Жарынь

VII

Маджурин надел полушубок и вышел во двор, утопавший в раннем апрельском сумраке. Тихий ветер шумел над головой. Маджурин расстегнул полушубок, между черными бортами сверкнула белая рубаха. Он заметался по двору, белая рубаха то напрямки, то наискось пересекала ночь. Он втянул ноздрями теплый сумрак, притаившийся под ветвями деревьев, и в горьковатом запахе старых листьев почуял весну. «Не очень зол, но и не ласков», — подумал он о ветре и сосредоточенно остановился перед домом.

— Возьму бутыль вина, две-три связки колбас и пойду в долину. Надо почувствовать температуру телом. Привезла Милка в село аппарат. Померили и вышло, что в нашей долине такая же температура, как в окрестностях Феррары в Италии. Но надо проверить атмосферу на своем организме, чтобы все было ясно. Еда и вино поддержат тепло в крови; не одежда греет человека, а человек — одежду. Без еды-питья и дерево не растет. Сок на зиму прячется в корни, а весной течет вверх, растение цветет и завязывает плод. Зимой сок кротко спит в жилах корней, пока не согреется земля. Если сок вымерзнет, дерево умрет. Вот и увидим этой ночью, станет ли долина питать персик или весь шум-гром впустую, как от слепой пули.

Он прокрался в дом и вышел с бутылью вина и связкой колбас. Пестрый картуз переплыл глухую улицу и замелькал на Венце. Маджурин забрался под дощатый навес и по запаху пережженного угля, как по веревочке, нашел жестяную печку с вмазанным в нее котлом для воды и четырьмя трубами. Пар поддерживал в помещении постоянную температуру. Мимо саженцев, зарытых в песок, он вышел под открытое небо, сбрызнутое редкими весенними звездами. Уже минул месяц с тех пор, как началось облагораживание долины, но дни так смешались, что Маджурин никак не мог вспомнить, когда он застрелил собаку и когда ездил с грузовиками в район Долина.

Оставив позади несколько холмов, он спустился в долину. Услышал бормотанье деревьев, пошел на шум и, как бы держась в темноте за канат, выбрался на берег реки и сел на поваленный вяз. Срезал ножом кончик колбасы — тихо поплыл запах тмина — и принялся жевать сухое мясо, запивая каждый кусок добрым глотком вина. Наелся, повесил оставшиеся колбасы и бутыль на ветку, сбросил полушубок, пиджак и побрел к подножию холмов. Встал в темноте лицом к Ерусалимскому и прикинул, что в эту ночь должен сделать двадцать километров в четыре круга: вдоль холмов, поперек низины, по реке и обратно к вязу со снедью. Он пошел в темноту, не обращая внимания на погоду, отдавшись ощущению холода, тепла, влаги; шагал, слившись с природой, отмечая смену температуры. Делая четвертый круг, он ступал по влажной земле в уже редеющей темноте и заново перебирал в уме свое ночное путешествие. У подножия холмов его обдало жаром. Он догадался, что пересек гирло крутого дола, и, возбужденный, вернулся, угадывая местоположение пропасти по теплой струе воздуха. Минутный порыв ветра воскресил в памяти скрип каравана, предводимого Карталкой, грохот платформы старого Отчева, Петра Налбантова и Булкина. Ему пришло в голову, что дол, некогда служивший для спасения народа, станет котельной долины. Потом, уже возвращаясь, посреди долины он почувствовал, что жар долетает и туда, только слабее.

— Примется персик, — сказал он себе, устало подходя к вязу в слегка порозовевшем воздухе.

Он с минуту выждал, пока тело остынет: улегся по левую сторону от вяза на пиджак, укрылся полушубком, зажмурил левый глаз, обращенный к реке, сквозь ресницы увидел темную шапку на этом ее берегу. Потом шапка исчезла, и в поле его зрения оказались репейник, две земные пчелы, капля росы, полоска света с робким пением птиц; тут он понял, что уже давно рассвело, выходит, он сам не заметил, как проспал несколько часов.

Легенда об улыбке Маджурина вряд ли умрет когда-нибудь на юге. Рука об руку с ней ходит и легенда о шубе. Если вы попадете на юг и спросите:

— Шуба есть? — вас проводят к старичку Оклову, и в его хронике вы прочтете:

Через две недели после того, как Христо засмеялся, стоя на холме у села Гердел, он женился на Стане, и хотя повеселел, ненависть еще долго не отпускала его. Он отслужил два года в армии — строил укрепления в районе Искидяр — и вернулся к жене гол как сокол. Родителей уже не было на свете. Братья успели раскромсать землицу и ждали его со страхом. Он послал их к такой-то матери и пошел скитаться с артелью каменщиков. Месил известь, таскал кирпич, лелеял надежду на то, что сумеет отложить лев-другой и купить себе двор, клочок земли, построить дом. Он стыдился своей прежней злости, но и кротость была ему противна.

— Еще трусом станут считать, — говаривал он в корчме. — Быть добрым человеком неплохо, но если из нас масло жмут, а мы помалкиваем, такая доброта ломаного гроша не стоит. Меня ударишь — я укушу. Не стану ждать, пока мне шею накостыляют. Я первый бью, лучше прослыть разбойником, чем размазней.

Стоило ему услышать стук молотилки, веялки, дорожного катка, как сердце у него замирало. Но в карманах у Маджурина было пусто, и никто из машинистов, которых по югу развелось хоть пруд пруди, не хотел брать его в соартельщики. Это толкало его то на веселые, то на злые шутки. Бывало, смастерит парашют и ну прыгать с крыши. Или примется делать воздушных змеев, громадных, с длиннющими хвостами, и запускать на них в небо котят. То подменит соседу собаку другой, той же породы, и пес утром с лаем набрасывается на «хозяина». То начнет пугать тех, кто строит дома: месит себе человек глину во дворе, а Христо сверху, с крыши, бормочет чужим голосом: дескать, рассыльный из общины ищет собственника, который строит дом без разрешения. Несчастный прячется за стену. Маджурин пошвыривает сверху куски кирпича, а тот терпит и не смеет носа показать. Ему нравилось пугать людей и потом их исцелять — он «выливал переполох» за мизерное вознаграждение. Или, скажем, обтесывает человек балку, а Маджурин, по-кошачьи бесшумно подкравшись на цыпочках, завопит не своим голосом, как кричат, увидев бешеную собаку или горящий дом, и человек в испуге поранит ногу.

По югу он получил известность человека никчемного. Мужики сговорились и решили темной ночью свернуть ему голову. Маджурка испугалась, пошла на поклон к старикам, что сиживали на бревне у школы. Старичок Оклов снял шляпу и, глядя на ее проложенные терпеливостью морщины, задумался, надвинул на глаза белые дуги бровей. Он молчал минуту-другую, чувствуя, что старческая мудрость греет молодую женщину надеждой.

— Красивая ты, Стана, — промолвил старик; в сморщенной шее застрял стон, а в глазах застыли капли влаги.

— Ты, дед, не реви, а дай совет молодице, — подзадорили его старики.

— Мне, как увижу красоту, всегда плакать хочется, поскольку красивых людей мало, — ответил Оклов. — Взгляните на ее морщины! В них нет уродства, молодка за добро страдает!

Острый подбородок Оклова задрожал.

— Что головой качаешь?

— Вам какое дело? Когда я вижу несправедливость, в организме начинаются химические реакции, трясет всего. Что, разве не так?

— Тебя, дед, от старости трясет.

— Пускай, пускай, — согласился Оклов. — Значит, достоинство мое живо, и могу с нашей Станой умом поделиться. Слушай, Станка, слушай, милая, есть средство обуздать и самую буйную голову. Пускай Христо Маджурин узнает страх возмездия. Пускай узнает, что нужно мстить честно. Нечистая месть делает из человека коровью лепешку. Страх бывает разный: один — от злобы, а другой — от возмездия. Один вредит человеку, другой его исцеляет. На земле больше нездорового страха, вот что жалко.

Стана Маджурка начала зазывать в дом гостей — тех самых мужиков, что грозились подкараулить мужа. Через месяц-другой им так понравились ее угощения, что они стали смущенно просить:

— Слушай, Стана, ты бы резала ломти потоньше да нас потчевала поменьше. Мы не затем приходим, чтобы вас объедать.

Провожая гостей, Маджурин лез в драку: дескать, гостям, которые в чужом доме распоряжаться хотят, полагается по шее. Маджурка подучила одного из гостей попугать мужа, сторицей воздать ему за все страхи. Однажды мужиков в поле застал проливной дождь, они спрятались в шалаше. Выждал сосед, пока Маджурин уснул на топчане, плеснул ему в рот воды и кричит: «Наводнение!» Маджурин чуть не захлебнулся, со всех ног помчался домой в ливень. Так пришел к нему страх возмездия. В войну зыбились в богачи яничане Асаров, Перо и Марчев. Открыли паровую мельницу, деньги лопатой гребли. Прибрали к рукам кусок запущенной земли в верхнем течении Бандерицы и стали искать голодранца побойчее, чтобы сдать участок в аренду. Маджурин согласился, но при условии, что богатые хозяева купят трактор. Однако он испугался, как бы они не отступились от своего слова, перестал ходить в корчму, к родне и приятелям глаз не казал. Тогда начался его первый пост, который, по словам старичка Оклова, служит предвестником «желтой лихорадки». Асаров, Перо и Марчев сдали ему землю в аренду. Он перебрался с женой и тремя дочерьми в хатку, стоявшую в верховье Бандерицы. Хозяева купили трактор марки «диринг»; один машинист молотилки научил его управлять машиной — Маджурин отдал ему за это трех коз. В первую же осень он поднял целину. Потом пошло: Маджурин пахал, разбивал гряды, растил рассаду и сажал овощи. Летом торговал ими в окрестных селах. Разжился, купил двух коров, двор с землей на каменистом склоне у околицы села. Поставил дом из необожженного кирпича. Пахал и свою полоску, сеял, снимал с нее по десять крестцов пшеницы, по пять — ячменя, по двести крынок кукурузы, сотне килограммов фасоли, из семян подсолнуха давил по два бидона масла. Двор был такой крутой, что только сядь — и поползешь вниз, как с ледяной коры; и ток был не круглый, как у всех, а длинный, во время обмолота скотина в упряжке ходила не по кругу, а прямо, хозяин же рукой подправлял валик, чтобы катился по снопам. Впрягал он больше коров, а бычков, как вырастут, приучал к работе в поле и потом продавал в окрестные села. Спустя некоторое время в юге развелось немало парных упряжек, прозванных «маджурскими». В тех местах на сто пар можно было найти одну дружную упряжку. А все «маджурские» тянули дружно. Так и шла жизнь: Асаров, Перо и Марчев похлопывали его по коленке, кмет ставил его в пример всему югу, а поп готовился отслужить молебен в его честь. Маджурин крепко встал на ноги и уже не боялся, что его сгонят с арендованного огорода. Зато стал опасаться, что попадет в подлизы. Решил отказаться от поста и перейти к естественной жизни.

Над миром уже гремела война. Маджурин увидел ее воочию. Как-то утром он пошел за сигаретами и застал на площади толпу. Растолкал народ, не слушая подпоручика Бутурана, добрался до забора и увидел убитого Михо. Желтый, обтянутый тонкой, как папиросная бумага, кожей, тот лежал, зарывшись левым плечом в сугроб. «Это они его убили, растуды их…» — подумал Маджурин об Асарове, Перо и Марчеве. Они и его не пожалели: сами мошну набивают, а ему достаются крохи, прикупили кусок леса и основали акционерное общество «Аспермар» — одно из самых крупных по югу.

Маджурин пошел домой, переоделся, заставил жену и дочерей принарядиться и ударился в разгул. Дневал и ночевал в корчме. Вся округа диву далась — никто не ждал, что он бросит поститься. Маджурин же боялся, как бы не подумали, будто лопнуло его терпение, будто заболел он. И решил выкинуть шутку — пусть народ увидит, что он жив-здоров. Взял и стащил шубу у старика, который некогда ходил поклониться гробу господню. Все село перерыли, а шубу не нашли. Привезли из города полицейскую собаку. Животина обнюхала старика, высунув язык, бросилась прямо в дом Маджурина и выволокла шубу из корзины с тряпьем. Маджурину, сбросившему с себя тяжкое бремя праведности, стало легче на душе, и он в веселой злости отправился к винному погребку «Аспермар». На площади он увидел платформу на автомобильных шинах. Возле нее чесали языки прасол в клетчатом полупальто и Никола Керанов, холуй хозяев «Аспермара». Он прошел мимо. В свете влажного мартовского дня перед погребом чинно сидели на венских стульях с четками в руках его владельцы: Асаров, с кротким лицом сельского дьячка, был самый отъявленный убийца по югу; в молодые годы, он, богатейский сынок, встретил на площади знаменитого огородника Шидера, который заставил плодоносить заброшенную впадинку, и в насмешку попросил у него арбуз, но Шидер не дал; тогда богатейский ублюдок с досады, что какой-то Шидер ему отказал и что баштанник славится по всему югу больше него самого, выдернул из телеги слегу и уложил его на месте. Перо Свечка — хитрый, с быстрыми глазами ястреба, — во время налетов контрабандиста Деветчии напускал на ослов оводов и отчаянно вопил вслед взбесившимся животным: «Скотина ушла!», а скотина и вправду уходила на ту сторону границы в руки его дружков. Марчев, с реденькими бровками над прозрачными глазами, в свое время отправился по наказу отца на воскресную ярмарку в Нова-Загору купить породистого поросенка и привел домой свинью, как оказалось — их собственную, квелую, зараженную глистами, ту самую, что на прошлой ярмарке всучил какому-то простаку. Зато потом сын оправдал надежды отца и научился почитать деньги, как родную мать: вместе с чиновником хлебного склада в Нова-Загоре он проворачивал махинации с фальшивыми квитанциями и делил с ним пополам солидную прибыль.

Маджурин встал перед компаньонами и минуту-другую с веселой улыбкой разглядывал их исподлобья.

— Ты, — сказал Асаров и передвинул зернышко на четках, — не мог другого украсть, а вшивую шубу утащил?

— Сам себе навредил, — выкрикнул Перо.

— Толстопузые вы, — сказал им Маджурин, — и зачем вам столько добра? Огород, винный погреб, корчма, торговля вразнос, а теперь еще и лес. Тоже ведь сдохнете!

— Умрем раз, — спокойно отозвался Марчев, — а вы, голодранцы, каждый день понемножку умираете.

Разгневанный Маджурин вернулся домой и стал грозить, что «Аспермар», тоже будет умирать каждый день, каждый час — ночью он пустит им красного петуха. Маджурка увидела, что он мрачен, и поняла, что буйство его будет страшно, приготовила отвар из дурмана — утром захочет муж опохмелиться, она и подольет дурману в капустный рассол; отравиться он не отравится, а только уснет и будет спать, пока не пройдет гнев. Однако Маджурин больше в тот день не пил, из дома ушел, сел возле кооперации в телегу возчика и запылил к Нова-Загоре. Там заплатил за ночлег на постоялом дворе, а как только возчик уснул, украл бидон керосина и холодной мартовской ночью махнул в Яницу. Притащился в село в белом ямурлуке и обмотках, подкрался к винному погребку «Аспермара». Только хотел плеснуть керосином на стену, как на него налетела высокая фигура в таком же белом ямурлуке. Незнакомец одним ударом опрокинул бидон в прихваченную морозцем грязь. Маджурин стащил с нападавшего капюшон, узнал холуя Николу Керанову, вцепился в его львиную гриву и ударил головой о столб.

— Гад, за чужое добро дрожишь?

Они схватились, свирепым клубком катались по улице, пока ярость не остудил ночной морозец и дружеский парок от потных лиц.