой, он закрыл глаза и притворился, что спит. Марк не хотел видеть этот нежный, обеспокоенный взгляд.

Барри оставил поднос, и, когда он ушёл, Марк стал жадно есть. Поев, он натянул на себя одеяло и, прежде чем уснуть, снова вспомнил Молли. Она говорила ему, что он что-то такое почувствует, но пока он должен ждать, предупреждала она, пока не станет мужчиной, а до тех пор обучаться всему, чему только сможет. В его сознании её лицо перемешивалось с лицом Барри, и он заснул.

Глава 27

Эндрю созвал совет и вёл заседание от начала и до конца. Никто не оспаривал его право председательствовать на совете. Барри наблюдал за ним, сидя на стуле сбоку, пытаясь обнаружить хоть какие признаки волнения Эндрю.

— Те из вас, кто хочет ознакомиться с графиками и описанием, можете сделать это. Я подготовил для вас краткое резюме. Описания методов в нём нет. Путём клонирования мы сможем воспроизводить себя бесконечно. Мы, наконец, смогли решить проблему, которая преследовала нас с самого начала, — проблему пятого поколения. Пятое, шестое, десятое, сотое — с ними теперь всё будет идеально.

— Но выживают только клоны, получаемые от самых молодых наших членов, — сухо сказала Мириам.

— Мы и с этим разберёмся, — нетерпеливо ответил Эндрю. — При воздействии некоторых ферментов у отдельных организмов возникает состояние, близкое к аллергическому коллапсу. Мы выясним причину и разберёмся с этим.

Мириам выглядит очень старой, подумал вдруг Барри. Раньше он не замечал этого — волосы седые, лицо худое с чётко выраженными морщинами возле глаз, смертельно уставший вид.

Она смотрела на Эндрю с обезоруживающей улыбкой.

— Я надеюсь, вы разрешите проблемы, описанные вами, Эндрю, — сказала она, — но будут ли способны разрешать возникающие проблемы новые доктора?

— Мы продолжим использовать родильниц, — проговорил Эндрю с оттенком нетерпения. — Мы воспользуемся ими для клонирования детей, имеющих высокий интеллект. Мы станем использовать их для имплантации и вынашивания клонов с целью обеспечения необходимой популяции тех, кто сможет продолжить наше дело …

Барри перестал слушать. Доктора ещё до заседания совета всё обсудили, и ничего нового он не мог услышать. Две касты, думал он. Лидеры и рабочие — последние всегда будет расходным материалом. А предполагалось ли это с самого начала? Он понимал, что получить ответ на этот вопрос невозможно. Клоны писали книгу своей истории, и каждое новое поколение имело право вносить в неё изменения в соответствии со своими убеждениями. Он сам лично внёс несколько таких изменений. А сейчас их вносит Эндрю. И эти изменения станут финальными, и никому из последующих людей не придёт в голову уже что-либо менять.

— …оказались ещё более затратными с точки зрения трудовых ресурсов, чем мы ожидали, — продолжал говорить Эндрю. — Ледники приближаются к Филадельфии ускоренными темпами. У нас осталось только два или три года, чтобы успеть вывезти из неё всё самое ценное. Нам нужны сотни добывателей-следопытов, чтобы отправить их на юг и восток в города на побережье. Сегодня у нас есть несколько великолепных следопытов. Особые способности в этом демонстрируют братья Эдвард и твои младшие сёстры, Мириам, — сёстры Элли. Мы воспользуемся их услугами.

— Мои маленькие сёстры Элли не способны перенести на карту особенности ландшафта, даже если их подвесят за пятки и будут угрожать тем, что станут отрезать по кусочку от них, пока они не смогут этого сделать, — проговорила Мириам резко. — Это и есть проблема, какую я пытаюсь вам объяснить. Они могут делать только те вещи, каким их обучили, и только так, как их обучили.

— Они не могут рисовать карты, но они могут вернуться на любое место, где хотя бы раз побывали, — сказал Эндрю, уже не скрывая своего неудовольствия от того, какую направленность стал приобретать разговор. — И это всё, что нам от них нужно. Имплантированные в родильниц клоны станут думать за них.

— Это верно, — сказала Мириам. — Если вы измените формулу, то станете производить тех клонов, о которых говорите.

— Именно. Мы можем контролировать два разных химических процесса, протекающих по двум различным формулам, и производить два отдельных вида клонов. Мы приняли решение, что в нынешнее время это наилучший путь развития. Уверяю вас, что мы продолжим наши исследования по данному направлению. Мы подождём, пока не опустеют все резервуары — а это произойдёт через семь месяцев, — чтобы начать планируемые изменения. И мы разрабатываем схемы определения оптимальных сроков для клонирования всех членов совета и других руководителей с уникальными способностями. Мы не станем безоглядно применять новые приёмы, не рассмотрев все возможные последствия. Обещаю вам это, Мириам. О каждом своём успехе мы будем информировать всех присутствующих на этом заседании …

В соломенном шалаше возле мельницы лежал Марк и, подперев голову согнутой в локте рукой, смотрел на лежавшую рядом с ним девушку. Она была его одногодкой — ей было девятнадцать лет.

— Ты замёрзла, — сказал он.

Она кивнула.

— Мы не сможем с тобой больше заниматься этим здесь, — проговорила она.

— Ты можешь встречаться со мной в старом доме, — произнёс он.

— Ты же знаешь, что не могу.

— И что случится, если ты зайдёшь за эту линию? Выскочит дракон и полыхнёт на тебя огнём?

Она засмеялась

— А действительно, что? Ты уже пробовала переступить её?

Она села и обняла своё обнажённое тело руками.

— Мне действительно холодно. Я лучше оденусь.

Марк держал её тунику так, чтобы она не могла до неё дотянуться.

— Вначале скажи мне, что с тобой случилось, когда ты переступила эту линию.

Она попыталась схватить тунику, но промахнулась и свалилась на него, и несколько секунд они лежали, плотно прижавшись друг к другу. Он накрыл её покрывалом и ласково погладил по спине.

— Так что случилось?

Она вздохнула и отодвинулась от него.

— Однажды я попробовала, — сказала она. — Я хотела пойти в общежитие к своим сёстрам. Я всё плакала и плакала, но это не помогало. Я видела огонёк в их окнах и знала, что они всего в нескольких футах от меня. Я побежала, но сразу, как мне показалось, почувствовала какую-то слабость. Мне пришлось остановиться. Но я решительно настроилась добраться до общежития. Я медленно пошла дальше, готовая схватиться за что-нибудь, если почувствую себя очень плохо. Когда я приблизилась к запретной линии — ну, к этой изгороди, ты же знаешь, из кустов роз, открытой с обоих концов, так что её легко обойти, — опять накатила эта слабость, и всё закружилось. Я стояла и ждала, но это головокружение не прекращалось. Я подумала, что, если буду смотреть только себе под ноги, не обращая больше ни на что внимания, то смогу идти дальше. И я так и сделала. — Теперь она лежала рядом с ним, неподвижная, оцепеневшая, и говорила едва слышимым голосом. — И меня затошнило. Меня рвало до тех пор, пока уже нечем было рвать, а потом даже показалась кровь. Я поняла, что мне действительно было плохо, и вернулась обратно в покои родильниц.

Марк нежно прикоснулся к её щеке и притянул к себе. Она сильно задрожала.

— Шш, — зашипел Марк. — Всё хорошо. С тобой всё будет хорошо.

Нет стен, чтобы удерживать их здесь, думал Марк, гладя её по голове. Никакие изгороди им не мешают, но они не могут приблизиться к реке, не могут подойти к мельнице ближе того места, где они сейчас находятся, не могут переступить через ряды кустов из роз и уйти в лес. Но Молли же сделала это, подумал он мрачно, и они сделают.

— Я должна возвращаться, — сказала она настойчиво. На её лице появилось отсутствующее выражение. Она называла это своё состояние пустотой. — Ты не можешь понять, что это значит для нас, — сказала она и попыталась объяснить. — Видишь ли, мы неразделимы. Мы с сёстрами как одно создание, одно существо, а теперь я только кусок этого существа. Иногда я могу забыть об этом на короткое время, особенно когда я с тобой, но оно всегда возвращается, и приходит пустота. Если меня вывернуть наизнанку, то внутри больше и нет ничего.

— Бренда, я должен тебе кое-что сказать, — проговорил Марк. — Ты уже здесь четыре года, так? За это время у тебя были две беременности. Похоже, подошло время новой, правда?

Она кивнула и вырвала у него тунику.

— Послушай, Бренда. На этот раз будет не так, как раньше. Они решили использовать родильниц для клонирования самих себя путём внедрения уже сформированных зародышей. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Она покачала головой и стала его слушать, пытаясь понять, что он хочет ей втолковать.

— Смотри. Они что-то изменили в химии для выращивания клонов в резервуарах. Теперь они могут клонировать одного и того же человека много раз. Но при этом новый клон будет стерилен. То есть, мужчина не сможет зачать, а женщина родить своего собственного ребёнка. Члены совета испугались, что в будущих поколениях клонов могут быть утеряны их способности к научной деятельности или мастерство Мириам в точном изображении предметов, её эйдетическая память. Поскольку они хотят отказаться от резервуаров, то станут использовать фертильных женщин для рождения таких клонов. Они будут имплантировать вам эти зародыши в виде тройняшек. И через девять месяцев появятся три новых Эндрю, или Мириам, или Лоуренс, или кто-то ещё. В этих целях они станут использовать самых сильных и молодых женщин. И искусственное осеменение будет продолжаться всё время. Стоит появиться новому таланту, и они тут же станут и его много раз клонировать с помощью ваших тел.

Она смотрела на него, явно недоумевая, отчего он так разозлился.

— И что тут такого? — спросила она. — Если это лучший способ служить нашему обществу, мы должны так делать.

— Этим новорожденным из зародышей даже имён давать не станут, — ответил Марк. — Они все будут или Бенни, или Бонни, или Энн, а потом их имена перейдут и на клоны от них, и это станет постоянным.

Она зашнуровывала сандалии, не отвечая ему.

— И как ты думаешь, сколько тройняшек сможет выносить твоё тело? Трое? Четверо?

Но она его уже не слушала.

Марк взбирался на гору над долиной. Усевшись на известняковую плиту, он стал смотреть на людей внизу и на расширявшееся фермерское хозяйство, что год за годом увеличивало обрабатываемые земли и достигло излучины реки. Старый дом представлял собой оазис из деревьев среди пустых осенних полей. Скот медленно двигался к большим фермам для скота. Группка мальчишек промелькнула в поле зрения, играя во что-то, представлявшая собой беготню по полям и постоянные падения на землю. Их было не меньше двадцати. Марк был слишком далеко от ребят, чтобы слышать их голоса, но видел, что они смеются.

— Что-то неправильно, — сказал он громко вслух и сам удивился тому, как прозвучал его голос. Но только ветер шумел в деревьях — другого ответа он не дождался.

Они были всем довольны, даже счастливы, а он, изгой, разрушал их покой, стремясь удовлетворить свои эгоистичные желания. Будучи в одиночестве он разваливал довольное собой и процветающее общество.

Внизу в поле его зрения появились сёстры Элли — каждая из них была абсолютной физической копией его матери. На мгновение он вспомнил улыбавшуюся Молли, вместе с ним рассматривавшую отсюда долину. Но видение быстро пропало, и он стал смотреть, как девушки шли к общежитию. Три сестры Молли вышли из него, и две эти группы встретились и стали разговаривать.

Марк вспомнил, как Молли оживляла людей на бумаге — штрих здесь, чёрточка там, резко приподнятая бровь или глубокая ямочка, но именно это придавало наброску жизнь. Они не могут так делать, подумал он, Ни Мириам, ни её маленькие сёстры Элли — никто из них. Это умение потеряно, и, возможно, навсегда. Каждое поколение что-то теряет, при этом некоторые вещи уже невосстановимы, а исчезновение каких-то они даже не замечают. Нынешние молодые братья Эверетт не в состоянии справиться с компьютером в случае чрезвычайной ситуации — возникни перебои с электричеством в течение нескольких дней, они не смогут долго импровизировать и спасти от гибели развивающиеся в резервуарах эмбрионы. Пока старейшие братья обладали ещё способностью предвидеть все вероятные неприятности, что могли произойти, и обучить клоны умениям противостоять им, те были в достаточно безопасности, но случись неожиданные, непредвиденные катастрофы — они уничтожат всё в долине просто потому, что клоны никто не обучал действовать в возникающих при этих катастрофах необычных обстоятельствах.

Он вспомнил свой недавний разговор с Барри.

— Мы живём на вершине пирамиды, — сказал он Барри, — возвышающейся над массивным основанием, которое её поддерживает и позволяет существовать. Мы ни за что не несём ответственности — ни за основание, ни за то, что выше нас. Мы ничего не должны пирамиде, но во всём зависим от неё. Если пирамида рухнет и превратиться в прах, мы ничего не сможем сделать — ни предотвратить это, ни даже просто спастись. Когда рухнет основание, рухнет и вершина, и не имеет никакого значения, насколько развита жизнь на последней. Вершина обратиться в пыль одновременно с основанием. Любая новая пирамида, если её надо строить, будет начинаться снизу, с земли, и то, что столетиями создавалось на вершине, не будет иметь для новой пирамиды значения.

— Ты бы всех вернул в дикость!

— Я бы помог им спуститься с вершины вниз. Пирамида стремительно разрушается. С одной стороны снег и лёд, с другой, — погода и возраст. Она обязательно рассыплется, и когда это произойдёт, спасутся только те, кто не будет зависеть от неё.

Города погибли. Молли рассказывала ему об этом, и это было правдой. По иронии судьбы та технология, что возродила жизнь в долине, была способна поддерживать эту жизнь довольно долго после того, как их пирамида начнёт крениться. Но вершина соскользнёт вниз по одной из сторон и разобьётся на мелкие кусочки со всеми их технологиями, что кажутся совершенными и неограниченными.

Никто уже ничего не понимает в компьютерах, думал Марк, а в кораблях с колёсным механизмом и паровых двигателях, что его вращают, разбираются только братья Лоуренс. Молодые братья ещё смогут починить или заменить что-то в компьютере или двигателе при условии, что есть все запасные детали, но они не смогут ничего сделать, если чего-то не будет хватать. В этом факте содержалась неизбежная гибель долины и всех, кто в ней проживал.

Но они были счастливы, когда в долине загорелись огни, напомнил он себе. Даже родильницы были согласны на то, что с ними происходило, ведь о них хорошо заботились — по сравнению с теми женщинами, кому надо было отправляться в походы за добычей или отрабатывать часы в полях и огородах. А если им становилось слишком одиноко, на помощь приходили наркотики.

Они счастливы, потому что не имеют воображения, думал Марк, и не могут предвидеть будущее, а, значит, любой, кто попытается предупредить их об опасности, по определению будет считаться врагом общины. И он, нарушив их безмятежное существование, стал таким врагом.

Его беспокойный взгляд пробежался по долине, остановившись на мельнице. Подобно своему предку он понял, что она является самым слабым местом долины.

“Подожди, пока станешь мужчиной”, сказала ему Молли. Но она не представляла, что с каждым днём для него увеличивается опасность — Эндрю со своими братьями, обсуждая его будущее, был всё меньше и меньше склонен давать ему надежду на это будущее. Марк задумчиво рассматривал мельницу. Время и погода посеребрили её, вокруг располагались пятна коричневого и золотого цветов, а также вечнозелёного, создаваемого соснами и елями. Неплохо бы отразить это на бумаге, внезапно пришла ему в голову мысль, но он встал и засмеялся. Сейчас на это нет времени. А оно для него было самым главным — ему требовалось ещё какое-то время. Но в любой момент они могли придти к мысли, что больше нельзя давать ему это время, ибо он стал представлять для них очень серьёзную опасность.

Марк сел, прищурив глаза, и о чём-то размышлял, продолжая рассматривать мельницу. Но теперь на его лице не было ни намёка на улыбку.

Заседание совета длилось почти весь день, и по его окончании Мириам попросила Барри прогуляться вместе с ней. Он вопросительно посмотрел на неё, но она только позвала его, махнув головой. Они пошли к реке, и, когда их уже никто не мог слышать, сказала:

— Я хочу попросить тебя об одолжении. Мне надо попасть в старый фермерский дом. Ты можешь проникнуть внутрь?

Барри остановился в сильном удивлении.

— Зачем?

— Я не знаю зачем. Мне кажется, что я хочу посмотреть на картины Молли. Ты же знаешь — я их никогда не видела.

— Но зачем?

— Ты можешь попасть внутрь?

Он кивнул, и они пошли вдоль берега реки.

— Когда ты хочешь пойти туда?

— Сейчас слишком поздно?

Задняя дверь дома была плохо заколочена досками, и им не понадобился даже лом, чтобы открыть её. Барри первым поднимался по лестнице, высоко держа керосиновую лампу, отбрасывавшую на стену необычные тени. Дом выглядел сильно опустевшим, словно Марк давно не появлялся в нём.

Мириам молча рассматривала картины, не прикасаясь к ним, и, крепко сжав руки, переходила от одной к другой.

— Их следует перенести, — сказала она, наконец. — Картины тут сгниют и рассыплются в прах.

Когда она приблизилась к вырезанной Марком голове Молли, Мириам почти благоговейно прикоснулась к ней.

— Это она, — сказала Мириам нежно. — У него её таланты, не правда?

— У него свои таланты, — ответил Барри.

Мириам не убирала руки с вырезанной головы.

— Эндрю планирует убить его.

— Знаю.

— Он выполнил свою миссию, а так как сейчас представляет опасность, то должен исчезнуть. — Она провела пальцем вниз по щеке Молли, вырезанной из грецкого ореха. — Смотри, щека слишком удлинена и выпрямлена, но эта особенность больше напоминает её. И я не могу понять, почему так происходит?

Барри лишь пожал плечами на это замечание.

— Ты попытаешься спасти его? — спросила Мириам ровным голосом, не глядя на него.

— Не знаю. Как спасти? В одиночку он не выживет в лесу. А Эндрю даст ему ещё лишь считанные месяцы жизни в общине.

Мириам вздохнула и отняла свою руку с вырезанной головы.

— Мне жаль, — прошептала она, и было непонятно, высказала она своё сожаление ему или изображению Молли.

Барри подошёл к окну и стал смотреть на долину через дыру, проделанную в досках Марком. Как же это мило, подумал он, — сгущающиеся сумерки, огни вдали и тёмные холмы вокруг долины.

— Мириам, — проговорил он, — если ты знаешь способ помочь ему, ты поможешь?

Долгое время она молчала, и он подумал, что она не знает, что ему ответить. Но потом она сказала:

— Нет. Эндрю прав. Он сейчас не представляет физической угрозы, однако его присутствие неприятно. Он словно напоминает нам о чём-то очень неуловимом, но болезненном и даже смертоносном, и его присутствие понуждает нас совершать неоднократные попытки вернуть это неуловимое, однако мы постоянно терпим неудачи. И пока он не исчезнет, мы будем ощущать болезненное состояние. — Она подошла к окну, став рядом с ним. — А через год или два он станет реально нам угрожать. И самое главное, — она кивнула в сторону долины, — никакой индивидуальности, хотя его смерть и убьёт нас с тобой.

Барри обнял её рукой за плечи, и они молча стояли, смотря вдаль на долину. Вдруг Мириам напряглась и проговорила:

— Смотри, огонь!

На глазах у них появилась слабая линия огоньков, быстро разделившаяся на две линии, двигавшиеся в противоположных направлениях — вверх и вниз по склону. На их пути что-то ярко вспыхнуло, потом погасло, но линии огоньков продолжили своё неуклонное движение.

— Они сожгут мельницу! — закричала Мириам и бросилась к лестнице. — Скорее, Барри! Огонь движется вниз к мельнице!

Барри стоял у окна, завороженный движущимися огоньками пламени. Это сделал он , думал Барри. Марк попытался сжечь мельницу.

Глава 28

Сотни людей, рассредоточившись по склону, тушили пожар, распространявшийся по кустам. Другие патрулировали территорию электростанции и следили, чтобы ветер не занёс на неё огненных искр. Для увлажнения близрастущих кустов и деревьев, а также крыши большого деревянного здания, всё это поливали из шлангов водой. Когда в шлангах упало давление, они поняли, что возникла новая проблема.

Уровень воды в реке, что питала электростанцию, упал, превратив её в ручей. По всей долине погас свет, так как энергосистема была оптимизирована и перенаправила оставшуюся энергию на питание только лаборатории. Включилась вспомогательная система, обеспечивавшая функционирование лаборатории, хотя и при пониженной мощности. Все потребители были отключены, за исключением резервуаров с клонами и систем их питания.

Всю ночь учёные, доктора и техники боролись над разрешением возникшего кризиса. Они часто проводили учения, и отлично знали, что следует делать в чрезвычайной ситуации, и в результате ни один клон не был потерян, однако энергетическая система была повреждена из-за неконтролируемого сбоя.

Другие отправились вверх по течению реки, чтобы установить причину снижения уровня воды. С первыми лучами рассвета они наткнулись на оползень, почти полностью перегородивший реку, и сразу приступили к расчистке её русла.

— Ты пытался сжечь мельницу? — требовательно спросил Барри.

— Нет. Если бы я хотел сжечь мельницу, я бы поджёг её, а не лес. И если бы я хотел сжечь мельницу, я бы сжёг её. — Марк стоял перед столом Барри, не демонстрируя ни наглости, ни испуга, а спокойно ждал вопросов.

— Где ты был всю ночь?

— В старом доме. Искал информацию о Норфолке, изучал карты …

— Никому не говори об этом, — Барри постучал пальцами по столу, потом отодвинул схемы, что изучал перед этим, и встал. — Послушай меня, Марк. Некоторые уверены, что это ты ответствен за пожар, за прорыв дамбы и за всё остальное. Я на совете привёл довод, который сообщил мне ты, а именно, что ты легко бы сжёг мельницу, если бы захотел, причём без всего того, что случилось. Но вопрос остаётся открытым. Дорога на мельницу тебе была закрыта, как и в лабораторию. А на лодку нет, и она в рабочем состоянии. Ты понимаешь?

Марк кивнул. Взрывчатые вещества для очистки речного русла хранилась в помещении, где строилась лодка.

— Я был в старом доме, когда начался пожар, — вдруг сказал Барри, и его голос был холодным и твёрдым. — Я обнаружил любопытную вещь. Было что-то похожее на взрыв. Я много думал об этом. Был взрыв — он и вызвал оползень. Конечно, никто не мог понять это из долины, тем более, шум взрыва маскировался шумом людей, боровшихся с огнём, и тем, что место взрыва было, хоть и не глубоко, но под землёй.

— Барри, — Марк прервал его. — Несколько лет назад вы сказали мне одну очень важную вещь, и я поверил вам и продолжаю верить до сих пор. Вы сказали, что ни за что не нанесёте мне вреда. Помните? — Барри кивнул, продолжая холодно на него смотреть. — Я теперь говорю это и вам. Этот народ является также и моим народом, понимаете. Я обещаю вам, что никогда не сделаю ему никакого вреда. Я никогда намеренно не наносил никому из них никакого вреда, и никогда не буду этого делать и в будущем. Я обещаю это.

Барри смотрел на него, не веря его словам, и Марк мягко улыбнулся.

— Вы же знаете, что я никогда не лгал вам. Не имеет значения, что я тогда делал, но потом всё расскажу, если вы будете настаивать. Я не лгу вам.

Барри сел.

— Зачем тебе информация о Норфолке? Что это такое Норфолк?

— Там была военно-морская база, самая крупная на восточном побережье. Когда конец приближался, сотни кораблей были помещены в сухие доки. Уровень океана упал, заливы Чесапикский и Делавэр отступили, и все эти корабли находятся на суше и никогда с тех пор не были повреждены. Я подумал о металлах, применявшихся в постройке кораблей — нержавеющая сталь, медь, латунь … У некоторых из них экипажи состояли из тысячи человек, и корабли содержали большое количество различных припасов для экипажа, лекарств, запасных деталей и многого другого.

Барри почувствовал, как угасают сомнения и исчезает навязчивое ощущение неясности, когда ранней весной они обсуждали организацию экспедиции в Норфолк. Лишь гораздо позже он понял, что не задал тогда основополагающие вопросы: зачем, по каким причинам Марк всё-таки поджёг лес и устроил оползень на реке? Чего он добивался этим? Да, они потеряли какое-то время — на устранение всех проблем ушло несколько месяцев, — но они и планировали приостановить выращивание клонов до весны, когда опять начнут их массовое воспроизводство. Их планы ничуть не изменились, за исключением того, что теперь они поработают над речкой, сделают, чтобы вода поступала бесперебойно, а также придумают дополнительную систему выработки электроэнергии, то есть, улучшат всё, что только можно улучшить.

Произошла разве что задержка с имплантацией зародышей родильницам — сроки проведения этой процедуры существенно сдвинулись. Для неё необходимо было провести предварительные работы по клонированию клеток в лаборатории, а эти работы пришлось отложить до весны, пока не будет очищена лаборатория и перепрограммирован компьютер … Отчего же тогда был так счастлив Марк? На этот вопрос не мог ответить ни Барри, ни его братья, когда они обсуждали его.

Всю зиму Марк строил планы осуществления экспедиции на побережье. Ему не разрешили взять с собой опытных следопытов, которые были отобраны для завершения разбора складов в Филадельфии. Он стал готовить для своего похода группу из тридцати четырнадцатилетних подростков. Пока на земле ещё лежал снег, но он сказал им готовиться, чтобы сразу, как тот растает, приступить к тренировкам. Он представил Барри список всего им необходимого для визирования, но тот даже не взглянул на него. Подросткам в походе придётся нести сверхнагруженные рюкзаки, поэтому сейчас они тренировались носить тяжести, какие только могли поднять. Одновременно с ними готовились и более опытные путешественники, кому предстояло отправиться в Филадельфию, и основное внимание уделялось им, а не группе Марка.

Лабораторию подготовили к нормальной работе, компьютер перепрограммировали, когда установили, что вода, текущая в глубине пещеры, оказалась заражённой. Каким-то образом бактерии попали в эту воду, и надо было найти и устранить источник этих бактерий до запуска лаборатории.

Барри с Брюсом сошлись во мнении, что беды идут одна за одной. Пожар, оползень, исчезнувшие припасы, пропавшие лекарства, а теперь вот заражённая вода.

— Это не несчастные случаи, — сказал Эндрю в раздражении. — Знаете, что говорят люди? Что это дело рук лесных духов! Духов! Значит, за этим стоит Марк! Я не знаю, как он это делает и зачем, но это его рук дело. Увидите, как только он уйдёт со своей группой, все эти неприятности закончатся. Ну, а когда он вернётся сюда, если вернётся, мы с ним покончим!

Барри не протестовал, так как знал, что это бесполезно. Они постановили, что Марку, которому исполнилось двадцать лет, не будет больше позволено влиять на их жизнь. Если бы он не предложил идею разведать корабельные склады в Норфолке, они реализовали бы своё решение прямо сейчас. Он был слишком деструктивным элементом. Молодые клоны следовали за ним слепо, выполняли его приказы беспрекословно и смотрели на него с почтительным трепетом. А самое плохое было в том, что никто не мог предвидеть, что он вообще может сделать в любую минуту и что может побудить его к тем или иным поступкам. Он был чужаком для них, как существо иного вида — его мышление не было похожим на их мышление, его чувства отличались от их чувств. Он был единственным, кто оплакивал погибших от радиации, вспомнил Барри.

Эндрю был прав, и Барри ничего не мог ему противопоставить и изменить принятое решение. В любом случае, если Марк виновен во всех бедствиях, то с его уходом они прекратятся, и в долине установится покой. В тот день, когда Марк повёл свою группу пешим ходом, обнаружилось, что в дальнем конце долины разрушен загон для скота, и животные разбежались. Им удалось собрать всех, но пропали две коровы с телятами и нескольких овец. А затем несчастья закончились, как и предсказывал Эндрю.

С каждым днём лес становился гуще, а деревья — массивнее. Марк знал, что здесь был заповедник, и деревья нельзя было вырубать, но даже его поражали их размеры. Стволы некоторых были настолько обширны, что и дюжина ребят, взявшись за руки, не могла их обхватить. Он называл им те, которые узнавал — белый дуб, ландышевое дерево, клён, берёзы … Чем дальше они спускались на юг, тем теплее становилось. На пятый день они свернули в направлении на юго-запад, и никто не оспаривал его право выбора, куда двигаться. Они быстро и с радостью выполняли всё, что он говорил им делать, и не задавали вопросов. Все они были сильными и молодыми, но их рюкзаки были тяжёлыми, и, Марку казалось, что они еле плетутся. Ему самому хотелось бежать, но он не торопил их. К моменту прибытия в конечный пункт они должны быть в хорошей форме. В полдень на десятый день он сказал им остановиться — они так и сделали и смотрели на него, ожидая, что он скажет дальше.

Марк осматривал широкую долину перед собой. Он знал, что она должна была здесь находиться, потому что внимательно изучал соответствующие карты, но не ожидал, что она окажется такой прекрасной. По долине протекала небольшая река. По обеим сторонам от неё местность слегка повышалась — достаточно, чтобы не бояться наводнений, но не сильно, чтобы испытывать трудности со снабжением водой. Здесь заканчивалась граница национального парка, и в долине встречались те же гигантские деревья, что они видели, пока шли сюда, но много было и молодых деревьев, из которых они могли получить брёвна, необходимые для построек. В долине виднелись и ровные участки земли, и их можно было использовать для посевов, а также пышные луга, годящиеся в качестве пастбищ для скота. Он вздохнул и повернулся к своим последователям с улыбкой.

В этот же день и весь завтрашний он строил им навесы для временного обитания, определял месторасположение зданий, чьё строительство нужно будет скоро начать, намечал деревья, что следует срубить или для строительства зданий, или для использования на дрова, разграничивал участки земли на пашню, приказав начать их расчистку. Убедившись, что им хватит работы до его возвращения, он сказал, что должен покинуть их, но через несколько дней вернётся.

— А куда ты пойдёшь? — спросила одна из девочек, оглядываясь по сторонам, словно впервые задалась вопросом, что она тут делает.

— Это проверка, не так ли? — спросил один из мальчиков, улыбнувшись.

— Да, — сказал Марк твёрдо. — Вы можете назвать это проверкой. На выживаемость. Есть вопросы по поводу любой из моих инструкций? — Вопросов не было. — Я вернусь с подарком для вас, — сказал он, и они согласились.

Он через лес быстро добежал до реки, а потом вдоль её русла пошёл на север до того места, где несколько недель назад спрятал каноэ. В общей сложности ему потребовалось четыре дня, чтобы вернуться в долину. Он отсутствовал уже больше двух недель и боялся, что это может оказаться слишком опасным.

Марк спустился с горы перед долиной и залёг в зарослях кустов, наблюдая и дожидаясь темноты. Ближе к вечеру на реке показался пароход с гребным колесом и пришвартовался к причалу. С судна на берег хлынули люди, встали плечом к плечу и начали разгружать лодку, передавая друг другу так нужные им материалы и складывая их в лодочном ангаре. Когда включилось освещение, Марк отправился к старому дому, где спрятал наркотики. Пройдя две трети пути до него, он вдруг остановился и упал на колени. Справа от него в ста ярдах находился вход в пещеру. Земля вокруг неё была вытоптана, а известняковые плиты вымазаны грязью. Они обнаружили пещеру и замуровали вход в неё.

Он какое-то время осматривал окрестности, убеждаясь, что за домом никто не следит, после чего осторожно приблизился к нему, пробрался сквозь густо разросшиеся кусты и по угольному желобу скатился в подвал. Ему не требовалось зажигать свет, чтобы найти свой рюкзак, спрятанный за грудой кирпичей несколько месяцев назад. Там же была припрятана большая бутылка вина. Действуя быстро, он добавил таблетки со снотворным в вино и хорошенько взболтал бутылку.

Стемнело, когда он снова поднялся на холм и поспешил к домикам родильниц. Ему нужно было добраться до них, когда они уже будут в своих комнатах, но ещё не лягут спать. Он прокрался к общежитию и подсматривал через окно за ними, выжидая, пока медсестра не обойдёт всех родильниц с подносом. Когда медсестра вышла из комнаты, где проживала Бренда и ещё пять женщин, он легонько постучал по стеклу.

Бренда улыбнулась, увидев его. Она открыла окно, Марк взобрался к ней и прошептал:

— Выключи свет. У меня есть вино, мы организуем вечеринку.

— Если они тебя поймают, то сдерут с тебя кожу, — сказала одна из женщин. Они все обрадовались перспективе вечеринки и стали доставать и расстилать свой матрац, а одна из них закалывала волосы, чтобы те не мешали.

— Где Ванда и Дороти? — спросил Марк. — Им следует присоединиться, а также, возможно, и парочке других женщин. Это большая бутылка вина.

— Я скажу им, — прошептала Лоретта, подавляя смех. Она приоткрыла дверь, выглянула в коридор, и тут же закрыла дверь и приложила палец к губам. — Подождём, пока медсестра скроется из поля зрения. — Выждав какое-то время, она выглянула опять, а потом выскользнула за дверь.

— После вечеринки, может, мы с тобой уединимся где-нибудь? — сказала Бренда и потёрлась об него щекой.

Марк кивнул.

— Бокалы у вас есть?

Кто-то достал бокалы, и он начал разливать вино. В комнате появились ещё несколько родильниц, и сейчас на матраце сидели одиннадцать молодых женщин и пили золотистое вино, тихо посмеиваясь и хихикая. Начав зевать, они разбрелись по своим кроватям, а те, кто пришёл из других комнат, растянулись прямо на матраце. Марк дождался, пока они все крепко уснули, а потом тихо выскользнул из комнаты. Он спустился к пристани, убедился, что на пароходе никого нет, и стал переносить уснувших женщин, завёрнутых в одеяло, словно в кокон, на пароход. В последнюю ходку он взял с собой всю одежду, какую только нашёл, после чего закрыл окно общежития и, задыхаясь от усталости, спустился к лодке.

Он развязал швартовы и пустил лодку плыть по течению, с помощью весла удерживая её вблизи берега. Напротив старого дома он зацепился за камень, подтянул лодку и крепко привязал её. Ещё осталось кое-что, сказал он себя, чувствуя, что безумно устал. Ещё одна вещь.

Марк подбежал к старому дому, вновь скатился по угольному желобу и взбежал по лестнице на второй этаж. Он не включал света, а сразу подошёл к картинам и взялся за первую. Позади него вспыхнула спичка, и он замер.

— Почему ты вернулся? — спросил гневно Барри. — Почему не остался в лесу, который принадлежит тебе?

— Я вернулся за своими вещами, — ответил Марк и повернулся. Барри был один. Он зажигал масляную лампу. Марк сделал движение к окну, но Барри покачал головой.

— Это плохая затея. Они установили сигнализацию на лестнице, и когда кто-нибудь поднимется по ней, у Эндрю сработает сигнал. Они отрежут тебе путь к отступлению через минуту, может две.

Марк схватил одну картину, потом другую, третью.

— Зачем вы пришли сюда?

— Чтобы предупредить тебя.

— Откуда? Откуда вы догадались, что я вернусь?

— Не знаю, откуда. И не хочу разбираться в этом. Я спал под лестницей в библиотеке. У тебя нет времени забрать их все, — сказал он раздражённо, видя, как Марк упаковывал картины. — Они скоро будут здесь. Они думают, что ты пытался сжечь мельницу, разрушить плотину, отравить клоны в резервуарах. Они не станут ничего выяснять.

— Я не собирался убивать клоны, — сказал Марк, не глядя на Барри. — Я знал, что компьютер подаст сигнал тревоги ещё до того, как обнаружит поступление отравленной воды. Откуда они это придумали?

— Они приказали нескольким мальчикам переплыть ручей, двое смогли выбраться на другой берег, а четверо погибли. После этого всё стало понятно, — сказал он бесстрастно.

— Извините, — проговорил Марк, — я не хотел этого.

Барри пожал плечами.

— Ты должен уходить.

— Я готов.

— Вы погибнете там, — сказал Барри очень печальным голосом. — Ты и те дети, что ты увёл с собой. Видишь ли, они не способны к деторождению. Ну, может одна или две девчонки. Ну и что это даст?

— Я забрал с собой несколько женщин из отделения родильниц, — ответил Марк.

Барри выглядел ошеломлённым и не поверил ему.

— Как?

— Не имеет значения как. Взял и всё. И у нас получится. Я всё предусмотрел. У нас получится.

— Для этого всё и делалось? — спросил Барри. — Пожар, дамба, отравленная вода, взятые тобой семена? Именно для этого? — повторил он, не глядя на Марка, а рассматривая картины, что Марк не взял, словно в них скрывался ответ. — У вас даже есть домашний скот.

Марк кивнул

— Все они в безопасности. Я доберусь до них через неделю или две.

— Тебя будут искать вдоль течения реки, — сказал медленно Барри. — Они считают, что ты представляешь угрозу и не успокоятся, пока не найдут тебя.

— Они не найдут нас, — ответил Марк. — Могут найти те, кто сейчас в Филадельфии. Но пока они возвратятся, нас и след простынет.

— Ты не думал о том, на что это будет похоже? — внезапно закричал Барри, потеряв самообладание, какое ему до этого удавалось сохранять. — Они боятся тебя и ненавидят! Несправедливо заставлять их всех страдать. Они будут ненавидеть тебя за то, что ты их увёл. Они умрут там! Один за другим, и каждый ещё не умерший будет ненавидеть тебя всё сильнее и сильнее. В конце концов, вы все умрёте ужасной смертью.

Марк покачал головой.

— Если мы так не поступим, — сказал он, — вообще никого не останется на земле. Пирамида наклоняется — на неё давит огромная белая стена. И пирамида не устоит.

— Если у вас получится, вы погрузитесь в дикость, и она будет длиться тысячу лет, пять тысяч лет, пока, наконец, человек сможет выбраться из ямы, которую вы для него выкопаете. Люди станут животными!

— А вы все умрёте, — Марк быстро окинул комнату взглядом и поспешил к двери. Но остановился возле неё и оглянулся на Барри. — Вы не понимаете этого. Вы не выживете, и никто, кроме меня, этого не видит. Я люблю вас, Барри. Вы для меня чужаки, не люди, а как бы инопланетяне. Все вы. Но я не уничтожил вас, хотя мог и даже хотел, но не сделал этого, потому что я люблю вас. Прощайте, Барри.

Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза, а потом Марк повернулся и легко сбежал по лестнице вниз. Позади себя он услышал звук чего-то ломающегося, но не остановился. Он вышел через заднюю дверь, прошёл мимо деревьев и пошёл по краю поля — здесь где-то поблизости был Эндрю со своими спутниками. Марк остановился и прислушался.

— Он остался в доме, — сказал кто-то. — Я вижу его.

Барри выломал доски на окне, увидел Марк, оглянувшись. Он выигрывал для него время, понял Марк и, двигаясь тихо, побежал к реке.

— Для этого всё и делалось, — прошептал снова Барри, но теперь он обращался к вырезанной из ореха голове Молли. Он сел у открытого окна, обхватив голову руками, и сзади его освещала лампа. — Всё делалось только для этого, — бормотал он снова и снова, при этом пытаясь вспомнить — не улыбалась ли постоянно Молли. Когда в доме везде стало трещать пламя, он не поднял головы, а только прижал вырезанную голову Молли плотнее к себе, словно хотел защитить.

Плывя по течению на судёнышке с колёсным механизмом, Марк смотрел на пожар и плакал. Когда лодка ударилась о камень, он зажёг огонь, продолжая спускаться вниз по реке. Достигнув Шенандоа, он повернул на юг и поплыл против течения до тех пор, пока это было возможно. Приближался рассвет. Он рассортировал одежду, которую собрал в женских помещениях, и упаковал провизию. Им нужно взять с собой всё, что только можно.

Когда женщины начали просыпаться, он напоил их чаем с кукурузными лепёшками и высадил на берег. После этого он отвёл лодку на середину реки и пустил её свободно плыть по течению. Они там, в долине, очень нуждаются в ней. А затем Марк с женщинами отправился через лес домой.