Живое свидетельство

3

Боюсь, я был не вполне искренен в некоторых вопросах, например, так вы вполне могли предположить, что я никак не был причастен к тому, что Энтуисл выбрал своим «официальным» биографом Стэна. На самом деле Стэна предложил я. Да-да! Собственно говоря, сначала Энтуисл попросил меня написать его биографию. Меня! В голове не укладывается.

— Чтобы все в семье осталось, — сказал он. — Сыновье уважение и все такое. Я всегда считал тебя сыном, которого у меня не было. Я ведь не молодею, сынок. Ну, как тебе такая идея?

Это было года два назад или чуть меньше. Он тогда приехал в Лондон к зубному, который сообщил ему печальную новость. Все оставшиеся верхние зубы надо вырывать, и как можно скорее. Они гниют, что отравляет весь организм. Кость недостаточно крепкая, так что импланты ставить нельзя, придется ему носить вставную челюсть.

— Чтоб никому ни слова, ни полслова, Робин.

Дело было в моей квартире в Болтон-Гарденз, где он собирался переночевать, чтобы утром ехать в Дибблетуайт.

Полагаю, что «доктор Малколм-сука-Макайвер, гнида», как неизменно называл его Энтуисл, комкая «Малколм», с шотландским акцентом пропевая «Макайвер» и с особой нежностью упирая на «гниду», грубо напомнил ему о том, что он смертен, что не будет ему больше ни хлеба с поджаристой коркой, ни ирисок, ни стейка с кровью. Он сидел у камина, так и не сняв пальто на шерстяной подкладке и кепки, грел над огнем руки. Он был такой слабый, такой старый! Да, действительно, старый — уже за восемьдесят.

— Биографиями я не занимаюсь, — сказал я. — Для этого особый талант нужен.

— Да ты ж писатель, нет, что ли? Это такой пустяк. К тому же я здесь — во всяком случае, пока что — и могу рассказать все, что тебе нужно знать. Робин, не будь болваном. — Он покосился на шкафчик, где я хранил выпивку. — Бренди был бы очень кстати.

За четверть века я продвинулся от придурка до болвана, но разница была невелика. Я налил щедрую порцию бренди и подал ему стакан.

— Сам посуди, Сирил, — сказал я. — Ты художник первой величины, занимаешь в истории английского искусства столь же важное место, как Хогарт или Тернер. Не можешь же ты поручить свою биографию абы кому. Давай я подумаю. Ты еще полон жизни. Торопиться ни к чему.

Энтуисл шевелил мозгами — это было почти что видно. Похоже, мои доводы подействовали. И впрямь слишком уж он важная фигура, негоже доверять его биографию какому-то беллетристу. Семейные ценности — это, конечно, прекрасно, но я же, строго говоря, не член семьи.

В дверь позвонили. Я заказал во французском гриль-баре неподалеку от Олд-Бромптон-роуд курицу нам на ужин, и ее доставил мотоциклист в шлеме, с синей щетиной.

Каким прожорливым стариком он стал, Энтуисл продемонстрировал за столом. Он сидел, скрючившись над тарелкой, словно опасался, как бы кто ее не отобрал. В курицу он вцепился с жадностью. С шумом всасывал в себя пюре, залитое мясной подливой.

— Хлеб не любишь? — спросил он, ухватил булочку с моей тарелки, разломил надвое и каждую половинку густо намазал маслом. — Ну что ж, неплохо, — сказал он. — А на десерт что? — В его тоне, в выражении лица, чуть ли не собачьем, чувствовался страх, что никакого десерта не будет, что я, как и весь мир, могу его предать.

— Твое любимое, — ответил я. — Что скажешь насчет карамельного пудинга из «Маркса и Спенсера»? Я только подогрею его в микроволновке.

— Хороший ты парнишка, Робин, — сказал он. — Весь в мать. Со сливками?

— Со сливками.

Раньше Энтуисл ел без особого аппетита, никогда так на еду не набрасывался.

— Надо жрать все что можно, пока зубы при мне.

Я сидел и терпел его отвратительные манеры, и тут на меня снизошло озарение — казалось, божественное, но на самом деле сатанинское.

— Знаешь, Сирил, попробуй обратиться к Стэну Копсу. Самый подходящий для тебя биограф.

Энтуисл о нем и не слыхивал.

— Он Копс или Кобс? Через «п» или через «б»?

— Через «п».

— Что-то жидовское слышится в этой фамилии.

— Он американец, точно еврей, ну и что с того? А еще он известный биограф, писал об английских художниках восемнадцатого и девятнадцатого века. Можешь почитать.

— На хрен мне еврей?

С тех пор как из его жизни ушла нееврейская еврейка Фрэнни, его антисемитизм только усиливался. Это при том, что была серия картин о Холокосте — из-за них он отказался от членства в Королевской академии (об этом я вам непременно расскажу), теперь они висят в галерее Энтуисла в музее Табакмана в Тель-Авиве; это при том, что он с гордостью принял из рук президента Израиля медаль — за заслуги перед еврейским народом. После предательства Фрэнни в нем проснулись гены — те, что спали в его предках со времен резни в Йорке[72].

— Если решишь к нему обратиться, — сказал я, — не упоминай моего имени, ладно? Я предпочел бы не иметь к этому отношения.

Впрочем, этого опасаться не стоило. Что бы Энтуисл ни делал, он подавал это как собственную идею. Разве на такого непревзойденного гения может хоть кто-то повлиять?

Но я-то что затеял? Видимо, мне хотелось отомстить за мамулю, которой уже шесть лет как не было на свете, потому что их роман Энтуисл закончил по обыкновению — с небрежной бессердечностью. Никогда не забуду мамулиных слез, ее отчаяния. «Робин, дорогой, я не покончу с собой только потому, что есть ты. Ради чего еще мне жить?» Но мамуля рыдала de profundis[73]. Она так его и обожала всю жизнь, с кем бы дальше ни связывала ее судьба, и она уж точно не хотела бы ему зла. Стэн, разумеется, отыскал бы мои мотивации в сочинениях Фрейда. Эдипов комплекс, записал бы он в своем блокноте и стал бы укладывать мою жизнь в это прокрустово ложе. Я почти уверен, что не желал ни Стэну, ни Энтуислу ничего хорошего, но плохого желал только Энтуислу. Других настолько неподходящих компаньонов и представить трудно. Я уверен, есть и десятая муза, и имя ее — Беда. Она обитает в пещере Злобы. Она, полагаю, меня и вдохновила.

А теперь мне предстояло расплачиваться за свои слабости. Когда после приятного прощального ужина с моим американским издателем я вернулся в нью-йоркский отель, на телефоне у кровати тревожно мигала красная лампочка. На автоответчике был голос Энтуисла — он раздраженно интересовался, куда я на хрен пропал, и требовал, чтобы я сей же час ему перезвонил, если, продолжал он с издевкой, я смогу выделить время в своем сибаритском расписании. «Боже правый, Робин, что за херня?»

Сначала я попробовал позвонить ему во Францию — думал, он там. Но нет. «Не повезло тебе, позвонивший! Мы с Клер можем быть здесь в куче мест — это смотря какое время суток. А если смотря какой день, так мы можем быть в мрачном и унылом Йоркшире, Господи, спаси. Попробуйте позвонить туда. Мне, собственно, плевать». Я позвонил в Дибблетуайт, и — о удача! — он оказался там.

Он прочитал в «Гардиан» статью, осуждающую в обычной антиамериканской манере, культ огнестрельного оружия в Соединенных Штатах, где возмущенный журналист описывал недавний инцидент, когда безо всякого повода в Нью-Йорке стреляли в писателя Стэна Копса «известного здесь прежде всего по фрейдистским биографиям Хогарта и Тернера». «Если литератор подвергается нападению в книжном магазине [sic], — продолжал журналист, — то о какой безопасности может идти речь?» Энтуисл был очень встревожен. Что мне известно о Копсе, в каком он состоянии? «Этот ублюдок вообще жив? Никто из здешних его найти не может. Он исчез. Боже правый, Робин, у этого сучонка все мои бумаги — да, копии, но все равно: документы, письма, наброски, фотографии. И где теперь они? Робин, я должен все узнать. Первым делом — этот недоносок еще не сдох?»

Я, как мог, его успокоил, рассказал все, что знал. Стэн жив. Пуля — вот чудо-то — не задела жизненно важные органы. Его уже выпустили из больницы, он поправляет здоровье у родственников в Коннектикуте. Никаких оснований для паники нет.

— Робин, поезжай туда, к нему. Проверь, все ли в порядке с моими бумагами. «Здоровье поправляет», да? Говнюк ленивый. Ему книжку надо дописывать. И сколько он еще, гнида, будет поправляться? Ты уж все узнай, ладно?

— Извини, Сирил, не могу. Завтра утром я улетаю в Лондон. Я даже позвонить ему не могу. Никто из моих знакомых его номера не знает.

— Задержись на несколько дней. — Он нарочно говорил умоляющим тоном, даже старческой дрожи в голосе подпустил. — Ты найдешь ублюдка, Робин. Не ради меня, так ради мамули. Точно не знаю, но там могут быть какие-то ее письма ко мне. Пусть уж твое воображение подскажет, что в них может быть. Ты же хороший сын, а? — Он выдержал секундную паузу, перешел на категоричный тон: — Клер тебе, сучонку, привет передает.

Прежде чем он повесил трубку, я успел услышать хриплый смешок Клер. «Ah, quel salaud! Sans „feu-quine“, alors!»[74]

Подумав, я все-таки сообразил, через кого мне выйти на поправляющего здоровье Стэна — через Хоуп. Она так и жила на 84-й улице, которую теперь переименовали в улицу Эдгара Аллана По — кто-то вспомнил, что По жил там недолгое время, и номер телефона у нее был тот же. Она не очень удивилась моему звонку, но сделала вид, что обрадовалась.

— Нет, ты представляешь? Мы в нашем книжном клубе только что закончили обсуждать твой роман «К дому Венди». Ох, как бы ты нам пригодился! Книга-то непростая. Многие сказали: Гегель. Я сказала: Фуко.

— Ой, как обидно! — ответил я. — Я бы с удовольствием пришел.

— Я прочитала все твои книги, — сказала она, — кроме последней. Подожду, когда выйдет в мягкой обложке, хорошо? Ты, наверное, не согласишься их мне подписать — ну, те, которые у меня есть.

— Почему же, я с радостью, — ответил я, сделав вид, что мне приятно такое внимание. — Ты завтра как, занята? Я бы хотел пригласить тебя на ланч.

Она не только была свободна, но сказала, что не придет — на крыльях прилетит.

Я объяснил, где остановился.

— Там очень неплохо кормят, — сказал я, что было чистой правдой. — В час тебя устроит?

Хоуп я не видел тридцать с лишним лет. Было бы не очень галантно отметить, что столь длинная череда годов оставила свой след. Разумеется, оставила. И на мне тоже. Хоуп ни слова не сказала ни про мою поредевшую и поседевшую шевелюру, ни про брюшко. Честно говоря, она выглядела лучше, чем в молодости, гораздо лучше. Начать с того, что она стала стройной — не как дама, которая посидела на диете и теперь ждет, когда снова располнеет, и в новом весе чувствует себя непривычно и неуютно. И вообще, для женщины за шестьдесят она выглядела очень привлекательно, была прекрасно одета — на манер француженок, которые, считается, обладают исключительным правом уметь себя преподносить. Было удовольствием сидеть напротив нее.

К тому же в пластиковом пакете с рекламой аэропорта Бен-Гурион она принесла мои книги.

Я сказал, что очень рад встретиться с ней снова, но — буду до конца честен — у меня были и тайные мотивы.

— Это ничего, — бодро ответила она.

Мне нужно связаться со Стэном, объяснил я, но это не для меня самого, а для Сирила Энтуисла. Стэн пишет биографию Энтуисла (Хоуп улыбнулась, дав понять, что она в курсе), и Энтуисл, естественно, беспокоится о состоянии тела и души Стэна. Нам известно, что Стэн сейчас у своего брата Джерома в Коннектикуте, но у нас нет ни адреса, ни номера телефона. Может ли Хоуп помочь?

— Вот бедняга! — весело воскликнула Хоуп. — Господи, каково это Стэну — жить у Джерома! Он его терпеть не может. Джером воплощает в себе все, что настоящий ученый презирает. Джером — адвокат, преуспевающий адвокат. Зарабатывает кучу денег, всю жизнь на это положил. Ну и ладно. Вот только их отец всегда восхищался Джеромом и сокрушался насчет Стэна. Видно, у Стэна какие-то неправильные гены. Стипендия? Да сколько денег принесет эта стипендия? Стэн был небех[75]. С чего он стал таким? Джером-то любимчик, сын, который всего добился. Но Стэн в конце концов тоже многого добился, он теперь куда известнее, чем Джером.

Джером всегда любил младшего братишку. Всегда им гордился — все равно что католик, чей брат стал священником. Понимаешь, о чем я? — Она отхлебнула вина. — М-мм… Пожалуй, не стоит развивать эту аналогию. Джером строго соблюдает кашрут, в синагоге первый человек. Однако старик Копс умер до того, как Стэн стал видной личностью, родительский бизнес — они занимались соленьями — накрылся, овдовевшая мать переехала к Джерому. К счастью для всех, ее тоже нет в живых. Но тогда Стэну еще не удалось показать себя. Отец так и сошел в могилу, считая его полным шмуком. — Хоуп хихикнула и подцепила креветку из салата. — У тебя ручка есть? Вот номер Джерома в Коннектикуте.

Она достала потрепанную телефонную книжку.

— А ты когда-нибудь задумывался о том, почему у всех героев Стэновых книг были нелады с отцами? Потому что у Стэна были нелады с отцом. Ты почитай эти биографии. Все главные герои подогнаны под одну Стэном разработанную схему, «Один размер для всех». Конечно, я предвзята, но, по-моему, старик Копс был прав: Стэн — шмук. Лучшее, что он для меня сделал, — он съехал. Поверь мне, после Стэна — а уже двадцать пять лет прошло — моя жизнь стала гораздо лучше.

В голосе ее мелькнула злость.

— Я была куда лучшим ученым, чем этот шмук. — А затем, словно смеясь над собой, она сказала, подражая Брандо, с гнусавым нью-йоркским выговором: — «Я мог сделать имя»[76].

Она вздохнула.

— Так что он избавился от жены и заполучил бесплатного агента. Выгодная сделка. Отец все-таки мог бы им гордиться. — Взгляд у нее затуманился, она словно смотрела сквозь меня. — Но, должна тебе сказать, Робин, когда он был хорош, он был очень и очень хорош.

— Да? И в чем же он был хорош?

— М-мм?..

— Я говорю, в чем же он был хорош?

Она густо покраснела.

— Этого я тебе сказать не могу! И вообще, не твое дело!

— Стэн?

— Нет, это его брат Джерри.

— Мистер Копс! Я Робин Синклер, старинный друг вашего брата. Могу ли я с ним поговорить?

— Я посмотрю, где он. Подождите, пожалуйста.

Однако к телефону подошла — после продолжительной паузы — Саския.

— Робин? Тебе, должно быть, известно, что случилось со Стэном.

— Да, это просто ужасно. Как он, бедняга?

— Скажем так, держится. Телесные раны затягиваются, а вот душевные — это мы еще посмотрим. Ты, я думаю, не обидишься, что он не подойдет к телефону. Но за звонок спасибо. Я ему непременно передам.

— Саския, собственно говоря, я звоню по поручению Сирила Энтуисла. Он прочитал о том, что случилось со Стэном, и, естественно, очень обеспокоен. Он попросил меня узнать поподробнее, в каком Стэн состоянии — как, грубо говоря, его здоровье может сказаться на их совместной работе над биографией. Он также волнуется, что его бумаги, письма, фотографии и так далее могут оказаться у тех, кто их видеть не уполномочен.

В трубку было слышно только дыхание Саскии.

— Саския!

— Робин, ты знаком с Энтуислом?

Именно этого мне так хотелось избежать!

— Наши пути время от времени пересекаются, мы иногда вращаемся в одних кругах — как-то так.

— Однако вы знакомы настолько близко, что он лично попросил тебя об услуге?

— Энтуисл не из стеснительных. Более того, он считает, что все мы существуем для того, чтобы оказывать ему услуги.

— Подожди минутку, хорошо? — Она прикрыла трубку рукой. Видимо, Стэн все это время был рядом. Я услышал приглушенный разговор. А затем: — А ты не мог бы приехать сюда, к Джерри, хотя бы ненадолго? Стэну будет приятно, очень приятно. Он считает, это его взбодрит. Ты же знаешь, он всегда был к тебе расположен.

Так-так-так. Стэн (а может, Саския) явно решил, что я могу оказаться полезен.

— Увы, это невозможно. Послезавтра я возвращаюсь в Лондон.

Обидно, конечно — ведь была возможность повидать Саскию. Могу ли я еще здесь задержаться?

Ее ладонь опять прикрыла трубку, до меня донесся разговор, в котором я различил три голоса.

— Джерри говорит, что с удовольствием пошлет за тобой своего шофера. Можешь приехать на сколько тебе будет удобно, на час, на неделю. Без шуток — Билл либо отвезет тебя обратно в отель, либо доставит в аэропорт Кеннеди к самолету.

А почему бы и нет? Тем более что Стэн сейчас инвалид. Боги, должно быть, смеялись надо мной.

«За городом» у Джерома Копса было сорок акров возделанных сельскохозяйственных угодий в двадцати пяти километрах к северу от Дариена. Въехав в ворота, ты словно оказывался в Пемберли[77] — здесь природа была обихожена так, что любой вид должен был услаждать взор, и это было то ли экстравагантное произведение спятившего Умелого Брауна[78] из нынешних, то ли полные банальных клише эксцессы ландшафтного архитектора из Диснейленда, развлекающегося на тему Англии. Сам дом был монументальным строением в тюдоровском — как его понимают в Беверли-Хиллс — стиле, с мощеным передним двором и настоящей пьяццей, в ее центре возвышался фонтан, который украшала резвящаяся наяда.

Лимузин остановился у парадного входа, дверь открыла полная седовласая женщина в цветастом платье, которую я принял за невестку Стэна. Но я ошибся. Я не успел и рта открыть, как за ее спиной возникла Саския.

— Не беспокойтесь, миссис X., я сама займусь мистером Синклером. Проводите Билла, он отнесет багаж в комнату Пола Ревира, да, Билл? Спасибо огромное. — За мной стоял шофер с моими чемоданами. — Робин! — Она обвила руками мою шею, чмокнула воздух в районе моей щеки. — Проходи!

Меня окутало невидимое облако ее духов, «Френзи!»: я их узнал только потому, что мамуля, когда умирала, вся ими пропахла — открытый флакон выпал из ее ослабевших пальцев. Саския взяла меня под руку и провела в огромный холл высотой в три этажа, с галереей, опоясывавшей его на уровне второго. Свет лился сквозь огромные световые фонари в крыше. Пока мы шли по сиявшим полам холла, я мельком увидел деревянные панели, картины, канделябры, зеркала, резной буфет, элегантные напольные часы, вазы с цветами.

— Замечательно, что ты приехал, Робин! Для Стэна это так много значит. Последние несколько недель были адом, ты себе и представить не можешь!

Саския все еще была красивой женщиной, но, как у падших ангелов Мильтона, ее свет поблек. Ей уже было за шестьдесят, и она уже не держала спину так прямо, с тем же изяществом, что прежде, да и на лице жестокое время успело оставить свои безжалостные следы. Однако мне было приятно вновь оказаться в ее обществе. Позволь она, я бы немедленно увез ее отсюда.

Комната, в которую она меня привела, была, по-видимому, гостиной — просторная, светлая, с окнами до полу, выходившими на мощеное патио — за ними виднелись залитые солнцем лужайки; комната была такая претенциозная, словно ожидался приезд Сесила Битона[79]. Меня же немедленно привлек женский портрет над камином. Некая дама сидела в кресле с подголовником — бедра выставлены вперед, ноги скрещены. На ней было скромное шелковое платье с цветочным рисунком приглушенных тонов. На коленях лежала открытая книга. Правой рукой она играла с ниткой жемчуга на шее. Глаза ее из-под тяжелых век смотрели не на зрителя, а сквозь него, на лице застыло выражение неизъяснимой скуки. Это была великолепная работа, несомненно, кисти Сирила Энтуисла. Я, быть может, слишком резко, высвободил руку, на которую опиралась Саския, и направился прямиком к картине.

— Это Полли, жена Джерома, — сказала Саския. — Джерри заказал этот портрет тридцать лет назад — Полли в ту пору было примерно столько же. Это была безумная идея. Ей пришлось поехать на полгода в Англию — чтобы позировать. Энтуисл, что бы Джерри ему ни предлагал, отказывался приезжать сюда.

— Она очень красивая.

— А еще очень мертвая, — сказала Саския — с ноткой презрения, отметил я. — Рак, два года назад. Едва поставили диагноз — и всё. Ей, можно сказать, повезло. Бедный Джерри был без ума от горя. Он только-только начал приходить в себя.

— А Стэн встречался с Энтуислом, когда тот писал портрет?

— Нет, они познакомились, только когда Энтуисл обратился к нему насчет биографии. Бывают же совпадения, да?

Вот ведь бестия этот старый мерзавец. Врал, что никогда не слыхал фамилию «Копс», уточнял, как она пишется. Что у него было на уме? Видно, он так давно переделывает жизнь в искусство, что для него и самый обычный факт — как кусок глины, который нужно вылепить, чтобы он обрел смысл? Видно, разочаровавшись в правде, он предпочитает удобно обработанную ложь. Я не забыл того, что рассказывала Фрэнни о его дневниках.

— А где Стэн?

— Он спит перед ланчем, на солярии. Он еще довольно слаб. Джером пошел за ним. Робин, ты, конечно же, будешь потрясен, когда его увидишь. Но прошу, прошу тебя, постарайся этого не показывать, хорошо?

Не успела она договорить, как мужчина с багровым лицом, но очевидно из Копсов, в синем блейзере, кремовой рубашке с цветастым шелковым фуляром, вкатил в комнату сверкающее хромом инвалидное кресло; в кресле сидел заметно усохший и раздраженный Стэн, ноги его были укутаны клетчатым пледом. Бедняга Стэн по контрасту с брызжущим здоровьем братом, в котором фамильные черты Копсов сочетались удачно, выглядел еще хуже. Неудивительно, что Стэн его ненавидел.

— Джерри, — сказала Саския, — это Робин Синклер, наш старинный друг. Робин, это Джером Копс, старший брат Стэна.

— Добро пожаловать! Рад, что вы приехали. — Джером сказал это вполне искренне. И сердечно пожал мне руку.

— Ты уж извини, что я не встаю, — пошутил Стэн, и ухмылка на его бледном лице тут же обернулась язвительной гримасой.

— Я и не думал… — начал было я.

— Все не так плохо, как кажется, — сказал Стэн. — Я могу ходить. Просто Саския, дай ей бог здоровья, пытается отучить меня от болеутоляющего, проявляя таким образом свои прежде дремавшие садистические наклонности. Любое движение причиняет мне боль, ну и хрен с ним, правда? Главное — чтобы Саския была довольна.

— Стэн, не надо! Я просто следую указаниям доктора Острикера.

— Ах, да, наш доктор-праведник! Кстати, счел ли он возможным выписать новый рецепт на дормидол? — Он повернулся ко мне. — Это мое снотворное. Прости уж несчастного инвалида, Робин. У меня сменился фокус. Раз уж мне запрещено глушить боль, я хочу ее заспать, или хотя б попытаться это сделать.

— Я попросил Билла Джойса, он сегодня утром забрал дормидол, — сказал Джером.

— Ты слишком добр, слишком, — буркнул Стэн.

В дверях появилась экономка.

— Повар говорит, что ланч будет готов через двадцать минут, сэр, — сообщила она Джерому.

— Спасибо, миссис X. Робин, надеюсь у вас хороший аппетит. — Он чуть-чуть сдвинул инвалидное кресло. — Я оставлю вас, друзья, вам есть о чем поговорить.

И он вышел вслед за экономкой.

— Я постоянно общался с Майроном Тейтельбаумом, — не то чтобы солгал, но немного приврал я, — с тех пор, как увидел ту статью в газете и узнал, что в тебя стреляли.

— Ну конечно, Майрон, старуха-королева Мошолу, да длится ее царствие, храни ее Господь, — презрительно фыркнул Стэн. — Одна мутная статья об Ancreen Riwle[80] и тонюсенький, насквозь вторичный томик о «Легенде о славных женщинах»[81], и — вот, полюбуйтесь! — Ее величество, она же сама себе Дизраэли, стала императрицей английской кафедры. Мошолу, пока его не закрыли, срочно нужен Ювенал.

— Тейтельбаум забаллотировал Стэна на выборах в «Клуб ста», — дала свое объяснение Саския.

— Откуда ты можешь это знать? — спросил я.

— Да уж знаю.

Стэн махнул рукой — так невозмутимый пасечник отгоняет надоедливого овода.

— Ну, клуб «Лотос», клуб Марка Твена, был рад, «счел за честь», как выразился секретарь, принять меня. — Он опустил свое бледное лицо и уставился на меня покрасневшими глазами. — У нас взаимные договоренности с лондонским «Реформом». Когда я там, «Реформ» — тоже мой клуб.

— Отлично, — сказал я.

— И «Граучо», — злорадно добавил он.

В дверях снова возникла экономка.

— Ланч подан, миссис Копс.

— Спасибо, миссис X.

Ланч получился довольно бессвязный: Джером и Саския явно были смущены тем, как нарочито неприветлив Стэн в присутствии гостя, и пытались его развеселить — Джером воодушевленно рассказывал истории из детства, которые должны были показать, как он упорствовал в своем невежестве и каким «умником» с младых ногтей был Стэн; Саския весело излагала подробности их последнего визита в Лондон, сделав упор на поездку по Сомерсету и Девону и то удовольствие, которое они поучили, открыв Порлок.

— Не то чтобы «открыв», радость моя, — язвительно отметил Стэн. — Он всегда там был. Она имеет в виду, — объяснил он, словно она была малышкой, чей детский лепет нужно переводить посторонним, — мы оказались в Порлоке случайно. — Он повернулся к ней. — Насколько я помню тот счастливый момент, деточка моя, ты понятия не имела, чем знаменит Порлок[82]. Ну да ладно.

Тягостную тишину прервал отважный Джером — глуповатый рыцарь на старом и больном Росинанте.

— Робин, так вы впервые в Штатах?

— Помилуй, Джерри! Проснись ты наконец! — только что не плюнул Стэн. — Мы с Робином познакомились тридцать лет назад в Мошолу, помнишь? В Мошолу, в Бронксе. Он еще и писатель. Все время мотается сюда — продвигать свои романы. — Ему удалось не только подковырнуть брата, но и намекнуть, что в сочинении романов есть что-то фривольное, а продвижение их — занятие, достойное мелких лавочников.

Стэна подкатили в торец стола, где он сидел, словно на председательском месте — мне это напомнило о том занудном ужине на Западной 84-й много лет назад. Сегодняшний Стэн сильно отличался от своего прежнего образа, но не только возраст и пыл были не те. Тогда он стремился создать дружелюбную обстановку, Gemütlichkeit[83], теперь же нарочно провоцировал разлад. От старого Стэна, насколько я мог судить, осталась лишь его уверенность в собственном превосходстве. В прежние времена он прятал ее под прозрачной вуалью, теперь нагло ее выказывал. Он сидел во главе стола, уткнув подбородок в грудь, косился на всех нас по очереди злым, подозрительным глазом, подбородок приподнимал лишь для того, чтобы бросить очередное едкое замечание. Откуда такая озлобленность? — думал я. Может, пуля, сразившая его в порнопритоне, была пропитана желчью? Он был на пике академической карьеры. Может, он решил, что те, кто награждает Пулитцеровской премией, Национальной книжной премией и премией Макартура (для гениев) вступили — возможно, из зависти — в сговор против него? Или хандра — следствие диспепсии?

Сколько Саския его ни уговаривала, он ел крайне мало, разломил булочку на куски и жевал их. Стол же ломился, здесь в изобилии была представлена «кошерная» в нью-йоркском стиле еда — то есть мясное с молочным не мешалось, поданы были деликатесы, которые предпочитают потомки восточноевропейских евреев. Что до меня, то я такую еду обожаю, предпочитаю ей разве что суши и всегда признаю, что английские потуги изобразить еврейские изыски ни в какое сравнение не идут с гастрономией из американских кулинарий, особенно нью-йоркских, где, как я узнал, и закупались яства для коннектикутского пира Джерома. На столе имелась копченая рыба всевозможных разновидностей — каждая на огромном блюде, миски рыбного салата — с лососем, белой рыбой и тунцом, сливочный сыр — простой, с зеленым луком и с овощами, корзины с булочками, бейглами, ржаным, квасным и обдирным хлебом, сливочное масло сладкое и соленое, а также миски с зеленью, маринованными луком, свеклой и огурцами. К этому было подано превосходное «Шато Ланразак» 1956 года, а в завершение — рогелах[84], или gewickelte[85], с кофе.

— Эта мерзкая еда ассоциируется у меня с Сирилом Энтуислом, — загадочно сообщил Стэн, — но эту историю мы прибережем на потом.

Наконец-то был упомянут Энтуисл.

— Сирил просил меня передать пожелания скорейшего выздоровления, — сказал я, и формальность этой фразы показывала не только, что я лгу, но и что я отлично понимаю: все остальные знают, что я лгу. — Мне следовало упомянуть об этом раньше.

— Так он для тебя Сирил, да, Робин? Вы с ним так близки, друг к другу по имени?

— Наши пути в течение ряда лет иногда пересекались, — поспешно ответил я. — Но я не слишком хорошо его знаю. Не сказал бы, что мы «близки».

— Однако он тебя попросил найти меня.

— Он знает Тимоти. Моего английского агента.

— Вот оно что, — саркастично протянул Стэн. — Ну, раз он знает Тимоти… Так уж получилось, что я тоже знаю Тимоти. — Развивать эту мысль он не стал.

Миссис X., которая во время ланча то появлялась, то исчезала, появилась снова, осведомилась, всем ли мы довольны, готовы ли мы перейти к кофе, хотим ли мы «обычный или без кофеина», не пожелает ли кто-то из нас эспрессо или — помоги нам Господь — чай.

Джером начал отвечать в своей умиротворяющей манере («Спасибо, миссис X., все прекрасно. Еда была отменная»), но Стэн его перебил:

— Господи, Хрошовски, угомонитесь вы! Ради всего святого, не врывайтесь к нам, мы сами вас вызовем.

Бедная женщина словно окаменела, ее дряблые щеки залились краской. Нижняя губа у нее дрожала.

Брови Джерома по-собачьи грустно сложились — так он подал ей знак, без слов умоляя простить его брата: он несчастный, больной человек. Не отвечает за то, что говорит. Я вам все это возмещу, даю слово. Поверьте мне, прошу.

Она выдавила из себя улыбку.

Позже я узнал, что миссис Хрошовски до замужества звалась Брайди О’Тул, а после смерти мужа, святого человека, Брайана (родился он Борухом) Хрошовски, который занимался торговлей нитками и тканями, предпочла, чтобы ее называли миссис X. — так, она считала, будет этнически нейтрально. И именно поэтому Стэн нарочно употребил это нескладное имя полностью.

Стэн тотчас вернулся к предыдущей теме.

— Твой неблизкий друг Сирил хочет знать — и давай без недомолвок, милый Робин, — не помешает ли такая мелочь, как пуля, задевшая мои жизненно важные органы, работе над его биографией, не поставит ли, убереги Господь, под угрозу весь проект.

— Ну, это вполне обоснованное беспокойство.

— Сообщи ему, что волноваться не о чем, — сказала преданная Саския.

— Стэн всегда доводит до конца то, что начал, — сказал Джером. — Он так с детства поступал.

Стэн отмахнулся от реплики брата — счел ее недостойной ответа, абсолютно бессмысленной. Он повернулся к жене.

— Ты составила договор, милая, но до конца ли ты его поняла? У меня этот подлец Энтуисл в руках, весь, с потрохами. Пусть сукин сын хоть в суд подает. Придется ему подождать, пока я буду в состоянии продолжить. А это случится очень скоро. Скажи ему, пусть изучит договор. Там все прописано.

Когда наш чреватый взрывами ланч закончился, Саския увезла Стэна опять немного поспать. Он и впрямь выглядел усталым — как дирижер, который слишком уж выложился под конец очередного бурного, идущего на коду пассажа. Джером предложил мне прогуляться по поместью, но я отказался, сославшись на все тянущийся джетлаг. Чего я хотел, так это переговорить наедине с Саскией — подготовиться по мере возможности к жесткому разговору, которого ждал от Стэна. Но она не вернулась, так что я тоже подремал, устроившись в глубоком, мягком кожаном кресле перед портретом покойной Полли Копс.

Меня разбудила миссис X.: деликатно покашляла у меня за спиной, а когда я пошевелился, подошла ко мне.

— Мистер Стэн Копс хочет вас видеть, сэр. Он в кабинете.

— Ага, — пробормотал я, еще не выпутавшись из пленительного сна.

— Полагаю, он ждет вас именно сейчас, сэр. — Кажется, голос ее чуть дрожал.

— Который сейчас час? — спросил я, с трудом поднимаясь из кресла.

— Начало пятого. Вас проводить в кабинет?

Мы вышли из комнаты, прошли через огромный холл и оказались перед деревянной дверью, миссис X. в нее постучала.

— Войдите, — отозвалась Саския.

Она лежала, соблазнительно устроившись на диване, подогнув уже располневшие ноги, в одной руке — блокнот, в другой — уже нацеленный карандаш. На ковре перед ней выстроились в ряд три синие картонные коробки без крышек. Стэн за огромным столом казался почти карликом, локти он поставил на стол, руки сцепил под подбородком. Он был в очках, и из-за световых бликов в стеклах выражения глаз было не разглядеть. Я снова оказался в Кронин-Холле, в кабинете директора, в ожидании порки.

— А, Робин, вот и ты, — сказала Саския, словно я оказался здесь случайно, но был желанным гостем. — Проходи. Миссис X., спасибо.

Миссис X. собралась выйти.

— Погодите, — сказал Стэн. — В ведерке лед есть?

— Нет, сэр. Я обычно кладу его в половине шестого.

— Давайте жить рискованно, ладно, Хрошовски? Подайте его на час раньше, а?

— Конечно, сэр.

— И проверьте, раз уж вы тут, есть ли «Доктор Пеппер».

Миссис X. подошла к бару, наклонилась к холодильнику, заглянула в него.

— Робин, давай, усаживайся, — бодро сказала Саския.

Она показала на стул, стоявший наискосок от массивного стола. Если Саския и Стэн образовывали основу равнобедренного треугольника, то я был его вершиной.

Миссис X. насыпала кубики льда в ведерко, поставила его на барную стойку.

— Здесь еще полдюжины банок «Доктора Пеппера», сэр.

— Ладно, ладно, — нетерпеливо махнул рукой Стэн.

— Спасибо, — сказала Саския с кислой улыбкой.

Миссис X. вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

— Так… — обратился ко мне Стэн.

— Сказал бедняк, — бодро закончила фразу Саския — видно, хотела разрядить обстановку.

— Значит, ты не слишком хорошо знаешь Сирила Энтуисла, да? Ваши пути иногда пересекались? Вы настолько близки, что ты называешь его Сирилом, но только по свойственной англичанам фамильярности, да?

Похоже, Стэн хотел расхохотаться, но из вежливости сдерживался.

Было очевидно, что он готовит мне западню, но я уже не мог выбраться оттуда, куда сам себя загнал.

— Да, пожалуй, можно и так сказать.

— И, разумеется, будучи подростком, ты и не догадывался, что он трахает твою мать? «Мамулю», ты ведь так ее называл, да?

Он самым мерзким образом подчеркнул слово «трахал», а слово «мамуля» в этом контексте прозвучало совсем по-идиотски.

— Господи, о чем ты?

Стэн не дал себе труда ответить, только махнул рукой на коробки.

— Давайте-ка выпьем! — предложила Саския и вскочила с дивана. — Робин, тебе односолодового? «Глен Макточис» подойдет? Я буду джин с тоником. А ты, дорогой?

— «Доктор Пеппер», естественно. Ты же знаешь, я на дормидоле. Или хочешь меня угробить?

Саския отреагировала на это как на шутку. То есть рассмеялась.

— Ну, в следующий раз буду умнее.

— Робин, у тебя есть причины что-то от меня утаивать? Мы ведь вроде старые друзья. — Глаз его за бликующими стеклами очков видно не было.

— Держи, Робин, — Саския протянула мне виски.

— Так, значит, мамуля была леди Смит-Дермотт? Леди, никак не меньше. Так-так-так. Она была красотка. Ее портреты я, разумеется, видел. Саския, ты не обижайся, но я бы и сам от такой не отказался. — Он взял поданный ему стакан газировки. — Спасибо, милая. Три кубика, да?

Я встал — я был оскорблен, с трудом верил, что услышал то, что услышал.

— Пожалуй, мне пора откланяться.

— Садись, Робин. Приношу свои извинения. Ну же, я тебя умоляю, прости. Ох! Ну что на меня нашло? Но слушай, друг, это ты на Сирила злобься, а не на меня. Мир и дружба, ладно?

И жалкий больной ублюдок протянул мне руку через стол.

Очень занятно было снова наблюдать, как Стэн с формальной, грамотной, по-американски псевдо-аристократичной речи перешел на нью-йоркский расхлябанный жаргон.

— У меня с Сирилом Энтуислом проблема, — сказал Стэн. — Точнее, так: у меня целый ворох проблем. — Он взглянул на меня — в стеклах очков застыла пустота. — Скажи, ты этому типу доверяешь? Я имею в виду: «Что есть истина?», балагуря, изрекал Энтуисл. К нему ключа не подобрать. Вот у него дневники, бумаги всякие, письма от разных людей, весьма известных. Саския, милая, покажи ему письмо Каррингтон.

Саския стала рыться в одной из коробок.

— От Доры Каррингтон, — добавил Стэн. — Она еще увивалась за Литтоном Стрэчи. Вот идиотка, да? Я про то, что мужского в нем было — как в папессе Иоанне. Так вот, это письмо она написала Энтуислу в 1936 году.

Саския протянула мне листок бумаги.

— Оригинал написан карандашом, — сказал Стэн, — поэтому похоже на копию на «Ксероксе». Но так, без эксперта, я бы сказал, что это ее почерк.

Я взглянул на письмо.

— Видишь, она советует Энтуислу попробовать поступить в Кембриджскую школу искусств. Говорит, что в Слейде[86], ее альма-матер, только изуродуют его творческую натуру. На самом деле она уже «набросала черновик письма» Э. П. Сперджену, который «отбирал» подходящих кандидатов.

— Вообще-то он поступил в Кембриджскую школу.

— Знаю. Она еще пишет, что с радостью совратила бы младенца, но ее школьная подружка Нэнки-Пенка (читай «Нэнси» или «мамуля») этого ей никогда не простит.

— И что?

— Мамуля и Каррингтон никогда вместе не учились. На письме, как ты видишь, стоит дата: 12 мая 1936 года.

— И?

— Дора Каррингтон покончила жизнь самоубийством в 1932 году.

Явно очередной документ, с помощью которого Энтуисл хотел переделать свое прошлое. Для чего понадобилось это письмо? Удобный способ объяснить, почему его не приняли в Слейд? Или просто бесовство?

— Робин, ты успеваешь следить? — Голос Стэна сочился сарказмом. — Я не слишком быстро рассказываю? Может, повторить?

— Извини. Не знаю, что сказать. Наверняка этому есть простое объяснение. Возможно, Каррингтон просто ошиблась. Думала о тридцати шести по какой-то другой причине, это мог быть не год, а, например, размер бюстгальтера.

— О, да! Великолепно! Гениально! А как насчет «соблазнить младенца»? Если речь о 1932-м или раньше, Энтуислу было не больше двенадцати. Может, паренек к тому времени и понимал что к чему — ну, тогда снимаю шляпу, — но к Кембриджской школе, а тем более к Слейду он готов не был. Но неувязки не только с Каррингтон. В этих бумагах их полно. Взять хотя бы запись о Бэконе. Саския, ради бога, давай поживее! Нет, не в той коробке, а в этой! Да… нет… да!

Саския протянула мне еще одну копию.

— Ага, вот эта дневниковая запись. Обрати внимание на дату, рождественский сочельник 1950 года. Читай, Робин, читай вслух!

— «Ужин с Ф. Б. в „Вольтере“ на Кондуит-стрит. Ф. игрив, хватает меня за колени под столом. Я настолько пьян, что мне нравится. Взял Calamari Imbottiti[87]. Так себе. Vino rosso[88], из Четоны, superbo[89], 4 fiasci[90]. Не помню, что взял Ф., что-то кипящее и кошмарно красное. Рассказал, что хочет сделать серию портретов католических кардиналов. На хрен, сказал я, давай на самый верх, рисуй пап, вставь им всем. Ф. положил мне руку на колено и стал продвигать ее в северном направлении, так что мне пришлось встать. Платишь ты, сказал я, веселого Рождества, и свалил».

— Отлично прочитал, Робин. Есть в этом английском акценте что-то особенное, да, Саския? А Ф. Б. — это…

— Фрэнсис Бэкон, разумеется. Но они действительно дружили, особенно в послевоенное десятилетие.

— Проблема здесь в том, — сказал Стэн, наслаждаясь моментом, — что Бэкон провел Рождество 1950 года в Южной Африке, навещал там свою мамулю. — Он с состраданием улыбнулся. — Куда большая загвоздка в том, что он знаком или был знаком с разной степенью близости практически со всеми людьми из мира искусства, покровителями и прихлебателями, всеми-всеми, вплоть до обитателей Даунинг-стрит, 10, где, судя по его записям, он встречался за ужином, которого не было, с Черчиллем, и до Букингемского дворца, где он уверял обеспокоенную королеву Елизавету в том, что народ ей предан, в дневнике он пишет, слово в слово: «Ее Величество чуть не описалась от облегчения». Зачем ему нужно было фальсифицировать эту запись?

— Действительно, зачем?

— Помилуй, «Ее Величество чуть не описалась от облегчения»!

— Пописать — всегда облегчение.

Саския хихикнула.

— Короче, ты утверждаешь, что тебе ничего не известно? Ты познакомился с ним подростком, все это время леди Нэнси раздвигала ноги — для картин и для, извини за выражение, поца[91], а ты ни о чем не догадывался? Мой братец Джером, еще один шмук, он тебя сюда привез, обходится с тобой как с английским джентльменом, которого ты из себя строишь, и тебе нечего предложить?

Голос его поднимался все выше, и сам он поднялся, кулаки заскользили по поверхности огромного стола. Он уже не походил на уважаемого ученого, благовоспитанного лектора, выступающего перед коллегами, почтенного члена клуба «Лотос».

— Стэн! Прошу тебя! Успокойся! Ты себя загубишь! — кинулась к нему Саския.

Глаза у него были выпучены, на виске набухла вена.

— Меня слегка утомили оскорбления в адрес моей матери, — сказал я. — Ты о ней ничего не знаешь. А если бы я взялся за твою, стал бы намекать на ее сексуальную невоздержанность, поинтересовался бы, удавалось ли твоему отцу удовлетворять ее?

— Да как ты смеешь, вшивый английский ублюдок! — заверещал Стэн. — Моя мать была святая! — Он вдруг рухнул в кресло. — Ну ладно, ладно, — слабым голосом произнес он — силы его покинули. — Ты прав. Нечего мне было ругать твою мамулю, признаю, извини. Мы уже не молоды. Знаем, что бывает в жизни. Саския, налей ему еще выпить.

Саския кинулась выполнять поручение. Стэн откинулся в кресле: глаза прикрыты, рука прикрывает висок. Во мне все еще бурлил гнев. Саския подала мне новую порцию виски и шепнула на ухо:

— Прошу тебя, не волнуй его. А то опять рецидив случится.

Рецидив чего, она не пояснила.

Неужели передо мной наконец предстал «настоящий» Стэн Копс — подросток в летах, раздражительный, озлобленный, непокорный, который всю жизнь сдерживал отвращение к миру, а теперь отбросил эту маску — потому что она больше не нужна? Или это была стадия его выздоровления, промежуточный этап, и причина не только в полученной им ране и в последовавшей слабости, но и в лекарствах? Честно признаться, мне было все равно, я ощутил прелесть бешенства.

— Значит, ты не можешь пролить свет на эти несоответствия, тебе нечего мне сообщить?

— Ты — биограф, у тебя все бумаги, письма, пленки с интервью, все твои записи, твой натренированный фрейдистский взгляд. Каких историй ты ждешь от меня?

Стэн вытащил из кармана носовой платок, настоящий платок — вещицу, которую редко увидишь в наш век одноразовых бумажных салфеток, громко высморкался, исследовал полученное и вздохнул — то ли его разочаровали сопли, то ли я.

— Робин, — ласково сказала Саския, — наверняка тебе известны случаи, когда Энтуисл свободно обращался с фактами, когда он, так сказать, рассматривал прошлое с поэтической вольностью.

— Вот ты спросила, и…

— И? — тут же встрепенулся, весь подобрался Стэн.

— И?.. — Саския взяла блокнот и карандаш и подбадривающе мне улыбнулась.

— Возможно, это сущий пустяк, я мог что-то не так понять, но я слышал противоречащие друг другу рассказы о его отце. То ли он был грубый мужлан-фермер, который много чего пережил в окопах Первой мировой, впадал от депрессии в агрессию, возможно, был контужен, точно был не в себе, изнасиловал четырнадцатилетнюю девчонку, обрюхатил ее, а потом женился. Он умер в 1931 году, очевидно, от алкоголизма. Так что Сирил Энтуисл вырос в беде и нищете и был такой же жертвой той кровавой бойни, как и любой выживший солдат. — Стэн взглянул на жену, вскинул одну бровь, по его задумчиво выпяченным губам скользнула улыбка, она же в ответ слегка покачала головой. Я же, нисколько этим не смутившись, продолжал: — Или же его отец был герой войны, капитан Джайлз Уолтер Энтуисл, кавалер Креста Виктории, который в мае 1918 года женился на Люси Тоджер, и оба они были из семей сельских священников. На следующий день после свадьбы он вернулся на фронт и через несколько дней пал смертью храбрых. Сирил родился в конце февраля 1919 года. По этой версии, он никогда не видел своего отца, однако вырос в семье со скромным, но достатком. Ах, да, в таком случае он на год старше, чем принято считать.

Саския отложила блокнот и карандаш, снова покачала головой и предложила налить мне еще; Стэн, покосившись на меня, сокрушенно вскинул руки.

— Какая же волокита со всем этим разбираться, — сказал он.

— Должна же одна из этих версий оказаться настоящей, — сказал я. — Я склоняюсь ко второй. Дом его семьи мало походит на лачугу какого-то работяги. Но Сирил никогда не распространялся о своем детстве. Может быть, он, став публичной фигурой, хочет там, где может, сохранять личное пространство. Во всяком случае, я никогда не считал уместным его об этом расспрашивать.

Саския подала мне новую порцию «Макточиса» — этот односолодовый виски, умиротворяющий, мягкий, с легким дымным ароматом, был мне очень по вкусу, а на стол перед Стэном поставила очередную баночку «Доктора Пеппера». Он выжидающе покосился на нее, потом на Саскию. Саския вздохнула, открыла банку и налила ему. Он жестом предложил ей вернуться на место. Этот экскурс в их отношения был мне даже приятен — видимо, вследствие благодатного воздействия «Макточиса», но не из-за мерзкой грубости Стэна, а как свидетельство того, что я тонко чувствую нюансы. Я все больше пьянел и все больше радовался.

Стэн снова откинулся в кресле — пальцы сплетены, очки на лбу, глаза устремлены куда-то в потолок. Он был расположен прочитать нам лекцию.

— Джайлз Энтуисл во время бурской войны служил в Южной Африке. В 1901 году, когда он, в шестнадцать, был не пехотинцем, а барабанщиком, во время битвы при Спион-Коп[92] осколком шрапнели у него оторвало три пальца на левой руке. Барабанить он уже не мог, и его с почетом отправили домой. Вы не устали? — Стэн прервался глотнуть «Доктора Пеппера», после чего вновь принялся вещать. — Ничего удивительного, что к службе во время Первой мировой он был непригоден, и, пока она шла, он руководил, так сказать оркестром, в кишевшей блохами оркестровой яме мюзик-холла «Ридженси» в Скарборо. Люси Тоджер недолго и без особого успеха подвизалась в качестве певицы в мюзик-холлах Йоркшира. Они встретились в Скарборо в 1919 году, ей было двадцать три, ему тридцать четыре. Его явно сразило ее игривое исполнение песни «Держите хвост пистолетом, мистер Вортинг!»[93] Они поженились в январе 1920 года, Сирил родился, несколько поспешно, шесть месяцев спустя. Так что истории про его отца могут отражать и нечто другое. — Стэн махнул рукой в сторону трех коробок с бумагами. — Это все там есть.

Я сообщил, что не вижу оснований считать, что его версия ближе к истине, чем мои, о чем я и сообщил, но не воинственно, а вполне мирно — как человек, предложивший закончить дружеский спор. Теплые чувства, которые пробудил во мне «Макточис», теперь распространялись не только на Саскию, но и на Стэна.

— Не видишь оснований? — возопил Стэн и, помахивая кулаком, вскочил — лицо его перекосилось.

Саския метнулась к нему.

— Робин, умоляю, не волнуй его. Он болен. — Ей удалось упихать его обратно в кресло, и он несколько минут сидел, тяжело дыша, а руки его безвольно свисали с подлокотников.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал я. — Пользы от меня тут мало.

— Не торопись! — Стэн напрягся, отбросил заботливую руку Саскии. — Я в порядке, я в полном порядке, оставь ты меня в покое, Саския! Иди на свое место и садись.

Она безропотно повиновалась.

— Ты не видишь оснований, Робин, — презрительно сказал Стэн, — потому что у тебя этих оснований нет. У меня в распоряжении факты, а не сплетни. Я пока что не знаю, почему Энтуисл окутал таинственностью историю своего происхождения, почему он пытается укрыться за — как сказал бы твой дружок Майрон Тейтельбаум — завесой неизвестности, но я вот-вот с этим разберусь. — Тут он действительно улыбнулся, обнажив квадратные, щербатые зубы, но получилось жутковато — губы у него были совсем бескровные. — Серьезный биограф опирается на факты, на них он строит свою историю. Выстраивается повествовательная линия, обозначаются повторяющиеся мотивы, становятся известны эпизоды из жизни, которые подлежат психологической интерпретации, очертания образа обретают плоть, контраст света и тени становится мягче. В отличие от беллетриста биограф добивается не симулякра правды, а самой Правды.

Очевидно было, что он цитирует самого себя, что это отрывок из речи, с которой он уже неоднократно выступал.

— Многие из тех, о ком пишутся биографии, бывает, обычно бессознательно, перетасовывают события, укладывают свое понимание случившегося и свою реакцию на происходившее в их собственном прошлом в некую связную повествовательную схему. Энтуисл отличается тем, что он намеренно придумывает прошлое заново, даже позволяет сосуществовать разным его версиям. Тяжкий труд биографа состоит в том, чтобы разбирать до основания то, что человек сам переиначил, даже если потом он не может собрать все детали в нечто столь же художественное.

— Я еще не закончил с Энтуислом-père[94], — сказал Стэн. Он кивком показал на коробки, у которых сидела на корточках приунывшая Саския. Согласно Стэну, в 1921 году Джайлз перевез свою небольшую семью в Дибблетуайт, «родной город» Люси, и там угрохал все свои жалкие сбережения на 99-летнюю аренду дома, в котором Сирил прожил всю жизнь. Молодоженам повезло: дом они купили задешево, у новоиспеченной вдовы, которая сама там никогда не жила, но не хотела, чтобы он достался ненавистному пасынку и его жене.

Мать Энтуисла умерла от пневмонии злой зимой 1944 года. Отца он в последний раз видел в 1947-м. Сирила тогда только что демобилизовали, в Англии он не был три года. Джайлз приехал в ливерпульские доки, чтобы встретить его. Отец и сын хмыкнули, пожали руки и устало посмотрели друг на друга. «Полагаю, ты сумеешь сам добраться до Дибблетуайта, — проворчал Джайлз. — У меня тут кое-какие дела. — Он уже собрался уходить, но обернулся. — У тебя лишней пятерки не найдется?» Сирил дал ему пятерку, этим все и закончилось. Впоследствии Энтуисл изредка получал от отца открытки, сначала из Канады, куда тот эмигрировал, потом из Америки.

— Под конец он оказался в Сан-Франциско, где играл одной рукой на пианино в «Мактиге», излюбленном месте любителей бита, и умер в 1957 году, в семьдесят два года — упал на ходу с трамвая и ударился головой о бордюр.

Тяжко было смотреть на его лучащееся самодовольством лицо. Он был карточным игроком, у которого оказались на руках тузы и козыри.

— А этот рассказ, назовем его «версией Копса», он основан строго на фактах?

Стэн кивнул.

— И факты получены из бумаг в этих коробках и из документов, которые, возможно, ты припрятал еще где-то, а также из документов, которые ты смог изучить, а может быть, даже и скопировать?

— Совершенно верно.

— Возможно, и из бесед с самим Сирилом?

— К чему ты ведешь? — Настроение у Стэна изменилось.

— Как ты можешь быть уверен, что документы, на которых ты основываешь свой рассказ о родителях Сирила и о его детстве, заслуживают большего доверия, чем письмо Каррингтон, что ты мне показал, или чем те биографические несоответствия, о которых ты рассказывал?

— Потому что я профессиональный ученый, — прошипел Стэн и снова встал. — Потому что благодаря годам тщательных исследований я легко могу отделить зерна от плевел. Это умение, которым овладевает настоящий биограф. Тебе такого не понять.

— И все же, старина, и все же… Даже самые опытные фальсификаторы иногда допускают ошибки — потому что слишком уверены в себе, невнимательны, невежественны, а может, и из-за извращенного желания быть разоблаченными. Но если он действительно опытен, большинство его фальсификаций трудно, а то и невозможно выявить.

Стэн злобно двинул стиснутым кулаком и нечаянно толкнул банку из-под «Доктора Пеппера», но Саския успела поймать ее.

— Точный пас! — воскликнул я — мне хотелось разрядить обстановку. Но под воздействием «Макточиса» я все-таки не мог уняться и хотел спорить дальше. — Энтуисл — один из величайших художников прошлого века, и, как все великие, он уникален, его работы невозможно не узнать. Но для него сделать копию Пикассо или Бэкона с такой точностью, что и сам художник не сможет определить, где оригинал, а где подделка, или написать оригинальную работу в стиле Пикассо или Бэкона, любого периода, и поставить в тупик экспертов — это детские игрушки. Подделать почерк Доры Каррингтон — пустяк, совсем безделица, уловить ее стиль может быть посложнее, хотя он и в этом мастер; я слышал в его исполнении скетч в духе «Гун-шоу»[95], который он сочинил сам, так он даже голоса пародировал. Я веду к тому, что документы, на которые ты опираешься, источники, из которых ты черпаешь факты, могут оказаться… скажем, не вполне надежными.

Стэн побагровел.

— Я знаю, что надежно, а что нет! Как ты смеешь сомневаться в моих способностях? Я проверил каждую деталь из того, что рассказал тебе о Джайлзе Энтуисле, каждую! Я побывал в Скарборо, Лондоне, Онтарио, Сан-Франциско, я рылся в государственных и частных архивах. Я знаю про каждый пук Джайлза Энтуисла. Так что сдай назад, болван! — И добавил раздраженно: — Я думал, ты мне друг.

— Думаю, тебе лучше уйти, — сказала Саския — она явно была расстроена. — Он еще не до конца оправился.

— На сей раз эта сука и впрямь права, — завизжал Стэн. — Вали отсюда на хрен!

Я с максимальной поспешностью удалился, но успел услышать, как Стэн спрашивает Саскию:

— У нас есть что-нибудь по «Гун-шоу»?

К ужину Стэн не вышел, что меня, а возможно, и всех остальных скорее обрадовало, чем огорчило. Я им был сыт по горло, и меня восхищало терпение Саскии, терпение, которое я счел проявлением мазохизма. Возможно, я неверно истолковал истоки сексуальности Стэна, обнаруженные мной в его кошмарном порнографическом романе, приписав пассивность главного героя самому автору. Или же его вкусы с годами изменились, быть может, под руководством Саскии, и он в конце концов вступил с ней в те отношения, которые представляли бы интерес для Крафт-Эбинга[96]. Так или иначе, но миссис X. отнесла легкий ужин ему в комнату. Он собирался принять дормидол пораньше, чтобы на следующее утро встать вовремя.

— Если вы не возражаете, сэр, он хотел бы поговорить с вами перед тем, как мистер Джойс отвезет вас в аэропорт, с глазу на глаз, в восемь утра, дословно он сказал так: «По-дружески попить кофе в кабинете». Или чай, как предпочитаете. Насчет чая — это уже я добавила, сэр.

Она подошла ко мне, когда я опять стоял у портрета Полли Копс. Он меня завораживал — не только потому, что это была великолепная работа Энтуисла — искусный мазок, игра цвета, ощущение ускользающего мига, остановленного навеки, да и красота самой модели, но больше всего поражала психологическая острота: взгляд Полли был холоден, в нем читалось полное безразличие человека, осознающего свое превосходство.

— Она была очень красива, правда ведь, сэр?

— Да. Вы ее знали?

— Увы, нет. Я пришла сюда работать после ее смерти. Мистер Копс был просто раздавлен, у него была тяжелая депрессия, он сидел на успокоительных, к нему постоянно ходил врач — помогал справиться с горем. Но всяко ему нужен был кто-то вести этот громадный дом. Тогда-то я и понадобилась. Я здесь оказалась благодаря Джейку Копсу, сыну мистера Стэна Копса. Он помогал моему покойному мужу, тот подал иск против города — против Нью-Йорка. Как вы понимаете, это ни к чему не привело. Так всегда бывает. Но платить адвокату нужно было только в случае успеха дела, так что нам это не стоило ни гроша. Мой дорогой супруг и миссис Полли умерли примерно в одно время. Молодой Джейк решил, что может одним, так сказать, махом оказать услугу и своему дяде, и мне, и вот я тут.

— А, понимаю, все понимаю.

— Вы уж извините, но вряд ли вы все понимаете. Мистер Джером Копс мой работодатель, а не хозяин, и он, храни его Господь, прекрасно это понимает. Но сейчас здесь присутствуют и те, кто — имен не называю — этого не понимает.

Тогда-то она мне и рассказала, что предпочитает, чтобы ее называли миссис X., а не миссис Хрошовски.

— Не то чтобы мне не нравится фамилия по мужу. С чего бы она мне не нравилась, пусть и трудно выговаривать. Но для говорящих по-английски она трудновата, что да, то да. Сам-то он, дорогой мой, хотел ее сменить на Харрис, но ждал, пока отец умрет, да тут не повезло — отец умер через девять дней после сына. Я теперь уже привыкла к миссис X., мне так удобно.

Мы постояли рядом, молча глядя на портрет, а потом она передала послание Стэна.

— Хорошо, я встречусь с ним в восемь, во всяком случае, постараюсь, если кто-нибудь разбудит меня в семь.

— Я за этим лично прослежу, сэр. А что до сегодняшнего ужина, — она взглянула на часы, висевшие у нее на груди, — вам хорошо бы подскочить в столовую ровно через двенадцать минут.

Миссис X. мне нравилась не только потому, что на нее сыпались злобные нападки брата ее работодателя. А еще и потому, что она считала, или льстила мне, делая вид, что считает, будто я в моем возрасте в состоянии хоть куда-нибудь «подскочить». А уж ее заключительные слова покорили меня окончательно.

— Я прослежу, чтобы вам в комнату поставили бутылку «Макточиса» и немного льда: вдруг вы захотите пропустить, как у нас говорят, стаканчик на ночь.

Мы — Саския, Джером Копс и я — сидели у одного конца огромного обеденного стола. Стэн, похоже, витал в столовой — как дух Парнелла[97] в рассказе Джойса «В день плюща», не называемый, но присутствующий, хорошо хоть, не пугал нас. В отсутствии Стэна Джером был остроумным собеседником, равно как и Саския. Видно было, что они отлично ладят друг с другом, и я даже почувствовал себя лишним. Они обменивались короткими, понятными им одним фразами, но из вежливости пытались включить в разговор и меня. И все же Стэн время от времени обозначал свое присутствие. Джером и Саския согласились, что Сирил Энтуисл «заставил Стэна попотеть». Энтуисл вроде бы давал своему биографу все, что тому могло понадобиться: документы, фотографии, интервью, аудио- и видеозаписи, дневники, списки имен, людей, которые знали его много лет, моделей, агентов, друзей и так далее. Но бедняга Стэн должен был все проверять и перепроверять, а порой и третий раз проверять практически все, казалось бы, очевидные факты. Энтуисл словно бы нарочно старался скрыть правду. Стэн был опытным биографом. Никогда прежде ему не приходилось сомневаться в большинстве источников. Энтуисл играл в какую-то игру, вопрос только — в какую.

Но большую часть времени мы беседовали о том, о чем обычно беседуют за ужином — о театре, о том, что бесстыдно предлагают музеи, о слабой постановке Il Trovatore[98] в «Метрополитене», о новых мощных переводах «Илиады», о плохих и хороших ресторанах, короче, это была обычная болтовня привилегированных городских жителей, временно оказавшихся в коннектикутской глуши. Все было и знакомо, и удобно.

После ужина мы не торопясь попивали кофе и бренди, Джером курил контрабандную гаванскую сигару, Саския несколько раз к ней тоже приложилась. Разговор едва тянулся. Джером вдруг всхрапнул, и все мы против своей воли встрепенулись. Засим, как говорил автор знаменитых дневников, в постель[99].

Моя комната была напротив спальни Джерома. Комната Стэна и Саскии располагалась в конце коридора. Мы распрощались в холле. Около двух часов ночи по велению мочевого пузыря я отправился в уборную. К себе в комнату я возвращался полусонный, но как раз в тот момент, когда дверь к Джерому тихонько закрылась. И на меня пахнуло духами. И только когда я снова улегся, надеясь, что сон тотчас вернется, я понял, что это были за духи. «Френзи»! Я чуть было не заплакал.

Ровно в восемь часов я постучал в дверь кабинета. Директор был в игривом настроении, на мой вкус — чересчур игривом для столь раннего часа. Впрочем, меня вызвали не для наказания розгами, а тем более палкой. Мне, как и обещали, предлагали «по-дружески попить кофе», восхитительный аромат которого встретил меня у порога, попрощаться наедине, словно, хоть я и доставил много хлопот во время учебного года, директор получил от моего отца солидный чек для Фонда часовни Беды Достопочтенного, и меня отпускали на каникулы, простив все мои грехи. Стэн сидел не за огромным столом, а в гигантском кожаном кресле — в нем он выглядел игрушечным пупсом. Он указал мне на такое же кресло, стоявшее напротив. Между нами был низенький стол с серебряным подносом, на котором стояли серебряный кофейник и серебряные же сахарница с молочником, а рядом с подносом изящные чашки и блюдца, тарелки, ложки, ножи, льняные салфетки и блюдо с миниатюрными булочками. Миссис X. расстаралась на славу.

— Робин, позволь мне прежде всего принести свои извинения. Нет-нет, молчи! — Он вскинул руки, предупреждая возражение, хотя я и не думал возражать. — Я не должен был тебя втягивать в эту дискуссию. — Снова взмах руками. — Могу лишь надеяться, что ты примешь во внимание посттравматический синдром и причудливые реакции на лекарства. — Мне быть за мамочку? — Он опять демонстрировал свое умение пользоваться идиомами — однако разливающего чай англичане называют не мамочкой, а матерью. С идиотской улыбкой он трясущейся рукой занес кофейник над моей чашкой.

— Пожалуйста, — ответил я: кофе мне хотелось, а признаний — нет.

Он, хоть и не без труда, налил кофе, даже ничего не расплескав.

— Ты можешь меня простить?

Я взмахом руки обозначил il n’y a pas de quoi[100].

— Дорогой мой, тебе действительно досталось. Извиняться ни к чему. — Я отпил кофе. Он был великолепен. — Знаешь, что бы ты о нем ни думал, но Майрон искренне за тебя переживал. — Уж пропадать — так пропадать. — Как и твои коллеги. Никто не знал, где тебя искать.

— Папарацци, — сказал он. — Я сейчас в разряде «горячих новостей». Как только любопытство уляжется, я выйду на связь. Если хочешь, можешь так Майрону и передать. Но должен тебе сказать, что старая королева ждет не дождется моей смерти. Я не шучу. Он наверняка жалеет, что я выжил. — Эти слова он сопроводил ставшей для него привычной кислой улыбкой. — А я здесь, Робин, все равно здесь. — И он вскинул кулак вверх.

Теперь это был не пупс, в Германии таких называют Stehaufmännchen[101] — это игрушка с утяжеленной нижней частью, если ее толкнуть, она тут же выпрямляется.

— В газетах это называли «порнопритоном». Как тебя туда занесло? — Я сопроводил вопрос смешком — мол, все мы здесь взрослые люди. Но возможность я упустить не мог. Действительно, что он там делал?

— Случайно, совершенно случайно. Пошел дождь, и я хотел где-нибудь укрыться. Вот и все. Это могла быть и конюшня.

— В этой части города?

— А что такого? Они повсюду. — И снова болезненная улыбочка, пусть и самоуничижительная, но обозначавшая здоровый юмор.

— Однако ты далековато забрался на запад, разве нет? Мне-то все равно, но многие недоумевают.

Он чуть прищурился, стараясь не выдать раздражения.

— Бог ты мой! Я ставлю машину в гараж на углу 10-й авеню и 49-й улицы, когда еду из Вестчестера. Я шел в Нью-Йоркскую публичную библиотеку, в совете которой состою. У меня там персональный стол, между прочим! И тут полило, сам знаешь, как это бывает. К дождю я был не готов — в Скарсдейле светило солнце. Но так уж случилось, и полило не только на меня. Помнишь того английского премьер-министра, который грозил небесам кулаком? «Господи, вечно Ты так!» Ну, тот, при Эдуарде VIII, как его, Болдуин? И вот я стою в дверях, никого не трогаю. А этот придурок-латинос заталкивает меня внутрь, размахивает пистолетом. «Ты хороший, ты только тихо, шум не поднимай, и никому больно не будет, si[102]?» А внутри чернокожая толстуха, знаешь, такая — идет, переваливается, жир с боков свисает, купить что-то зашла. У нее в одной руке пачка рифленых презервативов, а в другой пластиковый пакет Церкви Воскресшего Христа. И она: «Тебе какого хрена тут надо, козел?» Он хватает ее за руку, пистолет к виску. «Ты у меня тут поговоришь, сука!» Сам не знаю, что на меня нашло. Я как пихну его в живот. «Зря ты так, парень, ох, зря!» — выдохнул он и выстрелил в меня. А потом убежал. Больше я ничего не знаю. Упал на пол, весь в крови, боли почти не чувствую. Голова моя на коленях той женщины, Джолин Клей, говорит, что она физиотерапевт, она тоже на полу, со мной рядом. И плачет. «Вот дурак-то, но молодец, — все повторяет она. — Дурак, но молодец». Говорят, мэр хочет наградить меня медалью. Можешь об этом Майрону сообщить, а что? Вот он побесится. Вопросы есть?

— Стэн, у меня просто слов нет. Какой ты, оказывается, смелый.

— Болван я, вот что, — скромно ответил он. Взял крохотную булочку, отломил кончик, задумчиво сунул в рот. — Твой приятель Энтуисл делает все, что может, чтобы усложнить мне жизнь. Он явно хочет такую биографию, где он не просто гениальный художник, но и человек во всех отношениях замечательный, который преодолевает всевозможные препятствия, где он и бабник, и благородный человек. Он хочет, чтобы мы знали: он был знаком со всеми важными фигурами прошлого века. Может, оно и так, но не всегда именно так, как он хочет это преподнести. Я должен дать понять, что его копье взмывает и еще не раз взмоет при встрече с любой трудностью.

Но получит он от меня правду такой, какой я ее вижу, правду, оторванную от фактов, от фактов, которые отберу я, перерыв все те материалы — а он меня ими завалил, — от тех фактов, что отыскал сам, помимо его воли. Робин, ты должен ему передать: как бы он ни старался меня запутать, я не поддамся, я доберусь до правды, и доберусь вовремя. Ему известно, что у него нет права менять окончательный текст, хотя он ему и будет представлен перед публикацией.

Сообщи ему, что я рассчитываю снова с ним повидаться, как и было договорено, через два месяца, либо во Франции, либо в Англии, в зависимости от того, в каком из своих домов он тогда будет жить. Если, от чего, конечно, оборони Господь, я к тому времени еще не поправлюсь окончательно, меня заменит Саския — ей будут даны полномочия действовать от моего имени. Дабы развеять его опасения: я не вижу причин полагать, что расписание, которое мы утвердили, будет изменено. Я рассчитываю уложиться в срок. Робин, ты в состоянии все это запомнить?

Я уверил его, что в состоянии.

За окном зашуршал гравий, Стэн покосился на окно, и я понял, что Билл Джойс подал машину, которая должна доставить меня в аэропорт Кеннеди. Мне было пора ехать.

— Наверное, ты захочешь попрощаться с Джеромом и Саскией. Ты наверняка найдешь их обоих в малой столовой. Что ж, прощай, мой старый друг!

Он не встал, только протянул мне руку, которую я пожал. Но я хотел попрощаться и с миссис X.