Живой Журнал. Публикации 2001-2006

История про Сеть и Новый год

Да, да, определённо.

01 января 2003

История про сетевой новый год

Отсутствие выделенной линии приводит к боязни — вдруг кто позвонит, решит поздравить человеческим голосом — а у меня короткие гудки. А?

01 января 2003

История про хлопушки

Выйдя на улицу, обнаружил там огромное количество своих сограждан. Несмотря на мороз, который щиплет коленки, они сновали взад и вперёд с китайскими фаустпатронами наперевес. Грохотали взрывы, шипело и ухало, на М-ской площади вопил в мегафон массовик-затейник, шла загадочная морозная жизнь… О как.

01 января 2003

История про дворника и скамеечку

Я расскажу историю про дворника и скамеечку.

Это трагическая история, между прочим.

Иногда я чувствую себя дворником, у которого есть любимая скамеечка. У него во дворе стоит скамеечка родом из прошлого. Дворнику она очень нравится, хотя не он её ставил.

Он гордится этой скамеечкой, а домуправы и прочие начальники ему говорят:

— Да зачем тебе эта скамеечка, на хрен она тебе сдалась, брось! Скульптор Марители обещал нам поставить на это место гипсового клоуна! Хули ты носишься с этим старьём?!

Дворник, прижав метлу к сердцу, доказывает начальникам, что это очень даже хорошая скамеечка, что на ней, приехавший в Москву Александр Блок любил жену Пушкина. Дворник рассказывает про скамеечку всякие разности, но призраки скульпторов и скульптур не оставляют его.

С другой стороны, жильцы дома кочевряжатся при виде скамеечки, они отворачиваются и морщат носы. Они говорят, что скамеечка в их дворе покорёжена, старенькая и облупленная. Дворник бежит в лабаз за краской, красит скамеечку, завинчивает что-то и подвинчивает, но жильцы всё одно недовольны.

Они тычут пальцами в скамеечку и говорят, что теперь она отдаёт желтизной.

И вот дворник начинает думать, что чужой он на этом празднике жизни, он нервно теребит свой веник, ломает прутья и пальцы, и вот надо бежать, или же, наоборот, закрыться в дворницкой на зиму и не казать носа, даже если будут стучаться начальники и околоточный.

01 января 2003

История про Стамбул № 5

В музее султанского дворца я разглядывал два слепка ноги Пророка, его волосы и письмо к руководителю какой-то коптской общины. В письме говорилось что-то вроде того, что, дескать, не примете ислам — всем вам кранты. Доходчиво это было написано и понятно. Кранты, значит.

Моя любовь к Востоку была осторожна, не оттого, что я был либералом. Я не был даже западником.

Эстетика сералей и турецких халатов была мной осмотрена давно — у неё, собственно, была давняя традиция — в Европе ещё при Готье была мода на всё турецкое.

А я знал, например, что со времени Мехмеда II претендентов на престол убирали неукоснительно. Так же неукоснительно, будто мусор, убирали из гарема проигравших в любовной междуусобице.

Был какой-то султан, что подбивал сапоги серебряными гвоздями. И придворные, слыша цоканье сапог о камень, разбегались по коридорам и прятались по нишам. А некоторые девушки за всю свою жизнь так и не видели султана.

Роксолана была хитрой и жестокой. Будучи женой Сулеймана I, она добилась того, что сына султана Мустафу задушили шёлковым шнурком прямо на глазах отца, а сын Роксоланы наследовал трон. Стал он известен позднее как Селим Пьяница.

Теперь в гареме сидели какие-то чучела. Чучела не турков, а негритянских евнухов.

В каменных мешках стояло эхо от писка раций современных хранителей в форме. Евнухами они, по крайней мере, не выглядели.

Извините, если кого обидел.

01 января 2003

История про Стамбул № 7

Писатель или поэт похож на священную корову, зажатую между двух огней — академическим знанием и честной журналистикой путеводителя. Обывателю не хочется знать правду. Ему должно быть интересно.

Шкловский говорил об энергии заблуждения, двигавшей творчество, но вряд ли он мог представить ту жуткую коллекцию заблуждений, что составляют сегодня массовое востребованное творчество, успешное, видное всем творчество.

Так думал я, без опаски, в странном пренебрежении к своей участи, пересекая ночной базар. Вокруг была пустота улиц, затянутых в гофрированные шторы. И в каждой гостинице, каждом постоялом дворе в окрестностях этого места-миста было написано: «Запрещается использовать номера в качестве склада товара».

03 января 2003

История про Стамбул № 7

За завтраком я смотрел на оплывший торт мечети Сулеймание, в которой я был давно поражён размером с добровольно-принудительных пожертвований.

А потом мерил километры мягких ковров в Голубой мечети, которая облита изразцами как водой. Мечети вообще место встреч настоящего шпиона.

Наконец, я позвонил Семёнову. Точно следуя ироническому ритуалу, мы договорились встретиться в мечети. Правда мечеть с тридцать пятого года стала музеем, а любой православный не простил бы нам этого названия. Выбор был продиктован известным кинофильмом, только каждый надеялся, что ни его, ни его знакомого не найдут дохлым за колонной.

Холодным утром я разглядывал Святую Софию в чудовищном термитнике лесов, а потом пошёл по кругу — мимо дырки от руки Богородицы, мимо жёлтых блинов с непонятной мне вязью на стенах, мимо древнего места коронации, что было размечено мрамором, как танковые пути на Красной площади.

04 января 2003

История про Стамбул № 8

Мы встретились у колонны точно Джеймс Бонд и его связник, а, может, как два шпиона по окончании войны. Эти два шпиона при этом понимали, что неизвестно кто выиграл эту войну.

Над нами хмурился и плакал Спаситель. Так отражали свет закреплённые под разными углами смальта и камешки.

Семёнов сдал, я понял, что он совсем старик, и трость в руке уже не казалась придумкой стареющего денди. Хотя чему удивляться? Ведь он был почти ровесник моему деду — с поправкой на отсутствие голода, эвакуаций и выматывающего труда.

Мы пошли вдоль стены, мимо строительных лесов, казавшихся частью декорации.

Два стареющих мальчика, два бессмысленных эстета.

— Вы знаете историю о пропавших священниках? — спросил Семёнов.

Я знал историю о пропавших священниках. И даже рассказывал её студентам. Мне очень нравилось рассказывать о том, как во время штурма священники не прерывали службу. И вот, когда, маша своими кривыми саблями, оскальзываясь на кровяных лужах, чужие воины приблизились к алтарю, святые отцы неспешно, один за другим, вошли в стену.

Я представлял, как они, держа в руках священные чаши, исчезают в сером камне. И вот, много лет они ждут, когда мечеть станет церковью. А пока они хмуро пьют там за стеной, стуча чашами. Пьют из них горькую…

Последнее, впрочем, было не для лекций.

04 января 2003

История про Стамбул № 9

— Да, во многое трудно поверить. Вся история не приспособлена к пониманию, — сказал Семёнов и тут же процитировал: «Не свемы, на небе ли есь мы были, или на земли; несть бо на земли такого вида, ни красоты такоя»… Мне всегда больше нравились легенды — и эта ещё больше подтверждает святость места. И подтверждала бы ещё больше, если бы Святая София не сохранилась бы вовсе. Но мудрое сферическое зданье народы и века переживет, как и сто семь зелёных мраморных колонн послужив всем верам, кроме, кажется иудейской, после ислама стали служить самой могущественной секте — секте туристов.

При этом я уже не могу вам спокойно рассказывать, что я видел, как Мандельштам читает в Петрограде эти стихи, а так же мне неловко вспоминать, что я помню Софию ещё действующей мечетью в двадцать первом году…

Поверить в это было можно, потому что он потратил на произнесение этих слов минут пятнадцать.

Мы заговорили о предательстве генуэзцев.

— Знаете, — сказал я, — что укрепляет меня в предопределённости этой истории с падением города? Так это то, что говорят о пушке Урбана. Ведь азиатские пушки не стреляют. И пушка Урбана, предок Царь-пушки, цареградской пушки, тоже сначала взорвалась.

04 января 2003

История про Стамбул № 10

…Мы вышли за ворота и вошли в сквер. На углу стояли два сотых Доджа. Эти машины преследовали меня в этом городе. Эти антикварные Доджи-пикапы D100, или «Свептайны» выныривали из-за поворотов, и я бегал от них будто герой Грина от серого автомобиля. Доджи эти были родом из пятидесятых, необычность их форм, несвойственность современной европейской улице усиливала впечатление. Мы шли мимо змеиной колонны из Дельф, той самой, на которой стоял треножник. По всему было видно, что треножник окончательно заколебался.

Было понятно, что искать Византию тяжело — вроде как бродить по Руси в поисках следов общинного земледелия. Разговор уклонился в сторону, прыгнул вперёд на четыре века и привёл к октябрю 1945 года, когда предатель Волков вошёл в здание Британского консульства в Стамбуле, и, вследствие этого история кембриджской пятёрки пошла совсем иначе, и сама пятёрка стала не пятёркой, а тройкой, и всё стало по-другому.

Семёнов был одним из тех, кто говорил с Волковым. Сказать «допрашивал» было неловко. Оттенки речи теснились, наползали друг на друга, поэтому переспрашивать не хотелось — меня интересовало совсем иное место и другой год. Но старик упорно возвращался к теме перебежчиков. Видимо предательство императора генуэзскими отрядами задело что-то в голове старика, и он не мог остановиться.

Я понял, что разговор о главном нужно отложить на завтра. Впрочем, и я не удержался в рамках двадцатого века и рассказал о древнерусском боевике.

Прежде чем он сел в свою машину, где давно кусал ус турок-шофёр, мы успели поговорить об Агате Кристи. И, в частности, о выставке, посвящённой Восточному экспрессу.

Каждый из нас видел эту выставку — он не знаю где, а в Вене. Восточный экспресс стучал магнитофонными шумами, показывал нутро чемоданов писательницы, шелестел занавесками.

04 января 2003

История про Стамбул № 11

И нам принесли рыбку султанку-барабульку, что здесь была barabunya. Рыбка оправдала своё царское название и верхнюю (по стоимости) строчку в меню. Между проносящимися мимо автомобилями можно было видеть медленно ползущие по Босфору танкеры.

При этом мне было ясно, что время упущено, и теперь уже невозможно, вослед Бродскому, «заказать чай, и вдыхая запах гниющих водорослей, наблюдать, не меняя выражения лица, как авианосцы Третьего Рима, медленно плывут через ворота Второго, направляясь в Первый».

Хотя потом, мне говорили, в проливах заблудился какой то- бывший советский авианосец и бился о берега как пойманная рыба. Но это будет потом, несколько лет спустя, а тогда перед нами появилась новая съедобная рыбина — с непереводимым названием. Её сначала предъявляли. Рыбу показывали в начале — как толпе показывают приговорённого к казни короля. Повар принёс её и держал в руке как член. Поводил, встряхивал. Рыба открывала рот. Ей было дурно.

Семёнов говорил о еде с интонациями философа и диетолога одновременно:

— Не только у вас были карточки на продовольствие. У нас они были тоже — во время и после войны…

«У нас» означало — в Англии.

Я думал, что настоящим гурманом может стать только человек время от времени переживавший голодные времена. И ещё — человек немолодой, у которого любовь к пище уже слабо связана с потребностями организма.

04 января 2003

История про Стамбул № 12

Когда я проводил взглядом его уехавшую машину и тронулся дальше. Меня тут же остановил нищий и, будто настоящий Паниковский, яростно попросил миллион. И правда, на миллион — рублей восемнадцать, кажется, здесь мерилось всё. Даже жареная макрель в булке шла за миллион. Поездка в Азию и обратно на катере к такой-то матери — тоже самое. А так же странствие на городском трамвае с возвращением домой. И фунтик жареных каштанов стоил столько же.

Порванный Ататюрк, живший между страниц моего паспорта был заклеен поверх глаза скотчем. Оттого он приобрёл какой-то залихватский вид.

Меня забавляло ощущение миллионов в кармане. Битва нулей. Будто возвращение на десять лет в прошлое.

Я пошёл бродить по городу, время от времени останавливаясь для того, чтобы посидеть в кофейнях.

Моей подруге был неприятен сам процесс торговли, при котором всякая вещь, будучи изначально дорогой, стремительно теряет свою цену.

Поэтому я сорил одноглазыми Ататюрками и Ататюрками с хорошим зрением на базарах сам — одиноко и самостоятельно.

А делать это нужно было просто, весело, без надежды на прагматизм и успех — потому как вокруг толпилось огромное количество реинкарнаций Чарноты, как и он торгующими «резиновыми чертями, тёщиными языками и какими-то прыгающими фигурками с лотка, который у него на животе». Среди этого и сейчас современного товара меня более всего раздражал извивающийся, как змея пятнистый солдат с автоматом. Солдат полз куда-то, оставаясь на одном месте, время от времени замирая. На конце его оружия загорался огонёк, и тут же это существо начинало стрекотать как саранча.

Эти солдаты завоевали, кажется, весь мир — я видел их во множестве стран.

И здесь их беглый огонь по невидимому противнику был особенно страшен в сгущающихся сумерках. Ночь валилась на землю. Я вернулся в гостиницу, где тонко пела в потолке климатическая система.

Моя подруга спала наискосок квадратной кровати, и рельеф серой поверхности простыни был странен, будто горная граница Европы и Азии.

Этот горный мир был лишён скидок. Где нет денег, там нет и скидок, и сбивания цены.

04 января 2003

История про Стамбул № 13

Я пошёл курить в кресла в холле. Там можно было медленно пускать кольца дыма, пыхтеть трубкой. В углу, напротив моего кресла стояла молитвенная раковина — мраморная и печальная, будто отпиленная от уличного фонтана для омовения.

А через балкон второго этажа доносилась шаркающая поступь отдыхающих от смены «наташек» — вечер у лестницы, у двери на лестницу во двор, откуда через проём, его стальную раму доносился звук тарелок, что мыли в преддверии утра, крики обслуживающих турок, где мигали несколько необязательных ламп, и торчала пара освещённых минаретов.

04 января 2003

История про Стамбул № 14

Настало хмурое утро — будто память о Гражданской войне и осевших здесь белых офицерах.

Я знал подробности Севрского договора двадцатого года о потери Восточной Фракии, Измира и Эдирнны.

Турция испытала не просто поражение, но и унижение, всё стояло на краю. Но в апреле Мустафа Кемаль был назначен главой страны, навешал пиздюлей грекам и по лозаннскому договору 1923 года вернул всё утерянное.

Кемаль стал не Сталиным для Турции (о чём говорят многие путешественники вспоминая его портреты за ветровыми стёклами автомобилей и на видных местах в кофейнях). Кемаль стал тем, чем стал для России Пётр I. В октябре двадцать третьего он основал Турецкую республику (султанат пал за год до этого), в 1925 он победил на выборах и перенёс столицы в Анкару. В ноябре 1928 он насадил как картошку новый латинский алфавит.

Всё это было чрезвычайно симптоматично — кризис империи, военные поражения, что сменялись победами, перенос столицы, секуляризация, и, наконец, гражданский шрифт.

Даже череда военных переворотов, что случилась после его смерти повторяла (с известной натяжкой) наш восемнадцатый век.

С этой интонацией я шёл в Пера-Палас, по дороге вспомнив, что забыл позвонить Семёнову. И правда, всё в гостинице являло собой оплаченную историческую роскошь. Лифт в Pera Palacе с открытой коробкой и шлейфом проводов, оттого похожей на головку матричного принтера, ползущую по направляющим на привязи.

Вместо того, чтобы ломиться к неизвестным мне гостиничным людям я сделал иной остроумный ход — сходить в музей-квартиру Ататюрка. Служитель с почтением посмотрел на блокнот в моих руках и вдруг вышел, оставив меня одного. Мемориальная кровать Ататюрка и телефон с двумя полушариями звонков. Мемориальный же туалет с биде, пришедшийся весьма кстати.

Несколько пыльные диваны и стопка альбомов со старыми фотографиями.

Рядом в Лондре дух был несколько иной, хотя, впрочем, достаточно пафосный.

Бармен стал давать пощёчины музыкальному автомату, хлёстко бить по его металлической морде. Музыкальный автомат, чудовищно замедляя, крутил пластинки. Глухо и утробно звучала музыка Сальваторе Адамо. «A votre bon coeur» лилась с вязкостью хорошего кофе.

Два гигантских попугая вываливали бусины глаз — один вдруг свалился со своей жёрдочки и воткнулся головой в пол гигантской клетки.

Подруга моя запаздывала. В большом зеркале показывался то чужой женский локоть, то манящее, но всё же чужое бедро какой-то американки.

Наконец мы встретились и, взявшись за руки, пошли вдоль линии игрушечного трамвайчика. Перед нами шла пара, и мужчина доходчиво объяснял своей спутнице перипетии городской истории. Говорил он при этом по-русски:

— А потом пришли христиане-крестоносцы и отпиздили византийских христиан…

Всё это происходило на фоне башни Галаты.

04 января 2003

История про Стамбул № 15

Делать было нечего — я пошёл в хамам. Выбран был один из самых старых хамамов, которому было несколько столетий и мимо которого я два раза в день ездил на городском трамвае-электричке.

Он был настоящей, правильной конструкции — с дырками в крыше, отчего внутри стояли световые столбы, упирающиеся в пол и купол. Гулко падали даже мелкие одиночные капли, раздавались слабые водяные голоса в хамаме, сливающиеся в один странный гул, когда лежишь на разогретом круге, будто рыба на чуть тёплой сковородке. Именно в хамаме была мыльная — как пузырь — мистика и притягательность чужой культуры, которую невозможно освоить. Все мы были жертвы географии — и я, и Семёнов, и, может быть, жители этого города. Именно не история, а география гонялась за нами по улицам чужих городов как разноцветные американские пикапы.

Рядом стоял мавзолей того самого Мехмеда II, что взял Константинополь. Мавзолей стоял и рядом с чайным домиком и кладбищем, буйно поросшим каменной травой надгробий, будто старое еврейское кладбище в Праге.

Зачем-то я вернулся к теме сладостей — тем более, что рядом обнаружилась чудесная кофейня, где длился унылый звук зурны и гулко били в барабан с выбитым дном.

Ел я и настоящие турецкие сласти — что-то круглое, похожее на женскую грудь с тёмным шишаком-соском, что-то слоистое фисташковое и настоящая пахлава.

В этих сластях было странное ощущение «всего много» характерное для восточной цивилизации — a lot of… Будто ешь жареный сахар, варёный и тушёный сахар, сахар подмоченный и сахар хрустящий. А запиваешь это всё крепким сладким чаем.

05 января 2003

История про Стамбул № 16

Странные люди понесли мимо ковры — головы их были покрыты кипами ковров. Эти люди были похожи на мохнатые и пёстрые существа.

06 января 2003

История про Стамбул № 17

А вот фиг — вот вам какая история будет:

«Первый блин в Сочельник — овцам. От мора».

Вот.

07 января 2003

История про сны № 88

В ночь на Рождество всем приснились страшные правдоподобные сны.

07 января 2003

История про чудесную цитату

«С рёвом и грохотом гигантское яйцо запрыгало по кактусовому полю»…

08 января 2003

История про Стамбул № 18

Я познакомился с Семёновым за два года до путешествия в Стамбул — в иностранном городе К., где от безделья пришёл на party эмигрантов неявного происхождения.

А ещё за несколько лет до этого мне в руки попали две книги с этой фамилией на обложке. Одну из них я получил от странного юркого человека, что пристраивал её на рецензию. Книга была издана на отвратительной бумаге, хмурой и рыхлой. Но это не говорило ничего — сотни таких книг издавались в начале девяностых — за свой и прочий счёт, в целях денежного мытья и просто для удовлетворения родственников. Мне, собственно, было всё равно. К тому же, перефразируя остроту комедийного героя, иметь в России фамилию Семёнов — всё равно, что не иметь никакой. Даже Сидоров или Иванов — фамилии куда более приметные в нашем Отечестве.

С этими мыслями я принялся читать, тут же уронив два десятка страниц на пол — книга распадалась на глазах. Исчезала, истончалась — точь-в-точь как миф о возвращённой литературе.

Тем более, что книжка была политической, а, косвенно рассказанная судьба автора — настолько же традиционна, насколько обыкновенна его фамилия: университет, кафедра, война, эмиграция (правда, не Париж, а Лондон). Сборник назывался «Разделение Европы», а его заглавная статья сборника, воспринималась не без шпенглеровских ассоциаций. Семёнов задолго до фултоновской речи делил Европу (а с ней и мир) на две части — по линии Керзона. Мысль эта не нова, да ново то, как и когда это сказано.

Семёнов ещё в 1920 году отвергал возможность реставрации в России, и говорил об отдельном «плавании русского корабля»: «И пригонит ли его в европейскую гавань — Бог весть. Если и пригонит, то уж нескоро, и в ином обличье — сначала, может, пугалом, а затем — побирушкой»…

Кривой подзаборной полиграфией множились статьи разных времён и из разных изданий, включая даже выступления по лондонскому радио — автор говорил о Европе, разделённой новой этикой. Говорил, в частности, что «Европа ранее плавно переходила в Азию, а в результате последней войны эта граница стала резкой и прочной». Это была печаль историка-очевидца.

В одной из статей сборника — «Новая религиозность в России» — Семёнов пишет следующее: «Не надо твердить об атеизме в России. Если это и верно, то верно не вполне. Идеальный образ человека, по мнению советских правителей — это образ монаха. Монаха поклоняющегося особому божеству, сродни языческому — станку, заводу, трактору. Человек формально лишённый собственности, даже собственности на убогое жильё, живущий по строгому уставу рабочего общежития приобретает поистине монашеские черты.

Поклонение такого рода становится абсолютным в России.

Самым страшным святотатством (не считая покушения на жизнь вождя), и это видно по новой советской литературе, является вредительство. В каждой второй пьесе появляется „человек из Парижа“, единственное желание которого — подсыпать песку или кинуть болт в какой-нибудь важный механизм».

Далее Семёнов цитировал знаменитые слова Сталина об «ордене меченосцев» говоря о том, что «воляпюк СССР прямо взят из дурного рыцарского романа, лишь Гроб Господень в нём заменен на ленинскую усыпальницу». А как бы предугадывая будущее, он замечает: «Без сомнения, на смену этой форме религиозности придёт некая иная — станут поклоняться отвергнутой было русской идее, душить инородцев с не меньшим усердием, чем Пуришкевич».

Чувствуется, что с русской философией начала XX века Семёнов находился в сложных, довольно противоречивых отношениях — «наши философы традиционно более литературны, большинство из них предпочитает мысли — слово, и слово туманное. Чем более оно религиозно, тем более туманно».

Дальше шло что-то о евразийцах, потом о Карсавине, затем о Трубецком, потом возник откуда-то воспоминания об Александре Мейере, причём из неё страница была утеряна ещё до того, когда книга попала мне в руки.

В предисловии, впрочем, говорится не только об историке, литераторе и публицисте, но и о поэте. О.Лобанов пишет о «поэтической стороне таланта», о «поэтической истории».

Что ж, хотя ничего особенного в этом нет. Стихи писать было принято.

Шесть стихотворений, опубликованных в приложении, однако, озадачивают.

09 января 2003

История про Стамбул № 19

…итак, читая книжку Семёнова я пришёл к тому, что шесть стихотворений, опубликованных в приложении, однако, озадачили…

Это может быть шуткой историка, написанной на салфетке, но дальше:

Человек большой личной храбрости, о чём свидетельствует рассказанный ниже случай, мог, конечно, написать такое.

Известно, что в 1919 году поезд, на котором пробиралась семья Семёновых на Юг России, был окружён неясной принадлежности войсками — скорее всего просто бандитами.

Артиллерийский офицер был убит, но в этот момент, Семёнов, по собственному признанию вспомнив Клаузевица и римских военных историков, и, накинув на себя форменную шинель, стал отдавать распоряжения.

Трёхдюймовки выкатили с платформ на холмы и отогнали бандитское войско.

Однако стихи… Стихи, более похожие на стихотворения молодого прапорщика, начитавшегося Гумилева, удивляют. Человек из предисловия, именующийся О.Лобанов признаётся, что позаимствовал шесть стихотворений из вышедшего недавнего репринтного сборника. Тонкая брошюра действительно несёт фамилию автора — «Иван Семёнов». Но какой странный контраст с выверенной профессорской речью!.. И всё же разгадка проста.

Одна из хороших детских книг построена на том, что два героя отправляются в путешествие во времени — один разыскивать математика, другой искать поэта. Выясняется, впрочем, что ищут они одно и то же лицо — Омара Хайама.

Здесь случай обратный. Один и тот же литератор оказывается двумя разными людьми. Хотя я и оговорился — нет, разными не вполне.

Это отец и сын — Семёнов Иван Владимирович и Семёнов Иван Иванович.

Судьба младшего гораздо более богата событиями, и два изданных (кажется, за свой счёт) поэтических сборника в ней лишь малый эпизод.

Младший стал сперва поэтом, а затем журналистом.

Позднее извилистая дорожка эмигранта привела его к иной профессии — профессии разведчика (хотя противник всегда зовет этих профессионалов шпионами). Однако в его стихах сохранено чувство начитанного мальчика, гимназиста, студента, того, о чём говорят — сын приличных родителей.

Спутать немудрено — почти по Брехту — что тот Иван, что этот.

09 января 2003

История про технические неполадки

Я вот что скажу — я вот не словом не упрекну тех людей, что поддерживают Живой журнал технически. Потому как нет у меня морального права гнуть пальцы и надувать щёки. Потому как я пользователь, а не хозяин, потому как я человек бесплатный, дармовой.

Я скажу спасибо за то, что есть.

10 января 2003

История про лычки

Нету больше.

13 января 2003

История про дождливые песни

Я сегодня расскажу историю про песни дождливого рода.

Дело в том, что мне рассказали, что Киркоров выбил Шевчуку зуб. Сейчас все много говорят о выбитых зубах и всяко разных певческих людях. Это даже не люди, а символы — потому как я не знаю, существуют ли они на самом деле. Вот Шевчук — кто его знает — человек он или пароход. Мои знакомые из города Санкт-Петербурга, впрочем, уверяют, что он жив. Однако, я знаю человек двадцать, что живут с ним на одной лестничной площадке — там же проживают Гребенщиков и Шнуров, все повязаны этой сумасшедшей пёстрой лентой. Так что я уверен, что это не люди, а символы. Так бывает в этом городе, откуда, кстати, и моя семья.

При этом мои симпатии в битве символов на стороне символа Шевчука. Потому как символ Шевчука — водочный, он худ и костист, а символ Киркорова имеет тело рыхлое, рассыпчатое. У символа Шевчука — очки, которые для полноты картины должны быть перевязаны верёвочкой, а символ Киркорова пучеглаз как сумасшедший поросёнок. Ну что тут ещё сказать? Разве что рассказать историю, которая приключилась со мной давным давно.

Итак, давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар слаще, я был молод и глуп, то часто глумился над согражданами, что выпив, упирают скулы в кулаки, а кулаки в скулы и вслушиваются в магнитофонное пение. Раньше они слушали трагическую дождливую песню «Осень», что исполнял символический человек Юрий Шевчук, теперь слушают тягучую историю, развёрнутый тост под музыку за десант и спецназ. И потом, наслушавшись, они угрюмо говорят друг другу:

— Да, жизненная песня….

Время длилось, жизнь была сумбурна, и вот, в какой-то момент я вернулся в наше Отечество как школяр из Сорбонны. Оказалось, что аленький цветочек вручать некому, купеческое дело продано на сторону, а доход ещё предстоит поискать.

Мой старый приятель предложил мне сторожить миллионеров. Эта идея мне понравилась, но я с некоторой опаской спросил его, что мне делать, если какого-нибудь миллионера всё-таки украдут. Ведь (я тут же подсчитал на листочке бумажки) мне придётся выплачивать за него четыреста тысяч лет.

— Не беспокойся, — отвечал приятель. — Тогда тебя просто прикопают в лесополосе.

Успокоенный, я решил скрепить сделку и понял, что пришло время могарыча.

— Сходи за алжирским вином в ларёк. Это здесь, за углом. А вино замечательное.

— Чем, — спросил я.

— Ценой, — и он назвал сумму с каким-то странным количеством нулей, от которых я отвык в Северной Европе, и которые так характерны для Европы Южной.

Потом я ещё раз сходил за этим вином, потом снова — мы вели неспешные разговоры на крыльце миллионерского дома, и вдруг я обнаружил, что в руках у меня мобильный телефон моего приятеля. Это был такой характерный телефон, что назывался тогда «лопата» — раскладной телефон с выдвигающейся антенной.

Этими телефонами дрались в барах как булавами держа их именно за тонкий антенный хвостик.

И вот, я обнаружил, что держу его в руках и жму на огромные светящиеся кнопки.

Я звонил девушке, которую любил в прежней жизни. Кажется, я договорился о встрече — прямо здесь и теперь, но всё же надо было дойти до соседней станции метро, дойти по слякоти и грязи начинающейся осени, через уныние переулка с пустыми домами, фантома картинной галереи и мрачные здания каких-то атомных институтов.

Потом я ощутил себя бредущим по этому маршруту, товарищ мой куда-то потерялся, и я начал с ужасом понимать, что договорился о встрече в час ночи. Постепенно трезвея на ветру, я понимал, что меня влечёт по улицам алкогольный бред и отчаяние, ratio покинуло меня навсегда, но бессмысленное путешествие должно быть завершено.

И вот я вышел к метро, и отдуваясь, как жаба, остановился:

Ко мне приближалась галлюцинация.

Девушка вышла откуда-то из темноты и остановилась передо мной. Я не верил своим глазам — было холодно и сыро, ночь упала на Москву плащом прокуратора, жизнь её вполне удалась — а о моей не стоило и рассказывать.

— Ты знаешь, — сказала она. — Ко мне сейчас не очень удобно заходить…

— Ещё бы, — подумал я про себя — ещё бы. Жизнь её вполне удалась, и — не только профессиональная.

— Тут у нас, правда, есть одно заведение… — продолжила моя любовь. — Но оно не самое дешёвое…

Эта фраза, кстати, всегда действует на встречах старых возлюбленных как катализатор. Я замотал головой вверх-вниз и вправо-влево одновременно. А потом прошёл за ней через череду грязных дворов, и, наконец, начал спускаться по лестнице в углу одного из них. Лестница была мокра и заплёвана.

Но вот с визгом отворилась стальная дверь, и перед нами открылась картина, напоминающая фильмы о Джеймсе Бонде. Там был свет в конце тоннеля, высокие технологии, полированная сталь, антикварная мебель и иная жизнь. Ещё там было несколько биллиардных столов. Вокруг них плавали странные существа, похожие на персонажей звёздных войн. Один был с голым пятнистым черепом, другой с фиолетовым ирокезом, третий — злобный с виду карла.

Клянусь, там даже была официантка с тремя грудями! Хотя это, кажется, из другого фильма.

Мы прошли мимо этого зверинца в соседнее помещение и уселись за дерявянными столами точь-в-точь, как в немецкой бир-штубе.

Разговор не клеился. Сбылись все мои мечты — видение из прошлого сидело рядом со мной, а я не в силах был вести себя весело и непринуждённо.

И тут мерзавец бармен прошёл через всё пространство комнаты с кассетой в руках. Он сунул её в щёлкнувшую пасть музыкального центра — компакты были тогда не в чести.

Раздались знакомые звуки. На кассете подряд были записаны Yesterday, а затем — «Осень» Шевчука. И тут я поплыл, мышцы моего лица искривились, и оно рухнуло на подставленный кулак…

Так что — братков не трогать! Это — святое. Жизненная песня.

17 января 2003

История про жизнь и смерть всяких начинаний

http://exlibris.ng.ru/internet/2003-01-16/5_terms.html

Настали Святки, наступило время предсказаний и страшных пророчеств, и путь наш к весне прям и стремителен. Поэтому сейчас я буду булькать из-под воды, буду, как карла Альберих, предрекать окончание отмеренных характеристических времен. Я буду предрекать всем мор и глад, скорые падения вершин и потопы. Однажды редкая в нашей компании своей прагматичностью барышня говорила о своей будущей жизни. Разговор ветвился. Вокруг шумело застолье.

— Ты напишешь о войне, а потом?.. — спросила она.

— Вот ты напишешь об играх и о еде, а потом?..

— А потом, когда ты все напишешь?

— Потом я умру, — ответил я просто.

Но умирают не только люди. Падеж происходит и среди мелких сайтов, и среди крупных сетевых проектов. Но всего интереснее — жизнь и смерть огромных сетевых объединений, которые, как и всякие человеческие объединения, имеют свои характеристические времена (термин из физики). Можно говорить о прикладной термодинамике человеческих сообществ. Но все равно все они исчезнут, как кубик Рубика, что был идеальным примером приватной комбинаторики.

Все канет в полуподвальное полуподполье, как канули бесчисленные чаты, чтобы дать место другим, таким же бесчисленным. Как скончались десятки гостевых книг на литературных сайтах. Причины бывают разные — смена образа жизни, как распад любой компании, женился-развелся, поделили друзей, сменили работу, место жительства. Причин множество, как количество квантованных состояний, — есть компьютер на работе, есть дома, нету и там и там, не стало времени на работе, перевелось оно и дома, кончились-завелись деньги, дети и любовницы-любовники. Но на деле причина одна: мир текуч и непостоянен.

«Живой журнал» (ЖЖ), как лучший пример многотысячного сообщества, тоже умрет.

Иногда такие компании пытаются удерживать. Представим себе, что бесплатный «Живой журнал» (а довольно большая часть его участников ведут свои дневники без оплаты хостинга своих микросайтов) отменили. Страшно? Да, и мне тоже — я ведь бесплатный человек во всяких смыслах этой фразы.

Ну и контингент «Живого журнала» сразу разительно изменится. Некоторые компании из него вывалятся. Исчезнут бесплатные люди, их цементирующие. И дело не в деньгах, хотя действительно не всем возможно заплатить 25 долл. или сколько там будет.

Чем-то эта ситуация похожа на встречи однокурсников. Одни опустились, и денег нет вовсе, другие поднялись и парят высоко. Горные орлы с перьями, что вымазаны в нефти и алюминии, согласны заплатить за всех. Но встречи однокурсников лет через десять-двадцать после окончания школ и вузов изменяются. Эй, старички, заметили? Не к первокурсницам же я обращаюсь. Хотя флирт с барышнями меня интересует гораздо больше, чем разговоры о характеристической функции со старичками — разговоры о том, какой статистике подчиняются жители ЖЖ — Ферми-Дирака или Бозе-Эйнштейна.

«Живой журнал» — уникальный сетевой ресурс. Потому как он одновременно — способ общения на манер банных компаний, информационно-справочная система, масонское общество, полигон для обкатки бета-версий текстов, клуб знакомств и еще бог знает что. Его делают люди, а люди там пока интересные — сливки сетевого общества, которые потихоньку разбавляются неофитами. Потеря интереса к проекту у интересных людей — вот что его похоронит.

ЖЖ оброс системой внутренних рейтингов, многие его участники меряются количеством регистрированных читателей, количеством комментариев в записях.

Публичные и камерные приседания, а равно комплименты — очень интересная вещь. Стрелочки, которыми отмечали чужие журналы, внося их в список для чтения, были прообразом лыжных крашей (анонимными признаниями-записочками).

Было несколько стратегий общения с друзьями — отметить всех, как при обмене военнопленными. Отмечать, будто награждать за заслуги, втайне надеясь на взаимный политес. Ну и сформировать свой список, исходя просто из удобства чтения. Это все банальности, но тем не менее это модель любых человеческих отношений.

Мне будут говорить, что я слишком серьезен и угрюм. Но таким и должен быть настоящий карла, которому ясно, что за стрелки что-то вроде школьных оценок, которые приятны, но душу продавать за них не стоит. Продавать душу за почетные грамоты, оценки и звания «лучший менеджер недели» не стоит. И за внутренние рейтинги — тоже. Продавать душу не надо никогда. И набор этих банальных истин очевиден.

А что будет потом? Потом мы все умрем. Даже те, кого заморозят в надежде, любви и дорогих криокамерах родственники. Перед этим, правда, будут выпиты моря вина, родятся дети, будут съедены пуды соли и преломлены тысячи хлебов. Люди поменяют привычки, сойдутся и разойдутся снова. Это модель того, что с нами будет, что вообще бывает с разными начинаниями. Распадется это банное-кофейное-сетевое сообщество, но народ не перестанет мыться.

Хотя это все совершенно не важно. Потому как придет весна — отворяй ворота. И будет нам всем счастье.

17 января 2003

История про критерий

Настоящий мужчина должен иметь дома ящик водки, вот что я вам скажу.

17 января 2003

История про то, как я давным-давно хотел написать порнографический роман, и что из этого вышло

Вышло следующее:

Председатель профкома мягко подталкивал комсомолку к трибуне. Его потные ладони беспокойно шарили по мятому костюму, а взгляд помутнел. От него пахло вожделением…

22 января 2003

История про записки молодого специалиста

Вот я отработал уже полгода. А кажется, что совсем недавно это было… Заявился сюда — молодой, глупый, полный надежд… И вот уже полгода прошло.

Сзади сидит Геворг Погосович Казанджан, собирает свои бумажки. Увольняется Геворг Погосович, увольняется… Снял сливки и бежит. Как крыса с тонущего корабля. Впрочем, он на крысу мало похож… Да…

Вот подошёл Голубов и говорит:

— Что, мемуары пишешь?

— Пишу, — говорю, — пишу. А что ещё делать?

Что, скажите, ещё делать, когда старое сменяется ещё худшим? Когда на смену упорядоченной эпохе приходит разгон и развал? Так говорю я, молодой учёный, стучащий на пишущей машинке в опустевшем здании Гнивца. Уволился тот, уволился этот. Женя, однокурсник мой Женя Смирнов может быть исчез из жизни нашей навсегда, и никогда не увижу я его. Увольняется Елена Васильевна Сасорова… По коридору бегает кэфэмене Толик Фрадков и подписывает заявление. Ашавского и след простыл…

Один Захаров не уволился, да и то потому, что его на работе нету.

Э-эхх!

В общем, разгоняют нас. Да мы и сами развалимся.

А в час перед концом, что делать?

Да, да, тысячу раз вы правы: одарённый человек пишет мемуары, записки какие-нибудь, в конце концов… Я — бред пишу. Потому что скромен. Куда мне.

Я вот недавно хотел проводить домой знакомую даму, а она забоялась чего-то.

— Ну, — это я говорю. — Неужели я похож на насильника?

А она поглядела так оценивающе, осмотрела с головы до ног, и говорит:

— Нет, не похож.

Зараза!

Ну что ещё сказать? Про себя? А мне всё равно — я как старый ЗК — мне хужее не будет. Да…

Уйду из Гнивца, да не в вонючий ядерный институт, куда предлагает мне Каракин, а в Пушкино-Ашукино, на звероферму, к Диминым песцам под лапу. Буду жить-поживать и строить себе дом-пятистенку. А в среду женюсь, и будут у меня дети.

Старший — мальчик. Приведу его в зоопарк и покажу издали здание Института Физики Земли.

— Смотри, — скажу я ему. — Я не стал там ничем, а на нашем скотном дворе стал всем.

И он мне ответит:

— Я пойду твоей дорогой, папа.

22 января 2003

История про дневник молодого специалиста — ещё одна

Февраль. В городе неспокойно. В среду я приехал из Ленинграда, и все начали меня пугать. Одноклассница моя, дочь полковника государственной безопасности, рассказала, что её отцу в понедельник выдали пистолет и патрон.

— Один? — спросил я.

Бестактный я. Может, выдают по количеству членов семьи.

В министерствах было организовано дежурство. Печальным дежурным было наказано ни во что не вмешиваться и сидеть тихо, даже если будут бить министерские стекла. Москвичи запасались хлебом и придвигали платяные шкафы к окнам.

Но я-то, я! Я ничего этого не знал! Я был полон ленинградских мыслей и забот, а самым большим моим впечатлением было то, что жители города на Неве так обрадовались моему отъезду, что отменили талоны на сахар и чай. Но время шло. Приближалось Прощеное Воскресенье.

Отшумел День Советской Армии, но измученных рядовых и похмельных офицеров никуда не отпустили. Город был полон войсками всех разновидностей.

Итак, наступило воскресенье. Переулки за моим домом были набиты внутренними войсками. Милиционеры выглядывали из-за прозрачных щитов. Пожарные махались брандспойтами. Все ждали чего-то. Для того, чтобы проходить через оцепление я купил батон за 25 копеек. Помахивая им, я, провожаемый голодными взглядами солдат, прогуливался по улице.

Уличные сборища оказались вполне демократическими, и обошлось без драки. Скоро заморосил дождик, и стало вовсе противно. Люди, привыкшие, что в нашем богоспасаемом отечестве все катаклизмы происходят исключительно при дурной погоде, насторожились, но русского бунта, бессмысленного и беспощадного как-то не получилось, и все разошлись.

Голова моя побаливала, во-первых потому, что пришлось прослушать весь митинг, сидя у себя на кухне. Митинг, бывший у меня под окнами, на Зубовской площади, озвучивали огромными динамиками, укреплёнными на автомобильных кранах. Речи Гдляна, Афанасьева, а равно и других народных депутатов рикошетировали от стен близстоящих зданий. Пришлось запить Гдляна крепким кофе и перекурить.

Во-вторых, голова болела от перемены погоды. Наконец, мне всё надоело, и я пошёл в церковь Николы Обыденного. Так и прошёл день Несостоявшегося Государственного Переворота.

23 января 2003

Снова история про молодого специалиста

Прошло ровно два года.

Захаров уволился и теперь движет науку в стенах нашей Альма Матер, разве что сменив факультет на геологический. Он там сидит, и я ничего не знаю о нём. Дима купил себе машину и сейчас движется в ней по направлению к городу Пушкино по гадкому и дымному Ярославскому шоссе, покрытому грязным снегом. Серёжа же движется в автобусе домой из американского посольства, где только что получил въездную визу. Все в движении.

Но я — постоянен, как скорость света или что-нибудь еще, если депутат Денисов всё же опроверг Эйнштейна. Я сижу в Говнивце в компании вечно лечащегося Наиля и загадочной Светы Левитан, которую наш Каракин называл Левинсон, памятуя прочитанный в школе роман — классику социалистического реализма вот и прекрасно начался бред, а когда меня хоть я сам этого не ожидаю ещёпустятзакомпьютерегооккупироваласветакоторойплатяттакуюзарплатузавнешнийвидкакаямнеисниласьправдаяникогдабынесогласилсябытьдевушкойстакимлицом. Хватит.

А на улицах уже начали продавать каспийскую акацию, по-прежнему называя её мимозой, но всё же продавать по новой цене и рядом с ней — веление времени — независимая газета «Коммерсантъ». Вот ведь дела, что будет завтра, спрашивают нашего корреспондента жители Южной Осетии, я бы тоже спросил, да вот не спрошу, не уговаривайте, нет у меня сейчас никаких желаний, нет предчувствия любви, да и чувства голода тоже нет, есть лишь тягостная боль, которая угнездилась в низу живота — предчувствие ночной работы, когда уйдут эти двое, как гадко мне будет под утро с болью в спине и этой хронической желудочной недостаточностью — вот уже и ошибки стал делать, ошибки, опечатки, очепятки, а ведь специально готовился к ночному сидению, даже прихватил с собой приёмничек, чтобы ловить всю ночь легкую музыку, так восхитительно-расслабляюще действующую на серое вещество, а может — впиться в антигосударственный шум на волне 49 метров, где бывшие советские граждане улюлюкают поверх барьеров, суля мне кошмарную жизнь при новой диктатуре, приёмник этот не включён, и сейчас меня одолевает мысль — а не вернуться ли домой, где сидит тихо ненавидящий меня мой батюшка, или того пуще, поехать к бабушке, где ждут меня пельмени, повешенные за окно, и оттого, быть может, уже превратившиеся в гадкую кашу.

24 января 2003

История про разные фразы

— Понимал бы чё, — говорила Юля Шварцер, шевеля толстым мясистым носом.

— Да, Вовка, «Беломор» — папиросы не для пиздежу, не для пиздежу, — говорил, выкидывая окурок в ведро, пьяный лысый Аврутов.

— Быстренько, скоренько, десять копеечек… — говорил второгодник Стрекопытов, протянув руку.

— С Вас штрафной, уважаемый! — говорил, отвешивая щелбан, учитель труда Борис Иванович.

— Волк меня ешь! — говорила, завернувшись в шаль, изящная Аня Широкова.

— Знаешь, Боба… — говорил Иванов и замолкал надолго…

— Ля-ля-ля! — говорила, когда была чем-то недовольна, девушка, которую мне пора бы забыть.

— Однако вас с Захаровым нужно слушать вместе, потому что ты Володя, говоришь красиво, а Захаров — правду, — говорил, в свою очередь, Олежек Лобанов, протирая пилоткой очки.

— Погубит вас любовь к дефинициям, милейший, — говорил, сидя на картофельном поле Игорек Хатунцев, по прозвищу «Слон».

Так они говорили, говорили и говорили, а между тем мне тогда исполнилось 23 года.

24 января 2003

Несколько историй про Раевского, записанные много лет назад

Под вечер Раевский занемог. Он попытался заснуть, задрыгал ногами, вздохнул и всё-таки встал. Попробовал почитать, выпил чаю и умучил нескольких тараканов.

На следующую ночь он позвонил начальнику домой. Всё равно не спалось.

Так прошло несколько дней.

В пятницу он почувствовал облегчение. Из него вылезло длинное нескладное существо и, пройдясь по квартире, исчезло.

И тут Раевский понял, что любовь оставила его навсегда.

Раевский пришёл в гости. За столом сидели Каракин и Лопатников.

— А у нас марьяж, марьяжик, Андрей Владимирович, — сказал между тем Лопатников ехидно.

— Сука ты, — ответил Каракин просто. Затем он обернулся к Раевскому и спросил: Чего тебе?

— Я вам масло принёс, — неловко улыбаясь, сказал Раевский. — Соевое.

— Положи на стол в кухне и иди. — ответили ему.

Но в кухне Раевский увидел такое, что долго-долго бежал без оглядки по пустым улицам.

Раевский был знаком с красивой девушкой, сколь глупой, столь и фригидной. Встречаясь с ней, он изображал трагедию неразделённой любви, а девушка — кокетливо делала намеки. Раевский пугал её интеллектом. Так у них ничего и не вышло.

С тех пор остаётся непонятным — кто же кого надул?

Раевский был знаком с одной замечательной бабой, глупой и холодной. Всеми силами Раевский показывал, как он тащится на неё, а эта чувиха всеми силами показывала, что ему не даст, но беспрестанно звонила. Так они и не трахнулись.

С тех пор остаётся непонятным, кто же кого надул?

26 января 2003

История про синтез биографических обстоятельств

Родился я между моментом вступления советских танков в Будапешт и их маршем по Праге. Во время моего длительного рождения отношения с одними странами налаживались, с другими же, напротив, становились всё хуже и хуже. Иначе говоря, я родился в год.

Половина моей родни была, разумеется, из дворян, окончивших Смольный институт и прочие Университеты, а потом окончившая дни в каторгах и ссылках. Другая же половина происходила из крестьян, выбравшихся в люди на стремительной волне коллективизации. Такое быстрое возвышение кончалось всё тем же, а именно — ссылками.

Вот чего стоит только история про моего родного деда Ивана Акимовича. Иван Акимович был шестым сыном деревенского сапожника в городе Гори, но своим талантом окончил Академию художеств (ныне — Днепропетровский горный институт) и, поскольку началась империалистическая война, в погонах прапорщика попал на фронт. Воевал Иван Акимович неплохо и скоро стал подпоручиком, а затем и поручиком.

Но в этот момент народ взбунтовался, всех офицеров перебили, а случайно уцелевшего деда выбрали командиром полка. Иван Акимович прокомандовал полком ровно месяц, а когда от него (полка) осталось три человека, погрузил винтовки на телегу и отправился к себе домой.

Но как только он приблизился к суровому Заполярью и уже увидел родной город Гори на горизонте, из лесу вышли суровые сибирские мужики и приготовились его кончать. Однако, что-то у них не вышло, и Ивана Акимовича отпустили, отобрав, правда, винтовки, телегу и офицерский наган.

Дед мой, вернувшись домой, начал тачать сапоги вместе со своим отцом, как вдруг новая беда погнала его в дорогу.

Красные объявили мобилизацию, а семья, верно рассудив, решила уберечь мужчин от этой напасти. Долго ли, коротко ли, но он очутился в Батуме, где некоторое время таскал мешки в порту. Но красные и тут не давали ему покоя: наступая, они оторвали моего деда от честного грузчицкого труда и заставили перебраться в Турцию.

Работа в турецких шахтах была тяжела, но мой дед сумел пробиться в маркшейдеры, а потом и в управляющие. Однако желание полнее проявить свои возможности снова сорвало его с места. На грязном пароходе он уехал во Францию. Достигнув Парижа, Иван Акимович поступил в Сорбонну, и, чтобы зарабатывать на учение и пропитание, стал петь в русских кабаках народные песни, печаля почём зря сентиментальных белогвардейцев. Было голодно, а Советская Республика позвала его обратно. Эти два обстоятельства решили судьбу моего деда.

Он вернулся.

И был Иван Акимович механиком на мельнице в знаменитом Краснодоне до самой войны, и никто его не тронул. Но вот пришла война, Краснодон начал переходить из рук в руки.

Дед мой в совершенстве владел языками и не то что бы ладил с немецко-фашистскими оккупантами, но говорил с ними на их же немецко-фашистском языке. Так или иначе, дом его остался неразграбленным. Наконец, пошли слухи, что вслед за наступающими частями Красной Армии идут какие-то кавказцы, основной задачей которых будет карать пособников врага.

Смекнув, что он-то и есть пособник, Иван Акимович за ночь расстарался грузовой машиной и поехал сдаваться. Его родственники ехать отказались и действительно месяц мерзли в сарае — пока грузинское подразделение войск НКВД хозяйничало в доме.

Ивану Акимовичу дали восемь лет. Отбыв их, он встретился со своей первой женой, которая ждала его с четырнадцатого года. Они уехали в Торжок, и мой дед зарекся отныне путешествовать.

Вот каким опасностям подвергались предки автора.

Но, тем не менее, я родился. Как всякий нормальный мальчик своего времени, я сначала стал октябренком, затем пионером, ну а потом уж и комсомольцем. Пел я и в хоре, от которого осталась неистребимая ненависть к детским песням, занимался архитектурой, с прилежанием высунув язык, и даже умудрился отхватить первую и вторую премии на детском конкурсе в Штутгарте. Диплом мне переслали по почте, а 600 немецких премиальных марок пошли в фонд строительства БАМа.

Наконец, наступила пора астрономии. Астрономией я занимался долго, но… Немаловажная деталь — до сих пор узнаю лишь пять созвездий на небе. Дело в том, что Астрономия была Особенной и Специальной.

О, как любят эти слова у нас! Наш учитель, бородатый толстяк, принимал…

Ну, тут я немного подзабыл, что, собственно, делал наш бородатый учитель. Кажется, он просто не делал ничего. Мы беспорядочно путешествовали по стране, в багровых отблесках костра рассуждая о Сахарове и Бродском. Слух окрестных зверей терзала шиховская гитара стоимостью девять рублей, насилуемая групповым способом.

Однако, Родина не дремала и вскоре призвала меня под знамя одной из своих войсковых частей.

Служить я попал в гвардейский Идрицкий танковый полк, охраняющий финскую границу. Полк базировался в Азербайджане, и, после сержантской учебки в Тбилиси я стал заместителем командира взвода управления огнём в военном поселке, состоящем из четырёх домов. Нашей задачей было в течение восьми минут обороняться от наиболее вероятного противника, и с этой задачей мы справлялись всегда.

Единственная гадость заключалась в наличии на финской границе Корпуса Стражей Исламской Революции (КСИР), которые, разъезжая по горам на своих джипах, целились в нас, а в этот момент другая их часть пуляла из своих заграничных винтовок в землю. Это неприятное обстоятельство подвигло моего командира капитана Стрельникова на создание примитивной модели рыночной экономики в рамках поселка. Обнаружив, что коровы местных жителей беспрепятственно заходят на территорию воинской части и даже с…ут на плацу, он поставил около дыры в заборе часового автоматом и приказом: всех впускать и никого не выпускать.

Через два часа капитан начал продавать коров их владельцам обратно — по три рубля. Став впоследствии боевым офицером, я всегда помнил заветы моего капитана, и командуя взводом, а затем, в течение недолгого времени — ротой, следовал главному правилу — плац всегда должен оставаться чистым.

Однако если бы я задумался над коммерческой стороной вопроса, то может быть, моя жизнь пошла бы по-другому. Но, с приключениями оставив службу, я решил продолжить своё образование. Хрупкость гуманитарных наук пугала меня, и я решил заняться науками точными и более или менее чистыми.

При получении мной высокого образования в мире опять начала твориться всякая дрянь. В первый же день первого учебного года две с половиной сотни пассажиров корейского Боинга лишились жизни, и тут есть какая-то непонятная связь.

Тем не менее, два президента — американский и советский, встретившись в Женеве и не договорившись ни о чём, решили, чтобы окончательно не поссориться, поменяться студентами.

Американский студент решил не ехать, потому что только что женился, а я решился и через некоторое время оказался в университете штата Мериленд. Платили американцы мало, и вся валюта у меня уходила на еду. Еда в Америке была разнообразна и очень дорога.

В США я познакомился с дочерью английского миллионера.

Её звали Речел. Мы любили друг друга, и она заразила меня своим оптимизмом. Мучаясь от чужеродной заразы, я всё же полюбил жизнь окончательно и бесповоротно.

Мы жили в её французском доме.

Альпы, простиравшиеся вокруг, освещались розовым солнцем, и наша совместная жизнь казалась бесконечной. Там я полюбил катание на горных лыжах.

Однако, пришла пора уезжать, и я вернулся в Россию, где разгулялась демократия, и начались трудности с выпивкой.

Чтобы опомниться от политических катаклизмов, я уехал в Туву.

В Туве, с помощью местных жителей, я обнаружил, что политические проблемы можно решить простым битьём по морде, а техник Федорчук, очистив полтора килограмма карамели от оберток и заложив их во флягу для получения браги, успокоил мою алкогольную тревогу.

Внезапно я сообразил, что чистая наука не может меня прокормить. Передо мной встала альтернатива — жениться на валютной переводчице или заняться коммерцией. Первое не вышло, и я посвятил себя выращиванию тюльпанов.

От тюльпанов я перешел к аквариумным рыбкам, но из-за повышенной влажности у меня начали отклеиваться обои.

Рыбки дохли, как кролики, объевшиеся капустой, и я, вспомнив об известном литературном персонаже, оставил это поприще. Пришлось вернуться в чистую науку, купить машину. Название я запамятовал, но, кажется, это был «Запорожец».

Нет-нет, всё же это была первая модель Жигулей, изрядно потрёпанная и проржавевшая в результате моих постоянных разъездов по Москве с соавтором математических статей — сантехническим рабочим, по совместительству руководящим моими научными изысканиями.

Теперь я пью чай. Его запас в ящике над комодом — немногим больше двадцати килограммов, но я думаю, что его мне хватит надолго. Когда он кончится, нужно будет подумать о женитьбе.

<1991>

27 января 2003

История про письмо

Березин как-то влюбился и написал этой девушке письмо. (Это у него манера такая была — чуть что — сразу письмо пишет). Сидит дома и ждет, когда она прочувствует.

Наконец, звонит.

— Спасибо, — говорит. — Вова. Вот когда мой будущий муж будет меня ругать, я буду сидеть в ванной и читать там твои письма.

— Тьфу, — думает Березин. — Ну и дура. Мне такую и даром не надо.

И больше не хотел увезти её в Ленинград.

А письмо он в роман вставил.

Чтобы не пропало.

27 января 2003

История про одну немолодую женщину и её мужа

История про одну немолодую женщину и её мужа, про то, как они живут вместе с его матерью, но вдруг свекровь умирает, и…

Урну с прахом отдали «на руки для захоронения». Рано утром Лидия Ивановна внезапно проснулась и увидела мужа, стоящего у шкафа. Засунув руку за стекло, он сосредоточенно гладил белый фарфор урны. На лице мужа застыло удивлённое и одновременно обиженное выражение.

Это довольно печальная история, и в ней нет ничего смешного. Эти люди живут вместе, старятся. Женщина устраивается в квартире, меняет мебель, обои, она ворочается в этой квартире, будто в неудобной постели, укладывается…

28 января 2003

История про сны Березина № 92

Это давний сон, вернее, это почти уже исторический сон. Одним словом — история. История про Сидорова, попавшего в облаву.

Сидоров становится заложником, и утром его выводят из подвала вместе с такими же, как он, перепуганными людьми. Он видит каких-то иностранцев, замечает между ними Фрадкова и переводчицу Весину. Иностранцы смотрят на русскую экзотику, а Сидоров забирается в кузов грузовика…

Руки всем связали колючей проволокой, однако на всех её не хватило, и последним локти и запястья скрутили обрезками телефонного кабеля, тонкого и пружинящего. Ехать было недалеко, но КАМАЗ с заложниками погнали по средней полосе кружным путем. Над машиной полоскалась половина простыни с кривыми буквами «Кровь за кровь, смерть за смерть». Трое конвойных-расстрельщиков, спокойно положив автоматы на колени, перекуривали. Полтора десятка человек, развёрнутых лицами к опущенным бортам, уже потеряли свой облик.

Одного из заложников рвало, и он, залитый вонючей рвотной массой, кланялся, не в силах упасть, сдерживаемый общей верёвкой. Каждый раз, когда он наваливался на неё, верёвка врезалась в сидящих на коленях с другого края.

Вдруг верёвка лопнула, и заблёванный мужчина выпал на полном ходу.

— Стой! Стой, сука! — забил кулаком по кабине конвоир.

— А, твою…, - выплюнув окурок, второй, поскользнувшись, вскочил на ноги, и, вскинув автомат, уже не дожидаясь, пока машина остановится, дал пристрелочную очередь.

Человек со связанными руками барахтался на мостовой, пытаясь встать, и, наконец, когда ему удалось подняться на колени, вторая очередь ударила ему в грудь, выдирая клочья рубашки, и свалила обратно на асфальт.

Заложник повалился на спину, так и не разогнув ноги, запрокинув голову, будто вставая. Кровь хлынула изо рта.

Сидоров сидел в центре толпы с тягостным чувством непоправимости происходящего. «Сон какой-то… А ведь убьют… Этот, в веснушках. Ему что… Ах, Боже мой, Боже мой…».

Чем кончается этот сон, я не помню.

28 января 2003

История из кладбица сюжетов № 12

Один художник придумывает сюжет для своей новой картины. Идеи беспокойно роятся в его голове и среди них следующие: «Лаврентий Павлович Берия убивает своего сына»; «Никита Сергеевич Хрущёв танцует буги-вуги в присутствии Генералиссимуса Сталина, маршала Тито и военнообязанного Михаила Сергеевича Горбачева, получившего в Кремле свой первый орден»…

— Нет, нет, — решил художник, — это изрядно попахивает соцартом, и, к тому же, нечто подобное уже было описано в книге Юза Алешковского «Кенгуру».

Он вытащил из кармана бычок и закурил.

— Мы, художники, особенный народ, — продолжал он размышлять. — Вот нарисует кто-то хуй на заборе, и это уже — граффити, авангардист, значит. Повесил пиджак на спинку стула — предметник, а повесил криво — концептуалист…

— Как жить и как писать тогда! — воскликнул он патетически. — Вот хорошо моему другу Березину, который получает большие, по моим представлениям деньги в какой-то конторе, а туда не ходит, сидит дома и работает над своими бессмертными произведениями. Жаль только, что в последнее время у него испортился характер, и в силу своего образования он начал делать открытия. Последним его открытием было следующее — если рано утром выпить ровно стакан водки, то жизнь и этот самый день приобретает отчётливый смысл, есть смысл и в том, чтобы его, собственно, прожить.

29 января 2003

Кладбище сюжетов. Сюжет седьмой: «Салон Анны Павловны Шерер»

Березин сидит дома и читает роман «Война и мир», сочинение графа Льва Николаевича Толстого. Внезапно звонит телефон, и через пятнадцать минут к нему в гости заходит его приятель О.Рудаков с какими-то полупьяными бабами. Натурально, начинается дебош.

— Нет, князь, Генуя и Лукка — не наши владения, — говорит одна из дам, склонив голову на плечо хозяина.

— Лучше два раза получить, чем один — не попробовать, — резонно возражает ей О.Рудаков.

В этот вечер Березин засыпает поздно и поутру, когда солнце золотит стоящий напротив дом, выползает в утреннюю кухню. Он ставит вариться кофе и достает дневник.

В то утро особенное чувство сходит на него, это было чувство духовного очищения. Он убирает объедки со стола и начинает записывать: «А всё-таки, Наташа Ростова, с которой я был знаком три года назад, была лучшей женщиной, которую я знал. Но, всё же она была сука, и я правильно сделал, что её бросил. Мы были бы несчастливы, я знаю. Итак, все мы являемся суперпозицией поступков других людей, и та, незнакомая мне, наверное, пополневшая Наташа, продолжает влиять на мою жизнь своим кофе по утрам».

В коридоре появляется одна из вчерашних дам.

Она скрывается в сортире, откуда вскоре раздаются рыдающие звуки. Березин захлопывает дневник и поспешает на помощь.

Все закончено. Он вытирает своей гостье лицо и сочувственно произносит, с печалью понимая, что имя дамы ему неведомо:

— А кофейку, графинюшка, не пожелаете?

Почтительностью своего тона Березин как будто показывает, что, несмотря на то, что за счастье счёл бы дальнейшее знакомство с нею, он не хотел бы пользоваться случаем её несчастья для сближения.

Похмельная баба поняла всё и оценила этот тон.

— Нет-с, милостивый государь, — отвечает она, потупив взор.

сентябрь 1991

29 января 2003

История про друзей

Захаров в молодости был очень красив, одевался тщательно и носил длинный чёрный шарф. Однажды Березин и Миша Бидниченко схватили концы этого шарфа, и ну Захарова душить! Тот орёт, отбивается.

— За что вы меня душите! — кричит.

— За шарф, — те ему отвечают.

Но Березин с Мишей Бидниченко всё же не изверги были — послушали они, как Захаров хрипит, да и отпустили.

29 января 2003

История про план встречи

Часть первая. Веселье в фойе.

Сбор гостей. Веселье в фойе вокруг стендов. Если фойе отсутствует, центр действия смещён к одной из стен.

Разглядывание бессмысленных старых фотографий. Попытки опознать знакомых, отдельная премия выпускникам, которые по цвету обоев узнают номера комнат общежития. Тридцать фотографий с развёрнутыми подписями, подобранными по месяцам рождений, с колонтитулом — кто родился в январе, феврале, в декабре, блин. Ведущий сбивчиво бормочет, глотая слова рассказывает о том, что, собственно, это за люди. Устранение случайных посетителей.

Ожидание запоздавших.

Часть вторая. Официальная.

Центр действия — на сцене в углу зала. Напутственное слово администрации. Пронос плаката: «Скатертью дорога!». Проход бывшего студента Лесотехнической академии Шамиля Басаева в пятнистом комбинезоне через зал. Речи администрации: «Мы тут вас всех… А вы теперь… А мы… А вы… Альма… Аль… Мать…». Ответные речи выпускников: «Вы тут нас… А мы вас… Ну, мы вас и… Гу… Гума… Гудаму… Гумус…».

Хлопание ректора по плечу за умеренную плату.

Конкурс пионерских хоров. Речёвки и кричалки.

Часть третья. Танцы.

Танцы происходят на свободной площади в центре зала. Действие перемещается именно в центр. Парные танцы под названием «Моя любовь на третьем курсе». Парад уёбищ. Джигитовка. Битва умов.

Исполнение Пусиком песни про зайцев.

Споры об искусстве и история прозвищ.

Встреча с Владимиром Вольфовичем Жириновским. Метание стаканов и чашек.

Если участники перепьются или грянет очередной финансовый кризис — то действие происходит в день Ивана Купалы, сопровождаясь прыжками голой жопой в костёр.

Часть четвёртая. Эпилог или Послевкусие.

Придание подвижности. Выход за пределы зала или клуба. Путешествие по ночной Москве. Возложение стаканов к памятнику Огарёву и Герцену. Пение колыбельных на Ленинских (Воробьёвых) горах. Разжигание костров из академических вкладышей в дипломы. Прыжки через костры и имитирование праздника Ивана Купалы.

Поиски пива.

— занавес -

Извините, если кого обидел.

31 января 2003

История про левую литературу

Время сейчас такое: понятия мешаются и путаются. Термин «левый» сливается с термином «авангардный», «экстремальный» с «экспериментальный». Но речь пойдёт о той части массовой культуры, которая необязательно экспериментальна по форме. Слишком многое было уже придумано раньше — дадаистами и некрореалистами, ЛЕФом и сюрреалистами, постмодернистами, да, в общем, кем угодно.

Но интерес обывателя к экстремальным течениям не угасает, в том числе и к литературным течениям политического толка. Этот спрос вечен, как спрос на фильмы ужасов.

Между тем, нет сейчас левой литературы. Её нет в том смысле, который применялся к ней ещё двадцать-тридцать лет назад. Есть литература левацкая. В этом слове нет ничего уничижительного. Просто писателей-коммунистов видно мало, а писатели-экстремисты видны гораздо лучше. Неважно, какой революции они солдаты — политической или сексуальной.

Сначала левая литература была повязана с МОПРом, сжатым у виска кулаком «рот-фронта», войной в Испании и трагическим выбором европейского интеллигента — драться с Гитлером вместе со Сталиным или так, самим по себе. Потом левая литература ассоциировалась с антивоенным движением, с противостоянием двух систем, с борьбой против расовой дискриминации.

Сейчас эти движения души стали вполне буржуазными понятиями, а романтический флёр терроризма — частью масскульта.

04 февраля 2003

История про то же самое

У нас страшная прививка от революционного романтизма — и это не гражданская война, не красный террор восьмидесятилетней давности. Эта прививка — окружающая действительность.

Романтики попробовали себя в локальных войнах, и оказалось, что война довольно угрюмое и грязное — в прямом смысле этого слова дело. Нет того, о чём писал Лимонов в «Дневнике неудачника»: «…И вдруг очнешься на своей-чужой улице в костюме от Пьера Кардена, с автоматом в правой руке, с мальчиком-другом тринадцати лет — слева, сжимаешь его за шею, полуопираясь на него — идёте в укрытие, и это или Бейрут или Гонконг, и у тебя прострелено левое плечо, но кость не задета.

Изучаемый новый чужой язык, стрельба по движущимся мишеням, бомбежка. Надо быть храбрым, этого от нас хочет история, хочет несчастный кровожадный всегда народ, надо быть храбрым и отчаянным — Эдичка Лимонов, надо, брат, надо!».

Оказалось, что бронетехнику надо уметь водить, ящик рации чрезвычайно тяжёл в горах, а разряженный горный воздух не насыщает лёгкие.

04 февраля 2003

История про то же

После первой гражданской, то есть после той гражданской войны, которая долго была единственной, Виктор Шкловский сказал фразу, которую я повторяю многократно: «Много я чего видел, а впечатление такое, что был в дырке от бублика. А война состоит из большого взаимного неумения».

Итак, романтиков повыбили быстро — их знания ограничивались школьной сборкой-разборкой автомата Калашникова. Им на смену пришли местные жители, и профессионалы — лётчики и танкисты

В городе происходит другое. В городе происходит перемещение экстремизма в эстетическую жизнь, потому что даже политика — это шоу.

Придумать сейчас что-то новое в искусстве очень сложно. Даже, кажется, что всё уже придумано — об этом уже сказано. Поэтому людей, делающих в нём карьеру часто посещает мысль, что можно что-то разломать. Заменить слова действием или информационным поводом. Это очень помогает нравиться — толпе, товарищам, девочкам. А девочкам это помогает встать в один ряд с мальчиками. Чем обречённее дело — тем лучше, хотя потом наступает всё тоже — взаимное неумение и продажа. Причём, каждый раз революция называется последней и заключительной.

05 февраля 2003

Опять история про то же самое

Убивать и мучить людей из соображений политических или эгоистических, в деревне или в городе, ничем не лучше, чем убивать их на войне.

Романтики в экстремизме нет — это коммерческое предприятие. И современная революция — коммерческое предприятие. марксовы законы неколебимы в этой лакуне, где гексоген стоит дешевле героина. Правда, подсесть на него сложнее. Но, зато, и соскочить с этой иглы тоже невозможно.

Одноразовые мальчики, участвующие в современной революции — это политический капитал, тот, что по сути является экономическим. Он приносит прибыль.

Западное общество давно научилось превращать терроризм в изящное зрелище — это прибыль на романтизме. Левацкая книга может очень хорошо продаваться, она безопасна, как вирус гриппа для уже переболевшего человека. В конце шестидесятых, в семидесятых годах она еще давала обострение, впрочем, несмертельное.

В России ситуация иная — прививки от левацкого экстремизма она не получила. Он еще вполне романтичен, его эстетика, слава Богу, давно проверялась кровью по-настоящему.

05 февраля 2003

История про Мерля и Цветкова

…А я помню младшего Алексея Цветкова, о котором идёт речь, лет пять назад. У него было столько волос, что иногда он делал из них на столе подушечку и спал, положив на неё голову. Был он малого роста. За ним волочилось придуманное наречие «контркультурно» — замена слову «клёво», знак наивысшего одобрения. Подмышкой был зажат Маркузе. Говорить с ним было интересно.

Много лет назад мы с университетским приятелем читали роман Мерля «За стеклом» — единственное произведение, которое можно было прочитать о 68-годе, о гошистском мордобое и западных леваках. Тиража этой книги, будто в пособии для служебного пользования, указано не было. Это было странное чтение. Чужая жизнь, полная политических событий, казалась сказкой в нашем безвременье. Я вспоминаю об этом потому, что до сих пор о западных левых у нас весьма смутное представление — несмотря на то, что переведены уже десятки книг о них, книг художественных и научных.

05 февраля 2003

История про выбор

Тогда, двадцать-тридцать лет назад люди взрослые на контркультуру смотрели с недоумением. Де Голль говорил про гошистов: «это мальчики, которые не хотят учить уроки». Де Голлю потом пришлось уйти в отставку, а общество переварило левые идеологии.

Русский бунт переварить невозможно.

Сначала молодые люди делают революцию, предварительно романтизировав этот процесс. Мы теперь знаем, что она делает с ними. Сначала их кончают в оврагах, яростных и непохожих — их убивает тот революционный народ, во имя которого они сами убивали сатрапов. Если они выживают, то их убивают потом — гиблой работой на лесоповале или пулей, если они слишком информированы.

Размышления о революционной целесообразности унылы и скучны, если происходят в бараке. Там уже никто не восхитится давней фразой поэтессы Витухновской: «Незачем знать врага в лицо, когда ему можно стрелять в спину». Там не до эстетики.

Русская литература как бы поставлена перед вызовом. Капитализм нехорош, система политической и персональной корректности внушает опасения, и, вместе с тем радоваться насилию нечего.

05 февраля 2003

История про Витухновскую. Первая

В пору моего знакомства с ней, Витухновская неясным образом была связана с национал-большевистской партией. Не то дружила, не то враждовала с ней. Не то просто принимала чьи-то ухаживания. Понять это было невозможно.

Важнее была другая мысль — мысль о норме. Не о той, о которой часто говорили тогда, не о романе, где норма в кавычках. Одна женщина, сказала мне как-то: «Я не настоящий писатель — уж больно я нормальная». Она оказалась права. Мне нравилась мысль о норме, о нормальной жизни — в противовес хеппенингу. Собственно мысли — в противовес акции. Жизни в противовес смерти.

Я видел Алину Витухновскую у себя дома — не одну, а с какой-то свитой. Вся в чёрном, со странным цветом лица, она говорила о смерти. Она говорила о ней странно и слишком много. Витухновская тогда уже превратилась из литературной фигуры в общественную. Волею судьбы я приложил что-то к её освобождению из следственного изолятора…

05 февраля 2003

История про Витухновскую. Вторая

На одном писательском мероприятии на сцену вышел литературный человек и зачитал требование её освободить. Потом, не поднимая головы, произнёс: «Кто за?» И, так же, не поднимая головы, заключил: «Единогласно».

Я там был, и помнил, что такие вещи я видел много лет назад. Тогда я освобождал из империалистических застенков курчавую американку Анжелу Девис. Мне такая преемственность не понравилась. Но закон есть закон, и если всё-таки выпустили, значит выпустили.

И вот теперь она говорила о смерти.

Это довольно тяжело — слушать, как говорит о смерти некрасивая девушка неуверенных форм, с серой кожей человека, живущего в подземелье. Воспевать смерть хорошо красивым пассионарным женщинам, им хорошо кричать «Патриа о муэрте!» с трибун — если они, конечно, знают иностранные языки.

Проповедь не произвела меня никакого впечатления, потому что я в этот момент вспоминал роман, где Хемингуэй тоже вглядывался в лицо собеседника и про себя бормотал о человеке, отмеченном печатью смерти: «Хочешь одурачить меня своей чахоткой, шулер. Я видел батальон на пыльной дороге, и каждый третий был обречён на смерть или на то, что хуже смерти, и не было на их лицах никаких печатей, а только пыль. Слышишь, ты, со своей печатью, ты, шулер, наживающийся на своей смерти. А сейчас ты хочешь меня одурачить. Не одурачивай, да не одурачен будешь».

Это одурачивание происходит быстро, не без помощи друзей и не без помощи инертного общественного мнения.

Люди играют в политику по принципу «Кто не против нас, тот с нами». Тогда имена скакали из «Лимонки» в «Завтра», от эстетских глянцевых журналов к дурно напечатанным на гектографе и криво сшитым изданиям.

06 февраля 2003

История опять про это

Я всё это говорил к тому, что поэт подменяется некоей социальной функцией. Он превращается в банку с консервами на нью-йоркской выставке, в дюшановский унитаз. Его слова уже не видно. Он растворен в хеппиненге, законы построения которого не отличаются от любой другой рекламной акции.

Между тем именно о стихах надо говорить, если человек называет себя поэтом. Мнения всегда субъективны. Как говорил один хороший поэт: нельзя всё рифмовать со всем. Он говорил так именно потому, что если всякий образ, валяющийся на дороге, сопоставлять с любым другим, увиденным рядом — смысл поэзии теряется.

Но для хепеннинга это неважно. Важен лишь ряд скандализированных образов. Спорить о стихах становится бессмысленно.

А потом пришло время иных войн. И иных взрывов, которые уже не звучали как хлопушки на празднике. Взрывов, которые убивали людей десятками и сотнями — и отнюдь не гигиенически. Когда раздался первый из них, ещё можно было пошутить, раскидать листовки от имени «Союза революционных писателей». Потом шутить стало уже невозможно, и главный революционный писатель сбежал в Чехию. Страшная действительность победила эстетическую составляющую экстремальной литературы.

К чему мы приходим в итоге? К нескольким интересным выводам — в отсутствие настоящей левой литературы приходит литература левацкая, экстремистская. Эта литература рождена массовой коммерческой культурой, маргинальной жизнью больших городов. И, по сути, это не литература. Это более или менее успешные PR-акции, не связанные с текстами, быстрое тасование информационных поводов, предназначенных для того, чтобы заинтересовать обывателя. Привлечь его, как привлекают фильмы ужасов по телевизору. Вкусный ужин, жена под боком, кровавое месиво на экране.

А выход в личной ответственности, по крайней мере, в понимании своего предназначения. В рациональном понимании экстремистской эстетики. В её анализе.

06 февраля 2003

История про экстремизм — крайняя на сей день

http://exlibris.ng.ru/subject/2003-02-06/1_guards.html

Шестьдесят лет назад закончилась земная история «Молодой гвардии». Она закончилась страшно — потому как одних побросали в шахту, а других чуть позднее расстреляли в другом месте. Организация в сто человек в шахтерском городе, где населения-то было тысяч двадцать, была делом необычным даже по меркам Отечественной войны. И это была организация, возникшая, что называется, по инициативе снизу.

В Краснодон приехал Александр Фадеев, один из главных советских писателей, и, разговаривая с очевидцами, начал писать свой знаменитый роман. Роман этот — небывалое дело — почти год печатался в «Комсомольской правде». А потом, говорят, роман вызвал неудовольствие Сталина — потому что там была рассказана история обреченной на смерть организации, возникшей по инициативе снизу. Готовый роман был переписан, что дало повод Варламу Шаламову сказать, что Фадеев не настоящий писатель.

Спустя десять лет Фадеев, думая что у него есть право на смерть (это не редкость в век атеизма), застрелился — то ли замаливая грехи тех времен, когда он был Командиром советских писателей, то ли добавляя к ним новый грех.

Это все иные детали другой истории «Молодой гвардии» — истории мифологической.

Толстая книга, написанная советским классиком, стала священным писанием советской молодежной пропаганды.

В этом-то и дело — несколько поколений советских людей учили тому, как надо умирать за Отечество. И миллионам людей тыкали в лицо страшными и горькими историями Олега Кошевого и Ульяны Громовой, Зои Космодемьянской и Александра Матросова. Их спрашивали: «Готов ли ты умереть за Родину? Можешь ли ты умереть за Родину?» И надо было отвечать, будто мальчик в красном галстуке, — готов, всегда готов, могу умереть за Родину, хочу умереть за нее…

Это было так же естественно, как собрать полный школьный двор макулатуры и перевести старушку через дорогу.

Право на смерть превратилось в священный долг и почетную обязанность — что подтвердили все последующие войны.

И никто не задумывался, что за Родину нужно не умирать, а жить. Жить для Родины гораздо труднее. И культ самурайской смерти ценится только в книгах. Смерть — дело вынужденное, не радостное.

То, что было священной жертвой со времен Бориса и Глеба, стало страшным правилом воспитания.

И те мальчики и девочки не виноваты в том культе групповой гибели, что возник после войны. Как говорили издревле, мертвые сраму не имут.

Трагична наша история, и еще трагичнее наша мифология, скорбны наши коммунистические сказки. Разные люди рассказывали легенду про мать Зои Космодемьянской. Она была членом какой-то комиссии по восстановлению разрушенного войной. Кажется, в Сталинграде. Давала градостроительные советы. Ей возразили. Тогда она возмущенно и гордо сказала:

— Кто из нас мать Зои Космодемьянской?! Вы или я?!

Строить и жить тяжело. Но говорить о павших уничижительно — скотство. Государство часто оказывается недостойно погибших за него.

А ведь девочку убили, убили за то, что она подожгла стратегический объект — конюшню, как нам это рассказывали в школе. Потом, впрочем, говорили, что это была не конюшня, а крестьянская изба, но все равно — девочку убили, а потом закопали в мерзлую землю с веревкой на шее, а потом откопали, и вот уже весь мир глазел на опавшую грудь в снегу и эту самую веревку на шее. И брата этой девочки убили. И молодогвардейцы навалились на какого-то мужика и убили его, будто безумные достоевские герои, сожгли биржу труда, а потом убили и их, и некоторые мальчики и девочки еще долго умирали в шахте, и трудно понять, что произошло на самом деле, но ничего в этих страшных сказках не исправить — потому что они, эти сказки, не плохие и не хорошие, они трагичные и горькие — со слезами на глазах. Без праздников. Жестокие.

Когда сейчас начинают бить в бубен, легко бросаться словами о войнах, о необходимости жертв и кровавых драк — действительных и мнимых, — в этом отзвук того самого культа смерти. А придумали этот культ люди, которым умирать не надо.

Про то, как они зовут Русь к топору, очень хорошо написал еще Достоевский. И он же хорошо написал, что из этого выходит.

И жить нужно дальше. Жить и строить, прощаясь со своей жизнью, только когда это Богу угодно, не делая культа ни из служения государству, ни из упрямого противостояния ему.

И нечего глумиться над убитыми — мертвые сраму не имут.

07 февраля 2003

История про недоумение

Нет, я решительно не понимаю, что делают все эти люди в Сети в ночь с субботы на воскресенье.

09 февраля 2003

История про утопию: вместо эпиграфа

11 февраля 2003

История про утопию. Первая

Во множестве классификаций фантастической литературы, родившихся внутри круга писателей и критиков этой самой литературы, есть одно общее. Это размытость границ жанра. Когда фантастика — наше все, то все — фантастика. Гоголь, разумеется, фантастический писатель, а уж Гофман — наверняка. Фантастикой становится Одоевский и Достоевский, а так же Милорад Павич. В одном из биографических справочников в числе критиков фантастики значится Михаил Михайлович Бахтин — поскольку книга Франсуа Рабле явно не реалистична. Границы жанра на-поминают границы масляного пятна, расползающиеся по скатерти.

Широка фантастика, и оттого хочется сузить ее классификацию. Расширение круга писателей и сопутствующей им инфраструктуры было связано вот с чем: Гоголя и Рабле брали в союзники, чтобы сказать академическому литературоведению и советской идеологической литерату-ре: «Мы — тоже литература». Теперь — другое время. Доказывать ничего не надо, фантастика вполне жизнеспособный организм, очень корпоративный, со своими премиями и рейтингами. С тиражами, превосходящими многие другие популярные жанры. С текстами, действительно в традиции Гоголя, и текстами действительно в традиции Рабле. Или, скажем, Замятина. Но текстами совершенно самостоятельными.

Среди многих произведений, которые попадают в фантастический жанр по праву входят несуществующие социальные конструкции. Короче говоря, утопии. Утопия есть искусственное слово, придуманное Томасом Мором для того, чтобы назвать так несуществующий остров — место, вернее не-место, где царил придуманный им социалистический строй. Имя этой стране дано неким Утопом, что для русского уха имеет особое звучание.

11 февраля 2003

История про утопию. Вторая

Полное название книги Мора, написанной, кстати, за полвека до знаменитой книги Рабле — в 1516 году было «Золотая книга, столь же и полезная, сколь и забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии».

С тех пор утопии пошли гулять по литературе — от «Города солнца» Томазо Кампанеллы до утопий (и антиутопий) XX века. Деление социальных конструкций, кстати, очень забавно — потому что большинство утопий изображают столь кошмарные миры, что от приставки «анти» можно смело отказаться.

Действительно, самые радостные для современника миры — от придуманного Ефремовым в «Туманности Андромеды» до коммунистических образов Стругацких оказываются неуютными для читателей-потомков.

Классическая утопия обычно располагается на острове. Видимо, морская граница подчеркивает её отъединённость от реального пространства. Знаменитый Город Солнца находится посередине огромного холма на острове Цейлон, который перемещён на экватор. А в Новую Атлантиду герои попадают, отправившись в из Перу в Южные моря, заблудившись после шторма. В страну северамбов путь лежит через острова Зелёного мыса, потом надо достичь трёх градусов южной широты, и ждать наступления бури. Буря, значит, принесёт туда, куда нужно.

13 февраля 2003

История про утопию. Вторая

Утопия суть антихристианская идея, как, впрочем, и большинство утопий претворявшихся в жизнь. В Утопии Мора христианства не знают. В Городе Солнца вместо религии царит астрологическая взвесь, в Новой Атлантиде, впрочем, героев, чтобы те имели возможность сойти на берег, заставляют поклясться муками Спасителя, что сами герои — не пираты, а так же что они не проливали крови сорок дней. Но это не христианство в обычном понимании.

Храм в Солнечном городе странно похож на Храмы в компьютерных играх-квестах — «На алтаре виден только один большой глобус с изображением всего неба и другой — с изображением Земли. Затем на своде главного купола нанесены все звёзды неба от первой до шестой величины, и под каждой из них указаны в трёх стихах её название и силы, которыми влияет она на земные явления. Имеются там и полюсы, и большие и малые круги, нанесённые в храме перпендикулярно горизонту, однако не полностью, так как внизу нет стены; но их можно дополнить по тем кругам, которые нанесены на глобусах алтаря. Пол храма блистает ценными камнями. Семь золотых лампад, именующихся по семи планетам, висят, горя неугасимым огнём».

Эта компьютерно-языческая эстетика свойственна и современным утопиям, в основе которых лежит переопределение религии. Без религии Утопии невозможны, но на основе существующих религий они невозможны безусловно.

Рабле, чьи книги имеют столь же длинные названия, как и творение Мора, придумал монастырь, Телемскую обитель. Телема, желание — греческое слово, уже не сконструированное, как утопия. Желание безгранично. Безволие и абсолютность желания безвременны.

20 февраля 2003

История про утопию у Рабле

История утопии у Рабле, как всегда, начинается с учреждения монастыря. С чего-то, похоже-го на монастырь, зарождались все социальные эксперименты. «И так как в монастырях всё бывает размеренно, рассчитано и распределено по часам, у нас особым указом будут запрещены все часы и циферблаты, и все дела будут отправляться согласно удобству и надобности, потому что самая великая потеря времени, которую я знаю, — говорил Гаргантюа, — это отсчитывание часов».

Впрочем, не только этим отличается Телемская обитель от монастыря. Она отличается от него всем. Её устав — типовой монастырский устав, переписанный с приставкой «не». Или же приставкой «анти», о которую всё время будет спотыкаться наше повествование. Итак, в регламенте утопии по Рабле значилась только одна статья «Делай, что хочешь». Однако беда всякой уто-пии в том, что она проговаривается: «Благодаря этой свободе установилось похвальное стремление делать всем сразу то, чего хотелось кому-нибудь одному». Или: «В первое время после основания монастыря дамы одевались по личному своему вкусу и желанию. Впоследствии они по собственному почину ввели следующую реформу: они носили алые или красные чулки…». Далее Рабле занудно перечисляет все детали одежды, плащи, камзолы, описывает специальных людей, которые следят, кто и как будет одет — даже нарушение формы (или бесформия, бесформности) прилежно счисляется.

Это путь к униформе

20 февраля 2003

История про Телемскую обитель

Житель Телемской обители не выбирает сам своего одеяния, а слушается приказа. И Старший Брат ласково шепчет ему что-то на ухо.

Но изобилие (ведь монахи пребывают в праздности) должно кем-то поддерживаться. И действительно: «Для того чтобы все эти наряды изготовлялись для них своевременно, около Телемского леса тянулось на добрую полумилю чистое и светлое здание, где проживали все ювелиры, гранильщики, швецы, золотошвеи, портные, ткачи обоев и ковров, бархатники. Каждый занимался своим делом и все работали на монахов и монахинь».

Нет, никто из конструкторов утопий не избавился от рабов — начиная с Платона, утопическое, или, если угодно, идеальное государство поддерживалось рабским или (позднее) наёмным трудом. Утопическое государство не может себя обеспечить. Горька судьба общества, претворяющего утопию в жизнь. Как и любое централизованное (а утопия всегда централизованна и недемократична) государство, утопия нежизнеспособна. Только современные фантасты, населив молочные берега кисельных рек киборгами, как-то управились с этой задачей.

А сейчас мы уже давно забыли вкус настоящей утопии. Потому что утопия в фантастике — это развёрнутая картина несуществующего мира, его дотошное социально-бытовое описание, а не рассказ, построенный на одном фантастическом допущении. Последние русские утопии — это Ефремов с «Туманностью Андромеды» и братья Стругацкие с «Полдень. XXII век». Их читать грустно. Общество там нарисовано невесёлое, и радостные маски надеты на людей как фуражки. При этом им вторят братья по тогдашнему социалистическому лагерю — кастрированная стерильная жизнь человечества, нарисованная Станиславом Лемом в его «Возвращении со звёзд» ничего, кроме ужаса не вызывает. Можно поверить, что такое будущее действительно разовьётся из того, что видели писатели за окном.

21 февраля 2003

История про утопию Жириновского

Между тем, современная утопия существует в трёх жанрах — политической программы, публицистического триллера и романа-боевика. И, главное, в современной утопии половой вопрос едва ли не главнее социальных преобразований.

Не так давно Владимир Жириновский со своим соавтором Владимиром Юровицким выпустили книжку, которая называется «Азбука секса». Внимательное чтение этой книги приводит к открытию, что это, по сути — не развёрнутый анекдот-высказывание, типичное для Жириновско-го, а настоящая социальная утопия. Идея заключается в следующем — предлагается ввести тра-дицию серебряных колечек. Эти колечки девушкам будут дарить юноши при лишении их (девушек) девственности. А ежели, говорит Владимир Вольфович в этой книжке, девушку снасильничали, то серебряное колечко ей дарит сам Вольфович. И становится, тем самым, её секс-рыцарем.

В этой книжке вообще много всего интересного. К сожалению, Владимир Вольфович, кажется, экономил на вычитке, и поэтому в его книге проскакивают фразы «В молодости особо сильные ласки могут вызвать преждевременную эрекцию у юноши или молодого человека, что может быть неприятно ему, а чаще женщине, так как её подготовленное к половому акту естество не может получить необходимую разрядку через половой акт». Тут авторы путают эрекцию с эякуляцией. В эрекции-то ничего страшного для дела нет. Даже наоборот.

21 февраля 2003

История про серебряные серьги

Но книга эта забавная и стимулирует рассуждения не только о public relations Либерально-демократической партии. Потому что это, повторяюсь, социальная утопия. А все утописты чрезвычайно много места уделяли сексу или азбуке. Но сексу, разумеется, больше.

У Кампанеллы разрешение на зачатие исходит от главного начальника деторождения — опытного врача, подчинённого правителю Любви. Практическая евгеника заключается в том, что «Женщины статные и красивые соединяются только со статными и крепкими мужами; полные же — с худыми, а худые — с полными, дабы они хорошо и с пользою уравновешивали друг друга. Вечером приходят мальчики и стелют им ложа, а затем их ведут спать согласно приказанию начальника и начальницы. К совокуплению приступают, только переварив пищу и помолившись богу небесному. В спальнях стоят прекрасные статуи знаменитых мужей, которые женщины созерцают, и потом, глядя в окна на небо, молят бога о даровании им достойного потомства. Они спят в отдельных комнатах до самого часа совокупления. Тогда встаёт начальница и отворяет снаружи обе двери»…

Есть общее свойство этих утопиестроителей — тяга к описи. Бюрократический восторг, от кадастрового числа: «Для России нормальный годовой спермовыброс должен составлять примерно 40 тысяч тонн. В связи с тяжёлым положением больших масс населения реальный спермовыброс вряд ли превышает 1–2 тысячи тонн», пишут в своей действительно утопической книге Жириновский и Юровицкий.

Про Серебряные колечки мы уже говорили, но Жириновский с Юровицким добавляют к ним ещё и серьги:

«Проколотое левое ухо говорит, что молодой человек принадлежит к меньшинству, к сексуальным левшам, т. е. к гомосексуалам. А если молодой человек склонен к бисексуализму, то почему бы не повесить ему две серёжки на оба уха»… «В условиях, когда интимная метка — разрыв девственной плевы — приобретает публичный характер, сам процесс лишения девственности становится также в некотором смысле публичным актом».

21 февраля 2003

История про детей

Кампанелла действительно создал самую знаменитую, по крайней мере, в нашем Отечестве утопию с привкусом точной науки. Кстати, в Городе Солнца есть своя Азбука секса. Азбука секса по Кампанелле — азбука астрологическая, напоминающая чем-то учебник по коневодству — как и все пособия по практической евгенике. Поэтому содомия там наказуема — за неё «делают выговор и заставляют в виде наказания два дня носить привешенные на шею башмаки в знак того, что они извратили естественный порядок, перевернув его вверх ногами. При повторном преступлении наказание увеличивается вплоть до смертной казни».

Рассуждение Кампанеллы «О деторождении и воспитании родителей» чрезвычайно напоминает учебник по астрологии — то хороший аспект Юпитера, то благоприятный Дом, то генитура, то аферты, твёрдые знаки в Зодиаке, эксцентрики, эпициклы и многое другое. Причём это именно воспитание родителей — не детское воспитание.

21 февраля 2003

История про у-хронии

Главная черта современных утопий в том, что они решительно покинули свои острова и начали марш на земли с чётко определёнными географическими названиями.

То есть игра происходит или в виде игры с географией — Крым оказался островом, Аляска не отдана, Австралия отсутствует на Земном шаре, то есть происходит то, что составляет суть альтернативной географией. Или СССР помирился с Гитлером, союзники обрушили атомные бомбы на советские города в 1947 году, Карибский кризис не был предотвращён — это называется альтернативной историей. Существует ещё понятие «криптоистория» — то есть история в этих книгах течёт внешне привычным образом, но только шестерёнки, обеспечивающие это движение иные, тайные — Распутин убит тайной ламаистской группой, предотвращающей мир с кайзеровской Германией, а Отечественная война выиграна благодаря вмешательству героев русских сказок.

Современная утопия скорее не утопия, а у-хрония.

Пример чистого политического памфлета уже приведён, и, бренча серебряными кольцами, покидает наше повествование.

22 февраля 2003

История про хвосты

Дело происходило на одном странном мероприятии, вернее в кафе рядом с выставочным залом. В кафе сидел мелкий фигурой, но знаменитый поэт Рубинштейн, какие-то его подельники, подчинённая поэта Рубинштейна, возвышенная девушка и дочь крупного (и знаменитого) писателя Ю.

Затем в этом тесном мире появилась известная пара — комичная, как Пат и Паташон. Это были крупный писатель Березин и мелкий (но, опять же, знаменитый) редактор газеты Г.

Слово за слово, разговор зашёл о пенисах.

— А правда ведь. — философски заметил мелкий, но знаменитый поэт Рубинштейн, что «пенис» на латыни означает «хвост»? Вот вы, Галя, вы ведь античница, скажите!..

Очаровательная дочь писателя Ю. тут же преобразилась, и начала излагать академическую сущность вопроса.

— Да, да, и вот во многих европейских языках так же…

— И ведь в немецком schwanz — это ведь тоже хуй?! — сбился мелкий, но заслуженно знаменитый поэт Рубинштейн, и уж больше не швырялся всякими латинскими пенисами, а так и говорил просто — хуй да хуй.

— И во французском ведь тоже, — не унимался мелкий, но заслуженно знаменитый поэт.

— И отчего же в русском опять всё не так!? Почему мы не пользуемся этим передовым опытом человечества?!

— Ну, — решил вступиться крупный писатель Березин, — почему же не пользуемся? Я вот очень даже пользуюсь.

— Да?! — завопил крупный поэт Рубинштейн. — Пользуетесь!? Это как!? «Он вошёл в комнату, дружелюбно помахивая хвостом»? Так, да?! Отвечайте!..

И затопал ногами.

24 февраля 2003

История про физиков

Сходил вчера в Художественный театр смотреть «Физиков».

Матушка моя, наклонившись к моему уху, тихо сказала: «Если бы нам так скучно читали лекции, то…». Он, как, впрочем, и мой отчим, закончила физтех.

Я в этот момент тоже отвлёкся от действия и пытался вспомнить, кто мне читал кванты.

Так и не вспомнил. И продолжал слушать мимолётные упоминания о кошке Шрёдингера, нацизме, бомбе, и проч.

После этого я решил, что нужно рассказать поучительную историю о Хомяке, Дерипаске и изучении физики.

25 февраля 2003

История про Хомяка и алюминий

Есть у меня приятель с громким именем Хомяк. И вдруг он оказался однокурсником алюминиевого короля Дерипаски. Стоит ли говорить о том, как это меня сразу насторожило? Тем более, знающие люди, много понимающие в жизни и её мистических свойствах, сразу мне сообщили, что Дерипаска — внук Кащея Бессмертного и давно утратил все человеческие связи вроде «однокурсник».

Я слабо отбивался и говорил, что Хомяк посетил встречу однокурсников, которую оплатил Дерипаска. И даже оплатил прилёт с других континентов прочих однокурсников. И ещё что-то оплатил — неясное и мифическое, вроде жаренных селезней на столах и иголок в их яйцах. Поэтому Хомяк оказался совершенно ушибленным этим мероприятием в концертном зале «Россия», он впервые видел каскадные вазы с ананасами и стада жареных поросят.

А уж существование Хомяка у меня сомнения не вызывает.

Но мои оппоненты замечали, что оттого Хомяк был ушиблен, что Дерипаска из всей этой толпы в концертном зале «Россия» всех крови насосался, бесконтактным способом.

Я, опять же, долдонил, что Хомяк был ушиблен не дерипаскою, а роскошью. Особенно Хомяка потрясли именно вазы с фруктами, на которых были ещё укреплены всякие тарелки с другими фруктами, а потом были укреплены ананасы, потом крепило черносливом, потом было шампанское, вазы эти двоились и троились у него в глазах, эстрадные дивы смущали его песнями, груди их колыхались как те же фрукты, а глаза их были как маслины, а груди — как дыни, а что-то было навроде устриц, что-то отдавало маракуей, что до микрофонов в их руках — то они были будто столбы ханаанские. И всё это его, Хомяка, ужасно смущало. А меня бы не смутило, но меня там не было. И не из боязни алюминиевого Кощея — поступи я на три года позже на физический факультет МГУ, так и я бы сидел за тем же столом.

26 февраля 2003

История про фальшивого Хоботова

Я задался в ночи вопросом — откуда взялся страстный монолог, который произносит герой Броневого в фильме «Покровские ворота», когда мечется среди больных, притворяясь Хоботовым.

Ну, понятно, что:

Тот караулит, этот спит — это уже Лозинский, но дальше:

И так вся жизнь крутится.

Итак кто написал диалог — сценаристы? Позвали кого? Непонятно.

27 февраля 2003

История про фотографии в бумажнике

Есть у Константина Симонова одно стихотворение о фотографиях — о том, как он приходит в штабную палатку, а там разбирают японскую почту. Большая война ещё не начата, а малая только что выиграна. И вот под ногами в несколько слоёв лежат фотографии раскосых девушек. Поэтому я никогда ничьих фотографий в бумажнике не ношу. Да и бумажника стараюсь не иметь.

27 февраля 2003

История про одного эмигранта

С недавних пор меня чрезвычайно интересует логика жизни одного персонажа — среди нескольких десятков высланных Советской властью философов был один — не собственно философ. О нём и идёт речь.

Михаил Андреевич Осоргин родился в Перми, осенью 1878 года. Собственно, тут и начинается путаница между человеком и псевдонимом. Отца, кстати, звали Ильин — фамилия простая, как бы прячущаяся среди многих таких русских фамилий.

Юридический факультет Московского университета, адвокатская практика, партийные рефераты. Это как бы зеркало Клима Самгина, не герой романа, а их писатель.

А в России всякая биография, записанная на бумаге, превращается в литературу.

Тюрьма, вынужденная эмиграция — путешествие на запад вместо путешествия на Восток — тема его записок в его, быть может, лучшей книге «Времена».

27 февраля 2003

Вторая история про Осоргина

В 1916 году он возвращается в Россию — уже иную, совсем не похожую на Россию десятилетней давности. Тот же путь — через Финляндию проделают и иные, вернувшиеся из долгой отлучки люди. Произойдёт то, что впоследствии снова поршнем выдавит Осоргина (он уже пользуется псевдонимом с 1907 года) заграницу. Перед этим ссылки, преследования, гораздо более успешные, чем жандармские погонялки образца шестого года. Казань. Случайная работа. Весной 1922 г. Осоргину было разрешено вернуться в Москву. Увидев однажды возле своего дома машину с чекистами, скрылся, несколько дней провел в больнице, но, не видя выхода, сам отправился на Лубянку. Там ему был объявлен приговор: высылка с обязательством покинуть пределы РСФСР в течение недели, а в случае невыполнения — высшая мера наказания. Высылали на три года, на больший срок не полагалось, но с устным разъяснением: «То есть навсегда». На прощанье следователь предложил в очередной раз заполнить очередную анкету. На первый ее вопрос: «Как вы относитесь к Советской власти?» — Осоргин ответил: «С удивлением» — писал он во «Временах» — главной автобиографической вещи. Там же Осоргин писал: «Следователя, которому было поручено дело о высылке представителей интеллигенции, который всех нас допрашивал о всяком вздоре, кто-то спросил: „Каковы мотивы вашей высылки?“ Он откровенно и мило ответил: „А чёрт их знает…“»…

Благодаря бюрократической ошибке он спасся от смерти пятнадцать лет спустя.

Итак — опорные точки. Два отъезда, две войны, жизнь, зажатая между 1878 годом и годом 1942, когда он ляжет во французскую землю.

28 февраля 2003

История про Гатчину

Я живу в Гатчине. Собственно, я и раньше жил в Гатчине — но вдруг с неба свалился американский космический корабль. До земли мало чего долетело, но это был знак свыше. Я я больше не жил в Гатчине. Но потом всё опять вернулось. Опять ёбнулся американский космический корабль, и я приехал в Гатчину.

Стал ходить по тем же дорожкам, ездить в Город со станции Татьянино. Делать какие-то бессмысленные дела.

А чего ещё надо? Видел вот Знаменитого Актёра Жжёнова.

И ещё каких-то знаменитых людей. Например, подружился с дочерью писателя Ильфопетрова.

Но, главное, я ходил по улице Володарского и плакал. Потому что там в ледовом накате тротуаров, в жухлых снежных куч закопано моё Прошлое.

И, наверное, я в Гатчине в последний раз — потому как не ждать же, пока ёбнется очередной космический корабль. Там ведь люди сидят, а не космические уроды. Я лучше в других городах поживу, а они пускай летают. На здоровье.

Ну и ладно.

А завтра я собираюсь в Город — так что если я кому нужен — ищите меня там.

04 марта 2003

История про разное Знание

Есть такая история. Один мой одноклассник заявился к другому. Тот собирался было в магазин, но гость, перехватив инициативу, сказал:

— Костян, ты меня обещал на гитаре научить играть на гитаре.

Это была правда — действительно обещал. Но здравомыслящий одноклассник пытался опираться на то, что, дескать не время, сметана — сыр — хлеб, да бабушка яиц просила купить. Гость заметил — сейчас обеденный перерыв, есть ещё полчаса.

Он был настойчив, и тогда один одноклассник сказал другому, сняв гитару со шкафа:

— Смотри: вот «звёздочка», вот «баре», вот «треугольничек»… Видел? Ну, всё, пошли!..

Это очень правильная история. Потому что в ней правы все. Прав человек, защищающийся от лупоглазого профана, обуреваемого жаждой знаний. Прав человек, тянущийся к струнам, потому что человек создан для того, чтобы затыкать всякую бочку и долетать до самого Солнца, чтобы никогда не вернуться домой. Все правы. Все виноваты. И виноватых нет.

Я буду рассказывать о спекулятивном знании.

Спекулятивное знание не хуже любого другого. Просто к нему есть повышенный интерес у общества. И ещё — этот интерес можно удовлетворить простым объяснением.

Сейчас время демократии, а демократия — это именно простые объяснения. Потому что демократические объяснения должны быть понятны Бивису и Батхеду. Бивис и Батхед жуют и приговаривают «клёво» и «круто». Строятся пирамиды золотого сечения и святится, будто в храмах, в этих пирамидах вода.

Я говорю об этом угрюмо, потому что говорю об этом для себя. Никто не обязан меня слушать, я не вкрадчивый телефонный голос Ильющенко. В этом вся разница — я как одинокий монах-пустынник. Моё отношение с миром не несёт прозелетической функции.

Идеалы Просвещения для меня сомнительны. Я не стал бы отстреливать энциклопедистов и народников, но раздача адаптированного Толстого Бивисам и Батхедам — не моя задача.

Не надо меня за это ругать.

07 марта 2003

История про праздник

В общем, конечно, это день мужского налогообложения. Точно так же, как 23.02 — день женского налогообложения. А 14.02 — это день особого налогообложения. Референт наша вышла замуж в день Св. Валентина. Отметила, так сказать годовщину казни. Бодрит.

Бодрит, точно так же, как и все праздники.

07 марта 2003

История про визиты в Ленинград

У Вениамина Каверина есть такой роман «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове». Это один из множества романов двадцатых годов, где фамилии героев не скрывают фамилий их прототипов. Но я люблю его не за это — в этом романе есть чёткость метафор, неожиданные повороты стиля, всё то, что постепенно забывали Серапионовы братья.

«Он вернулся домой мокрый и с таким лицом, что старуха, которая отворила ему дверь, растерявшись, заговорила с ним по-татарски»

— вот как пишет в этом романе Каверин.

Так вот, в этом романе есть московский писатель, что едет в Ленинград устраивать скандал. Он так и думает, что не наскандалив, нельзя уехать обратно. Про него говорится так: «Покамест ему удавалось легко жить. Он жил бы ещё легче, если бы не возился так много с сознанием своей исторической роли. У него была историческая роль, но он слишком долго таскал её с собой, в статьях, фельетонах и письмах: роль истаскалась; начинало казаться, что её у него нет. Тем не менее он всегда был готов войти в историю, не обращая ни малейшего внимания, просят его об этом или нет». «Время шло у него на поводу, биография выходила лучше, чем литература… Женщины сплошной тучей залегли вокруг него, по временам из-за юбок он не видел ни жены, ни солнца. Но его литература уже приходила к концу. В сущности, он писал только о себе самом, и биографии уже не хватало».

Он призывает писателей скандалить, он сам устраивает скандал, но всё идёт как-то криво. Внезапно московский писатель обнаруживает, что трахнул жену своего друга. В измятом платье, с дурацкой улыбкой, лежит перед ним жена его друга, и он с отчаянием понимает, что совершенно невозможно понять, зачем он это сделал. Наконец, на каком-то собрании он начинает организовывать скандалистов. Он говорит, что в Москве есть правильный журнал, что называется «Левый фланг». И в нём-то и можно скандалить.

Аспирантка с мужскими чертами сразу же говорит ему, что её статьи этот журнал не напечатает. «Это была обида. Ленинградцы не принимали журнала, который он почти редактировал. Они объявляли журнал сомнительным, они шутили над ним. Дальше начинается буйство, тяжёлое буйство человека, что отстаивает право на дебош.

У Каверина были свои счёты с этим писателем — юношеский кумир, когда в нём разочаровываются, распадается на отравленные осколки. Осколки отравляют восприятие. К тому же именно из-за этого писателя, убежавшего из РСФСР по тонкому льду Финского залива Каверина и всю его семью будили ночью чекисты, приходившие с обысками. Но история повторяется многократно, мельчая исполнителями, фарс вовсе не смешон, и то, что ты зритель этих повторений уже не радует.

08 марта 2003

Истоия про день рождения

А я вот однажды на день рождения сходил. Очень интересно. Кровать ломилась от еды.

08 марта 2003

История про Ясенево. (Старая)

Мой друг Жид Васька позвал меня в гости в своё Ясенево. В ответ я срифмовал, и Васька отстал от меня.

Но от судьбы не уйдёшь. Пришлось-таки ехать, правда, к совсем другим людям. Вечером я поехал на велосипедике в гости и двадцать пять километров пробирался на Ясеневские холмы, и столько же спускался обратно — правда, несколько быстрее. Поехал я непонятно зачем — польстился на беззащитные домашние пироги. Приезжаю — вижу, к сожалению, кроме пирогов странную компанию — бывшего азербайджанского милиционера, его жену, ещё одну пару и горячительные напитки в стекле. Так меня тяжёлый день, да долгий путь сморили, что ближе к полуночи я задремал. Просыпаюсь — а в доме никого. Мягкий приглушённый свет в комнатах, а ни гостей, ни хозяев — никого нет. Проверил в ванной — тишь, гладь, да размокшее мыло на бортике.

Очень удивился. Дай, думаю, позвоню этим персонажам — принялся звонить — из разных углов квартиры отзываются их мобильники. А время-то идёт. Съел ещё пирога да уснул снова.

Оказалось, что эти идиоты, пошли ночью за водкой и их крепко побили. За дело побили, однако. Потом они выясняли отношения с милицией, потом с вызванной скорой помощью, потом искали своего конфидента, убежавшего с испуга в кусты…

Я в это время спал, а потом пришлось их перевязывать, пока их жёны и подруги в ступоре пили водку как губки.

Я снова сел на велосипед и как русский экриван Набоков поехал через весь город и только на Загородном шоссе вспомнил, что не стащил со стола пирогов в дорогу. И тогда я громко, на всю рассветную Москву закричал:

— Ясенево — не хуя себе!!..

09 марта 2003

История про двух президентов (1)

— Чернышёва, к доске, № 249 б). Захар, кончай болтать.

— Пишу я, Лариса Георгиевна, пишу…

Но Захар Романов в этот момент даже и не делал вид, что пишет. Думал он только об Ольге Чернышёвой, которая стояла от доски.

— Заха-ар, — прервал его мечтания голос учительницы, — по-моему нужно вызывать твоих родителей в школу.

— Да ладно, Лариса Васильевна, до конца урока минута осталась.

— Этого времени мне как раз хватит, чтобы написать замечание. Давай дневник… А ты, Чернышёва, решай, решай…

Наконец-то спасительный звонок… А на следующем уроке можно было и отдохнуть — география. Дело в том, что Захар был любимчиком у Анны Викторовны, которая вела этот предмет. Из-за этого он часто конфликтовал со Славой Валерьяновым, который знал географию гораздо лучше Захара. Этот день опять закончился дракой между ними, поскольку за контрольную Захар, который списал с учебника, получил «5», а Слава получил «4». Захар опять ушёл домой побитым, но на следующий день его друзья-старшеклассники избили Славу. Он поклялся отомстить. С тех пор отношения между одноклассниками окончательно испортились…

Тем не менее им пришлось пришлось поселиться в одном номере в гостинице, когда они ездили в Санкт-Петербург в следующем году. Здесь они устроили небольшой праздник и весь вечер рассказывали друг другу разные истории из своей жизни (рассказывал в основном Захар), хотя каждый считал другого ниже своего достоинства. Здесь Слава узнал, что Захар без ума от Оли Чернышёвой…

По окончании школы их пути разошлись: оба поступили в престижные университеты — Слава в МГУ, а Захар (его родители были богаты) — в Оксфорд.

to be co.

Комментарий: ******* **** ******, р.1986 г. Особенностью этого текста, присланного на конкурс «Дебют» является и то, что одно из стихотворений, вложенных в конверт вместе с ним, отпечатано на обороте служебного документа налоговой службы, что придаёт его чтению ридерами особую нервозность. Синтаксис и пунктуация оригинала сохранены, исправлены лишь очевидные опечатки. Обращает на себя внимание, что большинство предложений кончается многоточиями.

09 марта 2003

История про двух президентов (2)

— И кто же сегодня на первом месте? Уже шестую неделю подряд его занимает Вячеслав Валерьянов с песенкой «Золотой мираж». Надо же, всего лишь месяц его никто не знал, а сейчас этот 27-летний певец творит чудеса… Ладно, с вами была Татьяна Костина и хит-парад «20 песен недели». Смотрите нас через неделю. А сейчас «Золотой мираж» в исполнении Валерьянова. Слушаем….

Эта песня уже известного нам Вячеслава Валерьянова стала хитом во всём мире, его стали приглашать на все фестивали и праздники. Он стал президентом многих финансовых компаний, владел 2 журналами, руководил одним из российских дециметровых каналов, играл большую роль во всём мире. У него был один из самых больших автомобилей в мире, дома в Испании, Франции, Португалии, Греции, США, свыше 70 телохранителей.

Захар Романов, живший в Англии, знал об успехах своего «школьного друга» и ненавидел его всё сильнее.

Комментарий:

* Название песни «Золотой мираж» явно в массовом сознании перекликается с чрезвычайно успешными проектами восьмидесятых годов по клонированию группы «Мираж».

* Очень показателен приоритетный список, символизирующий успех. Причём телевизионный канал, которым владеет герой именно дециметровый, какими были «Муз-ТВ» и «MTv».

* В тексте большинство числительных написано цифрами.

* А вот это совершенно чудесная идея — папа-президент, а сын его — премьер-министр. Видимо, это соответствует образу «Семьи» Ельцина. Кстати, существовала не только связка дочь Татьяна Дьяченко, сотрудник администрации Президента — отец Борис Ельцин, Президент РФ, но и будущий Президент РФ Владимир Путин несколько месяцев воспринимался в образе «сына» Ельцина, недаром по отношению к Путину тогда применялось слово «наследник».

09 марта 2003

История про двух президентов (3)

Тем временем Захар Романов вернулся в Россию, вступил в партию Сергея Разумного, стал вице-спикером Госдумы. Захар, как и Разумный, тоже нравился многим людям, он был моложе и красивее своего шефа. За четыре месяца до выборов список людей, которых россияне хотели бы видеть в качестве президента выглядел так:

Сергей Разумный……41%

Степан Никаноров…..11%

Павел Лошаков………6%

Захар Романов……….3%

Вячеслав Валерьянов..2%

Другие кандидаты……1%

К тому времени о своём намерении баллотироваться в президенты заявили только С.Разумный и П.Лошаков. Нынешний президент страны С.Никаноров раздумывал, З.Романов хотел иметь только большее могущество, чем В.Валерьянов, который вовсе не хотел быть президентом, он говорил, что ему «так всего хватает».

Теперь подробнее о кандидатах: С.Разумного вы уже знаете, а П.Лошаков был лидером одной из партий, он завоевал свою популярность в народе благодаря экстравагантным костюмам и громким высказываниям.

Захар Романов……….42%

Сергей Разумный……38%

Степан Никаноров…..4%

Павел Лошаков………2%

Остальные кандидаты не набрали и процента.

Комментарий:

*Это наименее интересный фрагмент, явно написанный по следам выборов Президента, на которых победил Владимир Путин. Хотя после недавней заминки в ходе выборов президента США он пре-обретает ещё большую актуальность.

Это не совсем председатель ЛДПР Владимир Жириновский, но и лидер НБП Эдуард Лимонов. Впрочем, «громкое высказывание» может восприниматься в буквальном смысле — тогда этот политический деятель становится чем-то похож на красноярского губернатора Александра Лебедя.

09 марта 2003

История про двух президентов (4)

— Добрый вечер, уважаемые телезрители. В эти секунды завершились выборы Президента Российской Федерации. Борьба кандидатов за заветное кресло была очень сложной и сейчас мы узнаем предварительные итоги выборов… У нас на связи корреспондент из информационного центра «Выборы»… Андрей, вы меня слышите?

— Да, Евгений, прекрасно слышу.

— Не могли бы вы назвать предварительные итоги выборов…

— Конечно… Итак обработано всего лишь 3 % избирательных бюллетеней, и тем не менее… Лидирует Сергей Разумный, у него 35,37 % голосов, далее идёт Захар Романов — 29, 68 % и далее неожиданость: на третьем месте с 6,87 % — Павел Лошаков, у нынешнего Президента России Степана Никанорова всего лишь 2,12 %…

Это был небольшой отрывок телевизионной программы, вышедшей сразу после окончания выборов. Далее в течение ночи эти данные почти не менялись или менялись очень слабо. В 6 часов следующего дня произошёл резкий скачок:

Захар Романов……….37,14%

Сергей Разумный……36,92%

Степан Никаноров…..4,02%

Павел Лошаков………3,06%

Первая и вторая двойки находились слишком близко. В это время шла информация из штабов кандидатов. Репортёрам удалось найти радостного Захара Романова, говорившего, что победа у него уже в кармане… И действительно, через два часа он лидировал: у него было 38,02 %, а у Сергея Разумного 37,93 %… Около 18 часов того же дня появились свежие данные: в выборах приняло участие 67 % россиян, проверено 98,5 % бюллетеней. Предварительные итоги:

Захар Романов……….42,11%

Сергей Разумный……40,34%

Степан Никаноров…..3,65%

Павел Лошаков………3,58%

Захар Романов и Сергей Разумный вышли во 2-ой тур.

У 54-летнего Разумного случился инфаркт… По стране ездить он уже не мог. Захар Романов торжествовал: и не зря: он победил во 2-ом туре:

Захар Романов……….54,21%

Сергей Разумный……42,03%

Комментарий: Тут было бы интересно сличить эти цифры с реальными данными выборов, но у меня, к сожалению, их нет под рукой.

09 марта 2003

История про двух президентов (5)

Тем временем Москва готовилась к проведению Евровидения. Новый Президент России провёл встречу с деятелями искусств в Кремле. Тут произошла встреча двух непримиримых врагов — Президента РФ Захара Романова и президента нескольких компаний и медиа-структур Вячеслава Валерьянова.

Не позвать Валерьянова Президент не мог: Валерьянов мог сорвать проведение конкурса исполнителей песен…[1]

После этой встречи Захар подошел к Вячеславу:

— Мне надо поговорить с тобой.

— О чем?

— Помнишь Ольгу Чернышёву?

— Ну, помню, — усмехнулся Слава. — Ты до сих пор её любишь?

— Да. Ты знаешь о ней что-нибудь?

— Знаю… Так… Чернышёва Ольга Васильевна, 1984 года рождения, проживает в Москве, в микрорайоне Жулебино, не замужем…[2]

— Есть. Если найдешь её, я… Что угодно сделаю… Пожалуйста, найди её, постарайся…

— Завтра я позвоню… Мне надо идти.

— Я жду.

09 марта 2003

История про двух президентов (6)

— Паша, останови машину.

— Но…

— Я сказал, стой.

— Ладно, если что случится, виноват будешь ты.

— Все нормально.

Вячеслав Валерьянов возвращался домой, но заметил девушку (изрядно выпившую), которая пыталась остановить машину.

— Слава? Вот так номер… Отвези меня домой…

— Ладно, поехали…

— Спасибо, я всегда думала, что ты хороший парень…

Эту девушку звали Ольга Чернышева, именно о ней Захар со Славой говорили двадцать минут назад.[3] Теперь Слава торжествовал: судьба Президента России в его руках.

— Не думала, что сразу двое великих людей со мной в классе учились… И влюбилась в обоих… Чёрт…

— Оля, заночуешь сегодня у меня, а завтра мы с тобой кое-куда поедем.

— Куда?..

— Завтра утром скажу. Ложись спать.

— Ладно, Слав. А..?

— Я буду в соседней комнате. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Где я? Слава… Нет… Этого не может быть, — подумала Оля.

Было уже утро и она вышла из комнаты.

— Доброе утро, Оля, — Слава сидел на кухне и ел яичницу.[4]

— Доброе утро…

— Сядь, поешь чего-нибудь.

— Нет, я лучше пойду домой.

— Оль, погоди. Нам нужно будет съездить к Президенту…

— Захару…

— Да, всего на пару минут. Дело в том, что он будет с женой, и просил меня придти со своей девушкой, она очень хочет познакомиться…

— Разве Захар женат…

— Да, зато я холостяк на все 100 %… Ну что, сыграешь роль…

— Ладно…

— Хорошо, сейчас позавтракаем и поедем…

09 марта 2003

История про двух президентов (7)

— Оля? Привет, как дела — Захар просто сиял.

— Нормально, а у тебя?

— Как видишь, всё отлично…, — произнес Президент России и подошел к Славе.

— Слав, спасибо… Можешь оставить нас с Олей вдвоем?..

— Могу… Оля, нам пора, — Слава взял её за руку и поцеловал.

— Но….

— Оля, пойдем… Прощай, Захар.

— Пока…

Ваза стоимостью 30.000 долларов полетела в дверь…

— Сволочь… Всё, ему не жить…

— Слава, а почему…

— Оль, так надо…, — Слава стал придумывать историю о ревнивой жене Захара.

— Останови машину… Знать тебя больше не желаю, я всё поняла… Остановись, я сказала…

— Но я хотел…

— Прощай, больше меня ты не увидишь…

На следующий день было открыто уголовное дело на владельца телеканала В. Валерьянова, заморожены его счета во многих банках, а его самого взяли под стражу. Через два дня он был убит…[5]

— Да прекратите Вы ходить по вагону…

Этот семидесятилетний старик садился, но тут же вставал… Дело происходило в поезде Ир-кутск-Москва, а этого человека звали Сергей Романов.

— Сядьте же Вы. Что с Вами случилось?

— Не со мной, а с моим сыном…[6]

— Наконец-то он мёртв, — злорадствовал Захар.

— Извините, но какой-то старик желает Вас видеть…

— Какой ещё старик?

— Стоит возле ворот… Не хочет уходить… Говорит, что он Ваш отец…

— Сергей Евгеньевич Романов?

— Да…

— Приведите его ко мне… Приехал отец… Двенадцать лет его не видел, с тех пор, как уехал в свой Иркутск…

— Захар…

— Не подходи ко мне… Зачем приехал?

— Я почти год копил деньги на билет, хотел вас видеть…

— Кого это — нас?

— Тебя и брата твоего…

— Какого брата?..

— Он старше тебя на год, ты его знаешь, Это Слава Валерьянов, он взял фамилию моей первой жены… Захар, что с тобой?

— Всё… нормально. Мне нужно выйти в другую комнату…

Захар Романов взял револьвер и выстрелил себе в висок.[7]

09 марта 2003

Истороия про итальянскую топонимику

Жид Васька как-то написал мне письмо из Рима:

«Я стал путать адреса. Пора домой. Маше я отправил письмо про интерферометры, но это ладно. А вот моему шефу в Москве достались куплеты про Пусика, предназначавшиеся Роману. Довольно неудобно получилось, там такой жизнерадостный матерок, на римскую тему.

Например:

Ну, это еще ничего, прилично. А была там и такая:

И еще продолжение, крайне скабрезное. Итальянские названия специально созданы, чтобы рифмовать их со всякими непристойностями. Очень смешно получается, а может быть, я просто утратил чувство юмора. Чуть скажешь „жопа“ — я под стол падаю. Ужасно приятно в чужой стране услышать родное слово».

09 марта 2003

История про посты

Баста, карапузики. Вот вам и весна. Сразу понятно, что начался Великий Пост.

10 марта 2003

История про путеводитель

Читаю между тем один путеводитель по стране, в которой был когда-то.

Вот цитата из этого путеводителя:

«ЭЛЕКТРИЧЕСТВО. Почти во всей стране напряжение в сети 220v, но в некоторых городах юга и в небольших отелях 110v. Розетки европейские. Возьмите с собой коробку ручек для подарков детям».

Вот теперь размышляю как эти ручки — в розетку, что ли суют? И как это связано?

Или вот ещё: «Здесь осёл — всё равно, что свинья для Корсики». Метафорично, чёрт побери. Но что это означает? И что там со свиньями особенного случилось на Корсике?

11 марта 2003

Ещё одна история про «Скандалиста»

В конце концов Драгоманов там опаздывает на доклад, потом оказывается, что он и вовсе не придёт. Приходит вместо него сумасшедший студент Леман. Лингвистический доклад читается унылым монотонным голосом и не сразу все присутствующие понимают, что он оказывается форменным издевательством.

Оканчивается он так: «В заключение — покорнейшая просьба ко всем присутствующим здесь действительным членам, научным сотрудникам и аспирантам. В 1917 году у меня… (Стало быть, у профессора Драгоманова, — добавил в скобках Леман.) — пропала рукопись под названием „О психофизических особенностях говора профессоров и преподавателей петербургского, Петроградского и впоследствии Ленинградского университета“ размером в восемь печатных листов, напечатанная на печатной машинке „Адлер“. А так же пропала и сама печатная машинка „Адлер“. Нашедших или знающих что-либо о местопребывании машинки просят доставить о ней сведения за приличное вознаграждение».

Чем-то эта картина — монотонное чтение, при нарастающем возмущении зала — запала в душу с момента первого чтения каверинского текста.

11 марта 2003

Получил тут такое вот письмо:

«…А я написал программу, которая позволяет читать и, что важно, писать по-русски из нерусифицированного UNIX'а. И из Windows'а тоже, но это не так важно, поскольку русификация Windows — дело простое.

Главное здесь то, что не надо надписывать на клавиатуре русские буквы, это не всегда удобно (у меня, например, клавиатура черная, хуй надпишешь). Нажимаешь правый Shift, и вместо английских букв ползут русские. Вместо Z получается З, вместо J — Й и так далее. А всякие хитрожопые буквы типа Ш или Ч нажимаются в два приема: сперва нажимаешь S, потом сразу h, и на экране С заменяется на Ш. По-моему, должно быть удобно. Вот, проверяю драйвер на тебе.

Скажем, Хомяк сразу бы продал такую программу за 10000 баксов. Я не знаю, как это делается, поэтому продавать не буду. Положу на сайт, берите, кто хочет».

11 марта 2003

История о бренности сущего

Я же, как Хемуль, предаюсь мыслям о бренности сущего.

Вспомнил, как давным-давно приходили ко мне два человека — сначала один, по фамилии Шишкин, за ним другой — по фамилии Репин. По-моему, это символично. Шишкин был изобретатель теории о том, что живописец Рерих (опять сплошные живописцы) был агентом ГПУ на Тибете. Он написал об этом серию статей, и даже был привлечён к суду. Рериховские общества отсудили у него две сотни старых жухлых рублей, а из статей вышла книга. Шишкин, прогуливаясь по моей квартире, сообщил, что она чрезвычайно подходит для создания тайных обществ и придумывания заговоров. И без него догадываясь об этом, я ждал появления второго гостя.

Тот пришёл на следующий день, сменив разочарованного издателя журнала «Компьютерный жук», разоблачителя Рериха etc.

Гость оказался высоким, в противоположность жене-француженке. Репин был русский писатель, живущий в Париже. В нём была странная особенность, свойство литераторов, законсервированных эммиграцией. Он, был, что называется inexorable — особенно, когда говорил о рабстве и свободе. Речь наша билась под потолком, вилась льязонами и падала дымными кольцами из моей трубки. Заговоры были налицо.

Меж тем я думал, что вот вызывают во мне жгучую неприязнь люди, что сладостно произносят: «Жизнь в этой стране — говно». И не в том суть, что я мало ненавижу дрянь, что творится вокруг — я ненавижу её не меньше. Суть в том, что меня раздражает то, что это подаётся как главная истина.

Суть в том, что начинают придумывать себе заграницу как некое мифическое Беловодье. И суть этого раздражения во вторичности основной мысли, в её избитости, неполноте. И, кажется, что эти люди занимаются просто терапией, выговариванием, пытаются найти союзника. Gleich sucht sich, gleich findet sich. И вот они хотят, чтобы я согласился и поддакивал, китайским болваном мотал головой — да, дескать, да, в говне, и я в говне, и вы, и всё в говне, и ничего уж тут (здесь, значит) не поделаешь. Ух.

И шелестел на столе роман французско-русского писателя, а я вспоминал замечательную историю одного знаменитого сказочного персонажа, что «любил думать, что был в очень большой опасности во время этого ужасного потопа, но единственная опасность угрожала ему только в последние полчаса его заключения, когда Сова уселась на ветку и, чтобы его морально поддержать, стала рассказывать ему длиннейшую историю про свою Тётку, которая однажды по ошибке снесла гусиное яйцо, и история эта тянулась и тянулась (совсем как эта фраза), пока Пятачок, который слушал Сову, высунувшись в окно, потеряв надежду на спасение, начал засыпать и, естественно, стал помаленьку вываливаться из окна; но, по счастью, в тот момент, когда он держался только одними копытцами задних ног, Сова громко вскрикнула, изображая ужас своей Тётки и её голос, когда она (Тётка) обнаружила, что яйцо было действительно гусиное, и Пятачок проснулся — и как раз успел юркнуть обратно в окно и сказать: „Ах как интересно! Да что вы говорите!“ — словом, вы можете представить себе его радость, когда он увидел славный Корабль „Мудрость Пуха“ (Капитан — К. Робин, 1-й помощник — В. Пух), который плыл ему на выручку, а К. Робин и В, Пух, в свою оче…

Ну, эта история здесь, по сути дела, кончается, а я так устал от этой последней фразы, что тоже не прочь бы кончить, но никак нельзя не рассказать о том, что было позже».

Меж тем, герой репинского романа был адвокат, и призрак юриспруденции витал над столом вместе с табачным дымом, потому что я отчасти был юристом, и как Джекил с Хайдом занимался по утрам одним, днём другим, а вечером беседовал с этими никчемными и бессмысленными заговорщиками.

Поэтому, хрен вам заговоров, думал я фразой из старого анекдота, хрен вам стульчиков для собрания и хрен вам пионеров для хора. Не будет вам ничего, а наябедничаю на вас на всех международному читателю, и будет вам стыдно.

Снова ух.

11 марта 2003

История про наше прошлое

Дорогая редакция!

Зная о вашей замечательной деятельности, посвящённой заполнению белых пятен истории бригады Кульгутина (по другим источникам — бригады им. Кульгутина), не мог не написать вам.

Сосед мой, любезный моему сердцу человек, назовём его для простоты Епельдифор Сергеевич, много повидал в жизни. Зайдя ко мне по нетрезвому делу вместе с моим другом О!Рудаковым, услышал он твою (вот я и перешел на непростительное «ты», вот досадное амикошонство!) передачу.

— Ох! — закричал Епельдифор Сергеевич.

— Ах! — закричал он, разрывая на груди рубаху.

— Знаешь ли ты, — закричал он мне. — Что я, являясь внутри себя по содержанию воином-интернационалистом, имел отношение к бригаде подрывников имени Кульгутина!? Ах!..

И он рассказал мне следующую историю. Проходя службу в Вооружённых Силах СССР, Епельдифор Сергеевич обучался подрывному делу в особом подразделении сапёрных войск. Летом 1962 года оно было переброшено на Кубу. В связи с обострением международной напряжённости перед группой было поставлено задание: в случае начала военного конфликта взорвать американскую военную базу в Гуантанамо.

После месяца специальной подготовки в провинции Камагуэй особое подразделение слилось с прибывшей на Кубу бригадой им. Кульгутина. К октябрю месяцу 1962 года положение стало критическим.

Несмотря на успокаивающие письма Н. С. Хрущёва, на месте было принято решение о взрыве базы Гуантанамо.

Руководитель группы, бригадир бригады им. Кульгутина Сафронов принял решение о закидании бухты Гуантанамо шапками, оснащёнными термодинамическими взрывателями. Расчёт был на то, что в отличие от местных жителей, американцы, падкие на сувениры, наденут наши шапки на головы и, в результате действия термодинамических взрывателей будут уничтожены.

План был разработан блестяще, и, помимо основной своей задачи обеспечивал безопасность более чем 50.000 жителей Гуантанамо. 27 октября группа приступила к его выполнению.

По халатности прапорщика Дружевского, часть шапок была перегрета на солнце и взорвалась. Несмотря на это, бригада подрывников привела в боевое положение остальные шапки и заняла места в метательной цепи.

К сожалению, ожидая команды на метание, один из членов бригады им. Кульгутина, Виталий Неделько задумался и, находясь в задумчивости, надел на себя шапку, приготовленную для метания. Разумеется, Виталий Неделько тут же взорвался.

Взрыв был принят за сигнал, и метание началось. Из-за сбивчивых приказов — то прекратить метание, то продолжать его, часть шапок была кинута в противоположную сторону.

Епельдифор же Сергеевич, мой любезный сосед внезапно увидел неподалёку свою знакомую, кубинскую девушку Марию Альягос, с которой познакомился накануне в г. Гуантанамо. Девушка из Гуантанамо (говоря проще — гуантанамера) зазывно улыбалась тогда совсем ещё юному Епельдифору Сергеевичу из кустов, в которых находилась. Епельдифор Сергеевич от радости подкинул шапку, находившуюся у него в руках, высоко в воздух.

В этот момент над островом Свободы пролетал американский самолёт-шпион. Шапка попала прямо в сопло двигателя, термодинамический взрыватель сработал, и через несколько секунд обломки самолёта упали на землю.

Напуганные гибелью летчика и самолёта, американцы согласились решить проблему советских ракет на Кубе дипломатическим путем. Согласно личному указанию Н.С.Хрущёва Епельдифор Сергеевич был представлен к ордену Боевого Красного Знамени, но по досадной ошибке был награжден лишь Переходящим Красным Знаменем.

Прапорщик Дружевский переведён в войска ПВО, где служит и поныне.

Н.С.Хрущёв скончался и похоронен на Новодевичьем кладбище. Фидель Кастро жив и, вероятно, может подтвердить рассказ Епельдифора Сергеевича. Что произошло с кубинской девушкой Марией Альягос, проживавшей в г. Гуантанамо, мне неизвестно (в этой части своего рассказа Епельдифор Сергеевич был особенно невнятен).

В заключение я хотел бы сказать, что готов предоставить интересующимся документы, тексты писем Н.С.Хрущёва и Ф.Кастро и снимок судна «Волголес» с ракетой на борту, покидающего Кубу. Если вглядеться — рядом с ракетой можно различить улыбающегося Епельдифора Сергеевича.

Готов так же предоставить уважаемой редакции гудок этого корабля.

11 марта 2003

История про чудесный стишок

11 марта 2003

Ещё одна история про Осоргина

Задолго до фултоновской речи Черчилля, Осоргин говорит: «Здесь я опускаю железный занавес».

Книга прерывается моментом отъезда, расставанием, прощанием с той жизнью, в которую уехавшие никогда не вернутся.

Однако есть и иная, тайная жизнь, не рассказанная в книге. Осоргин был из виднейших масонов. Привлёк, кстати, в ложу Гайто Газданова, одну из самых непростых фигур в русской эмиграции, стоящую особняком. Писатель Газданов и писатель Осоргин, уже действительно превратившийся в философа обменивались масонскими записками. «Брат Газданов» — так и писалось в них.

Это особый мир левобережного Парижа, ставший несколько десятилетий спустя колыбелью гошистской революции 1968 года. По личным впечатлениям я помню, насколько призрачен мир этой части города — старое и новое мешаются, масон идёт рука об руку с философом, хасид соседствует с правоверным католиком. Впрочем, масонство — тема особая.

Архаическое отношение к смерти в романах Газданова — таких как «Призрак Александра Вольфа», быть может, имеет корни именно в этом знакомстве. Влияние, которое оказал Осоргин на свой круг русского Парижа огромно. Оно так же загадочно как тайные доктрины.

Он возделывал свой сад — в переносном и прямом смыслах. Растил сад на парижском пустыре.

13 марта 2003

История про китайское гадание

Это странная история про странные предзнаменования. Попал я в одно странное место. Подвал, куда мне нужно было пойти, находился в огромном доме постройки сороковых годов. Когда я брёл вокруг него в поисках нужной двери, к подъезду причалил «Мерседес» и два кожаных человека вывели из него третьего, тоже кожаного, и, деловито пристегнув к себе наручниками, увели в нутро подъезда. Но дело не в этом эпизоде. В искомом странном подвале посетители играли в не менее странную игру. В результате этой непонятной джуманджи мне выпало, как в китайском печенье с записками, нести домой лист бумаги с красным рисунком и текстом, озаглавленным: «Красная стена. Часть двенадцатая».

Итак: «Один китайский студент в детстве играет в игру под названием „Критика Линь Бяо и Конфуция“. Когда он учится в Пекинском педагогическом университете, профессор Чжоу Гучэн предостерегает его от чрезмерного увлечения Западом. Студент пишет большое дацзыбао и вывешивает его на университетской стене.

Молодой китайский революционер Цзи Чжи презжает в Страну Советов учиться. Он влюбляется в свою первую учительницу русского языка. Их сына зовут Леонард Сергеевич Переломов. Он пишет книгу „Конфуций: учение, жизнь, судьба“. Леонард Сергеевич стоит перед стеной Пекинского педагогического университета и читает дацзыбао. Там написано: почётному советнику Фонда Конфуция профессора Чжоу Гучэну нужно сделать кэн. Кэн по-китайски означает, конечно, „погребение заживо“.

Леонард Сергеевич Переломов стоит перед стеной Пекинского педагогического университета в дни Больших снегов года Красного тигра».

Ночью мне приснился красный рисунок, на котором ветер шевелил кривые деревья, а с горы, осыпая лужайку брызгами лился маленький водопад.

Двенадцатая часть символизировала, несомненно, двенадцатый год лунного календаря. Но при чём тут были эти современные китайцы, какое отношение они имели ко мне?

И, озадаченный, пошёл я по жизни.

13 марта 2003

История про планы

Сидел я, сидел, и вдруг подумал — напишу-ка я про паутину. В смысле «Паутину», которую издала «Амфора». Вот.

14 марта 2003

История про «Паутину» № 1

…Так, надо сказать, что автора «Паутины» я никогда в жизни не видел, а к людям, с которыми не встречался, я почему-то испытываю исключительно добрые чувства. При этом вся эта невнятная история с ленинградским мордобоем, который то ли был, то ли его не было, то ли он шубу украл, то ли у него украли, была мне не очень интересна. Жизненный опыт мне, правда, подсказывает, что если есть какие-то клановые разборки, надо стоять на чьей-то стороне, потому как если не стоишь на чьей-нибудь стороне, то наваляют тебе пиздюлей по самое не балуйся.

Неприсоеденившихся пиздят всегда весело и отчаянно, этот процесс примиряет непримиримых. Но это я к слову.

Я читал «Паутину» давно, в странное время-до-кризиса, когда вся страна веселилась как перед пьяной дракой. Я читал её с экрана, а я могу спокойно читать тексты, даже большие, с экрана. Но разные дела смыли впечатление от этого текста.

При этом, из каких-то других текстов я помнил, что автор «Паутины» утверждает вполне здравую мысль о кризисе советской-российской научной фантастики. Может, писал-то он и о другом, а это я его так понял.

Действительно, в России есть какие-никакие авторы фэнтези, есть крепкие романы в стиле альтернативной истории, есть, наконец, юмористическая фантастика.

Но с SF, действительно, у нас существует проблема.

Надо оговориться. что под научной фантастикой я понимаю как раз тот текст, что вносит в мир научный кунштюк, а потом — погнали наши городских, посмотрим, что и как выйдет — всё зависит уже от таланта автора.

Для меня поэтому образец научной, или научно-философской фантастики — работы Лема.

Или, скажем, хороший роман Стругацких, где против учёных воюет Второе начало термодинамики — он был читан мней ещё в журнале «Знание-сила», на его страницах размером с простыню.

Поэтому, я стал перечитывать «Паутину» с чувством того зрителя боксёрского матча, который наблюдает странного человека рядом с рингом. Человек уже в боксёрских трусах, в перчатках и ехидно комментирует тех, кто мутузит друг друга на ринге. Сейчас, думает зритель, сейчас этот чувак полезет через канаты и всех положит.

Так я начал читать «Паутину».

14 марта 2003

История про «Паутину» № 2

В интересном, но начавшем забываться романе Вадима Кожевникова есть такой эпизод: советского разведчика, который давно приотворяется агентом Абвера, сбрасывают с парашютом якобы на территорию, занятую Красной Армией. Там героя допрашивает эсэсовец, переодетый батальонным комиссаром — почему-то в лайковых перчатках. «Один из этих людей беспрестанно, как заведенный, тщательно ругался матом. Другие обменивались негромкими и короткими фразами, подкрепляя их указующими жестами, словно не были уверены что их слова можно понять» — так описывает их Кожевников, показывая «типичного особиста с подручными». Люди Сети в «Паутине» беспрестанно, как заведённые, говорят так: «Я-то имел в виду секретную варежку, с которой шишки из MS колдуют. Она тоже называется пауа… Короче, духогонка по-нашему. На пиджаковском языке — бизнес-оганайзер для внутреннего пользования. Очень толковая штука. Сама строит оптимальную визуализацию задачи на основе ваших данных и собственных изысканий по Сетке», «Если машина может за нас бодать какие-то таски, значит, мы можем что-то другое бодать на освободившихся ресурсах»… И лучше б они не шутили так, как шутят: «Когда я заказал бармену эту смесь, он уставился на меня, как баран на нового Гейтса».

Герои унылой чередой резонёров рассказывают какие-то новости, а мне хочется понять — зачем они так. Потому как, если вытащить на свет Божий письмо какого-то программиста, то можно найти в нём и более причудливый сленг, на котором и я сам могу говорить. Но подлинность бывает разная.

Поэтому я расскажу историю про себя самого. Мой преподаватель по очередному образованию, Александр Евсеевич Рекемчук был очень интересный человек. Из пяти лет общения с ним в рамках учебного плана я вынес три фразы. Три фразы за пять лет — это очень много. Это безумно много. Это очень хорошо.

История одной из этих фраз следующая. Одну барышню упрекали за неестественность диалога, и придуманные обстоятельства какого-то её рассказа. Она начала оправдываться, говоря при этом, что именно так было в жизни, так было на самом деле.

— Совершенно неважно, — прервал её Рекемчук, — как было на самом деле.

И в этом неоднозначном утверждении была великая правда литературы, отличающая её от журналистики.

16 марта 2003

История про «Паутину» № 3

…Надо сказать, что я очень дружелюбный критик романа «Паутина» — готовый идти на диалог, не ангажированный ни корпоративными правилами, ни деньгами, ни собственным снобизмом, ни желанием учительствования. Всё это получается у меня криво и неправильно, корпорации отвергают меня как донорская жопа — чукчу, деньги растворяются в воздухе (об этом я уже писал), а для снобизма нужно научиться носить галстук.

При этом я впервые сел за клавиатуру в 1983-ем, локальную сеть увидел в 1986-ом, а глобальную в 1989.

Был бы роман говно без палки, я бы не тратил на него моё угрюмое ночное время. Смотрел бы себе и смотрел сейчас французский порнографический канал XXL и горя себе не знал.

И вот, ставя себя на место автора, я думаю — написал бы я, писатель Битов, первый в России роман, построенный на сетевой теме, обосновал бы свои взгляды на проблему — и тут, откуда ни возьмись, приходит упитанный коммерческий упырь Вознесенский и ну печь, быстро как блины романы про то же самое.

И на вопрос «кто у нас тут главный по киберпанку?» орава народу отвечает хором: «Главный по киберпанку у нас коммерческий писатель такой-то».

Тьфу, не то что будь я Битовым, а самим собой, не то что педофилом обозвал бы этого Вознесенского — так просто навешал бы ему люлей по самое не балуйся. Потому что общественное мнение — глупая скотина, что-то вроде пьяного из анекдота:

Пьяный приходит в аптеку и начинает требовать портвейн. Из окошечка отвечают, что это — аптека и портвейном они не занимаются. Пьяный отвечает, что всё понимает, знает, что не задаром, и что вот они, деньги.

Из окошечка возмущенно требуют прекратить.

Пьяный, покопавшись в карманах, добавляет мятый рубль (анекдот старый).

— Побойтесь Бога, — произносит он, получив ещё раз отказ, — это всё, что есть.

— Нет портвейна, нет! — кричит ошалевшая женщина в окошечке.

Наконец, пьяный уходит.

Он возвращается через два часа и видит за стеклом объявление, написанной дрожащей рукой: «Портвейна нет».

— Значит, всё-таки был, — говорит он и вздыхает.

Вот образец той психологии, о которой я говорю. Вот образец рождения мифа, и главное в нём общественная жажда, которая — всё, а общественный имидж — ничто. И даже общественная жажда — которая наше всё.

Но это ещё не всё — между романами условного Битова и условного Вознесенского есть ещё и другая связь.

16 марта 2003

История про «Паутину» № 4

Есть несколько формальных признаков нашей современной фантастики — во-первых, это введение в текст персонажей из окружения писателя. Среда фантастики корпоративна, все на виду, и вот, с чуть изменёнными именами, люди из тусовки шастают по страницам. Этим грешат все, это стилевой признак.

Не говоря уж о ритуальных убийствах Семецкого, с которым я делил овсяную кашу. За Семецкого мне лично особенно страшно, но я надеюсь, что от этих бесчисленных его смертей в чужих книгах он будет жить долго.

Так вот, «Паутина» наполнена тем же цитированием чужих судеб — такими же персонажами, только из другой тусовки. Выбегалло там и пробегалло все значимые персонажи русской Сети, да и сам Алексей Андреев, выскочив из романа, как чёртик из табакерки, что-то говорит про нелюбимого успешного писателя. Так же говорит, будто Катон про Карфаген.

Между тем, упоминание узко известных персонажей превращает литературу в капустник, что-то вроде ребуса. Ребус есть, есть игра в угадайку, а литература призрачна. Вот она отворяет дверь, вот нога ступает за порог… Вот дверь захлопнулась.

Второе обстоятельство успешной российской фантастики — это расслабленный герой-мужчина, с которым хорошо себя индетифицировать читателю. Этот герой не очень успешлив сначала.

Собствено, и в мировом кинематографе спаситель человечества должен проснуться с похмелья, небритым и унылым. Жена ушла, машину спиздили, голова болит — но чу, телефонный звонок. Чу, загремели раскаты дальних разрывов глухих, там, среди Жёлтого моря, вьётся Андреевский стяг, бьётся с неравную силой гордый красавец Варяг. Причём в качестве бонуса к выполненной задаче мирового спасения на героя сваливается ещё и сексуальное удвлетворение.

Это канва большей части боевиков мирового класса — а точно чувствующий стиль времени Сергей Лукьяненко каждый раз точно попадает в цель, производя этих персонажей.

Но среди так называемой «элитарной литературы» есть ещё более интересный пример.

Сейчас схожу на кухню за жидкостью, и расскажу.

16 марта 2003

История про «Паутину» № 5 (А, вообще-то, про Мураками)

Так вот, настоящего современного героя, с характерной расслабленностью на русский коммерческий рынок поставил Мураками. Хотя я об этом уже говорил, придётся повториться. Памук и Мураками — всё суть варианты Павича. Есть такой типаж национального интеллектуального писателя с остросюжетным уклоном. Экзотический автор, экзотичность перевода с японского, турецкого или сербского, качество которого никто не сможет проверить, и которое принимается на веру. Суть не в том, что перевод нехорош, а в том, что никто не читает автора в оригинале. Ключ здесь в том, что обязательна экзотическая страна — туристический флёр описания. И, наконец, необходим детективный элемент повествования. Каждый из этих авторов всматривается в Запад, каждый тянется к нему — их жизнь на стыке. Памук — жонглирует западными кинофильмами, у Мураками — плещется в наушниках западная музыка. И не важно, что для некоторых Запад — это, скорее, Восток.

Всюду острый, напряжённый сюжет, (западного), щепотка национального колорита (вернее, полведра), стакан сложносочинённых метафор, а перед подачей на стол — посыпать точной географической трухой с описаниями городских и прочих достопримечательностей.

Кстати, о Мураками, коль уж зашла о нём речь. Одному моему другу очень нравился Мураками оттого, что герои этого японца были расслабленными людьми средних лет. Оттого, что в этих текстах было много музыкальных названий, и оттого, что на них лежал отсвет узкокорпоративной славы. Но это была и интернациональная слава.

16 марта 2003

История про «Паутину» № 6 (А, на самом деле, чёрт знает про что)

Я продолжаю переписывать сам себя, говоря о сентиментальном герое. Когда ты читаешь книгу, в которой чередуются названия чужих песен, песен, которые ты никогда не слышал и вряд ли когда-нибудь услышишь, ты испытываешь при этом очень странное ощущение.

Был такой роман Джона Брэйна «Путь наверх», где героя охватывала тоска по тем дням, «когда я мог позволить себе истратить четыре фунта в неделю на пиво и сигареты, а эмблема в виде серебряного крылышка обеспечивала и дармовую выпивку и женщин из общества. …Мне показалось, что сейчас я снова покачу по пустынным равнинам Линкольншира с бочкой пива в багажнике, а Томми Дженкс заведёт во весь голос „На манёврах“, или „Коты на крыше“ или „Три почтенные старушки“».

Какие коты, какие старушки… Какие хиты семидесятых?.. Конечно, многие музыкальные имена, которые перебирал Мураками, знал и я, но все они старились стремительно — будто цены в фунтах, шиллингах и рублях, что жили в разных книгах.

Мураками был расслабленным стильным человеком. Одиночество, рок-н-ролл, секс. Только наркотиков в этом списке не хватало — они были, слава Богу, исключены. Впрочем, сам Мураками баловался травкой.

Я был ровесником его героев. Всё дело в том, что это были истории о неудачниках средних лет. Мураками даже кокетничал своим одиночеством и расслабленностью. И русский читатель соотносил себя с расслабленным японцем, отождествлял себя с этой постиндустриальной расслабленностью, передавал книжку другому такому же расслабленному — жена-ушла-с-работой-проблемы-машину-спиздили.

И мода на Мураками ширилась — безотносительно высокого качества его текстов. Потому как он реализовывал японский вариант сюжета про Ивана-дурака, спящего за печкой, но которому, наконец, подвалило, повело по жизни, которым заинтересовалось мироздание.

Отношения у героев Мураками были свободные — «Настолько свободные, ни к чем у не обязывающие отношения у меня за всю жизнь складывались лишь с нею одной. Мы оба понимали, что эта связь ни к чему не ведёт. Но смаковали оставшееся нам время жизни вдвоём, точно смертники — отсрочку исполнения приговора… Но даже не это было главным в моей пустоте. Главной причиной моей пустоты было то, что эта женщина была мне не нужна. Она мне нравилась. Мне было хорошо с ней рядом. Мы умели наполнять теплом и уютом то время, когда мы были вместе. Я даже вспомнил, что значит быть нежным… Но по большему счёту — потребности в этой женщине я не испытывал.

Уже на третьи сутки после её ухода я отчётливо это понял. Она права: даже с нею в постели я оставался на своей Луне». Эти мысли так же распространены в мужских постиндустриальных головах, как Макдональдсы в мировых столицах. Так же как мечта запечного Ивана о череде царевен. В России Мураками стал особенно популярен потому ещё, что понятия сентиментального стиля у нас не было с тех пор как ушла мода на Ремарка и Хэмингуэя. Герои Мураками — это явная неспешность и ничего не делание — наследство Ремарка.

И тут выходит самое странное этот расслабленный герой одинаков здесь и там, что в мировых бестселлерах, что у Лукьяненко, что в романе «Паутина». И автор «Паутины» напрасно ругает Лукьяненко — их тексты эти вполне комплиментарны.

В унынии от таких рассуждений предался я медитации

Разглядывал я себя издали — всё своё тело со стороны подушки. Два горных пика, острых и симметричных — от ступней. Маленький холмик от хуя, возвышенность живота. Тонкая простыня придавала всей этой картине вид горной страны. Какие-нибудь Гималаи. Голубая пустая стена, холод, вытекавший из кондиционера и мертвенный свет суперсовременного освещения только усугубляли впечатление. Горы, точно горы. И геологическое движение. Тьфу. Никакой расслабленности не получилось, а уж сентиментального героя и подавно. Спать.

16 марта 2003

История про «Паутину» № 7

Однажды я попал на какую-то Православную конференцию по Интернету. Собственно, пошёл я не слушать, а смотреть на помещение. Увидел белые мраморные стены, покрытые сетью маленьких трещин. Была, впрочем, и трещина покрупнее. Были лестницы со скрипящими ступеньками и дрожащими балясинами тёмно-жёлтого дерева. И того же цвета деревянные решётки, прикрывающие батареи парового отопления. Всё это были остатки былого сталинского величия.

Но внезапно я понял, что был в этом месте много лет назад. Тогда я пришёл на заседание Астрономо-Геодезического общества, членом которого был тогда по ошибке. Тогда я попал на какой-то доклад, опоздал, и первое что услышал было:

— И вот мы приехали на Куликово поле, обнаружили эту каменную скифскую бабу. Оказалось, что у неё изо рта выходит нулевой меридиан…

И вот, спустя много лет, я попал на продолжение этого доклада. Кажется, он назывался «Православие и Интернет». Какая-то тётенька с жаром говорила об ужасных идеях исповеди в Сети. Потом вышел на трибуну какой-то толстяк и сказал, что, дескать, недаром Интернет называется паутиной. «И нам, православным, нужно искать то место, где сидит паук» — завершил он свою мысль.

Эту историю надо было бы вынести в эпиграф. Дело в том, что Сеть уравнивает всех — в том числе и литературу. Споры об отцах-основателях, о приоритете бессмысленны, точно так же как поиски паука.

Время от времени в моё рассуждение пролезают спортивные примеры (у Андреева, кстати, есть интересная статья о футурологии спорта). Так вот, после череды олимпийских скандалов кто-то из официальных лиц сказал, что России надо выигрывать не доли секунд и сантиметры, а идти на голову вперёд, чтобы наши победы стали бесспорны.

Тут сказалось непонимание современного состояния спорта — ресурсы человеческого тела исчерпаны, сформировался многомиллиардный рынок, животная масса зрителей и потребителей.

Вырваться на полкорпуса вперёд нельзя, а игры превратились в битву анализов и схватку фармакологов.

Состояние с сравнением литературных произведений в популярных жанрах, или, точнее, среди текстов, претендующих на популярность такое же. Их обводы похожи, как силуэты истребителей разных стран. Тексты получают олимпийские титулы за счёт пиарщиков-аптекарей и правильно ориентированных судей сотен конкурсов.

16 марта 2003

История про «Паутину» № 8

Собственно история главного героя «Паутины» повторяет историю давней повести Александра Кабакова «Невозвращенец» — тоже человек в годах, та же невнятная личная жизнь, гуманитарное прошлое. Да и все реалии будущей жизни оттуда — весь этот «святназ», что ходит по электричкам с автоматами в форме креста. Механизм этого оксюморона был отточен ещё в конце восьмидесятых — «Где-то в стороне Масловки стучали очереди — похоже, что бил крупнокалиберный с бэтээра. Я вытащил из-под куртки транзистор и ненадолго — батарейки и так катастрофически сели — включил его. „Вчера в Кремле, — сказал диктор, — начал работу Первый Чрезвычайный Учредительный Съезд Российского Союза Демократических Партий. В работу съезда принимают участие делегаты от всех политических партий России. В качестве гостей на съезд прибыли зарубежные делегации — Христианско-Демократической Партии Закавказья, Социал-Фундаменталистов Туркестана, Конституционной Партии Объединенных Бухарских и Самаркандских Эмиратов, католических радикалов Прибалтийской Федерации, а также Левых коммунистов Сибири (Иркутск). В первый день работы съезда с докладом выступил секретарь-президент Подготовительного Комитета генерал Виктор Андреевич Панаев. Московское время — ноль часов три минуты. Продолжаем передачу новостей. Вчера в Персидском заливе неопознанные самолеты подвергли очередной ядерной бомбардировке караван мирных судов, принадлежащих Соединенным Штатам. Корабли шли под нейтральным польским флагом, но это не остановило клерикал-фашистов. Мировая общественность горячо поддерживает миролюбивые усилия“… Эта игра с близким будущим довольно проста, до обидного незатейлива, но действует безотказно.

Тут же — парад цитат. Один из центральных взята у Грэма Грина — распитие сувенирных бутылочек с водками и виски на шахматной доске.

А вот, собственно, Сети в романе нет. При всём частом её упоминании — ну, есть голографическая мебель, есть щуп, который входит в Интернет даже по водопроводной трубе — но всё это вроде задника, фона повествования.

Так, герои современного боевика постоянно ездят на автомашинах, но не автомобиль главный герой фильма. Был, правда, давний сериал, в котором чёрный лаковый автомобиль, наделённый интеллектом, стал одним из героев. Но это случилось единожды, четверть века назад…

17 марта 2003

История про «Паутину» № 9

Понятно, что «Паутина» написана ещё тогда, когда станция «Мир» только скорбно зависла на орбите, ещё только готовясь к водным процедурам. «Паутина» написана тогда, когда 9.11 было бессмысленным сочетанием. И, если я не ошибаюсь, тогда, когда слово «дефолт» было известно только экономистам.

На том историческом фоне отставной профессор литературы, что мечется между хакерами и спецслужбами, путешествует по расширенной реальности был зеркальным отражением героя «Невозвращенца»

Но изменение скорости и запаха времени не объясняет литературных проблем. Не объясняет повалившийся в ничто финал «Паутины» — когда вдруг всё происходившее оказалось не то сном, не то видением. А куда делся весь спиритуоз — неизвестно ни мне, ни прочему читателю. Потеря темпа повествования неясность и скомканность — всё это можно объяснить творческим замыслом. Не объясняет проблем с языком.

Да вот беда… (и тут я, наконец, расскажу про третью фразу Александра Рекемчука.)

Рекемчук говорил, что писатель не имеет права ничего объяснять после того, как он бросил текст в общество.

То есть, автор кончил писать, текст его выстраданной книги уже рвут на части тупые волки-критики и уроды-читатели, его хают завистники, а объяснять нельзя.

Текст самодостаточен.

Публичные объяснения никого не убедят, всё выйдет только хуже. Разве друзьям — под крепкие напитки.

А ругань — дело хорошее. Создаётся иногда впечатление, что Андреев — единственная оппозиция монопольному сообществу фантастов. А оппозиция — дело хорошее, необходимое любому правительству, даже монопольному.

17 марта 2003

История про хлопобудов и будохлопов

Я её, собственно, хотел сейчас написать, но не напишу. Потому что думал, что с утра выздоровею… выздоровлю? (недаром в русском языке это кривое слово — из-за исконного и домотканного русского суеверия).

То есть, я хотел рассказать о том, как я участвовал в собрании антиглобалистов. Но засопливел, мне дурно, поэтому я потом про это расскажу.

Мёду мне, мёду.

19 марта 2003

История про тест

Я нахожусь в некотором недоумении. Потому как не могу написать запись нормального (чуть большего, чем этот) размера — меня отторгает сервер. Как донорская ж. — чукчу. Видимо, введено неизвестное мне ограничение. Так же я не могу понять, почему в info у меня продолжают выкидывать чуть ли не полторы сотни друзей. Говорилось, что это сиюминутный баг. Просьба отрезанных не обижаться — я не виноват.

21 марта 2003

История по заказу (1)

Я начал выздоравливать, поэтому из суеверных соображениях ничего не буду писать про окопы антиглобалистов. тем более, что сегодня все об этом пишут. Меня попросили написать про тётенек — так вот вам. Про тётенек лучше рассказывать прикрываясь историями полузабытых или вовсе забытых писателей третьего или четвёртого ряда. Я вот вспоминал эти истории, потому что однажды читал полузабытого писателя в поезде, а кругом были зимние леса.

21 марта 2003

История по заказу (2)

…Пахло железной дорогой — углём и снегом, шпалами и сыростью. На полу купе происходила битва ботинок, что принадлежали моим попутчикам. Битва происходила среди пересечённой местности скомканного половика, а я шелестел страницами при слабом потаённом свете… У Газданова в романе об Эвелине было написано: «Она пила только крепкие напитки, у неё была необыкновенная сопротивляемость опьянению, объясняющаяся, я думаю, долгой тренировкой и пребыванием в англосаксонских странах».

21 марта 2003

История по заказу (3)

Герой, сидя в медитативной пустоте своей парижской квартиры рассуждал: «Я думал о неудобствах, вызываемых присутствием Эвелины. Все оказывались пострадавшими в той или иной степени — все, кроме Эвелины, никто из нас не мог ей сопротивляться и никто не думал этого делать. Она могла быть утомительна и несносна, но никто из нас никогда не сказал ей ни одного резкого слова и не отказал ей ни в одном требовании…»

21 марта 2003

История по заказу (4)

«…Никто из нас не понимал, почему мы это делали. По отношению к ней мы вели себя так, будто имели дело с каким-то отрицательным божеством, которое не следует раздражать ни в коем случае — и тогда, может быть, оно растворится и исчезнет». Это было похоже на девушку, которую я знал, казалось, давным-давно.

21 марта 2003

История про Баха

Ну и, надо сказать, с днём рождения композитора Баха поздравляю всех тех, кому это в радость.

21 марта 2003

* * *

ничего не понимаю

22 марта 2003

История без повода

Я против злорадства.

23 марта 2003

История про спрос на девочек

Я читал Брасм.

Такое впечатление, что проза Брасм написана по учебнику психиатрии — жизнь девочки в окружении не очень вникающих вникающих во внутренний мир девочки домашних. Затем отторжение в школе — жизнь отверженной, всматривание в своё тело — некрасивое и угловатое, новенькая в классе, полулюбовь-полуненависть, рабство у своей подруги, первый сексуальный опыт с мальчиком, усиление ненависти. Итог — подушка на лице у одноклассницы, тюремный срок, пустота.

Интересно другое — суховатое изложение Брасм занимает ту же коммерческую позицию, что и расхристанная проза Денежкиной. Это явление спроса на девочек.

Спрос на девочек — это специфика современности, и её начали не «Тату».

Кстати, то, что говорит в своей идиотической простоте Денежкина слово в слово повторяет рассказы Витухновской — я и мои паладины, вот они валяются передо мной, вот мы бьём стёкла в машинах на улице… Где теперь Витухновская — непонятно, вернее, понятно всем.

25 марта 2003

История про тараканов (1)

25 марта 2003

История про Поплавского

Среди непонятным образом переизданных в России на волне общего интереса к русской эмиграции воспоминаний есть книга Василия Яновского «Поля Елисейские». Книга эта неровна, язык запинается, изложение страдает повторами и банальностями, но она много лучше ой прозы, которую писал Яновский. Книга была издана Пушкинским фондом в 1993-ем, примечательна отвратительной полиграфией, но снабжена зато интересным предисловием Сергея Довлатова. Яновский пишет, между прочим: «Поплавского вообще привлекало зло своей эстетической прелестью. В этом смысле он был демоничен. И участвуя в чёрной мессе ил только являясь непосредственым свидетелем её, он улыбался гордой, нежной, страдальческой улыбкою, будто зная что-то особенное, покрывающее всё.

Наружность Бориса была бы совершенно ординарной, если бы не глаза… Его взгляд чем-то напоминал слепого от рождения: есть такие гусляры. Кстати, он жаловался на боль в глазах: «точно попал песок…» Но песок этот был не простой, потому что вымыть его не удавалось. И он носил тёмные очки, придававшие ему вид мистического заговорщика.

Говорят, в детстве он был хилым мальчуганом и плаксою; но истерическим упорством, работая на разных гимнастических аппаратах, Поплавский развил себе тяжёлые бицепсы и плечевые мускулы, что при впалой груди придавало ему несколько громоздкий вид.

В гневе он ругался, как ломовой извозчик, возмущённо и как-то неубедительно. Подчас грубый, он сам был точно без кожи и от иного прикосновения вскрикивал.

Влияние Поплавского в конце двадцатых и в начале тридцатых годов на русском Монпарнасе было огромно. Какую бы ересь он не высказывал порою, в ней всегда просвечивала «творческая» ткань; послушав его, другие тоже начинали на время оригинально мыслить, даже спорили с ним. Это в первую очередь относится к разговорам Бориса. Когда-нибудь исследователь определит, до чего творчество наших критиков и философов после смерти Поплавского потускнело.

Его многие не любили при жизни, или так казалось. Постоянно спорили, клевали, наваливаясь скопом, завистливо придираясь, как полагается на Руси. А он, точно сильная ломовая лошадь, которую запрягли в лёгкий шарабан, налегал могучим плечом и вывозил нас из трясины неудачного собрания, доклада, даже нищей вечеринки…

В те времена «Чёрную Мадонну» или «Мечтали флаги»… повторяли на все лады не только в Париже, но и на «монпарнасах» Праги, Варшавы и Риги.

с.14-15

26 марта 2003

История про Поплавского — ещё одна

Поплавский вдруг увлёкся православною службою. Он не следовал за модою, а сам её устанавливал. Постился, молился, плавал и поднимал тяжести до изнеможения, хлопотал над гимнастическими аппаратами, убивавшими плоть, но, о чудо, развивавшими мышцы. Он сочинял для себя нечто, похожее на вериги, а пока приходил на Монпарнас, щёлкая трудной машинкой для ручных упражнений проговел всерьёз весь Великий Пост, так что его в кафе почти не видели.

— Фу ты дьявол, — отдувался он удовлетворённо. — Это тебе не латинские книксены — отстоять русскую службу.

Тогда все увлекались парижской школой православия, как несколько позднее кинулись в масонство…

Поплавского масонство всегда волновало и притягивало; он проповедовал, что мы живём в эпоху тайных союзов и надо объединяться, пока не наступила кромешная тьма. Но «генералы» ему не верили — характер неподходящий! Во всяком случае, несмотря на все хлопоты и истерики, в масоны его не пропустили. Пусю (Борис Закович — В.Б.) приняли вместе с десятком других энтузиастов.

«Софиев и Терапиано ещё до того числились вольными каменщиками разных толков. Осоргин собрал ложу, кажется, Северных братьев. Теософы, антропософы имели свои ячейки. Понемногу все объединились: архиправые кинулись в ложи, надеясь изнутри овладеть Троей. (Во Франции, разумеется, масонство вполне легальная организация)». с. 25–26

Кстати, именно в этот момент Поплавский начал «принюхиваться».

26 марта 2003

История про Поплавского. Третья

Создаётся впечатление, что все уважающие себя эмигранты были масонами. Особенно люди молодые и среднего возраста — Газданов, Осоргин, молодой Терапиано и проч. и проч.

Понятно, что масонство тогда имело особый привкус, очищенный в общем сознании от приставки "жидо-".

У нас ведь сейчас кому скажешь ро масонов — хитро улыбнётся русский человек, прищурится и подмигнёт:

— Жидо? Жидо, да?

Так вот, есть несколько конспирологических мотиваций — первая, наиболее, общая, это "Казус Моцарта". В эмиграции уныло, горек её хлеб, и, главное, его мало.

Вторая мотивация куда интереснее — если в начале двадцатых можно было мечтать о скором падении большевиков, то после нужно было либо вернуться — "я не таракан, в кухонном ведре плавать не буду", либо выращивать смысл на чужой земле.

Тогда ещё была проблема "ассимилироваться-не ассимилироваться".

И стержень, смысл проявлялся в масонских собраниях.

Это переплавленная традиция учительства русской литературы.

27 марта 2003

История про ёлку

Безобразие. Воспользовавшись моей болезнью и беспомощным состоянием, мои домашние выкинули ёлку.

29 марта 2003

История про Калининград

Дорогие друзья, проживающие в славном городе Кенигсберге/Калининграде, не расскажите ли вы на какую погоду можно рассчитывать в ваших краях, если я приеду туда в четверг на этой неделе.

Вопрос одежды, так сказать. Может, у вас нужен зонтик или что ещё?

31 марта 2003

История про завтрашний день

Всё как-то напряглось в ожидании завтрашнего дня. Все задумались об остроумии и юморе.

Больше всего люди стараются не надуть кого-нибудь, а не опростоволосится самим. Поэтому надвигается день переспрашиваний и уточнений.

Двинутся по улицам тысячи граждан с обсыпанными мелом спинами, тысячи кнопок лягут на конторские и школьные стулья, мы узнаем о том, что Главный Бородатый Злодей живёт в Малаховке и женщина, которая чистила говорящую рыбу родила негра с двумя головами.

И всё же, лучшие шутники были люди серьезные, давно описанные в литературе. Они "шутили только раз в году — первого апреля. Да и в этот день веселых забав и радостных мистификаций они оперировали только одной печальной шуткой: фабриковали на машинке фальшивый приказ об увольнении Кукушкинда и клали ему на стол. И каждый раз в течение семи лет старик хватался за сердце, что очень всех потешало".

31 марта 2003

История про стихи, которые я видел сегодня в метро

Последнее — чистый дзен. Да-да-да.

01 апреля 2003

История про носопрыга

Гордон показывает носопрыга. Носопрыг похож на перевёрнутого зайца.

Но, что самое удивительное, я этого носопрыга видел — в старых номерах "Науки и Жизни".. А, может, в "Знание — сила" — был там чудесный раздел "Академия Весёлых Наук".

Если кто помнит этого носопрыга, раскажите мне. Пожалуйста.

01 апреля 2003

История о призраках

Я вернулся в Москву несколько потрёпанный, но про своё странствие я расскажу потом. А сначала речь пойдёт о призраках.

Несколько лет назад я застрял на далёком аэродроме и ждал того, как уйдёт туман. Аэродром был горный, с короткой ВПП, обрывавшейся в ущелье. Самолёты там взлетали и садились рискованно, будто на авианосец. Какие-то местные люди говорили при этом:

— Ничего, не бойтесь, дескать, вон там, внизу, всего один лежит…

Действительно в глубине ущелья валялись не обломки, а не имеющие отношения к какой-либо форме обрывки самолёта. Ещё один, двухмоторный мул лежал на брюхе с гнутыми винтами рядом с полосой. Название авиакомпании на его фюзеляже было замазано белой краской. Но делать было нечего — надо лететь.

А пока я сидел в едальне за столом, сидел в обнимку с тонгом — так звалась хмельная брага с соломиной, тонущей одним концом в огромной чаше. Делался тонг из terminated milled (цитата из меню), заливался кипятком и настаивался несколько минут.

Пока, в ожидании жужжания в небе, я проводил время за чтением Книги. Эта Книга, видать, была оставлена или забыта кем-то из лётчиков — страницы Книги были полы аэрофотосъёмкой. Название зыбко хранится в моей памяти — что-то вроде "Англия с высоты птичьего полёта".

Главное в другом — на фотографиях в разворот страницы среди холмов и полей современной Англии проступали следы древней жизни. Посреди ровного пространства виднелись квадраты и прямоугольники. Это были тени домов тысячелетней давности. Иначе в местах исчезнувших поселений росла трава, иначе проседала земля, по-другому таял снег и высыхала земля.

И только с птичьего полёта можно было увидеть эти картины. Только поднявшись, отстранившись и отстранишись, человек, забредший в английские луга не ощущал разницы, он был бесчувственен, будто обыватель, что не слышал никогда в спину: "Шаг вправо, шаг влево…"

Он делал шаг вправо и делал — влево, но как геометрический плоскатик, оставался в своём времени.

Он не знал того, что на восходе и на закате несуществующие здания отбрасывали свои тени — из этих теней складывались города и деревни. Было это наглядной иллюстрацией к метафоре Павича, который писал о том, что ещё несколько дней после пожара дома сожжённой хазарской столицы отбрасывали тень.

Итак, римские дороги неожиданно обнаруживались среди овса. Следы замков и мостов возникали около рек. Стоит ли говорить, что я так и не нашёл следов этой книги в следующей за отлётом жизни.

Как-то странно трансформировала меня эти картины. Будто подняли меня над землёй, а потом снова опустили пониже, между сельсоветом и будкой сортира. Но ничего в мире не пропадает, ничто не растворяется в земле, и от всего есть свои следы.

И вот, то место, откуда я вернулся сейчас, было таким же — со следами бывшей цивилизации, чего-то зыбкого чужого, доставшегося странно, будто нежданное чужое наследство.

И обсаженные деревьями узкие дороги там вели к несуществующим фольваркам, так же, как видимые только с воздуха ригоры и финесы.

09 апреля 2003

История про ресторан на берегу

Было ветрено и волны с перехлёстом. В придуманной стране настала непогода. Преодолевая сопротивление ветра, мы вышли на набережную — там грохотало море, был шторм. Летела с неба смесь воды и снега, а в ресторане на набережной пылал камин, говорили тихо и барашки на море существовали только в десятке картин.

Там странным образом играла музыка — аранжированная мелодия "Тёмной ночи" сменялась такой же приглушённой и изменённой ламбадой — обе они были превращены в нечто довоенное, привязанное к местности.

Я думал, что вот сейчас отворится дверь, и чуть поскрипывая хромовыми сапогами, войдёт в зал молодой офицер Люфтваффе со стеком в руке.

Поэтому, вернувшись домой, я отменил классическое литературоведение.

Извините, если кого обидел.

10 апреля 2003

История про математику

Но тогда, под шум шторма, разговор шёл про математику. Трое из присутствующих за столом понимали в ней толк, а я помнил её вкус. Итак, мне рассказали, как написалась статья для одного журнала о математическом конгрессе в Пекине и присуждении премии Филдса. Популярная статья была написана, но редактор остался недоволен текстом — он предложил его дополнить. Нужно было пересказать вкратце идеи лауреатов. И оказалось, что их совершенно невозможно пересказать.

Невозможно было объяснить то, за что были присуждены высшие математические награды — и не тупому человеку, а человеку вполне образованному — то есть, потенциальному читателю.

И я хоть и был испорчен математикой, тоже не подлежал инициализации. Потому как надо было быть специалистом — причём довольно узким, в рамках какой-нибудь алгебраической геометрии. Была пройдена какая-то грань и знание стало недостижимым. Поэтому я поверил на слово, поскольку ещё в давние времена читал знаменитую фразу о том, что математика в своей основе есть только цепочка тавтологий. то есть о том, что "математическое доказательство есть тавтологическое преобразование определений и других лингвистических правил. То есть, процесс математического доказательства не должен привносить ничего такого, что не содержалось бы в посылках".

Это погружение в дискуссию почти столетней давности мы тоже обсуждали за грогом и водкой, но я уже думал о другом.

Собственно, о кризисе литературоведения — не о том большом кризисе, что тоже обсуждался рьяно, а о том, что я наблюдал, посещая разнообразные конференции.

Я думал, что вот произойдёт, если обнаружится новый автограф Пушкина, какая-нибудь долговая расписка купцу Синдерюшкину за три аршина аглицкого сукна — долг, разумеется, невозвращён. Оттого она и обнаружена только сейчас в случайных бумагах на случайном чердаке дома по Нижней Синдерюшкинской, которой только что возвращено историческое название.

И вот, этот автограф выводил на широкую дорогу дюжину академических попрошаек. При этом, п…

12 апреля 2003

История про литературоведение

…При этом, понятно, что собственно к Пушкину в массовом сознании вся эта информация мало что прибавляет — и к образу Пушкина, и к его текстам ничего не прибавляет тоже.

Но это быза для трёх грантов, полутора диссертаций и десятка статей об имущественном положении поэта, степени влияния достатка на творчество, etc.

Но Пушкина на всех не хватает, в оборот уже идут не только писатели второго и третьего ряда, но и загадочная литературная шваль, плодовитая, многочисленная, та, о которой Ильф замечал, что она пишет одним почерком.

Общество загадочным способом оплачивает эти экзерсисы, но, понятно, что это просто способ утилизации денег. Однако, этот способ потратить деньги куда лучше колониальных войн — что и говорить.

Поэтому из литературоведения выветрился дух весёлой науки. И тут два пути — анализ современных писателей, используя академический инструментарий, анализирование Пелевина с помощью той техники, что использовалась для описания Тургенева и Толстого, или путь саморефлексии — человек, отчитавший достаточно большой корпус текстов, может назначить себя легитимным проповедником и говорить о собственных впечатленииях от прочтения классики и современности.

Можно выдать это прочтение за модальную истину (чаще всего это так и бывает), а можно произвести небольшую революцию, заявив о тождественности нового литературоведения и саморефлексии.

Я посетил достаточное количество литературных конференций, и лет мне не так уж мало, но ничего кроме этих двух путей я не увидел. знание моё профанично, голос мой не громок, но я откровенен.

После этих высокопарных размышлений я, впрочем, устал и пошёл смотреть на красивую женщину-докладчицу — на то, как она поправляет причёску и улыбается в зал.

13 апреля 2003

История про масона

Восточная Пруссия есть место странное, поделённое, потому что границы менялись там часто. Часть её стала Польшей (это русское сознание часто упускает), часть Россией — как странное напоминание о нескольких годах русской власти, когда даже Кант, кажется, присягнул российской короне. В общем, это место Коперника, Канта, Эрнст Гофмана. Для одних — сон о потерянной Родине, для поляков, литовцев и русских — недавнее приобретение.

Конечно, в Восточной Пруссии немало городов, но, рикошетируя от границ, повествование всё время возвращается к Кёнигсбергу. Город Канта и топологической загадки Бесселя: "Можно ли пройти по семи мостам через Прегель, не проходя ни по одному из них дважды?".

Город, про который один Герой Советского Союза, лётчик говорил: "Если задумал уезжать, то куда угодно, только не в Калининград! Понимаешь, я в гостинице "Москва" спать не мог — голоса! Понимаешь: в номере, где я совсем один! Немецкие голоса! И ещё это город, где люди на улице всё время оглядываются… Откуда я знаю, почему? Идёт, и оглянется; идёт и оглянется!..".

А я жил в этой гостинице с длинными коридорами и сотнями номеров. Голосов не слышал, но удивлялся гостинице как сказочному месту — с длинными разноуровневыми коридорами и запутанными переходами. Один мой спутник был похож на большого неухоженного гнома-переростка. Другой был патологическим антикоммунистом, настоящим жидомасоном (понятие это здесь было безоценочным, потому что он оказался настоящим членом какой-то немецкой масонской ложи). Начинаешь от такого общения проникаться пониманием к воззрениям моего русофила-одноклассника. Этот мой спутник, (не одноклассник) железнодорожного белья он не брал из экономии, а в одиночестве жевал свой бутербродик. "Может надо было ему начать половую жизнь?" — бормотал я про себя. — "Может, это всё поправило бы?". Я ехал с ними в поезде и вспоминал другую историю. Раньше почти на каждой железнодорожной станции у поездов дальнего следования встречался такой дед, который якобы просто прогуливался в числе прочих пассажиров, но приблизившись вплотную вдруг быстро выдыхал в лицо вместе с запахом перегара: "Парень, купи, а?! Три штуки — за рубль (вытаскивал из-за пазухи три солёных огурца в дырявом замызганном пакете). У бабки украл. Бери скорей — сейчас ведь бабка хватится и сюда прибежит"…

Куда он теперь подевался, а?

13 апреля 2003

История про концерт

В один из приездов в Кёнигсберг пришли мы на бывшую виллу Коха. В ней теперь была музыкальная школа с невнятным музеем Глиера. Напротив была городская дача для высшего морского командования. Начальница показывала нам эту дачу из окна и говорила:

— Хо-хо! Я знакома с комендантом этого дома…

При этом лицо её принимало какое-то задорное выражение.

Так, пришли мы на концерт. Пришли ещё какие-то мордатые дети-бандиты. Пыхтя, забились они на свободные места. И для них и для нас сыграли "Два гренадёра". Шаляпина не нашлось, и вот Шаляпина заменили виолончелью. Вышла настоящая преподавательница — сушёная, с лошадиным лицом, в больших круглых очках, вышла и вторая — симпатичная, похожая на вечную ученицу. Она-то, собственно, своей виолончелью и заменяла шаляпинский голос. Зачем я всё это запоминал — непонятно. Видать, мне это важно было. А тогда мне — что опус № 3, что опус № 4 — всё едино. Что хочешь скажи, я на всё согласный. Покладистый потому что. Какая-то странная фраза крутилась у меня в голове — "Нотной грамоты знал хорошо" — как будто из воинской аттестации.

На каждом концерте, кстати, должен присутствовать человек, который отчётливо чихает и кашляет. В тот раз это был я. Но дела были сделаны, и я снова наблюдал дорогу.

13 апреля 2003

История про Газданова

…И вот, смотрел я на то, как в Вильнюсе международный путь отгорожен сеточкой-рабицей в стальных рамках, напоминающей забор на дачных участках. Считал столбы и шпалы, между делом думал про Александра Невского. Нет, вернее, про зарубежного писателя Газданова и историю вообще. Один из героев Газданова, кажется в "Возвращении Будды", рассказывал, что писал статью на заказ. Он писал её даже не для журналиста, сосватавшего ему эту работу, а для какого-то не очень образованного французского депутата — "До заключительных страниц мне ещё было далеко, и я думал о Вестфальском мире с неменьшим нетерпением, чем Ришелье, но с той разницей, что мне были известны его последствия, которых французский кардинал, как впрочем, любой его современник, предвидеть не мог, и в свете которых вся политика Франции начала семнадцатого столетия приобретала совершенно иное значение, чем то, которое предавал ей сам кардинал, и Père Joseph, страшный своим личным бескорыстием, по крайней мере внешним. Но чем больше я думал об этом старике, босом капуцине, тем больше мне казалось несомненным утверждение одного из историков этого периода, который писал, что самые опасные люди в политике — это те, кто презирает непосредственные выгоды своего положения, кто не стремится ни к личному обогащению, ни к удовлетворению классических страстей и чья индивидуальность находит своё выражение в защите ой или иной идеи, той или иной исторической концепции". Потом к герою приходила женщина, знакомство с которой двух персонаже приводило к смерти, а самого героя к недолгому тюремному заключению, повествование уводило свой фокус в сторону от исторических штудий, но, тем не менее, у меня в памяти эта газдановская история навязчиво ассоциировалась с моим всматриванием в новгородского выбранного князя. Я не сильно любил Газданова, его долгие периоды казались мне мужским воплощением Франсуазы Саган. Газданов с его плавным течением речи, почти бюрократическими периодами, казался мне идеальным чтением на ночь. Гостиница или международный вагон, мы миновали три границы, таможенники ушли, чай выпит, только тонко звенит пресловутая ложечка в тонком пустом стакане. Время хорошей беллетристики.

13 апреля 2003

Старая история про Газданова

Однако, давным уже кажется давно, нужно мне было изложить на бумаге какие-то соображения о русской истории того времени, когда собирались на ледяных полях толпы людей по несколько сот человек и принимались тыкать друг друга плохо заточенным железом. Впрочем, чаще они просто колошматили таких же людей, своих недругов, обычными дубинами.

Я сидел дома, и друзья бренчали пивным стеклом в моей прихожей по вечерам. Но утром я опять возвращался к Александру Невскому, и мне казалось что вглядывание в его фигуру, которая была вовсе не его фигурой, а одной из многих в кровавой мешанине картинке, сопутствовавшей Лавретьевской летописи, мне казалось, что это был на самом деле мелкий и хитрый князёк, жестокий и коварный. Слова "на самом деле" из неоправданных и рисковых уже казались мне справедливыми.

Я придумал уже название "Орден Александра Невского", в этом названии бился отзвук Тевтонского ордена и боевой советской награды, которую давали за маленькое успешное сражение.

И я вспоминал эти истории, потому что действительно читал Газданова в поезде, кругом были зимние леса. Пахло железной дорогой — углём и снегом, шпалами и сыростью. На полу купе происходила битва ботинок, что принадлежали моим попутчикам. Битва происходила среди пересечённой местности скомканного половика, а я шелестел страницами при слабом потаённом свете…

У Газданова в романе об Эвелине было написано: "Она пила только крепкие напитки, у неё была необыкновенная сопротивляемость опьянению, объясняющаяся, я думаю, долгой тренировкой и пребыванием в англосаксонских странах".

Герой, сидя в медитативной пустоте своей парижской квартиры рассуждал:

"Я думал о неудобствах, вызываемых присутствием Эвелины. Все оказывались пострадавшими в той или иной степени — все, кроме Эвелины, никто из нас не мог ей сопротивляться и никто не думал этого делать. Она могла быть утомительна и несносна, но никто из нас никогда не сказал ей ни одного резкого слова и не отказал ей ни в одном требовании. Никто из нас не понимал, почему мы это делали. По отношению к ней мы вели себя так, будто имели дело с каким-то отрицательным божеством, которое не следует раздражать ни в коем случае — и тогда, может быть, оно растворится и исчезнет".

Это было похоже на девушку, которую я знал, казалось, давным-давно.

13 апреля 2003

История снова про математику

И я, как в замкнутом кругу крутился в сплетении несуществующих мостов — Kramer-Brucke лавочного, зелёного Grune Brucke, потрошкового Kottel-Brucke, Schmiede-Brucke кузнечного, деревянного Holz-Brucke, высокого Hohe-Brucke и Honig-Brucke медового.

И даже восьмой, искусственно построенный Kaiser-Brucke не помогал делу… А ведь загадка давно решена, посрамив топологию — мосты сожжены, а через Прегель, транссексуализировавшийся в Преголю, перекинута бетонная эстакада.

13 апреля 2003

История про музей сексуальных культур

Не помню, рассказывал ли я эту историю. Но, на всякий случай расскажу ещё раз. В одном губернском городе сопредельной страны музей сексуальных культур. Шёл себе по улице — смотрю: вывеска. Музей, типа. Культур-мультур.

Очень хорошо — я прошёл во двор, пробрался между гаражами, обогнул лужу. Поднялся на крыльцо, подёргал ручку. Заперто. Потом, разговаривая с местными жителями, вспомнил об этом музее.

— Сходи, — говорят, всё равно сходи. Интересно там. Мы тоже несколько раз ходили — повезло с третьего. Там с расписанием сложнее, чем с менструальным циклом.

Ну и пошёл. Взял, правда, с собой одного своего коллегу с его походно-полевой женой. Принялись мы смотреть на фотографии трахающихся лис, которые были сцеплены как тяни-толкай и затравленно смотрели в объектив. Черепах на этих фотографиях вытягивал голову и кусал свою товарку за вываленную бессильно шею. Пингвины были как всегда комичны, змеи сворачивались в абстрактный клубок проволоки. Неизвестно кто, розовый и пупырчатый, жил под водой и, видать, тоже спаривался.

Впрочем, возможно, он просто занимался онанизмом.

Рядом стояла скульптура ракетчицы — девушка обнимала аэродинамический предмет с неё ростом, к которому больше подходило название "девичья мечта".

Японцы выдрючивались, китайцы выкобенивались, Запад выделывался. Славяне до поры хранили гордое молчание, но потом я обнаружил в отдельном зале незалежный магический амулет — настоящий украинский трёхчлен. Был он не очень велик, но зато внушителен — настоящий трёхглавый хрен, найденный на раскопках где-то под Днепропетровском. Я сравнил его с государственным гербом на гривне и побрёл дальше — мимо техногенных существ Хаджиме Сароямы и плейбойских чулок Оливии де Бернардье. Чё я там не видел — как украинский волк парит бабушку? Как внучка спрашивает старуху: "От чего у тебя бабушка, такие большие глаза"? Чё, не видел я акварельной порнографии девятнадцатого века — в кружевах и комканных нижних юбках?

Тем более, румяный молодой человек, ухватив свою барышню за руку, растворился в темноте. Он нашёл правильное решение, а мне грозила судьба подводного жителя.

Нечего мне было там делать, тем более пугала меня висевшая надо всеми этими экспонатами надувная резиновая баба — с раскрытым от ужаса ртом.

15 апреля 2003

История про ромашки (начало издалека, по просьбе товарищей)

…Ручьи текли под каменными осыпями, отзываясь прозрачным шелестом на наше тяжелое дыхание.

Я раздвигал руками упругий стланик, отворачивал лицо от его ударов, снова убирал с пути ветки, нащупывая место для постановки ноги, чудом сохранял равновесие в объятиях этих странных деревьев-кустов и всё же шагал вперёд.

Наконец, мы выбирались на старые гари, где росла сорная берёза, дерево пепелищ.

Через неделю мы вышли на плато, с четырёх сторон окружённое гребнями скал. Воздух был сер, были серы дальние и ближние горы, была серой, но чистой и ледяной, вода в озере. Цвет этого мира был — серый. В таких местах буддийские монахи ставили монастыри. Наше дыхание прерывалось от усталости и приобщённости к этой серой тайне, нет, не от знания, а от присутствия у Озера.

Однажды мы заснули под шум моросящего дождя, а, проснувшись в сереющем рассвете, увидели, что палатка стоит среди потоков воды. Спешно собравшись, по пояс в реке, которая уже начинала глухо ворочать камни, нужно было перебраться на другой берег. Дождь всё лил, и то, что казалось вечно сухим и прочным, было размыто, затоплено мутной водой.

Земля под ногами, небо и тайга менялись каждый день.

На берегу пресного моря мы нашли серный источник и лежали в нём под светом полной луны. Температура в озерке, расположившемся прямо в гальке прибоя зависела от прилива.

Кусты вокруг были повязаны разноцветными ленточками, следами бурятской веры.

Грея кости, старшее поколение обсуждало прокладку Северо-Муйского тоннеля, а младшее внимательно слушало.

Нас учили, и это было — хорошо.

По дороге домой мы искали печатного слова. Дорога была — пять дней, а когда ещё мы ехали на восток, было прочитано всё имевшееся в запасе.

15 апреля 2003

История про ромашки (2) — по просьбе товарищей

Скоро мы в третий раз жадно перечитывали газету "Забайкальский Комсомолец".

И вот, о радость, кто-то из нас стащил из соседнего купе журнал "Здоровье". Целый день мы читали этот журнал, зная наверняка, что в его середине обязательно существовала статья о морали и нравственности. Иначе говоря, о половом воспитании. Известно так же, что такие статьи сопровождались нравственным снимком: полутёмная комната, где лежит, отвернувшись к стене очаровательная (это видно по ногам) девушка, а рядом её с ней, комкая в руке платочек, пригорюнилась её мать.

Добросовестно прочитав статьи о геморрое и плоскостопии, будто объедая края булочки с повидлом, мы приступили к главному.

Свершилось: мы обнаружили следующий сюжет. Девочка обратилась к гинекологу за направлением на аборт. Когда же врач спросила её об отце, она, улыбнувшись, сказала: "Не знаю, мы играли в "ромашку"".

Дальше говорилось о том, что если заниматься спортом и активной комсомольской работой, то подобного конфуза никогда не выйдет.

Мои спутники подняли головы и переглянулись, а я увидел, что мой друг предусмотрительно сбежал в туалет.

Учёные мужи как-то странно натопорщились на меня и произнесли замогильно:

— Ну-у-у, рассказывай…

15 апреля 2003

История, рассказанная по просьбам товарищей (3)

…Тщетно я пытался убедить их в своей неинформированности.

Оправдания лишь усугубляли моё положение. Мы всю оставшуюся дорогу гадали о сути этой фантастической игры.

Отправными пунктами были наличие процесса, внешний вид цветка ромашки и мысль о том, что девочка проиграла.

То, что выдали на гора технократические мозги, я не рисковал поведать даже в мужским компаниям.

Но как-то навстречу из троллейбуса вывалилась толпа моих приятелей. Вместе с ними я отправился есть пончики. Стоя в очереди с известным знатоком вопроса, я, как бы невзначай толкнув его локтем, спросил:

— Женя, а не знаешь ли ты, что такое "игра в ромашку"?

Женя произнёс, вытягивая слова как макароны из тарелки:

— Ну-у, не знаю, это, кажется, когда все собираются и пробуют, у кого лучше получится… Ну, кто кричит громче, что ли…

Я понял, что мой собеседник некомпетентен. Впрочем, и другие мои знакомые ничего не могли сказать по этому поводу. Делились они на три категории: недоумённо вопрошающих, а что, дескать, это не тогда, когда отрывают лепесточки, любит не любит, и всё такое прочее? — с ними я просто не разговаривал, людей, не имеющих чёткого представления об этом важном вопросе, таких же, как мой пончиковый знакомец, и третьих…

Третьи были хуже всех, в ответ они наклоняли голову, снизу заглядывали в глаза, и, произнеся в ответ долгое "аа-а-ааа", уходили.

Но…

16 апреля 2003

История. рассказанная по просьбе товарищей (4)

…Надо было искать игрока. Но игрока не было. Перед самым отъездом на картофельные работы я случайно зашел в гости к моей однокласснице. Эта внушительная дама, разливая чай, на мой осторожный и вкрадчивый вопрос искренне удивилась:

— Ка-ак, ты не знаешь?!! Помнишь Ирочку, так она же у нас из восьмого вылетела из-за "ромашки"!

И моя одноклассница, будучи дипломницей строительного института, разъяснила мне суть дела, употребив всею прелесть производственного жаргона.

— Представь себе, — сказала она, — Ромашка состоит из двух частей. Это статор, часть неподвижная, и ротор, движущаяся часть. И…

17 апреля 2003

История про чужую историю

Среди историй, сопровождающих меня по жизни, есть следующая: "Если говорить о днях за днями и представить себе, кто же они такие и как они выглядят — любящие нас, то каждый может нарисовать себе картинку с сюжетом. Картинка совсем несложная. Нужно только на время уподобиться, например, жар-птице: не сказочной, конечно, жар-птице, а обычной и простенькой жар-птичке из покупных, у которой родичи и любящие нас люди выдёргивают яркие перья. ни стоят вокруг тебя и выдёргивают. Ты топчешься на асфальте, на серой ровной площадке. а они топчутся тоже и проделывают своё не спеша, — они дёргают с некоторым перерывом во времени, как и положено, впрочем, дёргать.

По ощущению это напоминает укол, — но не острый, не сильный, потому что кожа не протыкается и болевое ощущение возникает вроде бы вовне. Однако, прежде чем выдернуть перо, они тянут его, и это больно, и ты весь напрягаешься и даже делаешь уступчивые шаг-два в их сторону, и перо удерживается на миг, но они тянут и тянут, — и вот пера нет. Они его как-то очень ловко выдёргивают. ты важно поворачиваешь жар-птичью голову, попросту говоря, маленькую птичью, куриную свою головку чтобы осердиться, а в эту минуту сзади вновь болевой укол и вновь нет пера, — и теперь ты вроде как топчешься в серединке, а вот они тебя ощипывают.

— Вы спятили, что ли! — сердито говоришь ты и хочешь возмутиться, как же так — вот, мол, перья были; живые, мол, перья, немного даже красивые, — но штука в том, что к тому времени, когда ты надумал возмущаться, перьев уже маловато, сквозь редкое оперенье дует и чувствуется ветерок, холодит кожу, и оставшиеся перья колышутся на тебе уже как случайные. "Да что же делаете?" — озлённо выкрикиваешь ты, потому что сзади вновь кто-то выдернул пёрышки, сестра или мать. Они не молчат. Они тебе говорят, они объясняют: перо тебе мешало, пойми, родной, и поверь — оно тебе здорово мешало. А сзади теперь подбираются к твоему хвосту товарищи по работе и верные друзья. Они пристраиваются, прицеливаются, и каждый из них выжидает свою минуту… Тебе вдруг становится холодно. Достаточно холодно, чтобы оглянуться на этот раз повнимательнее, но когда ты поворачиваешь птичью свою головку, ты видищь свою спину и видишь, что на этот раз ты мог бы уже и не оглядываться: ты гол. Ты стоишь, посиневшая птица в пупырышках, жалкая и нагая, как сама нагота, а они топчутся вокруг и недоумённо пееглядываются: экий он голый и как же, мол, это у него в жизни так вышло.

Впрочем, они начинают сочувствовать и даже соревнуются в сочувствии — кто получше, а кто поплоше, они уже вроде как выдёргивают собственные перья — по одному, по два и бросают на тебя, как бросают на бедность. Некоторые даже пытаются в азарте воткнуть тебе их в кожу, врастить, но дарованное перо повисает боком, криво, оно кренится, оно топорщится, и в итоге не торчит, а как-то лежит на тебе… Они набрасывают на тебя перья, как набрасывают от щедрот, и тебе вроде бы не голо вроде бы удобно и тепло — всё же это лучше, чем ничего всё же сегодня ветрено, а завтра дождь; так и живёшь, так и идёт время.

Но вот некая глупость ударяет тебя в голову, и ты, издав птичий крик, начинаешь судорожно выбираться из-под этой горы перьев, как выбираются из-под соломы. Ты не хочешь быть, как есть, и не понимаешь, почему бы тебе не быть голым, если ты гол. Ты отбегаешь чуть в сторону и, голый, в пупырях, поёживаясь, топчешься. дрожа лапками, — а гора перьев, играющая красками и огнями, лежит сама по себе, — ты суетишься поодаль, и вот они бросаются на тебя и душат. как душат птицу в пупырях, голую и посиневшую, душат своими руками, не передоверяя этот труд никому; руки их любящие и тёплые; ты чувствуешь тепло птичьей своей шеей, и поэтому у тебя возникает надежда, что душат не всерьёз, — можно и потерпеть. Конечно, дышать трудно. Конечно, воздуха не хватает. Тебе непременно необходимо вздохнуть. Твоя куриная башка дёргается, глаза таращатся, ты делаешь натужное усилие, — и вот наконец, воздух всё же попадает в глотку. Но, увы, с другой стороны горла: они, оказывается, оторвали тебе голову".

30 апреля 2003

История про сны Березина № 86

"Сон про то, что я хочу понравиться каким-то почвенным писателям — и пишу научную работу о Льве Толстом и сверчках. Откуда-то известно, что Толстой очень любил сверчков. Поймает какого сверчка за свечкой — поднесёт к уху в кулаке — и слушает, слушает…. Щурится хитро, борода его ходит взад-вперёд.

Так вот, я пишу Толстом, хожу по библиотекам, разглядываю старинные фолианты о сверчках, где гравюры переложены пергаментной бумагой. И вот, надо встретиться с писателями-почвенниками, эти писатели мне по дружбе советуют встретиться с выжившим из ума старичком, что является специалистом по теме. То есть, он когда-то написал работу "Толстой и сверчки", а так же у него имеется несколько записей трелей сверчков, записанных на фонографе самим Толстым.

Я еду далеко загород. Там в высоком деревянном доме живёт старичок. Я уже проклинаю себя за выбор темы, но, всё же, вздохнув, стучу ему дверь. Старичок не пускает меня на порог, и говорит со мной стоя сверху — на последней ступеньке крыльца. Он сразу начинает смеяться надо мной, кривляться в манере деревенского дурки, такого, каким притворялся Клюев.

Но шутит он зло, я со второй фразы я чувствую желание повернуться и уйти — но несколько раз ещё пропускаю мимо ушей его злобные и хамские слова.

— Понял вас, — говорю я, наконец, — понял. Спасибо, что помогли, разворачиваюсь и слышу в спину:

— Поезжай на автобусе в Миусово, но сойди в Девулино. И там иди к оврагу…

Я понимаю, что этим самым своим возмущением я прошёл испытание старичка. И он, сделав выбор в пользу моего возмущения, решился и рассказал мне главную тайну — то место, где живёт Особенный Сверчок.

Этот Сверчок знал ещё графа Толстого, и Толстой передал ему Сакральное знание.

Я шагаю по дороге к станции, понимая, что сейчас надо ехать на поезде, а потом искать автобус на Миусово… И будет мне счастье".

05 мая 2003

История про сны Березина № 87

"Приснился сон про огромную квартиру, в которой время в каждой комнате идёт по-своему.

Я живу в этой квартире вместе со своей матушкой. Комнат там не так много — четыре и большой длинный коридор. Стилистически понятно, что действие происходит в Ленинграде.

Я вместе с матушкой занимаюсь приборкой — и вот, в одной из комнат обнаруживается высокая, под потолок поленница. Дрова, понятное дело, остались ещё с блокады.

В другой комнате, точно такой же стеной лежат книги. Внезапно на кухне начинает говорить радио — передаёт марши, те самые марши, что "молодость нашей страны".

Но так же внезапно марши прерываются, и радио вступает со мной в диалог.

— Какой же сейчас год? — спрашиваю я радио.

— Ну, мальчик, догадайся сам, — отвечает радио строгим женским голосом. — Вот, например, Днепрогэс заработал.

Я понимаю, что на мне высокие чулки и штаны на лямках. И идут не тридцатые, а в каком году восстановили Днепрогэс, я не знаю.

— Сорок пятый? Сорок шестой? — гадаю я.

Внезапно отовсюду начинает лить вода — и тут же в квартиру стучит сантехник.

Всё это совершенно непонятно — наверху у соседей жизнь течёт обычным чередом. Вода течёт из середины пятидесятых — это вода будущего потопа".

05 мая 2003

История про котов № 1

Несколько лет назад я довольно долго был в печали, потому что от меня ушёл кот. И вряд ли, думал я, он вернётся.

Кот этот был странный, большой и абсолютно чёрный. Тут надо сказать, что я не знаю, люблю ли кошек. Ничего не знаю я насчёт кошек. Потому как всегда имел дело только с котами.

И, казалось мне всегда, что домашние звери должны приходить в жизнь случайно, как люди. Поэтому и коты у меня появлялись случайно.

Одного, старого, я получил в наследство, будто сын мельника. Сапог у этого кота, правда, не было. Зато уже был замок — огромная квартира, временно, но безраздельно принадлежавшая попавшему в наследство коту. И теперь ещё я живу в этом замке с кривыми стенами и скрипучими полами. Но наследный кот давно умер и похоронен у лесного пруда.

А второй, тот, что жил со мной потом, сам вышел из того самого леса и сказал:

— Буду у вас жить.

В моём доме, кроме постоянно живущих котов, были непостоянно жившие мыши. Потом мыши ушли. Видимо, им не понравилась водолазная участь их сестёр и братьев, пустившихся в изучение мирового океана прямиком через унитаз. Прежний мой старый кот боялся мышей. Как-то я принёс ему мышь, попавшуюся в мышеловку. Он недоверчиво посмотрел на неё, склонив голову. В этот момент мышь взмахнула хвостом и хлопнула мышеловкой об пол. Кот прыгнул на шкаф и больше в тот день не показывался.

Эта история не только история про кота. Это история мужественной мыши, заслужившей свободу. Но на самом деле это куда более важная история, чем может показаться. Это история по то, как мышь ловит кота.

Дело в том, что суть погони в постоянной перемене мест. В том, что беглец и ловец постоянно меняются местами.

06 мая 2003

История про котов № 2

Итак, новый кот вышел он из леса и сказал: "Буду у вас жить". Не в вопросительном, а оповещающем смысле. Это был лесной кот. И, что немаловажно, не кастрированный. Получил кот имя Василий II Тёмный. Вскоре, впрочем, переименован он был в Василия II Пыльного. Не мог Василий Второй оставить своих лесных привычек — валялся по пыльному полу будто по экологически чистой траве, собирая при этом на себя всякую грязь. Особой любовью пользовался Василий Второй у женщин — они хватали его и тут же начинали жмакать и пуськать.

Однажды он оцарапал руку девушке, которая жмакала его особенно неутомимо. За этой девушкой я долго и безрезультатно ухаживал, и, когда она после этого случая перестала заходить, пришлось мне напиться. В результате мы с Василием устроили даже пьяный дебош. Налил я ему валерьянки в пробочку, а себе — коньяку. Василий оказался буйным во хмелю, начал драться. Я провёл приём "бросок через бедро", и кот улетел в коридор. Меня на следующий день спросили друзья:

— Чё это ты в крови?

— Да вот, — отвечал я. — Устроил пьяный дебош с котом.

— Из-за чего? — спрашивали они не отставая.

— Из-за женщины.

Несмотря на это у нас с котом установилась некая связь.

И вот этот толстый и домашний кот вышел вместе со мной из дома, а, выйдя из дома, увидел кошку и погнал за ней. Вылез из шлейки пошёл знакомится. Давно с кошками, значит, не общался. Судьба позвала его вперёд.

Сначала-то, правда, за день до этого, ко мне влетел мокрый голубь. Впрочем, не влетел, а впал как-то во время дождя, что стоял стеной за окном. Впал голубь и сел на руку.

Я давно знал, что есть такая примета — влетит птица, значит, к смерти. Здесь я продолжаю тему охоты, то есть жизни и смерти, движения к западне, птички к клетке. Жизнь-смерть, любовь-морковь, голуби — птицы мира.

Сначала я по поводу неожиданного визита голубя несколько расстроился, однако потом мне сказали, что если птица начинает о стены биться, то это плохо. А вот если о стены не бьётся, то ничего, все будут живы.

Так этот голубь не то, что не рвался никуда, больше того — этого голубя я два часа выгнать не мог. Он залез под стул и выглядывал оттуда. Всё глазом косил. Даже кота моего этот мокрый голубь не боялся.

Кот смотрел на голубя задумчиво, всё размышлял, что ему, коту, нужно теперь сделать.

И вот голубь высох и прыгнул с карниза, на который в конце концов залез.

Меня потом спросили, не нагадил ли мне голубь на руку. Потому как, говорят, это к деньгам.

Я отвечал, что вроде — нет. Но тут не поймёшь. Он был таким мокрым, что вообще ничего понять было невозможно. Впрочем, рукав он мне всё же намочил — значит, всё же к деньгам, но — небольшим.

06 мая 2003

История про котов № 3

В результате на следующий день я лишился кота. При этом мой кот не умел нажимать кнопки на домофоне, что на двери в подъезде — обратно сам не явится. Можно сказать, что он был красив, только к жизни не очень приспособлен.

Мои чувства напоминали старый анекдот про встречу военных разведчиков — один из них рассказывает, что вот стал резидентом в Америке, работал в ООН, детей вот поднял, в органы устроил. Потом спрашивает другого:

— А ты как?

Тот отвечает:

— Вот работал в Африке пятнадцать лет… Только вот, случилась одна история… Выехал я на спецоперацию в джунгли, и там на меня напал огромный павиан. И сразу изнасиловал.

— Ну ничего, — успокаивает его приятель, — мы никому ничего не расскажем, а павиан — су-щество бессловесное. Небось, не напишет никуда.

Второй отвечает, роняя слёзы:

— Вот и я думаю — не напишет… И не позвонит…

Так и мой кот. Теперь оставалось на манер директора зоопарка, что я видел в давнем мультфильме про Братьев Колобков, приговаривать:

— Какой был кот, какой был кот!..

И тогда я даже напился и на потеху добропорядочным бюргерам горланил из окна:

— А не спеши кота хоронить, это никогда не поздно успеть… И не спеши закрыть ему глаза, он и так любил темноту…

Но, прошло несколько дней, и я поймал своего кота. Вышел из дома с твёрдой решимостью ловить котов и поймал.

Я сделал это с угрюмой сосредоточенностью, подобный персонажам классика:

Петров: Эй, Комаров! Давай ловить комаров!

Комаров: Нет, я к этому ещё не готов; Давай лучше ловить котов!

Итак, кот был пойман. Теперь, притихший, он сидел дома.

В ту же ночь приснился мне умерший дедушка. Был он одет в пальто с каракулевым воротником и в руке держал маленькую сумочку для провизии. Дед был уставшим, но, видимо, там, куда он попал, жизнь требовала не безмятежности, а какой-то хлопотливой пенсионной деятельности.

Видимо, ему досталось в ином мире продолжение того, чем он занимался в мире людей.

Мне было очень грустно, что дед мой озабочен какими-то бытовыми проблемами. Однако он говорил, что у него всё нормально, и живёт он очень даже неплохо.

Тут я начал предлагать ему помощь, и спрашивал — нельзя ли передать ему посылочку, собрать каких-нибудь продуктов. Дед отвечал, что нет, нельзя, да я и сам понимал неуместность и глупость своего предложения.

Но от встречи с ним, помимо грустного, у меня осталось особое впечатление — я понял, что деда не изменила даже смерть, и в загробном мире он живёт теми же привычными и поддерживающими жизнь заботами, что и раньше.

Перед этим, кстати, и исчез мой чёрный кот, а бутылка водки (которую очень любил дед) в морозильной камере моего холодильника оказалась практически пустой, хотя никто из неё не пил.

И у меня сложилось впечатление, что это кот уходил куда-то, отнёс туда водки и привёл от-туда деда встретиться.

А потом мы с дедом разошлись по своим домам, и жизнь потекла обычным чередом.

Только кот вскоре исчез — окончательно и бесповоротно, будто крылатые пограничники наглухо закрыли границу между тем миром и этим.

06 мая 2003

История про Буратино

— Штихели бывают разные, — бормотал нетрезвый герой известного фильма "Покровские ворота" — для тонких работ употребляется спецштихель, а…

Впрочем, этот персонаж имел дело больше с металлом, а, вернее, был универсальным специалистом. Штихель же, инструмент для гравирования, тонкий стальной стержень, срезанный под углом и заточенный, употребляется и для обработки дерева. Но разговор не только о нём. Разговор про дерево, что перестало расти, разговор, про царство спиленной охристой сосны и светлой ели, про красно-вишнёвую тяжёлую лиственницу, лёгкую пихту, что не имеет запаха, и про кедр, чья жёлто-розовая мякоть имеет запах ореха. Это белая мякоть берёзы. Это светло-бурая в ядре древесина ясеня. Это просто дерево, то, что перестало расти. Мы поселились в наших норах в окружении мёртвых деревьев.

Давно мы привыкли к кладбищам на площадях и в храмах, мы несём мёртвым Яйцо и Водку, наши пороки давно стали пороками деревянных человечков.

Поэтому в незапамятные времена мы придумали науку дереводелания — это опись дерева и опись орудий, включающая в себя пресловутые штихели. Многих отучили от этой науки, заставив выпиливать лобзиком профиль Пушкина из гнилой фанеры. Пионерский галстук был засыпан опилками, тонкая струна — натянута и раскалена и жгла пальцы до волдырей.

Деревянный Пушкин не ожил. Производство антропоморфных дендромутантов — сложная штука. История Буратино, соснового, pinna-ового человечка, это подтверждает.

В одной из книг по деревянным наукам есть там совет для коллеги с итальянским именем Карло: "Резчик совершит ошибку, когда, подогреваемый творческим желанием, тотчас возьмётся за дерево с намерением сделать портрет… Это почти всегда приводит к печальным результатам — разочарованию. Опытный скульптор не станет сразу вырезать в дереве портрет, хотя бы потому, что никакой портрет нельзя выполнить без постоянных поисков, коррекций и исправлений, а в дереве это сделать невозможно".

Но помимо деревянных людей в этой науке есть разделы крылечек и диссертации по балконам, институты русских изб и факультеты веранд, есть мистически звучащие причелины и подзоры. Причелина, кстати, есть доска, обычно резная, защищающая от влаги торцы подкровельных слег, а подзор — нижняя, самая маленькая часть оконного переплёта в избах. Есть инкрустация и маркетри, что не одно и то же. Фактически, эта книга есть опись работ по дереву, исключающая только строительство опалубки для бетонных фундаментов.

Дело в том, что на изломе тысячелетия специальные навыки превратились в тайные обряды, справочники и учебники по бортничеству и парусному делу стали напоминать художественную прозу. Словари с перечислением терминов похожи на сборники магических заклинаний. Кастанеда отдыхает на профессиональных методах обращения с деревом. Куда пейоту до квебрахо — тяжёлой и твёрдой древесины из Южной Америки, которая тонет в воде. И которую не жрут жучки и прочая членистоногая нечисть. Именно её использовал загадочный и странный скульптор Эрзя.

Способы зажима склеенного кольца при изготовлении деревянной цепочки захватывают более, чем тексты унылых заклинаний, пришедших из фэнтези вторичного разлива. А построение вершин звёздчатого кристалла на поверхности шара (рисунок прилагается) не менее занимательно, чем построения космогонии.

Это происходит потому, что честное ремесло, смешиваясь с запахом стружки и лака, создаёт таинственную смесь. Назидание мастера похоже на как роман. Честный словарь превращается в художественное произведение. Честное руководство ни во что не превращается — оно самоценно. А слово краснодеревщик революционно вслед древесине. Во Франции, впрочем, краснодеревщик звался ebeniste — что вполне созвучно нашему уху. Говорят так же, что он не человек, что пилил и скоблил красное дерево, а тот, кто работал "по-красному", по-красивому, в последней стадии шлифования буратинных носов и ладошек.

Художественная литература и справочник перетекают друг в друга, и вскоре они составят одно целое. Теперь я говорю, понятное дело, не только об описи превращений дерева. Шкуру скатов использовали как наждак, правда некоторые самарские мастера довольствовались дешевой стерлядкой..

Как иллюстрации в абсолютно серьёзной книге, появляются абсолютно серьёзные орнаменты с символикой заклинания пространства на четыре стороны. С отражением, кстати, стадий роста растений.

Куда там друидам.

У нас — своё.

Даже наш Буратино имеет свой особый характер — деревянный. Он не хочет превратиться в маленького живого человечка, ему хорошо и так.

Иногда Россию ошибочно считают страной нефти и газа. Иногда ей присваивали имя страны победившего социализма. Кого победил социализм, неизвестно, зато известно, что в моде у нас серый цвет — цвет времени и брёвен.

Даже рубль у нас называют "деревянным".

Наша страна — страна дерева. Именно дерево есть главная материя России, её составляющая, праматерия.

Мы питались берёзовой кашей и кашей из топора. Видимо, в последнем случае каша варилась не из зазубренной стали, а из тёплого топорища.

Мы повязаны с деревом, обручены с ним. Северные церкви, в отличие от южных, церквей Киевской Руси, похожи на ёлки и неразрывно связаны с пейзажем. Даже псковские каменные храмы напоминают белые грибы, выросшие в особом лесу.

Мы сами живём в этом причудливом лесу — совокупности разумных растений, что по недоразумению снабжены человеческими именами. Они шелестят там, в вышине, своими щупальцами-ветками. Иногда нам дают убить нескольких из них, но в итоге дерево всё равно обнимает человека, когда он перестаёт дышать, и отправляется вместе с ним туда, вглубь — к корням сказочного леса.

07 мая 2003

История про стихи № 1

Мне рассказывали про крымского человека по фамилии Ложко. Рассказывали про него, что он был каким-то бандитом — но подробности этого промысла мне не известны, так это или не так, я не берусь судить. Говорили так же, что он откупил коктебельскую набережную перед столовой Дома творчества, разграфил её на квадратные метры и начал сдавать её по метрам же музыкантам и продавцам куриных божков.

На окраине Коктебеля стоит щит с перечислением всех писателей, что ступили на киммерийскую землю, и после Волошина, Ахматовой, Мандельшатма и Грина есть абзац про писателей новой формации — Ахмадулину, Вознесенского, Евтушенко и десятка других. В середине значится поэтический человек Ложко. Фамилии Битова и Ткаченко кем-то замазаны — довольно халтурно, впрочем. наверное, они не приняли Ложко в Пен-центр.

Несколько рестов на набережной расписаны стихами. Там есть и стихотворение Ложко, с запятыми и точками. что расставлены чрезвычайно причудливо.

Да, именно так. Со сдержанным стоном я размышляю о происходящем вокруг. И

летопись будничных злодеяний теснит меня неумолимо.

08 мая 2003

История про меркантильность

Прочитал у Горчева историю про жадность и мелочность (это на самом деле реклама одного человека, что напоил Горчева пивом на сто рублей, и теперь все рассуждают там о пиве, ста рублях, ста друзьях, и, конечно об авторе идеи — не будем говорить кто это, хотя это был слонёнок), и вспомнил, что одна барышня назвала меня недавно жадным и мелочным, оттого что я её домой на троллейбусе отвёз. Барышня выходила замуж и подводила итоги прошлой жизни. Обяснила, в частности, почему не за меня замуж выходит.

Жадный, говорит, ты, Березин. Ну там много, конечно, и другого было — нау там толстый, угрюмый, ленивый, не могу жизнь поставить на широкую ногу… Но это всё фигня — ключ в мелочности и меркантилизме.

Я потом заплакал, разумеется, напился. Рассказал эту историю своему другу фотографу Митричу. Тогда фотограф Митрич обещал мне подарить компрометирующую фотографию. Он компрометирует одновременно и меня, и невесту. Я, думаю, что надо пойти по миру с этим фото по миру. Если я не получу денег с невесты перед свадьбой, как это описано у писателя Конан Дойла, то получу что-то с пассажиров метрополитена. (Повешу фото на шею и ломанусь по вагонам).

Надо опросить друзей и знакомых, может я наберу некоторое количество заработка и стану популярным среди барышень.

В любом случае будет мне счастье. Маленькое. Меркантильное.

08 мая 2003

История про праздник

Ну, вот и навалился этот общий праздник — один из двух, что бывают в году. Это мой праздник. Потому, конечно, что Великая Отечественная война на самом деле Великая Отечественная беда, и ничего тут не поделаешь. Потому как мир стоял на краю, а мы навалились на это дело, и в крови, соплях и прочем ужасе задавили своими телами это безобразие. Потому как хоть куда-то подевалась страна на четыре буквы, и могилы разбросаны по разным странам, и не все мои мёртвые ещё похоронены, они лежат под Новгородом и Вязьмой, потому что все те, кто лежат там — мои мёртвые, и те кто сгинул в днепровской воде и те, кто исчез прозрачным паром в трубу, кто орал в голос, сгорая в истребителе, и кто умер молча, потому что, когда он отшлюзовал последнего товарища через торпедный аппарат, его рот наполнялся водой — всё равно они — мои мёртвые. Потому как ордена лежат передо мной — тех и этих, отличимые только номерами, оттого что перестали их давать только десять лет назад, и потому, что этот час — водки, а не шампанского. Потому как я знаю много о движении армий и о сгнивших портянках, о высохших мумиях Ленинграда и о эвакуированных заводах Куйбышева. И это тоже моя отечественная беда, которую не зальёшь прозрачным полночным питьём.

Но этот год особый, потому как некого мне поздравлять — все ушли, канули, закрыли за собой дверь. И нет никого вокруг.

09 мая 2003

Ещё одна история про праздник

Я отчего-то решил записать тут цитату из себя, отчего-то она пришлась мне сегодня ко двору. Читать это

Соблюдая сиесту, я разглядывал мир в щёлочку между косяком и длинной, колышущейся на ветру занавеской.

Проходил мимо моей двери немолодой сосед-украинец вместе с женщиной, и я всё не мог понять — кто она ему: жена, любовница или дочь. Было интересно про себя решать этот вопрос, вслушиваясь в их фразы, которые иногда доносились до меня — и каждый раз давать на него новый ответ.

Проходил другой украинец, старик, с виду похожий на отставного офицера, а жена шла за ним будто в строю.

Проходили навстречу в туалет стройные распутные харьковчанки.

В туалете этом, в совершенно конан-дойлевской традиции, лежал справочник по пчеловодству.

Туда и сюда бегали московские студенты — иногда я заходил к ним на огонёк. Ребята ловили мидий. Нужно было встать рано, чтобы опередить конкурентов, и моей обязанностью было разбудить соседей.

Чем глубже, тем мидии были крупнее, и можно было быстро набрать ведро.

Мы варили их в огромной сковородке и разговаривали, сидя в тени навеса.

Макая нежное мясо в горчицу, я говорил ребятам, что, дескать, наша разница в возрасте не так велика, чтобы нас не считать за одно поколение.

Я кривил душой, так как это было действительно другое поколение. И уже не первый год в своих странствиях я произносил эту фразу, адресуя её моим случайным попутчикам одного и того же студенческого возраста.

Но сам я становился всё старше и старше.

Тем же вечером ко мне пришёл старик-сосед, и я не сразу узнал его.

Лицо украинца было землисто-серым, а в руке он держал бутылку водки.

Я поднялся и пошёл к нему. Испуганная жена жалась к стенке, а украинец плакал. Он плакал, размазывая слёзы по лицу, вмиг согнувшись. И я увидел, как он стар на самом деле. Оказалось, он воевал. Протащил на себе ствол миномёта сначала от Минска до Варшавы, а потом от Варшавы до Берлина. Он приписал себе год, уходя на войну, а теперь, в день взятия города Харькова, ему крикнули, что он сделал это зря.

Украинские пьяные мальчики кричали ему, захмелевшему, что если б он не совался, куда не надо, они бы пили баварское, а не жигулевское пиво, а москали бы убрались с этой земли.

Раньше ему было чем жить, и вот душной южной ночью этот смысл отняли.

Мы с соседом хлестали водку и плакали, все — я, старик и его жена.

Я обнимал украинца и бессвязно бормотал:

— Суки, суки… Мы им всем ещё покажем…

Я утешал старика и, забыв про разницу в возрасте, говорил ему:

— Прости, друг, прости… Не в этом дело, прости и не думай…

Они уехали на следующее утро, забыв на верёвке своё полотенце, и, когда я выносил мусор, розовый утёнок печально подмигивал мне с него: "Так-то вот, брат, и так бывает".

Я не жалел, что мои соседи уехали, потому что мне было бы тяжело теперь встречаться с ними.

09 мая 2003

Последняя история о празднике

И ещё раз цитата из самого себя — последняя на сегодня:

Наступила праздничная неделя.

На девятое мая пришёл к моему хозяину боевой товарищ — в нелепом зелёном мундире без погон, но с воротничком-стоечкой, откуда торчала стариковская морщинистая шея, пришёл, брякая медалями.

Старики позвали меня к себе.

Мой старик не надел орденов, а положил их перед собой на стол. Орденов было мало, всего два, но эти два — "Слава" третьей степени и "Красная Звезда" — были честными солдатскими орденами, и ими действительно можно было гордиться. Колодка ордена Славы была замусолена, явно его владелец таскал его долго, может, с самого сорок третьего, когда их, эти ордена, начали давать. А теперь серебряная звезда лежала вместе с другим орденом и медалями где-то в шкафу целый год, дожидаясь своего часа. Что толку их надевать, когда мой старик почти не выходил из дома.

В наших праздничных посиделках была особая акустическая примета. Гость, наклоняясь к столу, звенел. Тонкий звук соприкасающегося металла стоял в воздухе.

Хозяин перебирал скрюченными пальцами фотографии, где ребятишки в форме были сосредоточены и горды, как школьники перед выпускным вечером. Что-то было, впрочем, особенное в этой гордости.

Я переворачивал ломкие фотографии и читал полустёртые фамилии.

Итак, что-то было особенное, и тут я понял — что.

Я тупо смотрел на подпись.

"Заградотряд — Юго-Зап. фронт. 42 г."

Вот в чём было дело.

А старики говорили о чём-то на своём птичьем языке, вспоминали убитых. Были у них, оказывается, свои убитые. Говорили старики о том, что через год будет очередной юбилей, и дадут им новые медали, а может, прибавят к пенсии.

"Заградотряд", вот оно что, "приказ двести — расстрел на месте", вторая цепь в лесочке с пулемётами, а к пенсии им действительно прибавят, теперь все равны, и убитые есть и у них, на выцветшем мундире две ленточки за ранения — золотая и красная, значит, два ранения, и одно — тяжёлое", — думал я, продолжая перебирать фотокарточки.

Старики были неузнаваемы, их лица стали другими, лица мальчишек остались только на бумаге в виде брома и серебра, хотя на бумаге был только след, а те мальчишки остались на войне, с войны пришли совсем другие люди. Им сказали залечь второй цепью в лесочке, они и залегли, а потом стреляли в кого-нибудь, ведь на войне всегда найдется в кого пострелять.

Катился под веселье телевизора праздник, чокался я со стариками, и, когда они наклонялись уцепить немудреную закуску, звенели их стариковские медали. Не знал я — судить ли их, потому что не знал ничего об их военной судьбе, а расспрашивать было бессмысленно, ибо один старик не слушал другого, оба они были дряхлыми, погружёнными в иные, чужие заботы о будущей медали, до которой надо дожить, о пенсии, которая не покрывает расходы. Про убитых они перестали говорить, говорить про убитых — значит говорить о недалёком своём уходе, о скорой встрече со своими вечно молодыми товарищами.

Вот о медалях — другое дело.

И о дачном участке можно, и о голубях, что хозяин мой кормил поутру, и о соседском коте, что живёт этажом ниже и пугает голубей.

Это — хороший разговор.

09 мая 2003

История про дружбу

Дорогие друзья! Я обнаружил, что моя лента составляет 750 человек. К сожалению, её больше нельзя увеличивать — поэтому я приступлю к сокращению штатов. Это просто повод — ведь я не выключал из ленты пока никогда и никого. Для тех из вас, кто не попадёт в ленту, ровным образом ничего не изменится — я принципиально не публикую закрытых записей и стараюсь прилежно отвечать на комментарии.

15 мая 2003

История про частное письмо № 1

Однажды, мнгого лет назад, я получил письмо. Автор его давно умер от атипичной пневмонии где-то в Иране, оттого я могу напечатать здесь его часть. Да.

"Погода пасмурная, пью пиво, познакомился с девушкой по имени Оля, а до этого — с девушкой по имени Олеся. Они обе продавщицы мороженного, работают по очереди в одной палатке. Так вот, у Олеси внешность вполне заурядная, а вот у Оли — нет. То, что нравилось мне в недалёком прошлом — шведский тип, блондинка с голубыми глазами и кожей, загоревшей до того соблазнительного рекламного оттенка, какой встречается в дорогих журналах для мужчин. Вообще, она сразу похожа и на Клаудиа Шифер и на Мишель Пфайфер. Но главным её достоинством, конечно, являются груди — такие огромные, каких читатель верно никогда и не видывал.

Третья девушка — хозяйка палатки. Зовут — Юля. Очень изящная девочка. Мне всегда нравился такой коктейль из стильной европейской внешности и местечково-хамских манер. Если бы вы видели Юлю, когда она сидела в ресторане в роскошном бархатном пиджаке и чуть прижмуриваясь курила, выпуская дым с изяществом великой Мерилин, когда её миниатюрная, совершенной формы рука позвякивала о бокал ноготками, созданными для раздирания мужских спин, — о, вы бы влюбились в эту девушку до беспамятства. Особенно подкупала её сочная, звучная на весь зал, с легким местечковым акцентом матершина, которой она разражалась в случае, если официантка забывала, например, подать пепельницу. Вчера ночью я кутил с ними в Ялте.

16 мая 2003

История про частное письмо № 2

Далее следует единственная дата в этих письмах:

"12 сентября

До сих пор пытаюсь восстановить картину нашего похода по Ялте. Ничего не помню в целостности. Единственный трезвый человек была Юлина сестра — тинейджер. Она все пыталась нас образумить и в какой-то момент я поднял её, как Буратино, перевернул и начал трясти.

— Представляешь, — говорит, — перевернул меня и трусит, трусит!

Еще её до глубины души поразило, что я назвал официанта гарсоном. До этого она слышала это слово только один раз в песне "Маэстро, я прошу гарсона…"

Надо будет купить ей чупа-чупс.

Да, она говорит, что я делал Юле предложение стать моей третьей женой. Вау, вот уж чего не помню, впрочем — вполне вероятно.

Я помню, что под утро Юле надо было попасть домой, так как с утра небходимо было закупать товар для палатки. Как она говорила: "Мне надо скупляться". Я, естественно, утверждал, что скупляться можно прямо сейчас, только отойти куда-нибудь на травку. Возник долгий этимологический спор, в котором я доказал, что "скупляться" — есть не что иное, как известный глагол, принявший такую форму в силу фонетической подвижности русского языка, а так же вследствие характерных для Крыма эллизии и зияния".

16 мая 2003

История про частное письмо № 4

(Далее письмо обрывается, и вновь начинается уже совсем иным шрифтом — лакуна третьего письма объясняется обсуждением общих знакомых — это, как и большинство обращений ко мне я, естественно, опускаю)

…"Партенит — прескверный городишко, здесь я был сегодня по-булгаковски "разоблачён", вдобавок меня едва не утопили.

Познакомился с какими-то местными типами. На вид — очень дружелюбными, по-южному гостеприимными. Единственное, что настораживало — желание выпить на халяву. "Капуста, говорит кончилась". Мы уже договорились ехать на ночной лов мидий куда-то за Аю-Даг. Все чики-пики, гитару возьмем.

Совершенно случайно прошел с моим новым приятелем возле палатки.

Оля аж содрогнулась. Ты что, с Чибой познакомился?! Как, я понял, кликухой его наградили отнюдь не за пристрастие к хорошему сорту кофе.

Так вот, Чиба — бывший местный авторитет, держал весь поселок, но после последней отсидки влияние потерял.

Юля выразилась в том смысле, что не я в ту ночь буду есть мидии, а мидии меня. И привела факты, сколько людей "случайно" падают каждый год с Аю-Дага. В общем, постепенно узнаю о другой стороне курортной жизни.

Да, теперь о разоблачении, видишь ли Владимир Сергеевич, вступить в связь с местной девушкой несравненно труднее, чем с любой отдыхающей. Но это, конечно, слишком легкая победа, то что в спорте называется "потеря темпа".

Собственно, отдыхающие для этого сюда и приезжают — оторваться и разъехаться навсегда. А местным — здесь жить. Поселок — не город, все все-равно узнают и будут потом весь год судачить. Вдобавок местные дивы — все невероятно целомудренны; при слове "куннилингус" их глаза, цвета безоблачного Крымского неба, распахиваются так широко, а длиннющие ресницы, цвета безлунной Крымской ночи, хлопают так изумлённо, что я каждый раз не выдерживаю и разражаюсь безумным хохотом, чем порчу всё впечатление. Ну не от куннилингуса, конечно. Тьфу, совсем заврался. Ну не то что бы они девственницы, но они серьезно относятся к сердечным отношениям. У всех симпатичных девушек есть свои постоянные кавалеры, причем, обычно, тоже местные. У Оли например парень временно в Симферополе, а за ней надзирает его дедушка. Юля в начале лета рассталась со своим "бывшим мужчиной", но путь к её сердцу закрыт на крепкий замочек. Вдобавок, по чьей-то извращенной административной фантазии, все номера как минимум двухместные и заселяются людьми одного пола. Меня наконец поселили в двухместный номер с удобствами и соседом — военным. Ведь это вообще-то военный санаторий.

Если я приведу девушку, то наверняка услышу что-нибудь типа: "Пять минут — разобраться, чья жопа, и спать!".

Так вот, в определенном смысле это был подарок судьбы, сосед два дня не ночует в номере. И вот разработал тщательный план на основе знания женской психологии…"

16 мая 2003

История про частное письмо № 5

Надобно заметить, что знакомец мой всё больше веселился, делал смешные описки, и видно, что его разбирал хохот.

"…Я встретил девушек в 24.00, когда они занавешивали палатку. Ни в коем случае нельзя было сразу упоминать о пустующем номере, это надо было невзначай ввернуть в самый последний момент: "А-а-а! Кажется у меня дома есть Маккона!".

Но сперва — в бар "Эллада" — он сделан по типу "Арго" — огромная, выдающаяся в море ладья. Дальше — прямо по классику. М. Гамулин, полн. собр. соч., том II, переизданный, глава XXI — "Особенности опаивания девушек в курортных городах с учетом местной специфики продукта". Я заказал графинчик водки, потом еще пару. Не пугайтесь, графинчики маленькие — 200 г. Приятный разговор, музыка, танцы, тосты — запсютздесьдам — всё как обычно. В который раз я мысленно благодарил профессора, за годы тренировок, лучшие годы, которые он нам отдал. Глядя, как мои девицы постепенно становятся никакие, совершая ошибки — наивные ошибки, вроде того, чтобы запивать водку пепси-колой, или вообще не закусывать, ошибки, за которые профессор выгонял даже из юниорской сборной, — я чувствовал, что чего-то в жизни достиг.

Однако, если Оля с течением времени, все более добрела и веселела, то Юля — наоборот, становилась всё более агрессивной и сумасбродной. В какой-то момент их сорвало и понесло на молодежную дискотеку. Ну, меня, естественно тоже. Время шло, а подходящий момент всё не наступал, вдобавок я не мог разделить Юлю и Олю, но то, что является препятствием — всегда можно оборотить в свою пользу. Если девушки не рискуют ночевать с неблизким мужчиной поодиночке, они легко согласятся сделать это совместно, так как в этом случае хорастмент им не грозит. Как им кажется.

И вот, в какой-то правильный момент, когда уже надо было собираться домой, я обратился к моим пассиям с длинной речью, смысл которой заключался в том что, по всем причинам, в частности потому что Олечке завтра к девяти на работу, а от моего номера до палатки две минуты, в то время как до дома ей час и завтра час, по всем причинам надо оставаться у меня. Далее я расписал удобства номера-полулюкса, комфорт, наличие двух кроватей, и, наконец, представил себя, как рыцаря-мужчину, который готов будет удовольствоваться скромным половым ковриком, проведя ночь у ног прекрасных дам, оберегая их сон, не смея даже в мыслях посягнуть на столь совершенные создания, а в доказательство я положу меч между собой и ими…

Олечка слушала меня очень благосклонно, а Юлька пыталась сфокусироваться раскуривая сигарету и при этом постоянно промахиваясь мимо неё пламенем. В этот момент по всем милым манерам она ужасно напоминала Лелика времен начала упадка.

— Что он говорит? — обратилась она к Оле.

— Э, звезда, да ты чего? Он предлагает к нему пойти, в номер.

— Ага! — заорала Юлька мне в лицо так, что было слышно во всем поселке городского типа, — чтобы ты нас там вы…?!!!

Вот так я был разоблачен.

Кстати, я так и не разобрался, что значит обращение "звезда", то ли это красивый местный фольклор, то ли эвфемизм известного матерного словца.

А на следующий"….

Но дальше это письмо поела какая-то электронная парша, поэтому вместо букв там одинаковые квадратики. Приятеля моего давно уже нет, и некого спросить, чем кончилась эта история.

16 мая 2003

История про чужие письма № 5

Впрочем, история о чужом отдыхе меня заинтересовала — тем более что, я дочитал "Лансароте" Уэльбека, который по недоразумению называется романом. По сути, это большой рассказ, или отсутствующая по слухам в западном обиходе повесть.

Поэтому я позвонил по давнему телефону своего знакомца, но обнаружил, что в той квартире давно живут чужие люди. При этом было неясно, хозяева ли это той самой квартиры, снова вернувшиеся к родням пенатам, или новые арендаторы.

Я говорил с ними долго, расспрашивая, не остались от покойного какие бумаги.

Немолодая (судя по голосу) женщина, соглашалась, что что-то вроде осталось, но как-то колебалась — доверять мне или нет. Разговор то разгорался, то затухал, и что бы он не погас окончательно я поехал в бывшую квартиру моего приятеля сам.

Предусмотрительно я купил несколько жёхлый букет фаллических тюльпанов и всучил их предположительной хозяйке. Женщина со слезами мигрени на лице отдала мне взамен картонную коробку с бумагами.

Прямо в машине я засунул в эту шкатулку нового вида, с отметиной компьютерной компьютерной фирмы свой нос.

Разочарование моё было невелико — да я и не на многое надеялся.

Несколько телефонных счетов — однако, оплаченных, какие-то утомительные рекламные брошюры, буклет садомазохистского клуба, ворох чеков от кредитной карты — я уже думал, что в архивах прошлого исследователи, идя по следу натыкались в основном на неоплаченные счета. Наш век иной.

И уже дома я обнаружил распечатанное письмо — с удивлением, я обнаружил, что письмо полностью, вплоть до деталей повторяло хранившееся у меня. Только обращение было другим. Покойный писал неизвестному мне Дмитрию Евгениевичу, причём эти имя и отчество появлялись в тексте в тех же точно местах, что и мои.

Я ещё раз восхитился функции автозамены в текстовых редакторах, но вдруг обнаружил несколько незнакомых абзацев, последний кончался словами: "Сегодня отодрал одну из них. Кого? Дмитрий Евгеньевич, делайте ставки".

Впрочем, дальше следовал, как ни странно, чей-то ответ — распечатанный из электронной почты: "Что касается отношений путешественника с туземцами, то, скажу тебе, ты придерживаешься в корне неправильной линии. На чужбине драть туземку — давно уже не стильное занятие. Я не говорю, конечно, о том, что нужно срочно завалить на казённые простыни соотечественницу. Дело в том, что гораздо утончённее в Германии спать с иранской женщиной, в Швейцарии — с полькой, а во Вьетнаме прижать своим телом к нагретым доскам пристани француженку.

Я вот почти написал рассказ о том, как наш общий друг сделал во время своей жизни в Индокитае Катрин Денёв, снимаясь вместе с ней в известном фильме".

И я снова принялся шелестеть чужими открытками и мёртвыми счетами в поисках продолжения.

17 мая 2003

История о Дне хиппи

Я собрался на праздник в Царицыно. Но дело в том, что для моего приятеля Каганова праздник начался ещё раньше. Телевизионщики приняли его за хиппи, и, придя к нему в дом. Сначала, правда, они позвонили каким-то начальственным людям и спросили их, как те относятся к тому, что в парке под сосной собираются хиппи.

— Где собираются? — не поняли начальственные люди.

— Ну под сосной, в парке… У дворца… — отвечают им телевизионные люди.

— Эге! — говорят начальственные куда более заинтересованно. — А когда?

Так или иначе, телевизионщики добрались до жилья моего приятеля и начали целить повсюду телекамерами. Увидят, что Каганов мате в калебасе своей заваривает — тычут объективом в калебасу:

— А что, все хиппи такую штуку держат?

Увидят, опять же, гамак в комнате, сразу к нему:

— А что все хиппи в гамаке спят?

Наконец, уставились в мотороллер, снимают. Потом оборачиваются:

— А что, все хиппи…

Тогда Каганов решил телевизорных людей на меня натравить.

Я всё думал, что этого не случится — разверзлись хляби небесные, затрещали рваные тряпки в небе, и полилась повсюду серая вода — так что я купил себе зонтик у подземного перехода — чтобы только из него, из перехода, выйти.

На этом мероприятии ведь что интересно?

Вот, сходил на День хиппи в Царицыно. Идёшь, будто таишься, а пришёл на тайную масонскую сходку, отворил потихоньку дверь — а там за столом сидят все члены семьи, начальник, секретарша и уборщица из подъезда.

И тут вижу — бегут с телекамерой, как волка травят. За руки держат, микрофон суют. А Каганов стоит в отдалении и подпрыгивает, радостно зонтиком машет — оказалось, он уже договорился, что я буду рассказывать о хиппи с точки зрения Православия. Не отвертеться.

— Всё произошло довольно давно, — начал я, спрятав стакан за спину. — Наверное и вам знакомо имя старца Фёдора Кузьмича? Так вот…

02 июня 2003

История про встречу одноклассников

Я пошёл на встречу одноклассников. Встреча была — мама не горюй. Топография тел наших тел была странна. Толстые стали худыми, а худые — толстыми. Мы помнили "АББУ" и ещё не забыли Софию Ротару. Мы пили под отечественное и плясали под французское. Особенно было интересно, как пляшут бандит с прокурором.

Одноклассницы мои, как и я, происходили из страны на четыре буквы, где секса, как известно, не было. Теперь все добрали своё по-разному.

Надо сказать, что я часто ходил на встречи однокурсников, благо выпусков было много — и в нескольких учебных заведениях. Здесь всё было другое — на удивление, почти никто не менялся визитными карточками, да и род занятий многих остался неизвестным.

Приятель мой Пусик хватал всех женщин за жопы. Я спорил и много выиграл в спорах, предсказывая его поведение и то, когда и что он произнесёт. Я-то знал, что в середине вечера он начинает называть всех женщин "пьяное животное", а всех мужчин поголовно — "зайцами". Бандиты, правда, несколько напряглись — они не знали — не очень ли это позорно, когда тебя называют зайцем.

У талмудических евреев, впрочем, имелось по поводу зайцев своё мнение, но они его вслух не высказывали.

На удивление структура людских сообществ повторялась. Потому как во всякой компании есть синий чулок, есть пьяница, соня из чайника, свой заяц, герцогиня и шляпники.

Видел там почти точную копию гибкой и тонкой женщины из другого мира — причём моя одноклассница была похожа на неё не только телом, повадками, но и даже запахом. Впрочем, это был не парфюм, а какие-то феромоны.

Когда я рассказал это некоей светской девушке, та ужаснулась:

— Боже мой, неужели ты её нюхал?!

Я отвечал с некоторой долей задорности:

— А что ж мне её не понюхать? Мы всё же плясали, знаешь. Вот Пусик вообще всех одноклассниц переплясал — а нетрезвых и по два раза. И уронил всего двух.

04 июня 2003

История про карпов

А мне вот карпов жалко. Какого хрена их душить? Пусть живут.

04 июня 2003

История про зоолетие

Надо признаться, что я один из тех, кто посетил город Санкт-Петербург и увидел праздник зоолетия и Белую ночь-light. И это правильно, что бы мне не говорили. Как бы меня не чморили и мумукали. Я ведь до следующего зоолетия не доживу.

А так я слышал много разного, да и видел немало. Вот, например, несколько человек очень серьёзно говорили мне, говорили, заглядывая мне в глаза, говорили мне с придыханием:

— А ты знаешь, до чего дошёл наш губернатор Яковлев? Он нанял две эскадрильи истребителей для разгона облаков. У Лужкова нанял, разумеется.

Я злобно молчал — погода портилась. Видимо тучи победили в воздушном бою. А так хорошо было в начале, наверное — истребители, закладывающие виражи над городом, улепётывающие тучки…

Зато ещё я увидел на Московском проспекте несколько тысяч милицейских задниц — ехал мимо них пять минут, десять — и всё передо мной милиционеры стеной и спиной стояли. А на заднице у них топырились серые плащ-палатки, свёрнутые в фаллические символы.

Потом я ходил на Неву смотреть — а там воды не видно, потому что повсюду стояли корабли с иностранными делегациями. Корабли эти выше Ростральных колонн, выше Александрийского столпа — медленно колыхались как плавучие памятники. На верхушках мачт в них сидели снайперы и вяло кричали птичьими голосами — земля, дескать, земля.

Затем я пошёл в отель "Европа" и начал наблюдать премию "Национальный бестселлер". Смотрел там, как братается писатель Рыбаков с писателем Быковым.

У меня даже возникла мысль о шоу — вывести всех писателей Быковых и Рыбаковых на сцену и заставить брататься, но я вспомнил, что кто-то из них умер. Кто-то из Быковых… Нет, кажется, из Рыбаковых. В первый раз я за шесть лет ошибся — думал премию дадут Быкову, а дали её какой-то мне неизвестной паре из Риги. Впрочем, знатному критику Басинскому не нравился вообще никто — про всех он говорил, что пишут без божества, без вдохновенья, а нужно, чтобы были и жизнь, и слёзы, и любовь.

Знатный критик Павел Басинский от огорчения сразу выпил водки и сел в фойе. Он сидел там как демон Максвелла. То разрешал выход, то нет. И каждому выходящему он подсовывал победившую книжку и велел прочитать третий абзац.

Кто бы не читал — всё критику Басинскому не навилось.

Одному человеку он сказал, что тот читает слишком тихо, другому, что слишком краснеет. Мне сказал, что я для такого чтения ещё не изжил остатки культуры, а каком-то толстяку — то слишком пугается ненормативной лексики.

Наконец, вышел из зала молодой человек, взял в руки книжку и прочёл смачно и чётко — со всякими блядь да ёб твою мать. Прочёл молодой человек четвёртый абзац, губы утёр, крякнул, да и отправился себе восвояси.

Критик Павел Басинский сразу же ко мне наклонился, да и говорит:

— Кто это? Вон-вон, кто!?

— Это, — отвечаю я ему, — Шнуров. Да забудь ты, об этом Паша, пойдём лучше "Несмертельного Голована" хором на два голоса читать и про всяческую "Орфографию" забудем напрочь.

Увидел я а Северной столице и настоящую девушку-вампира, и, как полагается, не пустили меня через мост лейтенанта Шмидта, и во двор на Красной, меня не пустили, в тот двор, где мой горячо любимый дедушка провёл несколько лет своего детства, пережидая блокаду Юденича.

А ещё увидел сумасшедших эрмитажных старушек, что не перенесли ночного разорения присутственного места, толпы бесплатных посетителей, тех посетителей, что придя в темноте в Зимний дворец, наплевали в зеркала, стащили несколько картин и по ошибки ощипали часы "Павлин".

Теперь старушки бродят там на манер Акакия Акакиевича, и, притворившись цыганками выглядывают на прохожих всякий антиквариат.

И в глаз мне посветили лазером с Заячьего острова- так что и сам я стал головой подёргивать и ногу приволакивать.

Поэтому покинул я город Санкт-Петербург и поехал между хмурой землёй и серым небом — наблюдать из бессонного окна солнечное затмение.

06 июня 2003

История о Главном Позоре

Главный позор — это совсем не то, когда ты обкакался прилюдно или заснул в ожидании барышни. Это не тот случай, когда тебя застали читающим чужой дневник или ковыряющимся в письменном столе начальника. И когда сокамерники отходят от тебя, застёгивая брюки — вовсе не случай главного позора.

Это всё неприятно, конечно, но некоторый стиль в этом есть.

Особенный позор — это сходить на концерт "Аншлага" или какого-нибудь Петросяна. Говорят, что там сидят реальные люди и комик Петросян на самом деле существует, а не компьютерный персонаж наподобие какого-нибудь Хрюна Моржова. Не важно, что привело тебя туда — ну, может, девушка позвала. И вот похотливое чувство с надеждой на провожание и продолжение приклеит тебя к креслу. И вот будешь ты сидеть в концертном зале как в очереди к зубному. Но это ещё не главный позор.

Главный позор начнётся тогда, когда подсматривающая телекамера выхватит твоё идиотическое лицо и покажет на всю страну.

И, только представив это, я хватаюсь за сердце.

06 июня 2003

История про поезда

Хорошо ехать по Европе в поезде — разные виды из окна, на частых восточноевропейских границах входят-выходят пограничники, клацают своими печатями и компостерами. Что-то мало стало нынче вагонов для курящих — а то ведь как хорошо — представляется мне при этом следующая картина — сидят в одном купе джентельмены, закинув ногу за ногу, курят. Купе должно быть большое, чтобы по центру располагался круглый стол полированного дерева. Кругом стойкий запах сигар и трубочного табаку Коньяк плещется в бокалах.

Время от времени в купе, со скрежетом раздвигая двери, входят люди в форме. Они заламывают одному из джентельменов руки за спину и утаскивают в никуда. Потом чинные посиделки продолжаются.

09 июня 2003

История с географией

Давным-давно, один молодой офицер полетел в командировку на Дальний Восток. На одном из Курильских островов он задержался надолго — непогода не позволяла лететь обратно и он, со своими новоприобретёнными товарищами занимался обычным военным занятием. То есть, таким занятием, которым занимается всякий офицер при плохой погоде — то есть, пьянством. Пили в ту пору спирто-водяную смесь, в просторечии называвшуюся "Массандра". Один учебно-боевой вылет самолёта МиГ-25 давал чуть ли не ведро, а то и два этой смеси, где в пропорции три к семи плескались вода и спирт. Говорили, правда, что в радаре она течёт через какие-то медные проволочки и пить её не стоит, но это к рассказываемой истории отношения не имеет.

На третий день фронтального пьянства товарищи заметили, что есть им совершенно нечего. Один из них исчез и появился вновь с двумя консервными банками — высокими и узкими. Трапеза продолжилась, но на следующий день они задались вопросом — чем же они закусывали. На банках ничего обозначено не было. И память не хранила даже было то мясо или рыба. Они пошли на поиски истины все вместе и, оказалось, что несколько дней назад в каком-то подземном капонире обнаружили японский неприкосновенный запас. Но ни коробки, ни петлички не лычки они не отыскали и с тревогой стали ожидать последствий.

В результате молодой офицер дождался лишь улучшения погоды и улетел в западном направлении, унося внутри себя часть Северных территорий.

Много лет спустя он пришёл в гости к своему другу, человеку добродушному и спокойному. Тот только что женился на японке. Молодая жена сидела во главе стола и очаровательно хлопала глазами. Она действительно была хороша — недаром муж хлопоча по хозяйству, хвастался её достоинствами перед собравшимися.

Японка была диковиной, странным предметом — чем-то вроде хорошего телевизора или вечной электрической бритвы. Но от телевизора она отличалась тем, что хранила молчание.

Наконец, молодой муж, исчерпав описание достоинств, заключил:

— А ещё мы учим русский язык. Мы очень продвинулись, знали бы вы, как мы быстро продвигаемся! Сладкая, скажи что-нибудь ребятам.

Японка захлопала глазами с удвоенной силой, открыла рот, снова закрыла, и выпалил вдруг:

— Верните наши Северные территории!

И правда, внутри нашего героя в тот момент эти территории после многолетней спячки запросились на волю.

Что мне сказать по этому поводу? Что мне вспомнить о географии и политике, Халхин-Голе, рейде через Гоби и Хинган, а так же о ржавых корпусах японских танков, что по сей день ржавеют среди гигантской трав Кунашира?

Вот что я скажу: дед мой любил повторять странную считалочку для запоминания названий японских островов — что-то вроде "Ты моя Хоккайда, я тебя Хонсю. За твою Сикоку я тебя Кюсю". Понятно, что никакого места в этой геополитической арифметике Шикотану и Итурупу нет.

Что и требовалось доказать.

09 июня 2003

История про недоумение

О, бля (извините) меня увольняют за небрежное выполнение служебных обязанностей. А?

09 июня 2003

История про сны Березина № 89

Я гуляю по площади Варшавы и вдруг вижу жонглёра факелами. Рядом его товарка выдувает изо рта сноп огня. Я отвлекаюсь на неё и поэтому не сразу замечаю, что жонглируют здесь горящими книжками.

Среди этих книг я вдруг узнаю одну из своих книг, и в какой-то момент ловлю её, потушив пламя ладонями.

Жонглёр со злобой смотрит на меня — в эту книгу был вложен какой-то секрет — написано что-то или что-то вклеено. И её должен был получить кто-то совсем другой — или она должна была бы просто сгореть.

Но я ничего этого не знаю.

Тем более, мне незачем её просматривать — я ведь помню, что там написано.

Вокруг этой книги начинают происходить приключения — но их смывают другие сны.

11 июня 2003

История про сны Березина № 90

Мне приснился унылый сон, будто живу я с дедом на даче. Дед мой ещё жив, но я-теперешний, постаревший, существую с ним вместе, без бабушки, без прочих родных, будто мы одни на этом свете. Погода пасмурна и сера, я ковыряюсь в малине около сортира и вижу, что на двух длинных шпалах лежит наша запасённая картошка.

Картошки много, несколько вёдер, но подойдя ближе, я вижу, что нет картошки — одна видимость она съедена склизлыми белыми червяками, которые копошатся здесь и там, и только они и сохраняют прежнюю форму кучи.

11 июня 2003

История про сны Березина № 91

А вот пришёл длинный развёрнутый сон — в нём я живу один, лет сорок, типичный лузер, приспособленный к жизни. Полутёмная огромная квартира в центре неизвестного города.

Вдруг ночью ко мне в дверь раздаётся звонок. Я вытаскиваю из-под кровати ружьё и иду открывать.

Это приехал из благополучной Америки муж моей бывшей жены.

Он приехал искать своего пропавшего брата — этот непутёвый брат оказывается другим моим приятелем из прошлого — Димой С.

По ходу сна оказывается, что брат пропал. Причём я сам и сообщаю об этом Лосю. Я знаю, что братья не близки, и мне понятно уныние заграничного гостя — он ехал в разорённую варварскую страну, а действительно, место, в котором я живу серо и скользко, город вечного дождя и какойто особой, вневременной жизни.

Обычно такая жизнь происходит в фильмах и книгах после ядерной войны, но здесь не то. Это скорее объедки пикника, произошедшего на обочине. Но тут нет следов Посещение — всё страшнее и интереснее. Просто людям этого пространства всё окончательно надоело — произошёл кризис экологии, а экологи окончательно скомпрометировали себя. Никто не работает прилежно — потому что развита машинерия.

Неподалёку от моего дома начинается многокилометровое Болото. Это уже прямой мост от Стругацких к "Солярису" Лема.

И всё из-за того, что Болото — симбиоз огромного количества организмов. Бывшая свалка отходов, которая начала жить разумной жизнью. В берегах этого болота живут и люди, бывшие бомжи с гипертрофированным обменом веществ. Болотом можно даже питаться, как всякой органикой — оно отчасти похоже на кисель.

Мы с брезгливым моим знакомцем попадаем на берег Болота, продолжая поиски пропавшего братца.

— Дело не в радиоактивности, — заканчиваю я какой-то наш разговор. — Какая там радиоактивность — сейчас всё фонит. У меня вот дом гранитом облицован, тоже фонит. Всем всё по фигу.

Я высвистываю своего друга Черепана — это генетически изменённый человек, живущий в прибрежных кустах. Черепан похож на кусок ластика, истёртый до овала.

— Да, — говорит он, — кто-то действительно упал в болото, но это не тот, кого вы ищите.

Гость неприятно поражён тем, что я говорю со всеми существами, что встречаются у меня на пути, как с закадычными друзьями.

Ему неприятна сама мысль внутреннего комфорта в таком месте.

"Ты людей позабыл — мы давно так живём" — цитирую я старые слова, когда мы сидим в ночной столовой за клеёнчатым столом.

Заморский пришелец постоянно выясняет, ненавижу ли я его.

И ещё больше раздражён, тем, что во мне нет ненависти.

Приезжает и моя бывшая жена с какой-то подругой. Качается над нами лампа на кухне — в круг света попадают разные лица. Подруга сталкивается со мной в коридорном мраке и вдруг прижимается всем телом. Я слышу чужой чистый запах, чувствую вкус здорового тела. Её зовут Марина, но она не русская, впрочем, в мире всё перемешалось. И всем всё равно — даже национальный вопрос растворился в общем безразличии.

Марина по секрету рассказывает, что цивилизованный мир финансирует уничтожение болота — уже выдвигаются к его краю мелиораторы, ставят по периметру палаточные городки. Гибель болота неотвратима — и непонятно даже — стоит ли предупреждать его обитателей.

Эти дела и обстоятельства выходят на передний край сна.

И только между делом я узнаю, что непутёвый братец погиб сразу — он много дней назад провалился в обыкновенный канализационный люк и сломал шею.

11 июня 2003

История про с. дом

Моя лента начинает напоминать палату сумасшедшего дома. В ней четыре Набокова, пять Хармсов и один Лев Толстой. Все они лопочут что-то и рассказывают о своём успехе в рамках нашей больницы. И все они — безусловно очень хорошие люди. Да.

11 июня 2003

История про неизвестного

Я должен выразить благодарность неизвестному мне человеку. Этот человек заплатил за меня в ЖЖ и превратил в платного пользователя. Для меня загадка, зачем он сделал это. Я не знаю также, чем хорошим я могу отплатить ему. И, наконец, я не знаю, как мне воспользоваться этим даром — потому как единственное преимущество для paid members, которое я знаю, это создавать опросники.

К сожалению, мне не о чем спросить моих уважаемых читателей.

И фотографий своих я не меняю.

В любом случае, я придерживаюсь правила, заключающегося в том, чтобы не писать "под замком", да и все старых правил.

Если кто мне расскажет, как можно распорядится этим неожиданным даром, то я буду признателен этому человеку тоже.

12 июня 2003

История про друзей

Вот стал читать меня dashman. А я почитал его. Хороший, смотрю, человек, и что удивительно — пишет настоящий дневник. Не литературщину какую, не "юбка или брюки", а дневник.

И каждую запись снабжает картиночкой.

Хороший, говорю я, человек.

15 июня 2003

История про числа

Это техническая история. В письмах меня спросили про моё отношение к ленте ЖЖ. И мне приходится повториться — да, я сейчас сокращаю ленту — и тогда, когда она составляла 750 человек, и, отчасти, сейчас — она тяжела для чтения. Те, кто в неё не включён или по каким-то причинам выпал, знают (я об этом давно писал), что они могут всё так же читать ВСЕ записи, никаких помех этому нет. Если они включают меня из неких цифровых соображений, то этого делать не следует. Сейчас, точно так же, как было в конторах советского времени — в период сокращения штатов новые сотрудники не принимаются.

Если хочется что-то спросить — так это тоже не возбраняется. Как правило, я отвечаю на все письма и сообщения, что приходят ко мне. (Я, понятное дело, вообще очень люблю, когда мною интересуются).

Ещё раз прошу прощения у тех, чьи цифровые ожидания я обманул.

15 июня 2003

История про журнал "Барсук"

Мне всегда нравилась идея журнала "Барсук". Но сейчас я не знаю, выходит он или нет. Между тем, у меня в руках текст, написанный мальчиком мальчиком шести с половиной лет от роду, в котором (порукой моё честное слово, не изменено ничего. У него нет даже названия (я не стал дописывать — хотя, про себя, придумал целых три варианта).

К сожалению, я не могу ничем коррумпировать хозяев журнала "Барсук", кроме как плюшками.

Итак:

SOS! услышали по радиостанции 19 марта 1964 года. Подводная лодка типа "Большевик" отправилась 20 марта в поход в Индийский океан. Около острова Мадагаскар была сделана первая остановка. Водолаз Кренделев вышел на дно. Были взяты пробы грунта и обнаружили ход каких-то существ типа "ракет". Было установлено, что подводная гора сползла в воду и на месте её был вход в необычную пещеру.

Дела шли очень беспокойно. Капитан то и дело выпускал батискаф, которым и управлял. Учёный Спиралькин, беспокоясь, проводил через марлю и процеживал грунт, который сам и доставал в море. Грунт оказался, видимо, повреждённым от взрыва. Взрыв повредил теплоход "Арктику", "Иосифа Святого" и повредил лодку капитана дальнего плавания Суслина.

Водолаз Кроватин доложил, что на месте необыкновенной пещеры была найдена торпедная база, от которой всё и произошло.

Лодку Суслина ещё удалось обнаружить в перевёрнутом виде. На второй день профессор Спиралькин выпросился взять пробу железа на всех повреждённых местах лодки Суслина.

Обнаружилось, что железо на лодке повреждено именно какими-то торпедами.

Через ночь, в которую очень ярко светила луна, радист Двойкин брал радиостанцию на Москву. Повар Кошечкин варил мясо, и неожиданно появился айсберг.

Лодка накренилась и пошла в обход. Капитан скомандовал:

— Пост-норд-ост-39!

Лодка замедлила ход и тумбочка в кабине врача пошатнулась. Радист Двойкин вдруг обнаружил, что в приёмник подложена мина. Узнав это, он сказал капитану, что на лодке находится кровавый преступник и что у него находится ящик мин или бомб. Преступник в шляпе, скрывается в лодке под именем Спиралькин. Механик Горелов мирно сидел в своей каюте и читал книжку "Тайна двух океанов", а профессор Спиралькин сидел в своей каюте и читал газету.

Вдруг по левому борту появилось маленькое судёнышко, на носу которого грязью залепленные буквы не были совершенно видны. Китобойное суденышко под номером 3-6-5 везло кита и чуть не тонуло.

Капитан передал чтобы готовили ультразвуковой гарпун, который имелся на лодке.

Механик Жестин нажал кнопку. БАХ! Раздался взрыв!

3-6-5 ушло по направлению к берегу.

"Динь-динь-динь!" — послышалось в каюте капитана.

Капитан ответил сухим голосом:

— Я у телефона.

Телефонный разговор прервал выстрел пистолета, который раздался над бортом лодки.

Глухим тоном ответило железо. Волны бросили настолько лодку, что она доскочила до мыса Горна. На нём она встретила одичавший парусник, на борту которого не было ни одного человека. Водолаз Кроватин доложил, что на корме парусника обнаружили единственного человека, ему было порядка 7 лет.

15 июня 2003

История про перемену мест

Есть такая французская песенка: Жан любит Жаннету, но Жаннета любит Анри, который любит Генриэтту, и.т.п. Я передаю только общий смысл, потому что прочитал про эту песенку в предисловии к роману Кортасара "Модель для сборки". Сам я её не слышал.

Мне нравится способ изложения.

Сюжет, конечно, тоже.

Мой одноклассник женился на женщине моего одноклассника. Впрочем, и сам он в какой-то мере мой одноклассник. Теперь они иногда ходят к друг другу в гости.

Странной чертой этого человека был его антисемитизм, вернее, подвижническое горение моего одноклассника на этой стезе. Жена его рассказывала, что, даже оставшись одна дома, час-то вздрагивала, прочитав еврейскую фамилию в журнале. Оборачивалась — нет ли рядом мужа. Окончив институт, он оказался учителем литературы и холостым человеком.

Кажется, потом он включил негров и китайцев в проскрипционный список — не знаю. Потом закрутились иные времена, и завертелась карусель обмена жён и мужей. И тех и других брали, уводили, увозили…

И вот всё кончилось — перебрали всех.

Не идти же, право слово, по второму кругу?

15 июня 2003

История про две девятки

99 лет назад Блум пустился в странствие — и хоть я и воображал себя Стивеном — всё чаще стал видеть Блума по утрам в зеркале.

16 июня 2003

История про французский фильм

Смотрю сейчас между делом по каналу XXL французский порнографический фильм "Joy à moscou" Там, среди прочих, играет довольно известная барышня Zara Whites

Moscou. Сюжет довольно примечательный — Deux jeunes touristes françaises montent dans un taxi pour visiter la ville. Le chauffeur leur conseille de découvrir de toute urgence les merveilles du musée Raspoutine. Но дело в другом — меня интересовала эстетика — все ездят исключительно на "Волгах" ГАЗ-24, и вполне натурально трахаются в душевых типа пионерского лагеря. (Впрочем, это не совсем порнофильм — есть такая разновидность порно, откуда вырезают влажное и стоящее, хлюпанье и чавканье — что-то вроде порезанных заграничных фильмов в советском прокате). Его, этот фильм спокойно можно показывать после программы "Намедни".

Итак, интереснее всего эстетика — ресторан со стриптизом под цыганские напевы, официантка в кокошнике, элитная квартира со стенами обшитыми залаченной доской-сороковкой. Ну, водку, натурально все хлещут как воду — там, в ресторане очень смешно, как все дамы в вечерних платьях сидят с рюмками. Бутылка "Rasputin" стоит на столе у главного мента — прямо на фоне какого-то гигантского бархатного знамени.

Да, и душ в кадре настоящий — одно колёсико металлическое, другое фарфоровое, ржавая труба…

О! Пока я это писал, какого-то мужика утопили в банном бассейне.

Upd1. Я сделал следующее открытие — эстетически режиссёром этого фильма вполне был Эйрамжан. И вся эстетика этих полуголых баб в будённовках — это то, что мы сами придумали и радостно предложили Западу. Да.

Upd2. Дело близится к развязке. Появился, наконец, театр "Распутин", лысый главный негодяй, и унылая лесбийская любовь под цыганскую скрипку. Отчего-то в западном масскульте русскость проще всего показывать через цыганскость.

Upd3. О! Распутин оказался лысым, как бильярдный шар. Он притворялся куклой в музее восковых фигур. Вот это поворот — впрочем, убивают его с тем же успехом, что и исторического Распутина.

17 июня 2003

История про сетевую литературу

Копаясь в старых файлах, я вдруг нашёл довольно ветхое рассуждение о сетевой литературе, не помню, когда написанное:

Собственно, сетевой литературы не существует. Существуют лишь иные формы чтения. Литература ведь это не способ передачи информации, а буквы, слова, предложения из которых складываются образы. Все эксперименты по созданию текстов, ветвящих сюжет по гиперссылкам, на мой взгляд, остались экспериментами. А было бы интересно посмотреть на текст, с движущимися картинками, подобный картинкам в волшебных книгах Гарри Поттера, но это мало что изменит. Пишущим людям в Сети всё равно приходится играть в слова. В них, словах, и заключена алхимия литературы. А каким способом слова доставлены до потребителя — неважно. И тут есть, по крайней мере, три обстоятельства.

Во-первых, как бы "сетевая литература" это другой способ чтения, как правило, чтение с экрана. Но вот-вот эта проблема уйдёт, и всем станет доступен компьютер размером с книжку, содержащий огромное количество текстов и обладающий качеством изображения лучше полиграфического. Сейчас это просто дорого.

Конечно, есть магия предмета, магия книжки. В электронной книге вы не найдёте засушенный цветок, не засунете её под кровать вместо отломившейся ножки. Из электронной книжки нельзя вырезать страницы и положить в выемку пистолет…

Поэтому останутся раритетные бумажные книги, останутся раритеты типа Брокгауза и Ефрона. Толстый том Кэрролла, который можно забыть на дачной веранде, и ветер будет шелестеть в нём Тенниела. При этом раритетные книги будут представлять из себя и музейные ценности, и вполне функциональные предметы — такие, как ручная мельница для специй, которую прадедушка привёз с турецкой войны, вот она хоть и старинная, но ей можно пользоваться, она все так же мелет перец, и стала каминной безделушкой.

А вот другая справочная литература, лишённая золотого обреза Брокгауза, отомрёт, потому что кнопочные словари, разумеется, удобнее для пользования. Научная литература станет электронной — кстати, художественная литература занимает не самый большой сегмент книгоиздательской деятельности. Но "сетевая литература" и электронная книга понятия из разных сфер. Хотя электронная книга, скорее всего, будет "запитываться" от сети, минуя все эти дискеты и компакт-диски.

Во-вторых, проблемы "сетевой литературы" — это проблемы современной литературы как таковой. Литература — это производство текстов с внимательным отношением к словам и к связям между этими словами. Ведь, если положить в сеть тексты Бунина, то от этого качество текстов его не меняется. В литературе есть только критерий качества, в Сети этот критерий осложнён толпами графоманов. В Сеть легче пробраться, она демократична. В ней есть огромное количество хороших текстов, рядом с ними продуцируется еще большее количество текстов средних, и уже безумное количество текстов графоманских. Последних в Сети бесчисленное множество: масса людей, которые думают, что они умеют писать, нажимая на клавиши компьютера, хочет о себе заявить. Вообще, чтобы на человека — на его текст или на его комментарий к чужому тексту, — обратили внимание, он должен быть интересен сам по себе. Времена подзаборных гениев, неинтересных при жизни никому, но заслуживших посмертную славу, прошли. Но это другая, бесконечная тема. Мы её трогать сейчас не будем.

Суть в том, что при современном росте населения количество существующих книг неосмысленно велико. Сеть интересна нам другим — возможностью компьютерной сортировки текстов, их доступностью и очень быстрым их обсуждением. Читателю всегда хочется высказаться, при этом каждый человек считает себя равновеликим автору. Особенно, если он вступил с ним в диалог. Раньше писатель был небожителем, было большой редкостью и счастьем, если читатель получал ответ от писателя на своё письмо. Сеть же предполагает возможность свободного обсуждения.

Есть и третий аспект сетевой литературной деятельности — журналистика. Интересно, что традиционной русской словесности серийные детективы и любовные романы конкуренции не составляют. Именно журналистика нового образа — "интеллектуальные путеводители", или "интеллектуальная кулинария", короткие эссе размером в экран компьютера побивают позиции литературы XX века гораздо вернее. Лучшие образцы этого жанра делаются своими для своих, интеллектуалами для интеллектуалов. И их авторы внимательно следят за тем самым, о чём я уже говорил — за алхимией соединяющихся слов, за тайным значением буковок

19 июня 2003

История про количество книг

В продолжение предыдущей темы вот что я хотел сказать.

Суть в том, что при современном росте населения количество существующих книг неосмысленно велико. Велико неосмыслимо. А ведь человек античности мог прочитать все книги, которые существовали на свете (если исключить экзотичных китайцев), ну и за исключением долговых расписок соседних полисов. В Средние века существовал универсальный язык и прочие сдерживающие обстоятельства. В эпоху Возрождения фронтальное чтение стало занятием уже почти невозможным.

Собственно, мне кажется, что Рубиконом в этом смысле было именно Возрождение, возникновение множества текстов на национальных языках, и проч., и проч.

Но и тогда теоретически можно было прочитать книги хотя бы по своей специальности.

К концу XX века стало невозможно прочитать всё уже по своей специальности.

Мы читаем только произвольно сделанную выборку.

20 июня 2003

История про чужую весеннюю дачу

Я ехал долго — и всё среди каких-то пыльных полей. Март наваливался на Подмосковье безжалостным солнцем, казалось, на окрестности вылили с неба целый ушат радиации.

Вдоль дороги стояли кирпичные кубические дома в три этажа. Было такое впечатление, что по окрестностям пробежал великан и рассыпал повсюду свои красные кубики.

Если присмотреться, то можно было понять — на какой стадии оборвался жизненный путь хозяина. Этот успел подвести дом под крышу, а этот только вырыл яму, и тут же его взорвали в "Мерседесе". Вот поросший лопухами фундамент застреленного бандита, а вот чёрные провалы вместо окон — хозяин бежал в Гондурас.

Я размышлял о новой формации привидений, — учитывая, сколько тел закатано в бетонные фундаменты этих домов. Тем более, что покупать дом убитого у коллег всегда было плохой приметой.

Но тут я приехал на вполне достроенную дачу моих друзей. Все окрестности были уже уставлены автомобилями, похожими на гигантские обмылки. Мы приехали справлять день рождения Аннушки.

Вовсю трещал огонь в гигантском мангале, протяжно, как раненая птица, пела какая-то французская певица — она жила в маленькой коробочке под приборной доской. Вообще, все машины стояли с открытыми дверцами, так что француженка просто оказалась первой, кого я услышал.

Я поцеловался с именинницей, вручил ей коробку, похожую на торт, обнялся с двумя известными людьми и одним неизвестным и уселся в уголке.

Стол уходил куда-то за горизонт. Я убедился, что и другого конца не видно.

День рождения напоминал Британскую империю — за этим столом никогда не заходило солнце.

Ко мне тут же наклонился неизвестный человек, с которым я обнимался.

— Тебе рабочие не нужны, а? — спросил он сноровисто, и не дожидаясь ответа, забормотал: — Я ведь сразу за ними на рынок подъезжаю и беру пучка два.

"Пучка два", — повторил он несколько раз прислушиваясь к себе и вспоминая. Я легко представил себе, как продавцы увязывают нескольких молдаван и украинцев в пучки и пакуют в "Газель", что трогается вслед за джипом покупателя.

Аннушка ходила где-то далеко, как луна по краю неба.

Она была нашей Лилей Брик, Мэрилин Монро нашего городка. Все мы побывали в ней, вернее, она благосклонно принимала нас в себе, но в каждом случае это был приход в гости, а не обустройство на новом месте жительства.

Каждый помнил её грудь и плечи, запах кожи, капельки пота — но дальше жизнь не продолжалась. Дальше падал нож фотографического резака, что пользовали любители квартирной и проявки и печати в советские времена.

Фотографии, на которых мы сидим за столами, и равноправными участниками которых стали горные пики бутылок и долины салатов — вот что осталось.

Муж-красавец тоже наличествовал — такой муж, который был положен Аннушке. Вот он, проходя мимо, хлопнул меня по плечу. Мы улыбнулись друг другу, вместе с заботой стирая с лица прошлое.

Аннушка сидела в кресле-качалке рядом с крыльцом. Муж подошёл к ней и укрыл её ноги пледом. Солнце приобрело красный вечерний оттенок — и стало слепить мне глаза.

Именинница раскачивалась, глядя на пирующих.

И тут я понял, что все гости были повязаны друг с другом одной леской, неснимаемый остаток этого прошлого повязал всех — и в странных сочетаниях, о которых я даже и не пытался догадываться. Что и моя светская соседка в чёрном платье была в общем кадастре — я не сомневался.

И мигни Аннушка, пошевели пальцем, свистни — стронется весь стол, полетят наземь тарелки, поползёт весь гостевой люд на коленях к её креслу. Поползёт, кланяясь и бормоча, будто сирый и убогий народ, призывающий Государя на царство.

Охнул я и облился водкой.

И, бормоча чуть слышно:

— Два пучка, два пучка… Да, — тут же налил снова.

20 июня 2003

История про деловые письма

О! Мне пришло письмо от мистера Айко из Того. Ну, понятное дело, девять миллионов долларов, стопроцентная гарантия и пожелание хранить всё это в тайне (простите меня, простите). Но больше всего мне понравилось название. Вот какое "I NEED TRUST".

20 июня 2003

История про горькое Горьковское направление русской литературы

Проезжая под стук железнодорожных колёс платформу "Серп и молот", я подумал, что мой друг Профессор Гамулин именно потому съехал с катушек на водочной тематике, потому что дача его находилась по пути следования героя алкогольной поэмы.

Беда ещё в том, что у меня смешанные чувства к этому произведению — точь-в-точь как у того человека, что наблюдал за тем, как его тёща на его автомобиле падает в пропасть.

Венедикт Ерофеев окружён такой толпой прихлебателей и отхлёбывателей, что Киркоров на прогулке кажется неизвестным сотрудником телевидения. Прорваться через эту толпу нет никакой возможности. Эти прихлебатели, будто жуки, копошатся на тексте поэмы, бросаются цитатами, как окурками, так что я принужден отвечать им продолжением этих самых цитат. Жуки-короеды подмигивают мне, булькают горячительными напитками, позванивают стаканчиками, и, в общем, ведут себя гадко. А мне не хочется выдавать трагедию за весёлую норму.

А алкогольное путешествие, или, как говорят, алкогольный трип становится тяжёл и нелеп. Может, оттого, что я люблю выпить, всё меньше и меньше люблю я пьяных. Как-то, много лет назад я принял участие в странном действии. Меня пригласили на открытие памятников ерофеевским героям — человек с чемоданчиком встал на Курском вокзале, а девушка с косой до попы обреталась в Петушках. Потом они, кстати, переместились ближе к моему дому — шпалы и рельсы отвергли героев.

Но тогда для участников торжеств подали особую, литерную электричку.

Она была окружена двумя линиями милицейского оцепления, хотя один дачник с сумкой на колёсиках всё же сумел пролезть к цели, и только в вагоне понял, как он опростоволосился. Дачнику нужно было куда-то в Купавну, а электричка свистела без остановок до самых Петушков. Было понятно, что случайный пассажир доберётся до дому только к вечеру. Но ему налили водки, и дачник понемногу успокоился.

Водку, кстати, носили по вагонам девушки в лихо приталенной железнодорожной форме. За умеренную плату девушки продавали и путевую коробочку. В этой бунюэлевской коробочке лежал кусочек варёной колбасы, варёное же яичко, кусок чёрного хлеба, плавленый сырок "Волна" и настоящий солёный огурец — не пупырчатый крепыш европейского извода, а правильный русский огурец из столовой, клёклый и кислый.

Откуда взялись эти продукты — непонятно. Но, сдаётся, что их привезли на машине времени.

Я захватил из дома гранёный стакан и начал пить со своими приятелями.

Мы вели неспешную беседу, только я время от времени прятал стакан, когда видел милиционеров, проходящих по вагону — мой способ прятать давно уже забыт большей частью человечества, и здесь не место его раскрывать.

Впрочем, милиционерам можно было только сочувствовать — инстинктивно они сжимали пальцы на дубинках, а вот приказа лупить им не было. Вернее, был приказ не лупить.

Перед патрулём была электричка, полная пьяных, но у всех был дипломатический иммунитет. Поэтому люди в погонах шли как коты мимо бесконечных витрин с сыром.

Путешествие длилось, серп и молот братались с карачарово, мы доехали до Петушков и встали на краю огромной лужи. Рядом с лужей происходил митинг жителей Петушков и приехавших из Москвы гостей. Динамик исполнил гимн Петушков, в котором были слова вроде "хотя название нашего города странное, все мы тут очень приличные люди". Исполнялось всё это на мотив "Славное море, священный Байкал".

Мне, ориентируясь на мой внешний вид, несколько раз предлагали выпить перед камерой. Я отгонял это телевизионное недоразумение матом и объяснял, что выпивка — процесс интимный, вроде любви, а в порнографии я не снимаюсь. А потом пошёл обратно в поезд.

Журналисты лежали под лавками, стон нёсся по вагонам. Известный певец тренькал на гитаре. Пронесли мимо звезду коммерческого радио. Увидел я и любовника девушки, за которой я тогда ухаживал. По нему как мухи ползали две малолетние барышни. Человек этот, не узнав, сказал мне в спину:

— А трость у вас специально или так?..

Я медленно повернул голову. Этому я научился у своего спарринг-партнёра, короткошеего восточного человека. Он поворачивал голову мелкими рывками, как варан. Производило это весьма устрашающее впечатление.

Когда источник голоса попал, наконец, в поле моего зрения, я увидел, что лавка пуста. Никого не было.

Я вернулся через три вагона на лавку к старичкам, и сказал значительно:

— Не умеет молодёжь пить, а эти… Эти, может быть, ещё из лучших — но из поколения травы и порошка.

Мы снова достали стаканы, и я продолжил мрачно:

— А ведь, спустя тридцать лет, поедет какой-нибудь поезд в Волоколамск, и будут в нём потасканные люди вспоминать про анашу, будут катать глаза под лоб и спорить о цене корабля, будут бормотать о былом в неведомые телекамеры. Мы, поди, не увидим этого безобразия.

И мои спутники, глотнув и занюхав, радостно закивали головами — да, да, не увидим.

21 июня 2003

История про военную хронику

Я не очень часто смотрю военную хронику — в основном тогда, когда она возникает передо мной на экране телевизора. Собственно, речь идёт о хронике времён второй мировой войны.

Так вот, среди кадров этой хроники есть штурм Берлина, то как в разрыве исчезает свастика на крыше Рейхсканцелярии.

Внизу, в пыли наводят куда-то гаубицы, суетливо бегут солдаты, и непонятно, кто попал в в цель, но летят обломки бетона и крыша остаётся пустой.

И всякий раз, когда я вижу это, я испытываю чувство физиологического удовлетворения. Физиологического. Всякий раз.

22 июня 2003

История о полене

Я жил тогда в древнем городе, на краю одного национального квартала, который обрывался утёсом в другой, где по месяцу шла нескончаемая восточная свадьба.

Приятель мой, что был хозяином дома, отлучался часто и помногу. Оттого я больше видел не его, а красавицу-жену. Она и вправду была хороша, но это только мешало.

Есть старая история про жену Потифара.

Её пересказывал мой друг О.Рудаков примерно таким образом: "И приходит она к Иосифу, и говорит: "Что бы нам немного не поджениться". А он говорит, хрен, говорит, тебе в грызло, глупая женщина — в смысле не хочу — не буду. Ну тут она, натурально, рвёт на себе платье и…". Впрочем, все знают эту историю. Один британский писатель по этому поводу заметил, что для сюжета совершенно не важно, спал Иосиф Прекрасный с женой Потифара или не спал — всё равно исход бы был один. А умный человек не мучается этим выбором — он знает, что единственный выход из этой ситуации — собрать вещи, весом лёгкие, а ценой — дорогие, и бежать прочь из города.

Впрочем, другой, французский писатель сочинил рассказ про полено. Это был рассказ про то, как некий человек сидел перед камином с женой своего друга. И эта женщина сделала ему то предложение, которое обычно делают друг другу мужчины и женщины в рассказах этого французского писателя. Но герой не хотел рушить дружбу, он вовсе был не рад, хотя "Сделаться любовником этой маленькой, испорченной и хитрой распутницы, без сомнения страшно чувственной, которой уже недостаточно мужа? Беспрестанно изменять, всегда обманывать, играть в любовь единственно ради прелести запретного плода, ради бравирования опасностью, ради поругания дружбы! Нет, это мне совершенно не подходило. Но что делать? Уподобиться Иосифу? Глупейшая и вдобавок очень трудная роль, потому что эта женщина обезумела в своём вероломстве, горела отвагой, трепетала от страсти и неистовства. О, пусть тот, кто никогда не чувствовал на своих губах глубокого поцелуя женщины, готовой отдаться, бросит в меня первый камень… Словом, ещё минута… вы понимаете, не так ли… ещё минута, и… я бы… то есть, она бы… виноват, это случилось бы, или, вернее, должно было бы случиться, как вдруг"…

Как вдруг из камина вываливается полено, катится, роняя угли по ковру… Лёгкая паника, пожарные мероприятия, тут и муж отворяет дверь.

При этом, жена моего приятеля была не только красивой, но и умной женщиной, и нравилась мне чрезвычайно.

Итак, однажды мы оказались рядом на огромном диване, похожем на мохнатого ископаемого зверя.

Между кофе и кальяном возникла пауза. Мы были одни, и время в часах застыло, переклинивая шестерёнки и пружины. Этот момент разряжается только одним — либо мужчина кладёт своей умолкнувшей собеседнице руку на колено, либо она клонит свою голову ему на плечо.

Мгновение длилось, и вдруг она разлепила губы, я видел, как легко начинает своё движение воздух, как это дуновение складывается в первые звуки.

— Да, знаете, я всё хотела вас спросить одну вещь…

Трагические последствия того, что произойдёт, мне были очевидны. Я уже прикидывал будущие сны о толстой и тощей домашней живности, о всём том, что приведёт меня к взгляду на мир сквозь унылую сетку-рабицу, и с покорностью примерял на себя перемену участи.

— Так вот… Володя, а вы подпадаете под действие Закона о возвращении?

27 июня 2003

История про испанское покрывало

Он позвонил в дверь как раз в тот момент, когда мы кончили завтракать. Я открыл дверь, и прямо с порога, не здороваясь, он, покопавшись в мешке, протянул мне телефонный аппарат.

— Не работает, — просто сказал он.

На случай, у меня в прихожей лежала отвёртка. Ни слова ни говоря я поддел заднюю крышку. Меня долго учили тому, что электричество — это наука о контактах. И учили меня неглупые люди. Я вставил на место отошедший проводок и сказал:

— Работает.

И мы прошли к столу. Кофе ещё раз залил плиту, и моя подруга перестала с опаской смотреть на гостя. И действительно, после этого приветственного ритуала сумасшедших можно было подумать всякое. Гость, кстати, был весьма примечателен. Маленький, с большой головой и харизматически горящими глазами. В мешке его, кроме телефона, жили отдельной жизнью какие-то конспирологические инкунабулы.

Звеня ложечками, мы говорили о мировой истории и тайных её течениях, но подруга моя засобиралась на службу. Выскользнул за ней и гость.

Впрочем, уже через час она позвонила.

— Знаешь, твой знакомый довольно странный молодой человек. Когда я ловила машину, он предложил мне съездить к нему домой и посмотреть испанское покрывало. "Послушайте", — сказала я — "Как вы думаете, какие у меня отношения с хозяином дома, если мы вместе завтракаем в десятом часу утра"? Он отвечал, что это неважно, ибо он — интересный человек, и может мне многое открыть в этой жизни. А покрывало у него дома уникально. Что ты мне посоветуешь?

Я отвечал, что верю в свою подругу, и она отправилась в путешествие.

Но, увы, покрывало оказалось ветхим и дёшевым, а его владелец хотел всё того же, чего обычно хотят владельцы покрывал. Подруга моя отделалась переводом какой-то английской статьи, которую диктовала с листа в прихожей.

Прошло какое-то время, многое переменилось в моей жизни. И вот, другая женщина позвонила мне и с тревогой спросила, знаю ли я N.?

— Да, — отвечал я, — знаю.

— Видишь ли, он очень странно предложил мне придти к нему в гости смотреть испанское покрывало.

Я нервно рассмеялся, и мстительно пересказав прошлое, посоветовал не разочаровываться.

Прошло ещё несколько лет.

Совсем другая женщина вдруг сказала мне:

— Я нахожусь в недоумении… Сегодня один странный человек предложил заглянуть к нему в гости. Он хочет мне показать…

— Покрывало!.. — выдохнул я.

— А?.. А ты откуда знаешь?! Он его только что купил, жутко дорогое, и вот… Почему ты давишься? Тебе нехорошо?

01 июля 2003

История про организацию быта

Сейчас как-то принято считать, что книги ничему не учат. Может, их просто стало много. А вот в моё время говорили иначе, говорили "В книжках дурному не научат, плохого не скажут, гадости не напечатают".

Сейчас-то всякий книжный магазин сейчас — не просто книжный. В одном наливают кофе и пахнет тушёной капустой, в другом шелестят топографическими картами и зеркалят обложки компакт-дисков. В третьем — ноутбуки отвоевали место у обычных книг. На месте книжной страны расположилась канцелярская радость, царство ластиков, герцогство фломастеров и королевство тетрадей с уроками лепки из пластилина и радостным мазюканием гуашью.

Самое страшное происходит тогда, когда в книге рекомендуют написать или нарисовать что-то прямо на страницах. Старый мир треснул вовсе не тогда, когда по московским улицам начали кататься на танках. Всё началось с того, что в книгах разрешили рисовать. И это было покушение на святое — добавить своё к печатной санкционированной истине.

А ведь было святое время, когда книги учили нас жизни.

Была такая книжка, случайным образом попавшая в мою жизнь. Я вынул её из кучи других книг, предназначенных в макулатуру. Эти книги были списаны из университетской библиотеки, и, собственно, она и называлась: "В. Г. Архангельский и В. А. Кондратьев. Студенту об организации труда и быта".

В этой книжке, которая может быть предоставлена любому желающему студенту для сверки своего быта и труда с образцом, было много чего интересного. Был там и фантастический распорядок жизни, и расписанные по таблицам калории, и комната общежития с крахмальной скатертью и ребристым графином.

Там был распорядок угрюмой жизни страны с запоздалым сексуальным развитием. Однако была там, нет, не глава, а абзац, про то, что называется это.

Самое главное, что в этой книге на странице девяносто пятой значилось: "Можно считать, что лучшим периодом для начала половой жизни является время окончания вуза".

А вот не ха-ха-ха, а я так и сделал.

01 июля 2003

История, служащая для зачина повествования, и, отчасти, для поддержания разговоров о патриотизме

"Мы во всю мочь спорили, очень сильно напирая на то, что у немцев железная воля, а у нас ее нет — и что потому нам, слабовольным людям, с немцами опасно спорить — и едва ли можно справиться. Словом, мы вели спор, самый в наше время обыкновенный и, признаться сказать, довольно скучный, но неотвязный".

03 июля 2003

История про Лескова № 1

Лесков неизвестен, неизвестен потому, что общественное мнение живёт ярлыком, или даже просто анекдотом. В одной из экранизаций — нет, не Лескова, а мотива Лескова, следователь, нависая над подозреваемой говорит о замужней женщине, влюбившейся в офицера и бросившейся под электричку. Говорит о студенте, убившем старуху, ещё о какой-то смерти. Жаль, не говорит о скромном инженере тульского оборонного завода, переделавшем иностранную куклу. Общество живёт мифом.

Лесков неизвестен. Впрочем, это сильное утверждение. Уроженец села Горохова, что в Орловской губернии, описан хорошо. Он как бы исчислен. Но дело в том, что с одной стороны он почти не прочитан, а с другой — кто не знает Левшу. Само имя тульского (или сестрорецкого) умельца стало нарицательным. Между тем, рассказ этот страшен, он страшен и прост, как многое из того, что писал Лесков. Ещё этот рассказ загадочен, название его менялось. В одном из предисловий Лесков говорит, что записал эту легенду в Сестрорецке от старого оружейника. Иногда в заглавии сообщалось, что левша косой, и это тоже имеет особый смысл.

Впрочем о Левше много писал Панченко.

03 июля 2003

История о Леское № 2

Продолжим.

Лескову всё время приходилось оправдываться.

Видимо, это следствие работы в уголовной палате. Закон имеет особый запах и вкус всегда существующей вины — особенно в России. Оправдываться в России надо часто. Что оправдываться — надо каяться. Каяться за первые романы, за рассказы, за всё. Вокруг покаяния создается особый миф, даже ритуал. Виктор Шкловский писал о том, как отрекается Пётр — ему холодно, и хочется выйти к костру. Но у костра его спросят, кем он приходится распятому. И вот холод толкает его к огню.

А в России, пишет Шкловский, куда холоднее, чем в Святом городе. Оттого так часты в ней отречения и оправдания. За Лескова продолжали каяться и после смерти. Для чего — неизвестно, вряд ли для того, чтобы войти в справочник: "С середины 70-х гг. Лесков отходит от реакционного лагеря и начинает сближаться с умеренно либеральными кругами. К этому времени писатель вступил в пору своей художественной зрелости". А потом снова нужно объясняться. Статья по поводу знаменитого "Левши" так и называется: "О русском левше (Литературное объяснение)".

Язык сказа заставляли "портить и обесцвечивать". Ругали все — с завидной слаженностью. Слева за шовинизм, справа за издевательство над народом. Потом, через много лет, сказ свели к анекдоту, к той поговорке, с которой он начинался — "Англичане из стали блоху сделали, а наши туляки её подковали, и им назад отослали". Примечательно, что при этом блоха разучилась плясать. Анекдота здесь нет, как нет анекдота в "Подпоручике Киже" — прежде всего потому что рядом с бестелесным подпоручиком существовал и умирал реальный Синюхаев, вычеркнутый из списков полка, как из жизни.

03 июля 2003

История о Лескове № 3

"Левша" — это не история о блохе. Это история о жизни и смерти.

В "Очарованном страннике" есть эпизод со священниками. Священники приходят проповедовать, обращать в христианство степных жителей. Это очень похоже на Испытание Вер — приходил жидовин, пришли русские. Только исход иной — Владимир пощадил послов, а бестолковых проповедников — порешили. Бренчат образками степные женщины, как своими привычными украшениями, щурятся с них святые, а Странник хоронит священника, который отказался выкупать его из плена. "Прости", — говорит им Странник, — "Вот как обернулось". Левша же отвечает излупившему, изодравшему его, Левши, волосья Платову:

— Бог простит, — это нам не впервые такой снег на голову.

В "Левше" тоже есть мотив выбора. Внешне — смешного. Англичане спрашивают Левшу о своей стране — понравилось — не понравилось, хочет остаться — не хочет. Англичане упрекают Левшу в незнании арифметики, говорят, дескать, если б вы подумали бы да рассчитали б, то поняли, что нельзя блоху ковать, она танцевать не сможет.

Левша крестится левой рукой и отвечает им сталинской формулой:

— Об этом, — говорит, спору нет, что мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные.

Страшны эти слова потому, что в них суть службы в России — в любое время. Приказы исполняются, как известно, беспрекословно, точно и в срок. А структура времени, кстати, у Лескова особая. Человек, принявший рекрутчину, оставивший себе вместо имени право молиться в день своего небесного патрона, молиться ему, а не другому, сообщает, что попал на войну. Походя он сообщает, что провёл там пятнадцать лет. А война в горах страшна и жестока. Жестока она и страшна до сих пор.

03 июля 2003

История о Лескове № 4

В "Левше" время спутано, как мочала. Казачий атаман Платов живёт на три десятка лет дольше, чем отмерила ему реальность.

Герои умирают за идею. Странник Флягин, сидя на дрожащей палубе парохода, рассуждает будто Шпенглер — будет война, по всему видно — будет. А, отвлёкшись, говорит — стало быть, умирать надо. За себя жить поздно. Монашеское надо снять, потому что воевать в нём неудобно, нечего идеей форсить, а умереть — к этому мы приучены, нам не привыкать.

Левша, умирая, хрипит о ружьях, чищеных кирпичом. Не надо, говорит, не портите калибр. Не слышат его, а ведь не о чем больше ему стонать, кроме как о поруганном его механическом деле, о государственном деле. Не о матери, не о невстреченной жене. О ружьях. Храни Бог войны, ведь стрелять не годятся. Мне умирать, а вам жить — с этими расчищенными ружьями. Не слышат.

Лесков рано, может быть раньше других, если не считать Булгарина, понял, что делает с писателем общественное мнение. Он не проговаривается о своём знании, но оно чувствуется. Один из томов лесковского собрания сочинений сожгли по указанию главного управления по делам печати. В царское, старорежимное, оговариваются источники, время. Что в этом, несмотря на изменившуюся обстановку, есть некое почётное обстоятельство.

Все это не анекдот. И история Левши — не анекдот, хотя об этом сняты фильмы и написаны книги. Даже у Замятина есть свой вариант "Блохи", не первая и отнюдь не последняя история об этих насекомых в литературе. Она всего лишь иллюстрация столкновения Запада и Востока, порядка и ужаса, которые на самом деле навсегда перепутаны, как следы блохи на человеческом теле. Блоха — известна, она миф, живущий отдельно от Лескова.

03 июля 2003

Ночная история

Поглядел, что тут было за время моего отсутствия. Ужас и страх, однако. То упыри какие-то кричат, о Церкви и бесовстве и норовят язычников раскассировать, то мусульманским близнецам головы отрезали, то всё дождь обсуждают, которого я в глаза не видел.

А у меня в спину так вступило, что уж и не знаю, дойду ли я сегодня до службы.

Мне прислали три приглашения на одну и ту же пьянку в нечитаемой кодировке. Издеваются.

Я полагаю, что это солнцеворот на всех действует.

Вокруг — банда упырей.

Тьфу, пойду я спать.

09 июля 2003

История про Америку

"Там статуя Свободы, на благо всем страдальцам попала в небо пальцем"

Однажды я получил послание, начинавшееся так: "Нынешние мировые события вновь дали возможность всем желающим развязать в российском обществе антиамериканскую истерику. Ощущая необходимость что-то ей противопоставить, я выступаю инициатором литературной акции "Мы любим Америку" и приглашаю вас принять в ней участие. Наиболее естественной формой такого участия было бы выступление с текстами, как-то связанными с США (будь то эссе, стихи или переводы американской поэзии), однако это условие не кажется мне принципиальным: любое ваше выступление со своими произведениями будет уместно и необходимо в такой рамке".

Я прочитал этот текст и задумался. Теперь, когда эта акция уже отошла в прошлое, можно сказать, что я об этом думаю.

Америку у нас не любят. Её не то, чтобы ненавидят, а именно — не любят, как не любили во времена моего школьного детства сыновей богатых родителей за их сытость и каникулы, проведённые заграницей, за бицепсы, накачанные в спортивной секции, за предопределённое поступление в институт и отцовскую машину.

И, иногда, когда они начинали драться, то понятно, что приёмы тогда ещё не запрещённого и пока вновь не разрешённого каратэ положат их противника в грязь за школой. Но была ещё надежда, что в драке им хоть надорвут по шву школьную форму, испачкают — хоть кровавыми соплями их белые кроссовки.

Сейчас я пытаюсь разобраться в собственных чувствах, и сознательно делаю это тогда, когда поезд ушёл, повод истончился и это — всё более и более моё частное переживание.

Итак, у меня складывается впечатление, что американское государство — огромная бюрократическая машина, угрюмый механизм — мне не всегда понятный. И не надо мне тыкать в нос какие-то аргументы за то, что это государство — исчадие зла, или, наоборот — рай земной. Я этого не знаю. И если начать спорить, то Америка окончательно превратится в сказочного Вольдеморта, которому одни молятся, а другие — ненавидят. Между тем, и те и другие — посторонние, и наполняют этими чувствами только своё внутреннее, отведённое для Америки пространство внутри головы.

А начать это следовало бы с исторической фразы:

— Почему вы пришли на занятие по военной подготовке в штанах наиболее вероятного противника?! — гневно спрашивал нас военрук. И был вовсе не прав — штаны те были сделаны в странах — вероятных союзницах. По крайней мере солдаты этих стран были вооружены не М-16, а АК-47. Противник становился то невероятным, то вновь — вероятным, время шло криво, и моя страна проиграла в холодной войне.

Для меня бессмысленно разделение американского народа и американского государства — потому что я не вполне ясно понимаю, что это такое. Есть такое время, когда лучше честно признаться в своём невежестве — в том, о чём говорят все.

Слово "народ" стёрто, а из параметров государственной машины я лучше всего помню тактико-технические характеристики бомбардировщиков двадцатилетней давности. Нет никакой Америки "вообще", а есть конкретный штурмовик А-10 и танк "Абрамс", предназначенные убивать меня точно так же, как Сухие и МиГи были предназначены убивать кого-то на той стороне. Есть конкретный писатель Рита Райт-Хемингуэй и Марк Твен, и ещё есть всякие грантодатели, что дают за этнографические рассуждения денег. Тут вот ведь какая штука — если попросят тебя сказать о какой стране, сразу шевелится мысль — не позовут ли тебя туда, не посадят ли в виде плюшки-коврижки в самолёт, не повезут ли куда — и это унизительнее, чем писательская делёжка шапок. А ведь я хотел бы увидеть Большой Каньон и проехаться ильфопетровым по плоской равнине или осмотреть нью-йоркскую толчею. Мне интересна эта империя, охватившая весь мир, деньгами которой я расплачиваюсь с водопроводчиком. Её богатство прирастает моими однокурсниками — русские физики пока не до конца взрастили себе смену из китайцев. Но при этом Америка для меня не персонофицирована — несколько моих приятелей, что живут там, не особенно меня любили, а прочие — не знают о моём существовании. А любовь всегда персональна — я люблю город в котором любил сам, и где любили меня, люблю горы, в которых спал, завернувшись в мёртвые листья или жаркую местность, где пустил корни мой друг. И ненависть — тоже конкретна.

А вот нелюбовь — чиста и звонка, как пустое ведро, честна как пустой лист. Как молчание.

Вот поэтому я писал всё это в южном ресторане, где трое ребят играют Shine On You Crazy Diamonds, а "Coca-Cola" окончательно победила "Байкал".

10 июля 2003

История про Краков

10 июля 2003

История про пограничников

Однажды я возвращался в Отечество после долгой отлучки. И в этот момент прикосновения к Родине я осознал подлинное единство России и Белоруссии. Белорусский пограничник начал почему-то, стоя в коридоре, расспрашивать нас, где и как пассажиры работают, и что они делали за границей. И только потом я понял, что пограничник совершенно пьян. Когда он выбрался из вагона и пошел по замысловатой кривой, я спросил проводника, что это, дескать, с ним?

— Так, завтра — день пограничника, отвечал мне проводник, добавляя: — а послезавтра День таможенника.

Но когда поезд наш поехал менять колесные пары, выяснилось, что пограничник потерял чей-то паспорт. И вот он, разыскивая владельца, пытался залезать в уже поднятые краном вагоны, вставая на свой пластмассовый портфель. Однако, всё же рухнул вниз, в мазутную лужу — вместе с портфелем, бумагами и укатившейся колесом в Казань фуражкой. Потом появился и несчастный беспаспортный старичок. Поезд встал на русские колеса, а суета не утихала. Паспорт сгинул, пропали и все действующие лица, включая проводника.

— Эх, — думал я, — это моя Родина. Здравствуй. Я приехал. Я твой навсегда.

12 июля 2003

История про ромашку. Заключительная. По просьбе трудящихся

…Надо было искать игрока. Но игрока не было. Перед самым отъездом на картофельные работы я случайно зашел в гости к моей однокласснице. Эта внушительная дама, разливая чай, на мой осторожный и вкрадчивый вопрос искренне удивилась:

— Ка-ак, ты не знаешь?!! Помнишь Ирочку, так она же у нас из восьмого вылетела из-за "ромашки"!

И моя одноклассница, будучи дипломницей строительного института, разъяснила мне суть дела, употребив всею прелесть производственного жаргона.

— Представь себе, — сказала она, — Ромашка состоит из двух частей. Это статор, часть неподвижная, и ротор, движущаяся часть. На полу, ногами к центру (или же наоборот), располагают круг условно неподвижных девушек, а сверху находится круг, состоящий из молодых людей. Системы соосны, и вот, ротор начинает движение…

Но даже и она не смогла объяснить мне игровой элемент этого занятия. Лишь время спустя, один умудрённый жизнью человек сказал мне:

— Видите ли, когда число дам переваливает за восемь, замкнуть круг представляет известную трудность, а сломавшиеся оплачивают такси…

12 июля 2003

История про московский ураган

В середине лета город Москва обычно ожидает урагана. Люди по городу ходят липкие, дни стоят душные, дожди идут короткие, и постепенно среди тех людей что молили разноплемённых богов зреет мысль, что лучше б это всё кончилось. Любой ценой. Кончилось. Всё.

День московского урагана 1998 был этапным — в этот день гости перестали предупреждать меня о приходе. Что мне толку было тогда в прочих предвестиях — я лежал дома как сыч со сломанным крылом, пойманный юннатами.

Пусик в то лето строил на Ваганьковском кладбище фамильный склеп. Во время урагана он посетил кладбище, чтобы спилить упавшее рядом дерево. Ваганьково напоминало разворошенный улей. Бандиты приехали проверить, целы ли могилы их убитых друзей. Кладбище наполнилось одинаковыми овальными людьми. Впрочем, сторож кладбища уже не боялся ничего — он пережил ночь летающих покойников.

Дело в том, что старое кладбище заросло деревьями, которые с корнем выдернул ураган. Корни оказались длинными, и в воздух поднялись не только комья земли, но и кресты, могильные плиты, а кое-где — постоянные жители кладбища.

Сторож выпил вечером, и выдохнув перегар приоткрыл дверь сторожки. В этот момент он стал похож на Хому Брута — перед ним, вокруг кладбищенской церкви на близких курсах летали гробы. Сторож аккуратно затворил дверь, запер её, и начал пить водку.

Пусик, разговаривая с ним, откатил в сторону пятое круглое стекло, и прервав глупые вопросы, сам забрал пилу из подсобки.

Ураган был предвестником других катаклизмов — социальных. Всё было сочтено могучим ураганом. Но социальные катаклизмы я не заметил вовсе. Медленное движение во времени — вот что беспокоило меня больше, чем очереди у банков.

Но потом всё рассосалось.

Друзья, звеня сумками, продолжали навещать меня. Дело в том, что дом мой стоял на пересечении караванных путей.

Гости мои несли что-то не только мне, но и моему деду. Ему, как тотемному божеству, всегда полагалось что-то с нашего стола — курица или сладкий хлебец. И он, как бог места, принимал эти дары в своей комнате. Или, чаще, как настоящее божество, он забирал их рано утром с кухонного стола, когда его никто не видел.

Потому что никто не видел богов за трапезой.

Я спал, и моё время стояло на месте.

13 июля 2003

История про Крым № 1

Никакого Крыма нет.

Его, собственно, не может быть.

Неизвестно никакого доказательства его существования.

Все имеющиеся косвенны и напоминают известное "корабль, удаляясь, исчезает за линией горизонтом, значит…". Это не значит ничего.

Географические карты доказывают существование сотен городов, и некоторые из них даже с миллионным населением. Где, например, город Свердловск? Между тем, ни на какой карте не найдёшь рая или ада, в существовании которых уверено огромное количество людей.

Итак, Крым существует лишь в воображении.

Его возникновение, всплытие в сознании, всегда связано с переломным моментом.

Недаром, когда готовились репрессии против евреев, встал вопрос о Крыме. В частности, деятелям Еврейского Антифашистского комитета приписывались планы отчленения Крыма от СССР, и, собственно России, в составе которой он находился, и создание на территории полуострова Еврейского государства.

Суть, собственно не в том, что именно думали (и чего не думали) деятели Еврейского антифашистского комитета. Если бы эта идея существовала бы в воспалённом мозгу всего одного офицера МГБ, и случайно обрели мифологическую жизнь — всё равно это случай значимый. Дело заключается в следующем: авторитетная, богоподобная власть решила, что Крым тождественен Земле Обетованной, объектом устремления, замещающим Эрец-Исраэль.

В итоге полилась кровь, и очередная партия людей, разных, впрочем, национальностей, направилась — кто в рай, а кто в восточном направлении, близком административной еврейской автономии в рамках РСФСР.

Созданная в 1932 году на границе с Китаем Еврейская автономная область, между тем, является отображением Крыма с диаметрально противоположными характеристиками.

Один знакомый автору кинематографист на вопрос, почему все съёмки советского кино происходили в Крыму, ответил:

— Очень просто — всё дёшево, и всё есть.

Действительно — всё есть. Практически любой тип природы можно найти в Крыму. И это тоже сближает его с Эдемом, делает раем-заповедником.

Известна история съёмок "Кавказской пленницы", где собственно кавказская природа замещена Новым Светом. Причём кинематограф оказывает странное влияние на саму эту природу. Однажды группа прогуливающихся по Царскому пляжу заглянула в туннель, пробитый в скале для царской дороги.

За пошедший день внутренность туннеля изменилась, на его стене появилась стальная дверь с кнопочным управлением. Люди задумчиво ковыряли кнопки.

Дверь не открывалась.

Впоследствии выяснилось, что это главный атрибут американской военной базы из боевика "Одиночное плавание".

Вторая реальность — кино замещает реальность первую двумя способами. Она изменяет общественное сознание и оставляет след в материальной культуре. Крымская земля (и в буквальном смысле) хранит множество этих следов. Идя по лесу, можно обнаружить истлевшую боевую колесницу останки летающей тарелки.

Что, спрашивается, больше реально — современная военная техника или обнаруженный тобой в пляжном песке шлем римского легионера с мосфильмовским клеймом.

16 июля 2003

История про Крым № 2

Впрочем, вот ещё одна история. Проезжая на троллейбусе мимо села Перевального, точно посередине между Симферополем и Алуштой, я постоянно встречал толпу негров в солдатских шинелях советского образца. Через некоторое время я прочитал в одном иностранном детективе про террориста по имени Сами Хамаад, прошедшего военную подготовку в Sanprobal Military Academy, Crimea. Военная история Крыма удивительна. Даже если делить цифры на коэффициент "двадцать" партизанские действия в крымских горах поражают. Например, горные аэродромы оборонялись от немыслимых полчищ вражеских солдат. При этом Крым — странная земля с налётом ничейности. Выясняется, что город Севастополь забыли кому-то передать, а может и не забыли.

Очередной общественной сенсацией стало то, что после утери СССР (Россией) согласно мирному договору с Турцией именно она, Турция, а не какое другое государство должно владеть Крымом. И опять — не суть важно, что записано в договоре двухвековой давности. Общественный миф, подтверждая то, что идея, овладевшая массами есть материальная сила. А миф косвенно говорит о том, что Крым не принадлежит никому.

Он не может принадлежать даже гипотетическому независимому и обособленному государству. Как не может принадлежать никому Царство Божье. И точно так же, как метафора не может принадлежать никому. Она может лишь иметь исторические корни восприятия.

В начале восьмидесятых по рукам ходила книжка "Осторожно, горы!". Это руководство по технике безопасности было написано не сколько для туристов, сколько для отдыхающих. По сюжету оно больше напоминало известный сюжет: "На охоту поехало шесть человек, а вернулось-то только четыре. Двое-то не вернулись".

Несколько туристов в жаркий летний день замерзли в Большом каньоне. Курортника снимали со скалы при помощи вертолёта. Студент с переломленным позвоночником жил в пещере ещё сутки. Школьники заразились энцефалитом. Море выносило утопленников десятками. Купальщица умерла в мучениях после встречи с медузой.

Рай был опасен. Но у этой опасности смерти есть и естественное продолжение. Продолжение жизни.

16 июля 2003

История про Крым № 3

Много лет назад автор совершал ежегодное ритуальное путешествие.

Он поднимался вверх и опускался вниз вместе со своей будущей бывшей женой. Стоял ноябрь. Моросил дождь, между тем воды в горах было мало. Приходилось черпать её из каменных ванн — настоянную на буковых листьях.

Чёрный этот настой, бесспорно, был галлюциногеном.

На плато Караби мы оставили рюкзаки, чтобы добежать до края — закатное солнце валилось в тучи, кровянило их как вату. Зрелище стоило того — и мы несколько минут зачарованно наблюдали этот катаклизм.

Начался ветер. Снизу, как тесто из квашни вывалился туман и пошёл на нас стеной. Туман опережал нас, хоть мы бежали к нашим припасам. Но рюкзаки, оставленные в двухстах метрах, было невозможно обнаружить.

Начался дождь.

А в полночь повалил снег. Начинался, между тем, отменённый праздник Октябрьской революции. Спасения не было. Я сломал плеер и развёл костёр в карстовой воронке. В трёх шагах от костра было холодно, рядом — жарко, а сверху на нас лила оттаявшая вода с дерева. Мы грели друг друга телами и отчасти грели крохотный костёр из веток этого дерева, покрытых льдом. Наутро мы увидели, что всё запорошило — и на плато молчаливо лежит толстое ватное одеяло, выпавшее из туч.

Потом мы спускались по белому склону гор — и это была Япония. Тёмно-красные ягоды дрожали на чёрных ветках. Мягкий снег уже перестал.

За сутки была прожита судьба. В горах осталось лишь пустое место, где мы любили.

Итак, Крым — это метафора личной жизни. Отпускной роман. Студенческие каникулы. Предел поэзии развитого социализма — путешествие в Ялту на три дня зимой. С расплатой за легкомыслие — потому что ничего незначащего в жизни нет.

Литературоцентрическая цивилизация имела в Крыму множество точек привязки. Чеховская Ялта, Бунин, суетливость и поэтичность гражданской войны, описанная Сельвинским, стихи Мандельштама, Паустовский, и один из самых мифологичных текстов настоящей советской литературы, написанный Аркадием Гайдаром. В этом тексте есть всё — будущее крымских татар, пионеры-герои, барабанщики, спрятанные ружья, смерть, любовь и Военная Тайна, которой никто никогда не узнает.

Впрочем, предвестником беды маячил рядом с Коктебелем мыс, по странному совпадению названный — Лагерный. Однако — совпадений не бывает.

Но главной точкой крымской литературной метафоры был Коктебель. В его исконном названии был оттенок фронды. Коктебель был местом литературным, структурирован, как и вся русская литература XX века. Каждый из ступающих на узкую полоску бухты играл свою ритуальную роль. Все приезжали туда, где, языкат, грозил пожаром Турции закат.

Эпоха кончилась вместе с шорохом камешков под колёсами растаможенных автомобилей. Крым перестал быть дачной столицей русской литературы.

Лишь одиноко торчит над горами какое-то сооружение. Если спросить знающего человека, то он ответит:

— А-аа, это искусственная Луна.

Что это за искусственная Луна, знающий человек, как правило, не знает. Кто-нибудь другой может строить предположения и, в конце концов, догадаться. Автор, знающий правильный ответ, утверждает: не стоит. Это тоже метафора.

По слухам у русской литературы было время солнца и Серебряный век.

Теперь кончилось даже время искусственной Луны.

Знак искусственной Луны занял своё место среди приличествующего ему окружения — среди печатных знаков. Великий символист бормотал в своём великом романе: "Если же вы продолжаете утверждать нелепейшую легенду — существование полуторамиллионного московского населения, — то придётся сознаться, что столицей будет Москва, ибо только в столицах бывает полуторамиллионное население. В городах же губернских никакого полуторамиллионного населения не бывало и не будет. И, согласно нелепейшей легенде, окажется, что столица не Петербург. Если же Петербург не столица, то нет Петербурга. Это только кажется, что он существует".

Символист придумал не описание конкретного места, а описание метафоры.

Я к нему присоединяюсь.

16 июля 2003

История о том, почему нужно спать дома

Как-то меня позвали на вручение Государственной премии. Оттого, что её вручали не одному человеку, а целой Организации, Организация эта сняла ресторан на границе маленького ботанического сада. Нетрезвые гости, зажав в руках стаканы как гранаты, тут же разбрелись, зашуршали по кустам.

Замелькали средь стволов фрачники, зашелестели в сгущающихся сумерках вечерние платья. Тут я и подумал — а что, если кто из этих гостей заснёт, а, очнувшись, увидит над собой листву, звёзды и трава прорастёт ему за лацканы?

Ведь они вышли из дому, ехали по большому городу, вели непринуждённую светскую жизнь и тут…

Неожиданное пробуждение в чужом месте всегда опасно — недаром, оно суть многих анекдотов. Например, того, в котором человек, увидев рядом с собой женщину и всмотревшись в неё, отгрызает себе руку, будто пойманный зверёк. Один мой приятель, проснувшись, вдруг обнаружил над собой, прямо перед лицом, угрюмые гробовые доски. Борясь с наваливающимся ужасом, он поковырялся в них и занозил палец.

Было пусто и тихо, могильная чернота окружала его, крик мятым платком застрял в горле…

Оказалось, что его бесчувственное тело хозяева положили на нижний этаж крохотной детской кровати. Кровать была самодельная, двухъярусная и стояла в маленькой комнате без окон.

Я же расскажу о другом. В шальное время девяностых я часто ходил в гости на автомобильную стоянку рядом с домом.

Посреди Садового кольца, в охранной будке сидели мои приятели и круглосуточно охраняли чужое лакированное железо. Там, под фальшивый кофе и плохой чай велись довольно странные разговоры. Компания множилась, делилась, посылали гонцов за закономерным продолжением. Ночь длилась и была нежна, как настоящая летняя ночь в Москве, когда лучше уж не ложиться и наверняка не стоит спать. А если уж рушиться в кровать, то уж у себя дома — в тот час, когда васистдас уже отворён и клерки давно потянулись на биржу.

Однажды я нарушил это правило и пошёл вслед за своим приятелем — странные квартиры открывали нам свои двери, женщины за чужими столами казались всё прекраснее и прекраснее.

Я проснулся от холода. Было промозгло и сыро, над ухом кричала ворона.

Открыв глаза, я увидел скорбную старуху. Она сурово смотрела на меня с фаянсового овала. Смирнова Елизавета Петровна явно была нерасположена ко мне и, к тому же умерла год назад. Я повернул голову и увидел средних лет майора, так же недавнего покойника. Как меня занесло на кладбище, было совершенно непонятно — я, будто известный французский писатель русского происхождения, ночевал в склепе. Но что-то был не так — обелиски теснились как камни на Пражском еврейском кладбище. Мотая головой и сопя, я полез между ними. И скоро уткнулся лбом в кровать, на которой храпел мой конфидент.

Он, не открывая глаз, сказал:

— А, ну привет, привет. Будешь уходить — не лезь в лифт. Вчера мы с Петровичем в нём застряли.

Петрович был его приятель, гравёр-надомник. Его ещё звали диагностиком за безошибочное определение причин смерти, так как он аккуратно выводил на граните и мраморе "От жены, от тёщи, от любящих детей".

Я полз по огромным комнатам его квартиры ещё полчаса, пока не нашёл дверь на лестницу.

17 июля 2003

История про таинственную незнакомку

Писатель Смуров опять пришёл ко мне, и мы начали вспоминать прошлое. Вспоминали, опять же "Блок-хауз". Это было странное место, выселяемый и так и не выселенный дом с огромным количеством случайных и неслучайных постояльцев. Там можно было встретить очень странных людей.

Например, в седьмом часу утра а на полу в коридоре обнаруживались два капитана, один флотский, другой армейский. Они спали будто в стою, держа в левых руках фуражки — один чёрную, другой зелёную.

Среди загадочной творческой интеллигенции, которая потом понастроила себе домов по Рублёвскому шоссе там жил и экскаваторщик, который ничего не умел в жизни, кроме как работать на экскаваторе и пить портвейн. Когда он зашивался, он по инерции продолжал покупать портвейн, и в продолжение того месяца, пока он не пил, его комната уставлялась бутылками с портвейном. И когда уже не было место, куда его ставить, он начинал ходить по комнатам, говоря:

— Давай, пойдём ко мне, выпьем, а если со мной что-нибудь случится, позвонишь в "Скорую помощь"?

Все, естественно, отказывались, но он находил кого-то, и всё начиналось снова.

Смуров прервал воспоминания о портвейне и начал рассказывать про своего знакомого, что после очередного диспута о Бахтине, отправился восвояси из гостеприимного дома.

Этот молодой человек шёл, загребая ногами, похмельный звон бился у него в голове. Вот он повернул к бульвару. В этот момент он увидел несказанной красоты девушку, что шла мимо него к троллейбусной остановке.

В этот момент он понял, что это девушка его мечты.

В этот момент он понял, что ему необходимо её догнать — как и зачем, он не знал.

Мимо, подъезжая к остановке, прокатила серая туша троллейбуса.

Бессмысленный молодой человек криво побежал вперёд и вбок. Ноги после трёхдневных разговоров о Бахтине не слушались, сердце рвалось наружу, но смуровский приятель не сдавался. Он в последний момент вскочил в троллейбус, и тягучие складчатые двери, закрывшись, вбросили его на заднюю площадку. Прямо перед красавицей.

И тут молодой человек понял, как он отвратителен. Отдуваясь как жаба он стоял перед своей мечтой в мятом костюме. Трёхдневная щетина и перегар дополняли образ обольстителя. Молодой человек понял так же, что он должен подойти к прекрасной незнакомке, и сказать, что любовь наполнила его сердце.

После этого ему хлестнут по небритой морде, но дело будет сделано. Долг перед судьбой будет выполнен, и тогда можно сойти на следующей остановке и побрести арбатскими переулками к обрыдлому жилью.

Он качнулся и ухватился за поручень. Сделал шаг вперёд и открыл рот.

Девушка посмотрела на него ласково и произнесла:

— Вы знаете, вы мне очень понравились. Вы та-а-ак бежали…

В тот день он проехал все мыслимые остановки.

Начался спорый московский роман. Дни шли за днями, встречи были часты и целомудренны. Молодой человек ходил с девушкой своей мечты по московскому асфальту, держа под мышкой томики Мандельштама и Цветаевой. Он тыкал пальцем и произносил приличествующие речи. Часовые любви тогда ещё не проверяли документы на каждом шагу, а просто пялились на эту пару. Девушка действительно была эффектна — хорошо, по тогдашним меркам одетая, она была выше своего спутника на полголовы.

Гуляния их, правда, были странны — она то и дело оставляла героя на лавочке и исчезала на час другой, потом возвращалась, и они шли куда-то снова. Она никогда не давала номер своего телефона и не звала домой. Время от времени она исчезала на неделю, и внезапно появлялась как ночной автомобиль на шоссе.

И вдруг она пропала совсем. Молодой человек ещё некоторое время кружил по Москве наподобие диплодока, голова которого уже откушена, но тело об этом ещё не знает.

Прошло несколько лет. Он остепенился и работал клерком в каком-то офисе. Как-то на корпоративной пьянке, слово за слово, он разговорился с начальником службы безопасности компании, бывшим следователем. Непонятным образом, извилистый разговор привёл их к таинственной незнакомке. Молодой человек не подал виду, что догадался о ком идёт речь. А бывший следователь рассказывал ему о знаменитой проститутке, обслуживавшей какую-то из кавказских мафий.

— Теперь ему стала ясна и скрытность, и странные отлучки, — так, вздохнув, закончил Смуров свой рассказ.

Я понял всё, и, открыв потайной ящик в книжном шкафу, достал для него спрятанную бутылку водки.

17 июля 2003

История про цветение

Вопрос к залу: а кто знает, что может цвести сейчас в Москве? Именно сейчас — в последние два дня.

18 июля 2003

История про три фразы

Отчего-то, в связи с сегодняшними печальными воспоминаниями, я вспомнил заодно, как я учился в Литературном институте. Да. Да. Я действительно там учился и на "отлично" при этом. Снявши голову по волосам не плачут и надо в этом честно признаться.

Обстоятельства моей жизни там странны, но я честно могу сказать, что несколько лет, проведённые там, не прошли даром.

Я вынес из Литературного института три фразы.

Мой преподаватель по загадочному творческому образованию, Александр Евсеевич Рекемчук был очень интересный человек. Мне до сих пор нравится его отчасти забытая вещь "Скудный материк". При этом, это человек, который до сих пор горит харизматическим огнём, литературной битвы. Мне завидно — ведь это в нём горит тот спецшкольник, который так и не попал на войну, а прошёл весь курс подготовки артиллерийского офицера.

Я чёрств и угрюм, но надо написать о его трёх фразах, что я запомнил за пять лет общения. А ведь три фразы за пять лет — это очень много. Это безумно много. И это очень хорошо.

История одной из этих фраз следующая. На семинаре, который представлял собой обсуждение студенческих текстов одну барышню упрекали за неестественность диалога, и придуманные обстоятельства какого-то её рассказа. Она начала оправдываться, говоря при этом, что именно так было в жизни, так было на самом деле.

— Совершенно неважно, — закричал Рекемчук, — как было на самом деле!

И в этом неоднозначном утверждении была великая правда литературы, отличающая её от журналистики.

Другая фраза принадлежала не Рекемчуку, кому-то из, в свою очередь, его учителей и про-изнесена была давным-давно. Это могла быть кочевая фраза, а могла быть фраза с тремя-четырьмя авторами, заявившими свои права.

Этот неизвестный мне человек сказал:

— Вопрос одного персонажа к другому: "У тебя есть спички?" — имеет право на существова-ние только если действие рассказа происходит в пороховом погребе.

И, наконец, я расскажу про третью фразу Александра Евсеевича Рекемчука.

Рекемчук говорил, что писатель не имеет права ничего объяснять после того, как он бросил текст в общество.

То есть, автор кончил писать, текст его выстраданной книги уже рвут на части тупые волки-критики и уроды-читатели, его хают завистники, а объяснять нельзя.

Текст самодостаточен.

Публичные объяснения никого не убедят, всё выйдет только хуже. Разве друзьям — под крепкие напитки.

19 июля 2003

История про хваткость и приспособленность к жизни

Много лет назад я попал в лес вместе с компанией сверстников. Было нас четверо. Знакомцы мои, собравшись на пикник, промокли под дождичком и дрожали, пока я разжигал костёр. Потом я нашёл жестянку, отмыл её, приделал ручки, подвесил над костерком, заварил чаю и с брезгливостью оглядел мокрых спутников.

Примерно такую же ситуацию я представлял себе, читая одну давнюю повесть, в которой главный герой, большой забавник, пришёл со своей девушкой на чей-то день рождения. А там крутилось видео, мальчики-каратисты задирают ноги, а девочки бормочут: "А вот этим летом в Будапеште я…", ну, и тому подобное далее. Главный герой — тот самый простой парень, любитель похохмить, замечает: "А-аа, да я не помню этой песенки — меня тогда не было в Москве". — "А где же ты был?" — "А, — (машет рукой) — я на зоне был. Пять лет оттрубил". И тут сгущается дым таёжных костров над столами, уставленными родительскими напитками. Забыты мальчики-японисты, и дипломатические дочери смотрят во все глаза на него.

Я тоже как-то отправился на день рождения и встретил там одноклассника, которого не видел несколько лет. Одноклассник, похожий на голубя-дутыша, попал в морскую пехоту, сбежал из части за полгода до демобилизации, был во всесоюзном розыске, отбыл в дисциплинарном батальоне срок и, был кооператором и, наконец, стал просто жуликом.

Несколько раз я встречал его следы в том приватном доме, куда попал на именины, следы в виде напитков из "Берёзки" и заляпанных помадой длинных и тонких сигарет "Ротманс". Ну, последнее, разумеется, были следы женщин, но — тоже из "Берёзки". Все эти названия и временный калифат их престижа канули в небытиё, но тогда они были больше, чем вещью. Они были символом.

И вот я увидел его снова за столом, с синтезатором наперевес. Синтезатор был похож на огромную гладильную доску. Голубь бормотал, оправдываясь: "Зачем мне большой — я пользуюсь портативным — вдруг какая-нибудь фраза придёт мне в голову, когда я буду в машине…"

Я очень понравился нашему жулику.

— О-го-го! — заорал он в полночь, — поехали, поехали, каких людей я тебе покажу!

И мы поехали. Одноклассник решил проехаться в метро и занял у меня пятак. Как потом выяснилось, в карманах у него содержались только крупные деньги. Поезд нёс нас под аккомпанемент синтезатора, гулко отдающегося на пустых станциях. Мы мотались по Москве на такси, смотрели какую-то унылую видеопродукцию. Под утро одноклассник упал в какую-то щель чужой квартире и тут же уснул.

Я же, слушая утренний птичий щебет во дворе, понял, что праздник бессмыслицы кончился. Карапузикам шепнули на ухо: "Баста!", и пора по делам. Чтобы не уснуть по дороге, я начал искать еды. На кухне я полюбовался на удивительный натюрморт: бутылка виски, откусанная луковица, "Беломор" по соседству с "Мальборо", половина помидора, хлебные крошки…

Потом разгрёб себе место, сварил кофе, сделал себе нечто среднее между пиццей и яичницей, салатик. Тогда я снова, как в том лесу, почувствовал себя лучшим.

И тут открылась дверь, и на кухне появилась одна из очаровательных хозяек в таком домашнем халатике, что я чуть не откусил кусок вилки. У неё были слишком печальные глаза, чтобы не поделиться… Немного погодя она спросила:

— А ты правда живёшь один?

— Ну да, — с опаской сказал я.

— А ты не станешь возражать, если я буду курить в постели?

Много чего я упустил в жизни, пока не понял, что нужно быть не лучше всех, а надобно быть на своём месте.

21 июля 2003

История про Тенеты

Мне пришло письмо. что мне дали первую премию на Тенетах. Вернее, одну из первых премий. Это событие весьма неожиданное. Тем более, надо поблагодарить тех неизвестных мне людей, которые за меня голосовали. Да.

21 июля 2003

История, имеющая отношение ко всем

Человек, именем Константин — неважно кто, неважно каким образом лежит в московской больнице. У него рак крови и в общем, шансов мало. Мы его не знаем, мы не знаем, что он за человек, любит ли собак, и много ли у него детей, пьёт ли он в обычной жизни чай или кофе, это не важно, это так же не важно как и все медицинские подробности и обстоятельства дела. Не все из нас верят в бога или прочих богов, поэтому я попросил бы тех, кто верит, помолиться, а тех, кто не верит, просто пожелать ему удачи. Пусть эта просьба не моя, но теперь уж как бы моя, потому что подумать о человеке на краю вам ничего не стоит, а мироздание станет лучше. Да.

22 июля 2003

История про правое и левое

Академик Панченко печалился, что настоящий русский герой Левша крестится левой рукой. Это, конечно безобразие.

Правда, есть куда более светский жест, и я сейчас про него расскажу.

Итак, многое объясняется в русской культуре тем, в какой руке русский человек держит рюмку.

В спокойной обстановке русский человек держит рюмку в правой руке, замещая ей нож. В левой руке он держит вилку с наколотым на неё сопливым маслёнком или кусочком солёного огурца. Вот тостующий отговорил своё, будто золотая роща, вот звякнуло стекло о хрусталь — пора пить. Правая рука пошла вперёд, не отставая от неё левая начала замах. Такова сущность Православного каратэ.

Но есть ещё случаи, когда всё происходит иначе.

Отправляясь в долгое путешествие, нужно купить в беспошлинном магазине пластиковую фляжку с виски, и, пройдя необходимые формальности, укорениться в кресле. Раньше, конечно, стюардессы сами несли нам знаменитое авиационное причастие: кровь "Аэрофлота" — стакан минеральной воды, и тело "Аэрофлота" — знаменитые леденцы "Взлётные".

Теперь всё обстоит несколько иначе. Нужно взять у проводниц пластиковый стакан и залить его до половины. И в тот момент, когда взвыли турбины и вышли на режим, когда самолет уже покатился по рулёжной дорожке, но ещё не взлетел, когда всё задрожало вокруг — надо взять стакан в левую руку (это не за столом пьянствовать), а правой размашисто перекреститься и опрокинуть в себя жидкость.

И всё с этого момента пойдёт как надо.

Это единственный случай, который допускает рюмку в левой руке.

23 июля 2003

История про Маугли

Однажды я видел настоящего Маугли. Правда, это был повзрослевший Маугли, который заблудился в каменных джунглях и никак не может попасть обратно в Лес.

Отчего-то его кличкой было "Черепно-мозговая Травма" Оказалось, что у Маугли есть Лошадь (я её не видел). Черепно-мозговая Травма говорил моему соседу: "Заходите, сейчас у нас будут мои знакомые Верблюды. А если хотите, заходите потом — потом придут Страусы. Они как раз перезимовали".

Он был не человек, а персонаж. Он, персонаж, живёт своей жизнью, которая для наблюдателя скрыта, а её течение превращается в сюжет. Вне сюжета персонаж нереален.

Впрочем, я отвлёкся от Маугли, поскольку стал тогда слушать разговоры Антисемита. Мы ехали в машине, и, проезжая мимо родильного дома им. Крупской, он с гордостью сказал, что родился в нём. Ехавший с нами человек заметил, что он родился в родильном доме имени Грауэрмана.

Антисемит напрягся и произнёс мрачно:

— Да, это — пятно.

24 июля 2003

История про торфяные дымы

Эта история, про которую я, кажется, уже рассказывал, случилась в тот год, когда под Москвой негасимым вечным огнём горел торф. И на следующий день, и через неделю, и через две я просыпался от удушливого дыма горящих лесов и торфяников. Торфяные пожары сменялись обычными — лесными. И если дым торфа был ещё интересен, даже чуть сладок, как дым чуть курящейся трубки, то костровой дым лесного пожара ел глаза, и от него першило в горле. И я вот что скажу — в жизни всё основано на торфяном дыме. Он есть всегда и повсюду. И если кажется, что его нет, так это ошибка. И нам уже давным-давно всё по этому поводу сказала фальшивая жена Степлтона. И ничего с этим не поделаешь.

Это я понял, когда ехал тогда по мосту от гостиницы "Украина" к Красной Пресне. Дым сполз в реку, сравнял берега, и, казалось, что дома проросли травой в неведомом поле. Я вдыхал запах дыма, как запах костра, и он был мне приятен. Дым мне нравился больше, чем город, а город — больше, чем люди в нём. И вот, что я скажу — это всё торфяной дым. Если вам дорога жизнь, держитесь подальше от торфяных болот.

Я говорю это со знанием дела, ибо однажды собирал клюкву на торфяных болотах. Там часто менялась погода — сначала стояли ясные дни, потом парило, а затем начались дожди. Несмотря на ручьи воды, текущие повсюду, торфяники курились тем самым дымом. Внутренний жар существовал под сырой землёй. А в пропитанном водой воздухе стоял не то дым, не то пар. А ещё через пару дней я, возвращаясь домой, увидел, что вода в реках и ручьях п поднялась, и всё набухло ею, изменилась сама топография места. И всё равно, земля по-прежнему дымилась белёсым паром. Вот что такое торфяники. Недаром их звали "адским огнём", от которого, выгорев внутри, земля расступалась, глотая зазевавшегося мужика, лошадь и телегу. Всё тонуло в солнечном дыму, что был дымом отечества.

Поэтому я вспомнил другую историю, что тоже проходила под ощутимый запах торфяных пожаров.

Однажды мне позвонила однокурсница, к которой я был как-то неравнодушен. Мы даже одной дымной летней ночью спали в одной постели — впрочем, совершенно платонически. Мы лежали тогда, не касаясь друг друга, отдёргивая руки и ноги от незримого тристанова лезвия.

И вот она позвонила и с третьей фразы попросила пять тысяч долларов под залог своей квартиры. Она объясняла, что работает в какой-то фирме с человеком, что вот-вот возьмёт её в жёны, и вот-вот он подпишет безумно выгодный контракт, который, по сути, уже подписан, все бумаги готовы, нужно только дать взятку, с губернатором-то улажено, и вот завалят они с суженым красной рыбой всю Московскую область… Я, как мог, объяснил, что слышал это не раз и не три, и что эта речь слишком напоминает тоскливый зачин в электричке, вроде как граждане извините, что мы к вам, и начал я было говорить про ипотечный кредит, его несовершенство и его нескладность, но вдруг осёкся — всё было бессмысленно. Я и сам это понимал, что рационального в этой просьбе нет. Через два дня она, тем не менее, перезвонила и сказала, что теперь нужно всего триста.

Кажется, потом я напился, закусывая твёрдым и жидким дымом, сочившимся из щели под окном и тут же поругался с несколькими людьми, с которыми вовсе не стоило ругаться.

Вот что делают с людьми торфяные дымы.

24 июля 2003

История про кошмарность вязов — новые сведения

Сейчас смотрю в тысячный раз "Семнадцать мгновений весны". И между делом слышу следующий известный зачин, под барабанный бой листают личное дело.

Личное дело Фридриха Крюгера группенфюрера СС… Ну и далее по тексту, характер нордический и проч., и проч….

24 июля 2003

История про иронию

Есть такая старая история — один молодой человек обманул поэта, притворившись не тем, чем он был на самом деле. Молодой человек боготворил этого поэта, и всё же сыграл перед ним роль пресыщенного денди.

Поэт написал статью о новом поколении, а молодой человек до конца жизни — он сгинул в конце тридцатых годов — помнил об этой встрече.

Молодого человека звали Сметанич, он придумал себе новое имя — Стенич. А поэт был — Александр Блок. История эта хорошо известна.

Дело в том, что сначала Стенич принялся читать Блоку свои стихи. "Слов не было, не было и звуков" — вспоминает Блок. Стихи были дурны. Почувствовав, что они не произвели впечатления, Стенич решил именно произвести впечатление. Текст был подменен акцией. Двадцатилетний собеседник Блока превратился в денди. Тогда, кстати, это слово писалось — "дэнди".

Мистификация удалась — Стенич был образованным и умным человеком. Обладая хорошим литературным слухом, он сумел воспроизвести ту унылую ноту, которую тянули русские денди образца 1918 года. Блок поверил, что перед ним — усталое, вымороченное племя. Потерянное поколение петербургской богемы. Для Блока неизвестный поэт был так же удивителен, как для нынешнего писателя-шестидесятника сутолока рейв-пати. Речь идёт о компьютерной литературе, и, разумеется, она выделяется не по способу писания, (мои слова пишутся тоже не стилосом), а по способу мышления. То, что называется постмодернизмом, можно было хотя бы оспорить, хотя бы — прочитать. Но на смену ему приходит нечто иное. Был такой хороший пример — "Птюч", давно куда-то сгинувший. Он обладал всеми признаками нового стиля — и удивительной пустотой, вызывающей даже некоторое недоумение. Оно было сравнимо с пустотой в желудке, которую спустя четверть часа ощущает человек съевший мешок поп-корна. Ничего дурного в поп-корне нет, при сильной моей нелюбви к его запаху, но обидно представлять себе будущее кулинарии, заключённое в поп-корне. Но эта пища всё распространяется, плодится да множится. А хрустальная нота той литературы, что имеет настоящий вкус, уходит туда, где она жила пять-семь веков назад — в монастырь.

Выстуженной зимой 1918 года, идя по петроградской улице, Блок пытался сохранить в себе внутренний порядок и столкнулся с человеком, этот порядок отрицающим — спокойно и безмятежно. На изломе fin de siècle легко впасть в соблазн исторических параллелей. В конце или в начале какого-нибудь века легко говорить о конце или начале чего-нибудь, хотя на деле ничего не кончается: "Мы знаем одно: что порода, идущая на смену другой нова; та, которую она сменяет, стар; мы наблюдаем в мире вечные перемены; мы принимаем участие в сменах пород; участие наше, большей частью бездеятельно; вырождаемся, стареем, умираем; изредка оно деятельно: мы занимаем какое-то место в мировой культуре и сами способствуем образованию новых пород". Это странный, но вечный процесс, хотя литература перестает быть центром общественного притяжения. Она не умирает, нет; но искусство слова перестает быть престижным. Слово замещается представлением, провокацией. Превращённая литература тяготеет к спектаклю.

Мистификаторов довольно много, они уже не притворяются пресыщенными. Пресыщенным быть просто. "Мы все — наркоманы, опиисты; женщины наши — нимфоманки. Нас — меньшинство, но мы пока распоряжаемся среди молодёжи…". Блоковская цитата почти не нуждается в комментариях. Сравнения напрашиваются сами собой.

Теперь на смену денди пришла иная мода — виртуальная реальность. Дело умное, требующее хорошей головы и хорошей техники — в прямом значении этого слова. От самой совершенной техники до куда-то канувшей вместе с "Птючом" приставки к телевизору. Пишется — "dandy". Дело ведь хорошее — в меру, как медицинские препараты.

Беда в том, что потребительское светское общество, оставив малопрестижную литературу, сместив фокус общественного интереса к чему-то другому, не оставило своих привычек. Привычки, сохранившись, создали удивительную смесь французского с нижегородским в среде виртуальной реальности. А самыми простыми случаями виртуальной реальности давно стали средства массовой информации и светская жизнь. Впрочем, это одно и то же.

Выросший в безумное десятилетие девяностых на русской почве чудной кактус западной party удивительно напоминал блоковское описание первой революционной зимы с неестественными людьми, с прокуренным клубом, с авторской ремаркой "В "артистической" выстрелов слышно не было". Это был неосмысленный, нетворческий перенос чужой эстетики в пространство неожиданностей, страну невероятного. Получалось неестественно и неуклюже, как в давнем неприличном анекдоте, где донорская задница отторгает пациента. Новый русский (почти метафора) литературный дендизм с джойстиком в руке и CD-ROM вместо зелёной гвоздики в петлице — явление не очень продуктивное. Пока. Потому что питательный бульон уже булькает, совершают в нём броуновское движение какие-то частицы. Однако, и джойстики тоже куда-то подевались.

Время идёт, настораживает лишь одно — отсутствие созидательного действия.

А игра со словом замечательна тем, что имеет правила. Даже если это правила новые, только что выдуманные. Стенич, мистифицируя Блока, играл с понятиями культуры. Он был человек образованный, внимательный к собеседнику — не без жестокости. Он был переводчиком, литературно одарённым человеком, в конце концов, он всё время работал — во всех смыслах этого слова.

Современный же литературный дендизм удивительно собой доволен. Он не утруждает себя интеллектуальной игрой, довольствуясь игрой просто. Блок пишет в "Иронии": "Перед лицом проклятой иронии — все равно для них: добро и зло, ясное небо и вонючая яма, Беатриче Данте и Недотыкомка Сологуба. Все смешано, как в кабаке и мгле". При известной терпимости можно пренебречь имморализмом, однако нельзя пренебрегать отсутствием правила, той логики, требованием которой заботился Михаил Кузмин: "Пусть ваша душа будет цельна и расколота, пусть миропостижение будет мистическим, реалистическим, скептическим, или даже идеалистическим (если вы до того несчастны) пусть приёмы творчества будут импрессионистическими, реалистическими, натуралистическими, содержание — лирическим и фабулистическим, пусть будет настроение, впечатление — что хотите, но, умоляю, будьте логичны да простится мне этот крик сердца! — логичны в замысле, в постройке произведения, в синтаксисе".

Итак, речь идёт именно об отсутствии логики, как сдерживающего хаос начала. Сама же по себе борьба с хаосом, создание упорядоченного объекта и есть творчество. Беда в том, что за этим мало мысли, за этим нет текста, слова. Не видно игры мысли — может, она ловко скрывается, но что-то уж чересчур ловко.

Заканчивались "Русские денди" так: "Это очень тревожно. В этом есть тоже, своего рода, возмездие". Всегда возникает естественный вопрос об уровне культуры, которая идёт на смену. Это вечный вопрос. Можно заметить только одно: Стенич был очень умен. Нынешние мистификаторы ему проигрывают.

26 июля 2003

История про возвращение

Я приехал из странного места — выступал там на конференции. Небольшой такой конференции, мелкопоместной. Был там самым молодым. Я смотрел на кое-кого них и думал — вот живут сами по себе, и не знают, что их время уже кончилось. Ветер с моря дул. Была тропическая влажность, а я знал, что оттого человек переносит жару в пустыне, что вода испаряется с его тела. И оттого страдает в джунглях, что пот стекает с тела, не принося облегчения. Постоянно шли дожди… Нет, не так — постоянно начинала лить вода с неба, но в остальное время была такая влажность, что трусы, вывешенные на окошко, не сохли, а только набирали воду.

У меня был день водяного перемирия с реальностью, тот час, когда можно пропускать воду через пальцы как песок и ни о чём не думать.

Зато я перечитал за эти несколько дней "Капитал", и несколько расстроился.

Да.

06 августа 2003

История про…

Я получил уведомление об антипатии в краше. Надо сказать, что это — первая антипатия, которую я получил (люди ленивы). Важно другое — там было написано: "Хороший дневник, но только очень много мата". Я задумался. Мата действительно много. Увы. Поэтому короткую историю, которую я собираюсь рассказать, я неумело скрою от глаз детей и женщин.

Однажды я служил в газете. Мне позвонили с проходной и попросили выйти к курьеру. Курьер оказался довольно симпатичной девушкой.

Немного стесняясь, она произнесла:

— Вам хуй.

Я немного обиделся, потому как ничего хорошего от жизни не жду, но как-то обидно слышать правду из чужих уст.

— Ладно, — ответил я тем не менее. — Хуй, так хуй.

Но девушка поправились:

— Нет, простите, это не вам хуй, а начальству вашему. Потому что хуй с дарственной надписью. От Плуцера-Сарно.

И вручила мне книжку в пакетике.

И я понёс хуй с дарственной надписью начальству.

06 августа 2003

История-предупреждение

Мне сегодня выразили романтический интерес. Я жутко возбудился и начал бегать по дому, но потом честность победила. Я ведь отчасти честный человек — надо же предупредить людей о худшем.

Вдруг это тонкая барышня, не знающая жизни. Мысль о том, что мне выразил романтический интерес водитель-дальнобойщик, я с негодованием отметаю. Так вот, я понимаю, что это награда не за личные качества, а за тексты. Так вот знайте:

""Надо сказать, что это один из самых неприятных текстов, которые мне доводилось читать за последнее время. Напоминает худшие образцы современной словесности — Макса Фрая или там Владимира Тучкова, только еще хуже. Представляете? Вот и я до того, как Березина прочел, представить не мог, воображения не хватало. А теперь грамотный. В общем, целиком и полностью присоединяюсь к тому члену профжюри, который присудил Березину последнее место. Неприятен у Березина, собственно, не текст как таковой, а сам тип письма и то сознание, которое за ним стоит. Вот характернейший образчик его прозы, называется "История об ошибках в супружестве": "Это сюжет — сидит престарелая супружеская пара за столом, звенят чайные ложечки, передай пожалуйста сахар, дорогой, может еще кусочек пирога… И тут выясняется, что он уже тридцать пять лет принимал ее за ее же собственную сестру. Тут можно много что добавить — из этого получается добротная мелодрама-лавбургер, а можно сделать хороший рассказ. Чем-то будет похож на "Между рейсами" Фицджеральда".Вот ведь какое дело. Если Фицджеральд видел рассказ, то он его писал — и получался гениальный "Между рейсами". А современный писатель сообщает, как он может сочинить нечто подобное. Если сделает в итоге выбор в пользу "хорошего рассказа", а не лавбургера. Этот тип мышления — "Могу написать типа рассказ и будет типа Фитц" — как раз и приводит к тому, что никто ничего подобного написать не может. Результат — полное творческое бессилие и нежная любовь сетевой публики и журнала "Знамя"."

Пойду, оденусь.

Дело сделано.

06 августа 2003

История про очки

Мой приятель Ваня Синдерюшкин долгое время служил в армии. Однажды ему надо было ехать в Москву и представляться новому начальству. Вещи были собраны, предписание выписано, и наутро ему нужно было покинуть свой гарнизон. Но. к несчастью, тем же вечером во вверенном ему подразделении случился небольшой беспорядок, а, вернее, большая драка. Синдерюшкин бросился разнимать подчинённых, как вдруг один из них совершенно нечаянно, со всего размаху двинул его прикладом в переносицу.

Да, такие вещи иногда случались в прошлые времена, справедливо заклеймлённые либеральными публицистами ироническим термином "сухостой".

Итак, Синдерюшкин отправился в путь, но в дороге увидел, что на его лице явственно обозначаются так называемые травматические очки. Симметричные синяки сгустились по обе стороны носа.

Выбирать, правда, не приходилось — за время пути они слегка потускнели, прошла и лёгкая тошнота. В Москве друзья свели его с кинематографической гримёршей, которая игралась в притирания и смазывания. Она штукатурила его лицо как старинную усадьбу-развалину и лакировала — как старинный автомобиль. Гримёрша привела лицо Синдерюшкина в божеский вид, спустив, правда, лоскутами кожу со спины.

Начальство не заметило, или сделало вид, что не заметило некоторых странностей в кожных покровах, и Синдерюшкин, отдуваясь и сопя, пошёл с приятелем справлять новое назначение и звёзды.

Тогда ещё функционировал пивной бар "Жигули" в середине не очень длинного московского проспекта. Друзья заняли столик у окна, и сдвинули толстые ячеистые кружки.

Через полчаса к их столику подошёл странный горский человек. Он шумно втянул в себя воздух и сказал обращаясь к Синдерюшкину:

— Ну, ты сегодня свободен, да?

Синдерюшкин ещё рассматривал ленивым взором розовые шарики удачи, что плавали в воздухе и не понял вопроса.

— Свободен?! — несколько угрожающе повторил сын гор.

— А? — невпопад пробормотал Синдерюшкин.

— Слушай, я же говорил, что с этим не получится, а?! — вдруг крикнул куда-то в густоту зала его собеседник и начал уходить.

Мгновение длилось, нужно было что-то сказать, но слова не приходили на ум. То мгновение, когда можно ещё было что-то исправить истончалалось, сходило на нет, будто как пивной пенный пузырь. Белые лица посетителей смотрели на него внимательно, как на хомяка, сбежавшего из зоопарка.

И Синдерюшкин тоненько заскулил.

07 августа 2003

История про город Е-бург

Однажды, путешествуя в город Свердловск, я вдруг понял, что целые месяцы моей жизни прошли в поездах. И вот, тогда я добавил несколько дополнительных дней к этому сроку, путешествуя в город, который модно теперь называть неприличным именем Е-бург. Перемещаясь по этому городу, я сначала промахнулся мимо того места, где стоял знаменитый Ипатьевский дом. Не нашёл я никакого Ипатьевского дома и начал размышлять о судьбах Империи и о её достопримечательностях. Тем более, перед отъездом всех я спрашивал, что нужно посмотреть в городе Е-бурге, чтобы продолжать числится образованным человеком. Никто ничего не говорил, и я боялся — ведь спросят потом: а ты видел памятник Саше с Уралмаша, или там что ещё, и если ответишь «нет», скажут не великий ты писатель земли русской, а фиг собачачий. Так и остался я в неведении насчёт Е-бурга, уже и устал насчёт этого Е-бурга спрашивать — две дамы даже оскорбились, как, говорят, смеешь ты нас спрашивать этакие гадости, ты бы нас ещё про достопримечательности города Х-вска спросил. Поэтому я понял, что у меня наступило время имперской невезухи.

И от обвинений в невежестве мне не отмазаться.

Но тут я увидел искомое место. Сейчас этот храм уже построен, и говорят о нём много разного. Там, в этом месте, на краю огромного сугроба, стояли два больших креста, часовня, а на земле лежали несколько плит с торжественными надписями. Рядом строили Храм на крови. По случаю субботы через пустую стройку можно было пройти, и я спрямил путь через этот большой сугроб. Ярко светило солнце, текла по улице грязная жижа. Это весна струилась по чёрному льду, а Е-бург казался мне грязным и скучным. Так всегда бывает, когда у тебя промокли ноги, и в чужом городе тебе никто неизвестен.

Оттого пришлось идти в местный зоопарк — традиция, которой я придерживаюсь во всех городах с любыми названия — модными и не модными.

Но об этом зоопарке совсем иная история, которую я расскажу в следующий раз.

08 августа 2003

История про Е-бург (продолжение и окончание)

Итак, пришлось идти в местный зоопарк — традиция, которой я придерживаюсь во всех городах с любыми названиями — модными и не модными.

В этом зоопарке слона не было — слоновник только строился. Все постройки, кстати, были свежие, построенные из ровного кирпича, покрашенного затем красной краской. Так что зоопарк был похож на дачный участок нового русского, уставленный многочисленными постройками. На маленькой памятной доске сообщалось, что всё это сооружено три года назад в честь некруглого городского юбилея. Причём рядом с фамилией архитектора значилась фамилия мэра, которую я забыл. Фамилию архитектора я забыл тоже. А мне-то сначала казалось, что всё это построили братки дорогие, окончательно почувствовавшие себя хозяевами города. И оттого начавшие его благоустраивать, как свой дом. Казалось мне это потому что проходы между клетками были облицованы каким-то полированным мрамором. Впрочем, мрамора на Урале много, и, может, даже кирпич там дороже. Может оттого там столько полированного гранита на Широкореченском кладбище где братва стоит на памятниках во весь рост — в кроссовках и тренировочных штанах, где прилежно выгравирована трёхлучевая звезда «Мерседеса» на автомобильных ключах в руке у покойника…

Было в этом зоопарке одинокое бревно спящего бегемота. Был рычащий лев. Зачем рычал — я не знаю. Видал я там черепах. Каймановые были страшны — мой спутник рассказывал, что они откусят палец не задумываясь. И действительно — свойственно ли черепахам задумываться? Была там ещё какая-то черепаха, что могла выпустить из панцыря длинную телескопическую шею сантиметров пятнадцать. Так, говорил мой собеседник, эта черепаха, лёжа на руках какого-нибудь профана, кусала его за локоть. Видел я и питона, который мог прошибить головой бронированное стекло. А ещё рассказали мне про лори, который сбежал из зоомагазина и был пойман в кастрюле с варёной картошкой. Но это всё были разговоры, а в этом зоопарке жило и то, что свойственно Уралу и Сибири — волки разного размера и лисицы разного цвета. Видел я там белого пушистого зайца, похожего на шар.

Но мы миновали шарового зайца, а я слушал истории про людей, что держали экзотических животных. Это был особый круг — небедных людей и прилично зарабатывающих консультантов. Кто-то, может, их и знает, лучше, чем я, а я вот видел редко. Вот в сонно сопящем бегемоте не было для экзотики, он был понятен мне. И слон был родным — причём индийский роднее африканского. Но слона нигде не было.

А спутник мой рассказывал о мелкой живности и её хозяевах, о земноводных и кусачих гадах. Владельцев крокодилов и ветеринаров, специализирующихся по мадагаскарским тараканам. Мало что я знал об их жизни.

А о жизни города Е-бурга, в итоге узнал ещё меньше.

08 августа 2003

История про Тимирязевских друидов

Как-то, вместе с фотографом Митричем предпринял я велосипедное путешествие — поехал смотреть на парк Петровской академии. Тот самый, памятный всякому русскому человеку по роману Достоевского. Было у меня смутное подозрение, что именно мимо места убийства несчастного Иванова-Шатова, тащился я на лыжах под присмотром учителя физкультуры. Но нет, не там — и то слава Богу. Грот этот, где замочили будущего персонажа, снесли вскоре после убийства, чтобы не осталось и памяти о страшном деле. Но зловещая аура всё равно распространилась по всей местности.

Дубы там нахмурены, сосны истеричны, а смешанная лесная гадость так и норовит схватить веткой штаны или поцарапать руку.

По лесу шныряли полосатые мыши. Другой приятель мой сказал потом, что эти сумасшедшие мыши суетятся и в московском ботаническом саду — и кое-где кажется, что земля шевелится под ногами. Что это находит на московских мышей — непонятно, но ясно, что в этих местах спокойствия не жди.

Но потом я обнаружил куда более тревожные обстоятельства — обнаружил я круглую поляну, на которой как друиды сидели старики и старухи. Добро бы, если они пели что-нибудь под гармошку пронзительными старческими голосами.

Мило, если бы они завертелись в скрипучей пенсионерской кадрили — под хлопанье и уханье товарищей. Нет, эти сидели на своей поляне безмолвно, а недобрый десяток танцевал какой-то шаманический танец в середине. Старики были как на подбор в белых кепках, а старухи — глухих в платках.

Друидское общество лесных стариков и старух совершало свои камлания на полянке идеальной круглой формы, близ ярко-зелёной булькающей речки, в которой воды, кажется, не было вовсе.

Движение мои замедлились, и что-то умное, что я хотел сказать фотографу Митричу, вылетело у меня из головы. Как-то я сгорбился при этом и задышал тяжело и сипло.

Видимо, как персонажи давнего детского блокбастера про украденное время, эти старики и старухи воруют детство и молодость у своих гостей.

— Чур меня, чур, — сплюнул я через плечо и поехал выпить водки на берегу самого большого в Москве садового пруда.

09 августа 2003

История про Мурокамов

Это, отчасти, уже рассказанная история — она всплыла в связи с дисскуссией о популярности.

Так вот популярность Мураками связана с тем, что он поставил на рынок настоящего современного героя, с характерной расслабленностью и на характерный на русский рынок. Есть такой типаж национального интеллектуального писателя с остросюжетным уклоном. Экзотический автор, экзотичность перевода с японского, турецкого или сербского, качество которого никто не сможет проверить, и которое принимается на веру. Суть не в том, что перевод нехорош, а в том, что никто не читает автора в оригинале. Ключ здесь в том, что обязательна экзотическая страна — туристический флёр описания. И, наконец, необходим детективный элемент повествования. Каждый из этих авторов всматривается в Запад, каждый тянется к нему — их жизнь на стыке.

Памук — жонглирует западными кинофильмами, у Мураками — плещется в наушниках западная музыка. Когда ты читаешь книгу, в которой чередуются названия чужих песен, песен, которые ты никогда не слышал и вряд ли когда-нибудь услышишь, ты испытываешь при этом очень странное ощущение.

Был такой роман Джона Брэйна «Путь наверх», где героя охватывала тоска по тем дням, «когда я мог позволить себе истратить четыре фунта в неделю на пиво и сигареты, а эмблема в виде серебряного крылышка обеспечивала и дармовую выпивку и женщин из общества. …Мне показалось, что сейчас я снова покачу по пустынным равнинам Линкольншира с бочкой пива в багажнике, а Томми Дженкс заведёт во весь голос «На манёврах», или «Коты на крыше» или «Три почтенные старушки»».

Какие коты, какие старушки… Какие хиты семидесятых?.. Конечно, многие музыкальные имена, которые перебирал Мураками, знал и я, но все они старились стремительно — будто цены в фунтах, шиллингах и рублях, что жили в разных книгах.

Мураками был расслабленным стильным человеком. Одиночество, рок-н-ролл, секс. Только наркотиков в этом списке не хватало — они были, слава Богу, исключены. Впрочем, сам Мураками баловался травкой.

И не важно, что для некоторых Запад — это, скорее, Восток. Всюду острый, напряжённый сюжет, (западного), щепотка национального колорита (вернее, полведра), стакан сложносочинённых метафор, а перед подачей на стол — посыпать точной географической трухой с описаниями городских и прочих достопримечательностей.

Мураками очень нравился оттого, что герои этого японца были расслабленными людьми средних лет. Мураками кокетничал своим одиночеством и расслабленностью. И русский читатель соотносил себя с расслабленным японцем, отождествлял себя с этой постиндустриальной расслабленностью, передавал книжку другому такому же расслабленному — жена-ушла-с-работой-проблемы-машину-спёр

ли. Мода на Мураками ширилась — безотносительно высокого качества его текстов. Потому как он реализовывал японский вариант сюжета про Ивана-дурака, спящего за печкой, но которому, наконец, подвалило, повело по жизни, которым заинтересовалось мироздание.

Я был ровесником его героев.

Отношения у героев Мураками были свободные — «Настолько свободные, ни к чем у не обязывающие отношения у меня за всю жизнь складывались лишь с нею одной. Мы оба понимали, что эта связь ни к чему не ведёт. Но смаковали оставшееся нам время жизни вдвоём, точно смертники — отсрочку исполнения приговора… Но даже не это было главным в моей пустоте. Главной причиной моей пустоты было то, что эта женщина была мне не нужна. Она мне нравилась. Мне было хорошо с ней рядом. Мы умели наполнять теплом и уютом то время, когда мы были вместе. Я даже вспомнил, что значит быть нежным… Но по большему счёту — потребности в этой женщине я не испытывал. Уже на третьи сутки после её ухода я отчётливо это понял. Она права: даже с нею в постели я оставался на своей Луне».

Эти мысли так же распространены в мужских постиндустриальных головах, как Макдональдсы в мировых столицах. Так же как мечта запечного Ивана о череде царевен. В России Мураками стал особенно популярен потому ещё, что понятия сентиментального стиля у нас не было — с тех пор как ушла мода на Ремарка и Хемингуэя. Герои Мураками — это явная неспешность и ничего не делание — наследство Ремарка.

09 августа 2003

История про дневник одного цензора

Сегодня, с подачи dp прочитал фрагмент дневника цензора Никитенко о Пушкине — и испытал очень странное ощущение. Читая о его, Пушкина последних часах, я, с интересом подумал: умрёт или не умрёт? И с большой заинтересованностью продолжил читать этот абзац. Да.

10 августа 2003

История старая, уже рассказанная, но не потерявшая актуальность

Давным-давно, кажется уже в прошлой жизни, я долго тупо глядел в телевизор. Гостиничный номер был универсален и похож на миллионы гостиничных номеров по всему миру. Переключая каналы, я нашёл, наконец, фильм на понятном мне языке. Если отвлечься от тарабарщины субтитров, что ползла внизу экрана, то можно было вполне спокойно посмотреть фильм «Непристойное предложение». Сюжет этого фильма известен, известна и проблема.

Постановка проблемы в этом фильме мне напомнила известную историю про Льва Толстого. В Ясной поляне к нему пристал некий человек с критикой теории непротивления злу.

Этот диалог протекал так. Человек приставал к Толстому с тем, что, вот если на него нападёт тигр, что и в этом случае он будет следовать непротивлением злу насилием?

— Помилуйте, где же здесь возьмётся тигр? — отвечал Толстой.

— Ну, представьте себе тигра…

— Да откуда же возьмётся в Тульской губернии тигр?…

И так до бесконечности.

Понятное дело, нормальному человеку — такому, как я, и такому как ты, мой читатель изо дня в день нужно решать сотни проблем, которые отфильтрованы, выкусаны, извлечены и вырезаны из жизни кинематографических героев. Понятно, что мы с тобой, дорогой друг, воем на луну и на её отсутствие, считаем деньги и ковыряемся в носу, ненавидя эти простые операции. И уже понятно желание проститься с этим безобразием, и как-нибудь, хоть задёшево, продать душу.

Ну откуда же возьмётся Роберт Рэдфорд с миллионом долларов? Ниоткуда.

Поэтому некоторые моральные выборы совершенно бессмысленны.

13 августа 2003

История про фотографии

Однажды я попал на выставку «Русский Модерн» — давнишнюю, с Врубелем, Бенуа, киотами и резным буфетом. Всё это происходило в зале, похожем на плоскую пачку иностранных сигарет.

По выставке ходили посетители будничного дня — мать с чрезмерно развитым сыном лет восьми (он длинно стрижен и мусолит в руках тетрадку для записей). Ребята в свитерах, полубогемные бабы и архитектурные студенты.

Девушка в пончо, с распущенными волосами и прокуренными пальцами.

Совокупление её со спутником кажется вписанным в расписание занятий.

Перед этим я долго гулял по соседним залам, где висели картины молодых — смесь Босха и соцарта.

Чем-то этим творения напоминали латвийские календари «365 сексуальных поз» — видимо по одной на день, оставляя, однако, покупателя в недоумении — что же делать в високосном году?

Все это была выставка «Религиозное пробуждение», и ходил я по длинной цепочке пустых комнат, увешанных картинами пробудившихся живописцев.

А ходил, между прочим, с одной довольно красивой женщиной.

Говорила она, остановившись перед какой-то акварелью, так:

— А вот формы-то нету! Пятен накидал, а вот формы-то нету! А-аа, ничего, парниша интересный, может научится…

И, уже перебравшись ближе к Серебряному веку, впилась, как вампир, в Сомова.

Нет, не о том я, не о том. Я говорю о фотографиях.

Итак, я, незаметно сделав несколько шагов в сторону, поднялся на балкон и обнаружил там Великого Дмитриева, Нордмана — серые, бежевые пейзажи Волги.

Как это у них получалось, мне было совершенно непонятно. Может дело в нынешнем недовложении йодистого серебра?

Зимний лес на старом снимке, отчётливый до боли в висках, прописанный фотографическим перышком, тонкой кисточкой, как лежавший там же под стеклом портрет Бакста.

Дагерротипы.

Альбомы в плюше, с золотыми замочками. Девушки в блузках, высоких ботинках на шнуровке, со странными прическами и странными шляпками. Кавалеры в мундирах, с ярлычками орденов…

Что-то есть странное в отсутствии ракурса в этих снимках, в вечном фасе серьезных лиц.

Даже собаки сидят офицерами.

А за альбомами — толстый журнал с непонятными подписями, глянцевой обложкой, под которой спрятался Синявский, подпирающий гроб Пастернака, Бродский, зажавший ладонью рот — над мёртвой Ахматовой.

Но душу мою тревожит рассматривание и других, совсем нехудожественных снимков. На крашеных полах стоят женихи с невестами — одни постарше, другие помоложе. Сейчас уже перестали выставлять вперёд руку с часами, сообщая точное время работы фотографа.

Бездомные фотографии, покинутые фотографии.

Деревенские снимки — их я видел в брошенных поселках на Севере. Впрочем, их полно и в Центральной России.

Эти фотографии переворачивает ветер, а лица на них повторяются, повторяются фигуры — в пиджаках, платьях, военной форме, военной форме и снова в пиджаках.

В городах они другие. Дедушки, протянувшие руки к своим внукам, те, застывшие на подворачивающихся ножках, школьные стриженые головки, белая рубашка с тёмной кляксой пионерского галстука, размытые туристические свидетельства с наползающим носом байдарки.

В моём шкафу лежит коробка с сотнями метров ничейных старых плёнок. Но на них — мой отец, мать, я сам. Какие-то дома, стоящие, наверное, и поныне — в разных городах, и уже умершие дома. Выловленные рыбы. Кот, собака — чужая случайная живность. Там сотни лиц, и никто уже не узнает, кто они.

Это любительская история. В ней появился профиль и анфас, но главное там — стол. Люди, вошедшие в неё, эту историю, как правило, сидят за столами. Рюмка в руке, наколот грибок…

Нет, снимались и у случайных подъездов, загсов, институтских дверей. Но за столом — непременно. Частные фотографии — всегда застольные.

Они как бы говорят вечности — да, жили, жевали и пили, возвышенности салатов, пики бутылок и тарелочные равнины удостоверяют это, становятся главным пейзажем.

Серебра, впрочем, нет.

В этой сервировке его не предусмотрено.

14 августа 2003

История про Мураново

Я расскажу, как попал я Мураново. Ехал я туда странно и странно проводил время. Музей был закрыт и сокровища Боратынского и Тютчева оказались мной не исследованы. За забором блеяли крохотные козы, дёргая кургузыми хвостиками. Пруд был воспет Боратынским, но я не помнил этого стихотворения, а грязная гладь отнюдь не манила купаться.

Зато мы нашли Святой источник. Рядом с фонтанирующей трубой стояла купальня — маленький бревенчатый домик, похожий на баню. Странные мои приятели Хомяк, Пусик и я решили смыть грехи, и, накинув на дверь крючок, полезли в воду. Вода была мутно-белой и, казалось, размышляла — сейчас её подёрнуться ледком или же подождать первых заморозков.

За неимением более подходящего места я процитировал свою любимую фразу, что написал, правда по-французски Фёдор Иванович — «…вполне восхищаясь прекрасной мыслью Жуковского, которой где-то сказал: «Есть в жизни много прекрасного, кроме счастия»… При этом это был зачин поздравления дочери с именинами. Хороший, надо сказать, зачин для поздравления.

Но ещё лучше он подходил ко мне — искавшему утешение в путешествиях.

А вокруг росли огромные борщевики, похожие на бамбук — вдвое выше человеческого роста, они подтверждали святость воды. Место было действительно необычное — по дороге то и дело проходили парами карлики, цокая копытами, прошла одинокая лошадь. Лежал скелет автомобиля — сквозь него тоже пророс борщевик.

Ночь упала на русскую землю, и мы принялись прятаться от неё в придорожных ресторанах, где оттягивались после рабочего дня плечевые и дистанционные, где звучала армянская речь и угрюмо гавкали собаки — неестественно разбросав лапы по земле.

Все искали своего счастия, или чего-нибудь прекрасного, кроме него.

Для арьегардного боя с темнотой мы остановились в поле, установили зловещего вида китайскую ракетную установку и открыли огонь салютными шутихами в сторону бензоколонки. Наконец, под смачный звук рвущихся цистерн с бензином, мы поехали дальше.

Борщевики трясли нам вслед своими сложными зонтиками и гудели полыми трубками стеблей.

15 августа 2003

История про сны Березина № 98

Приснился довольно унылый сон. Действие его происходит в Польше — я живу там зимой, в сельской угрюмой местности. Надо сказать, что это происходит в северной, более бедной части страны.

Мы (нас четверо — две женщины, мой знакомец-поляк и я — едем куда-то, в маленький городок, по направлению, кажется, на Познань.

Но посередине пути разочаровываемся — надо возвращаться, а уже темнеет, тосклив и печален мой путь, и боль незакрывшихся ран охватывает меня. Внезапно передо мной оказывается подвесная дорога — что странно, абсолютно горизонтальная, да к тому же с одним тросом. Мы стоим на занесённой снегом площадке и ждём люльки. "Это не на Познань, нет? Нам на Познань не нужно, совсем не нужно, нам в обратную сторону" — неизвестно на каком языке спрашиваю я у паньства, стоящего рядом.

Но вот, свистя и скрежеща, выезжает к нам люлька — краска на ней облуплена, внутри на резиновом ребристом полу лежит снег. И над землёй она весит невысоко — не выше метра.

Поместится в ней может человек десять — как в маршрутном такси.

Мы рассаживаемся и люлька несётся по направлению к нашему дому — среди темнеющих заснеженных полей. Пассажиров обходит кондуктор — замотанная в платок женщина, взятая напрокат из Советской России. Она говорит, что проезд стоит двадцать злотых, но мои товарищи говорят, что я должен заплатить за всех, а дома они мне отдадут деньги. Оказывается, нужно дать тысячу, и у меня возникает устойчивое убеждение, что меня обманывают — причём все. От кондуктора, до моих конфидентов, что наверняка не отдадут мне денег.

15 августа 2003

* * *

Однажды моя знакомая решила издать книгу. Про пауков.

Ну, дело-то житейское, со всяким может случиться. Но она отчего-то предложила вести переговоры мне и по этому поводу зайти в одно подмосковное издательство. (Я честно говоря не читал этой книги, и даже сейчас теряюсь в догадках, были ли там освещены пауки, жужелицы, или прочие сколопендры).

Я договорился о встрече. Приготовил себе на утро белую рубашку, поставил будильник. Но на беду мне тут же перезвонил мой товарищ и предложил поехать банкротить один завод. Собственно, приятелю я нужен был для массовости.

Да и завод был какой-то странный, по производству безалкогольных напитков, где-то между Ленинградом и Москвой. Нынешние его московские хозяева его получили за долги и не знали, что теперь с ним делать.

Я отнекивался и отпирался, но мой товарищ настаивал, говорил, что это-де с утра, много времени не отнимет, а денег принесёт куда больше, чем все издательские хлопоты.

И я согласился.

Мы приехали в офис заводовладельцев, и нас сразу усадили за большой стеклянный стол. На столе лежали криво написанные бессмысленные бумаги и вместо привычного графина стояла бутылка водки «Русский стандарт».

Мы прополоскали горло, и тут к нам вышли два крепких парня с короткой стрижкой. Медленно и неспешно потёк деловой разговор. Слово за слово, жидкость кончилась, и членистоногая секретарша принесла новую. Наши собеседники с удивлением обнаружили, что не нужных рабочих не нужно расстреливать на рабочих местах, а можно им просто дать денег и они покинут эти места сами — радостно и навсегда.

Через три часа, мы, довольные друг другом расстались. Мы давно говорили на одном языке и хорошо понимали трудности друг друга.

Потом товарищ отвёз меня, вполне ещё прямоходящего, в издательство. И снова я сидел за столом, но алкоголические пары уже начали во мне работу.

Сначала мы говорили о жизни, потом о литературе.

Издательские люди говорили:

— Давай Владимир Сергеевич, мы это исследование о пауках издадим.

— Ну, давайте, издательские люди, — отвечал я им с опаской. И очень меня смущало, что уж больно они были покладистые.

— А давайте ещё про сколопендр вставим, — говорил я.

— Давайте, — отвечали они.

— А вот про жужелиц, — спрашивал я.

— Конечно, — сразу соглашались те.

Я придвинул к себе листы договора, и тут стандартный русский напиток снова постучался ко мне в душу. Я отчего-то решил, что происходит продолжение моего утреннего разговора.

— Э, — забормотал я. — Брат, смотри — у тебя в пункте третьем точка один фуфел сплошной. И тут тоже — по закону, блин об авторском праве это не действительно. А, вот, братан, смотри — и тут! Ну чё за ка-азлы это писали, а?! Они, чё, тебя да меня за лоха конкретно держит? Ха, пожизненное авторское право, значит… Смотри, я ж, бля, высокохудожественную литературу про пауков принёс или туфты насыпал? Харуки с Пауками отдыхает тихо, а? Я, гадом буду, степень по экономике надыбал, бля, я ж не фуфло позорное! Вы чё? Вы, в натуре, хотите про пауков продавать на франкфуртской книжной ярмарке или на хер это дело?

Тут один из сотрудников издательства со странной интонацией проговорил:

— Да… Налицо конфликт между трудом и капиталом.

И вышел из комнаты.

Я углубился в чтение и начал дальше комментировать текст, не отрывая глаз от страниц. Внезапно я понял, что говорю в пустоту. И правда, в комнате никого не было.

Я вышел в предбанник к секретарше.

— Где все? — сурово спросил я.

— Вы знаете, — ответила она несколько испугано. — Все уехали. Да. Все-все.

И это меня сразу насторожило.

16 августа 2003

История про памятку

Памятка.

Написать людям про Сообщество. org

Написать людям про толпистов и откуда ноги у этого растут.

Написать людям про Польшу

Написать людям про дневники как таковые.

Написать людям про Живой журнал и от чего он помрёт

16 августа 2003

История про Марфино

Настало воскресенье. Небо посерело, природа заугрюмилась и вообще глядела букой. Самое время направиться в путешествие по паркам и садам.

Надо сказать, что в детстве была у меня любимая книжка чрезвычайно известного писателя, в которой мальчик, рождённый из лунного света со своей подружкой ехал на станцию Катуары. Станции такой не было, между тем, путешествовать с барышнями очень хотелось. И я насильственно сопрягал этот географический пункт с Савёловской дорогой.

Катуаров, кстати, было в России великое множество. Был Катуар Георгий Львович, композитор, тот, что написал ораторию «Русалка».

А ещё в 1895 году действительный член Общества Александр Андреевич Катуар де Бионкур, уезжая из России, пожелал «оставить в Обществе память о деятельности в Обществе покойного отца своего Андрея Ивановича Катуар, для чего обратился в Правление Общества с просьбой принять капитал в 2000 рублей серебром с целью выдачи из процентов с капитала пенсий престарелым служащим Общества: две пенсии имени А.И.Катуар и одну пенсию имени А.А. Катуар де — Бионкур».

Катуаром звали так же мифическую облицовочную плитку, что была пределом советских бытовых мечтаний.

Ещё вблизи Катуара в давние времена бродил какой-то знаменитый маньяк, которым пугали меня в детстве — он не то ел детей, не то прикапывал их в норках про запас. Запасы были разрыты милиционерами, а маньяк выведен в расход.

Ну вот, среди угрюмого дождя туда я и приехал, но, испугавшись детских призраков, продолжил движение к Голицыным, Салтыковым и Паниным. Последние и были хозяевами имения, что засыпал мелкий простатитный дождь на моих глазах. Речка, искусственный остров, красные здания на том берегу — пустынь и бессмысленность, запустение и призраки, коих хочется видеть, а между тем — их нет. Всё текло лениво, как эта фраза. Панины, надо сказать, были людьми приближёнными — один гонялся за Пугачёвым, другой воспитывал Павла I, а его племянник исправно душил продукт воспитания шарфом. Графиня попала даже в какой-то знаменитый советский фильм со стёртым названием — её судили большевики, но рабочие отстояли благотворительницу, и она благополучно свалила к потомкам упомянутых выше французов, что спалили имение во время Барклая, зимы, и совместного торжества русского Бога и дубины народной войны. Стиль «тюдор», странный и незаконный, отсылал к англичанам и гатчинской резиденции удушенного шарфом.

Псевдоготический мост перекрывал речку Учу. По верху моста были проложены инженерно-технические заграждения — тускло блестела под лучами хмурого солнца спираль Бруно, чернела обычная колючая проволока, прятались где-то сигнальные мины. Дело в том, что в старинном замке жили раненные и увечные генералы. Две генеральские жены, балансируя на десятиметровой высоте, умело преодолевали полосу препятствий.

Я со своими спутниками пролез сквозь дыру в заборе. Этих дыр во всех заборах, что встречались на моей жизни всегда было множество.

Нет ни одного забора, в моём Отечестве, к которому была бы приложена нужная дырка.

А местность вокруг была художественно-промысловая — рядом лепили что-то из папье-маше, раскрашивая лаком, чуть подальше — штамповали подносы для развески по стенам. К тому же, водянистые места рыболовы описывали, будто запредельный небесный град: «Здесь водятся: лещ, плотва, язь, густера, красноперка, карась, линь. На расширениях самой реки часто можно застать «бой» жереха, подходит судак, много щуки. Рыбы действительно в изобилии, но она здесь имеет репутацию натуры капризной и непредсказуемой. Та же щука при её приличном количестве не всегда так просто дается в руки спиннингиста. Бытует мнение, что её здесь гораздо удачливее ловить с помощью живца. Но истинные спиннингисты с этим тезисом не соглашаются. Место можно считать почти классическим для ловли щуки и окуня легкой снастью. Кувшинки, тростник, осока и чистики между ними выглядят многообещающе. Всегда видно на утренней или вечерней зорьке, что хищника много и он лихо гоняет мелкую плотву и уклейку».

Один молодой, но неоднократно премированный писатель рассказывал, правда, что был очень впечатлён местной циклопической свалкой автомобильных шин и заброшенной железнодорожной веткой.

Бессмысленность этого путешествия была сродни бессмысленности путешествия литературных героев моей юности сначала в поисках развалин замка Катуара, затем по следу оборотня Верлиоки, и дальше — на край шахматного поля.

18 августа 2003

История про квесты (она же про дохлых рыб и паштеты) — по просьбе трудящихся

Мы собрались за столом как державы-победительницы, как герои анекдотов. Как три товарища и три поросёнка и начали говорить о былом.

Один из нас предпочитал играть в компьютерные игры, что предназначены для ломки клавиатуры, «Doom» пел в его телефоне, а по улицам он двигался как Дюк Ньюкем. Другой предпочитал медленный онанизм стратегических игр, он часами мог смотреть на шкалы в углу экрана и улыбаться своим достижениям — два пункта вверх на зелёной и полная стабильность на красной.

Я же любил ночное очарование квестов, запутанные интерьеры чужих комнат, затхлые лестницы старинных особняков и лесистые местности, обильные магическими предметами. Квесты были играми, что обросли правилами и ритуалами — от медлительного коньяка и шерлокхолмсовского пыхтения трубкой до неписанного этикета.

Например, квестоману было запрещено подглядывать в солюшены. Ему запрещено было шелестеть глянцевыми страницами те журналов, что издаются для игровых наркоманов или смотреть их электронные версии.

Зато он может в любое время дня и ночи совершить звонок другу, спросить его о чём-то, путаясь в междометиях, обрисовать ситуацию, и путаясь в числительных описать свои шаги.

Это нормально. Это правильно. Это суть жизни инвестигатора и квестомана. Я часто рассказывал об этом и ещё полдюжины иных правил игры, но однажды, впрочем, это привело к неожиданным последствиям.

Как-то ночью меня разбудил телефонный звонок — так, кстати, начинаются все мерзкие детективные романы. Кругом струилась слякотная зимняя ночь, снег хлюпал под шинами редких автомобилей, а в трубке раздался печальный голос моего друга:

— Знаешь, ко мне пришла смерть, но я не знаю, что ей предложить.

Я сразу все понял. Я представил, как одеваюсь наспех, и оказываясь в снежной воде останавливаю попутную машину, думая: успеть — не успеть, закрыты ли там окна…

Длились несколько томительных секунд, и голос снова зазвучал в чёрной пластмассе:

— Видишь ли, смерть хочет паштета, а у меня нет ничего, чтобы его приготовить…

Тут я снова понял всё, но — иначе.

Неделей назад я подарил другу игру имени Монти Пайтона, в которой страшная смерть приходила к бестолковым сквайрам и клала их рылами в тарелки. Лососёвый паштет был несвеж, лососёвый паштет протух, и ничего с этим нельзя было поделать. Перед гостями было не удобно, и перед американскими друзьями было не удобно, но конец и в этом ролике, и в этой игре был один — души, отделённые от тел, садились в души автомобилей, отделённые от жестяных коробок и все летели за смертью точь-в-точь как в известном фильме режиссера Бергмана «Седьмая печать».

Однако тухлый паштет не складывался в компьютере моего друга — укроп был забыт на одном уровне, а луковица — на другом. Придя в себя и чувствуя, как втягиваются мурашки обратно в кожу, я начал уныло и монотонно перечислять рецептуру паштета, которую требовали остроумцы, сочинившие игру.

Затем засунул телефон под подушку и поплыл в московской ночи на встречу с голыми тётками в шлемах для регби, протестантами с презервативами и многодетными католиками, а так же целой сварой старых офисных пердунов, вообразивших себя пиратами.

Вот какую историю я рассказал своим подельникам по игровому миру.

18 августа 2003

История об одной девушке

— Я, наверное, сплетница, Вов? — спрашивала она.

«Наоборот», — думал я, — «Чувство приличия удерживает тебя от интересных рассказов».

20 августа 2003

История о бренности рекламы

Нет ничего более странного, чем старая, устаревшая реклама. Ещё при жизни Советской власти, появившаяся в телевизоре, она была робкой и наивной. Даже ролики, импортированные из другого мира были совсем другие. Девяностые только что начались, а семидесятые ещё не казались антикварным прошлым. Причём, то, что рекламировалось тогда, за малым исключением не пропало с рынка ныне.

Вот девушка с волосами мотая своим каре ходит по спортивной раздевалке и открывает шкафчики.

Открывает, перебирает стоящие в них флаконы.

— Шампунь и кондиционер в одном флаконе! Видаль Сасун! Я мою голову и иду!

Девушка встряхивает волосами и исчезает.

Видаль Сасун.

— Видал — сосун? — И, правда, сосун…

Такой сосун. Сидит себе в уголочке и что-то сосёт.

Слово «кондиционер» было крепко привинчено к огромным шкафам на подоконниках. На радиаторах тех из них, что жили на первых этажах всегда радостно выводилось неприличное слово. Какие-то особенные у них были радиаторы, особенно восприимчивые к гвоздям и палкам.

Кстати, даже моя одноклассница, работавшая в салоне мадам Роше мужским мастером, не знала, что такое кондиционер.

Воздух, говорит, охлаждает…

Дура.

А я вот уже тогда знал слово «престидижитатор».

Была и другая реклама. В полутёмной комнате, уставленной компьютерами, факсами и кнопочными телефонами, появлялся молодой бизнесмен.

Ну о-очень такой бизнесмен. Садится за стол, где его уже ждет чашечка кофе (поверх деловых бумаг), и раскрывает газету. Это «Коммерсантъ». Утробный голос за кадром произносит:

— Начните новую неделю со свежего «Коммерсанта»!

Знакомцы мои из финансового института (ныне Финансовой Академии) для своего новогоднего вечера припасли репризу.

За столом, покрытым белой скатертью, сидит элегантный молодой человек во фраке. К нему подходит другой, такой же элегантный, но с полотенцем через руку. Через минуту из-за кулис выносят третьего, разительно похожего на готовящегося к трапезе. Выносят и кладут на стол.

Сидящий поднимает вилку и ножик.

— Начните новую неделю со свежего «Коммерсанта»!

20 августа 2003

История про Вадимиваныча

Давным-давно я познакомился с Вадимивановичем. Я сильно доверял Вадимивановичу, потому как он был совсем немолод (лет ему было около семидесяти) и известен своей прозорливостью. Однажды, встретив меня в булочной, и увидев, что я начал брить голову, Вадимиваныч сказал, что это идеально для знакомства с женщинами.

— Почему? — не понял я.

— Женщину главное — поразить. И потом — дело в шляпе.

Он оказался прав.

Женщину я тут же поразил.

Пришлось жениться.

20 августа 2003

История про совершенно замечательные цитаты

«Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперёд, увлёк за собою солдат и до самого конца прехладнокровно перестреливался с чеченцами.

Родом серб, это было видно по его имени.

Побойся бога! Ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин.

Я, однако ж, не позабыл подметить, где поставили наших лошадей, знаете, для непредвиденного случая.

— Конечно, по ихнему, — сказал штабс-капитан, — он был совершенно прав.

Больше я от него ничего не мог добиться: он вообще не любит метафизических прении.

Но предание, несмотря на надпись, так укрепилось, что, право, не знаешь, чему верить, тем более, что мы не привыкли верить надписям

Торчали любители видов и наводили телескоп на Эльбрус.

Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы».

21 августа 2003

История Олега Лекманова о его коллегах

На одной из гумилевских конференций академик Александр Панченко делал доклад под названием «Нравственные ориентиры Серебряного века» (или что-то вроде того).

Первые два ряда заполнили интеллигентные старушки, пришедшие посмотреть на знаменитого благодаря TV академика. Остальные 18 рядов были заняты школьниками, которых на конференцию загнали «добровольно-принудительно».

Академик начал свой доклад чрезвычайно эффектной фразой:

— Как известно, Михаил Кузмин был педерастом!

Старушки сделали первую запись в своих блокнотиках. Скучающие лица школьников оживились. По залу прошелестел смешок.

— Молчать!!! Слушать, что вам говорят!!! — весь налившись кровью, прорычал Панченко. — А Гиппиус с Мережковским и Философов вообще такое творили, что и рассказать страшно!!!

Тут школьники в порыве восторга принялись обстреливать академика жёваной бумагой.

— А Сологуб с Чеботаревской?! А Блок, Белый и Менделеева?! — не унимался Панченко. — Молчать!!! А Георгий-то Иванов, сукин сын?!..

Зал ликовал.

21 августа 2003

История про толпистов

На самом деле история про толпистов, которую я расскажу, это пролегомен к совершенно другой истории про сообщество. org.

Про толпистов уже много что наговорили, и канва событий всем понятна — они спрашивают какие-то коврики в магазинах, встречают поезда, толпятся где не попадя.

Я толпистов не очень люблю, потому как ездил в электричках, когда по ним ещё не бродили с истошными криками коробейники, когда в них не то что с мешком перчаток, резинового клея и авторучек — голым-то нельзя было залезть. Я стоял в очередях за едой и выпивкой, я толпился у железнодорожных касс и на демонстрациях.

Я не люблю толпистов, потому как они похожи на леммингов. А как можно любить леммингов я не знаю. Любить можно Родину, жену, детей, у некоторых выходит любить Партию или Дело, Которому Ты Служишь.

Причём все сборища толпистов как-то до чрезвычайности малосозидательны. Было бы кто-то сдал ненужную одежду малоимущим — это дело хорошее, но мне сказали, что они при этом пели песни, а это уж ни в какие ворота не лезет. Есть у меня старый друг по прозвищу Пусик. Мы давно пришли ко мнению, что ад представляется нам в сиде тысяч непрерывно поющих пусиков. Поэтому мы боимся, как бы он не принял участия в подобных акциях.

А я считаю, что все эти мероприятия имеют в своей основе естественное желание объединиться. Детское желание пренадлежать к какой-то организованной структуре, будь то армия, спецслужба или какое-то масонское общество.

Очень хочется ощутить себя частью целого, выполнить свою функцию, сомкнуться в колонны и идти печатая шаг.

Флаг бы в руки этим людям. Кайло и лопату. Но я не призываю к этому. Я вообще стараюсь поменьше призывать к чему бы то ни было.

Но желание объединиться никуда не денется. Оно живёт во всех, даже в таком мизантропичном человеке, как я. Только времени всё меньше, а какие-то лемминги с той стороны реки мне машут мягкими лапками, зовут. Кто-то уже ступил в воду, а они попискивают, слов не слышно.

Письмо вот сегодня прислали. Присоединяйтесь, пишут.

21 августа 2003

История о печальном

Придётся выпить водки. Это неизбежно для человека, что сидит в пятницу вечером один дома.

Надо.

Upd. В очередной раз убедился, что мир несовершенен. Про водку все хотят высказаться, про водку всем интересно. А про страдания моё бессмертной души — никому. Вот в истории про сплетницу нет комментариев. Про Лермонтова мало кому хочется чего сказать. А уж замечательная лекмановская история… Да и что говорить… Да.

22 августа 2003

История про ночь с пятницы на субботу

Нет, что-то особенное есть в сегодняшней ночи, потому что непропорционально много людей сегодня сидят в одиночестве по домам и пьют. Да.

Кстати, я Марс видел.

23 августа 2003

История про доктора

С чего-то я начал пересматривать "Доктора Живаго". Того самого, с пышноусым Омаром Шарифом и скуластой Чаплин. Я смотрел его несколько раз, первый — на какой-то конференции, уже много лет назад. Ощущение ирреальности этого мира я помню — чудесную сцену с балалайкой в конце и иней в юрятинском доме.

Кстати, я долго не верил в этот иней, пока сам не отворил дверь дома и не шагнул в мир стульев. стола и печки, обросших белыми иголками — всё было просто, но не так красиво, как в американском фильме.

Ну, естественно, я попал сразу на сцену ночной демонстрации — отчего это революционеры водят демонстрации по пустым ночным улицам я не спрашиваю. Не надо. Это та загадочная Россия, которую мы потеряли.

29 августа 2003

История про вопросы

Меня тоже, между прочим, можно спрашивать о чём угодно. Но я не затеваю по этому поводу никаких акций. Можно, впрочем, и не спрашивать. Да.

29 августа 2003

История про посты (кажется, уже рассказанная)

Предыстория этого рассуждения следующая. Одна красивая барышня спросила меня про Великий Пост. И я собирался рассказать по поводу общественного безумия, что творится с этим Постом. Например, проезжая на велосипедике по бульварам я видел замечательный транспарант «Поститесь с удовольствием!», соединённый с адресом какого-то ресторана.

В связи с этим я хотел пересказать историю, которую, казалось, я читал у Викентия Вересаева. История следующая: некая баба долго болела и дала зарок поститься год, если выздоровеет.

Обещала, значит, год не есть мяса.

Батюшка, с которым она беседует по этому поводу, спрашивает её вдруг:

— А любишь ли ты, болезная, мясо-то?

Та честно отвечает:

— И-и-ии, батюшка, нет. В рот его не беру…

— А что ж ты любишь?

— Кофей, кофей люблю. Аж мочи нет, как люблю кофий этот.

Тот и наложил епитимью — год кофе не пить.

Так вот, этой истории у Вересаева в «Рассказах о прошлом» нет. И откуда она угнездилась в моей памяти — непонятно.

А вот у лукавого советского писателя Константина Симонова есть пьеса о войне, но что в ней происходит — не суть важно. Важно другое — там некая молодая девушка боится признаться в любви немолодому интеллигенту-полковнику. Много повидавшая врач, майор медицинской службы, наставляя её на путь истинный, рассказывает случай из жизни. Она говорит о том, что взяв какое-то село, они пришли в церковь и попросили разместить раненных. Священник помялся, но согласился — нельзя, сказал он, но я отмолю. Однако при этом попросил, что, если это возможно, чтобы солдаты не заходили в алтарную часть. Майор сказала, что как раз в алтаре, оттого, что он хорошо освящён, они собирались оперировать. Священник помялся, но всё же согласился.

— Нехорошо, — заметил он, — конечно, но я, пожалуй, отмолю. Только вот, просьба — пусть женщины туда не заходят.

— Нет, — сказала майор, — как раз оперировать буду я, а больше некому.

Священник снова вздохнул, и разведя руками, сказал, что отмолит и это. Потому что дело это Божеское, и правда на стороне этого дела.

В этой истории рассказанной ловким советским писателем для меня угрюмая правда Православия.

02 сентября 2003

История о смирении и постах — точно ещё не рассказанная

Что до Льва Толстого, то у него есть известный и очень примечательный рассказ про двух стариков, что отправляются в дальние края. Так он и начинается: «Собрались два старика Богу молиться»… Этот рассказ не рассказ вовсе, а притча, поэтому его можно быстро пересказать. Два старика отправились к Гробу Господню, один из них — человек правильный, а другой праведный, но один не хуже другого. Один зажиточный мужик, другой так себе — середняк.

Этот середняк — лысый пасечник, жизнь его небогата деньгами, как голова волосами. Он бредёт со своим зажиточным другом на юго-запад, и друг морщится оттого что лысый курит. Святости в лысом мало.

Но потом они приходят на Украину, а на этой плодородной земле во все времена бывает голод. Товарищи разминулись, и лысый остался в избе, где дети с круглыми надутыми животами, где пахнет тленом, и жизнь выходит смрадом через щели.

Правильный мужик меряет ногами чужую землю, садится на пароход, а лысый пасечник кормит украинцев. Правильный уж в Иерусалиме, а лысый растратил деньги в чужой хате и вернулся обратно. И вот правильный стоит в храме, и видит, что впереди блестит лысина его спутника.

Каждый, исполнив своё, они стоят потом на пасеке, и зажиточный «понял он, что на миру по смерть велел Бог отбывать каждому свой оброк — любовью и добрыми делами».

Это история полна недосказанностей — лысый не открылся голодным, праведник не открыл лысому, что видел его в Иерусалиме, а односельчане не знают, на что пасечник спустил деньги.

Но дело не в этом — дело в том, что это не сказание о мытаре и фарисее — все молитвы вознесены одинаково, вернее, с одинаковой надеждой.

Все нужны, и никто не лишний — и лысый и бородатый, худой и толстый.

Второе обстоятельство тут в том, что у каждого есть возможность сделать доброе дело — даже не очень далеко отойдя от дома.

02 сентября 2003

История про писателя Павича

Я люблю тексты Павича. Несмотря на то, что мода на него прошла, несмотря, что эти тексты повторяются и приёмы очевидны. Я люблю Павича за его метафоры, за запахи слов, аромат трубочного табака, запах сушёных фруктов, дух молодого вина, крашеных извёсткой стен, что разогреты солнцем, за исчезнувшее слово «Югославия»…

В копирайте одной его книги было записано: Павић. Странная буква, мягкое «ч» превращается в знак.

Человек, долгое время сидевший со мной на одной парте, дубовой парте с видом на университетский шпиль, а потом переместившийся к доске и видящий теперь аудитории в несколько другом ракурсе, рассказал мне, что история про постоянную Планка, которую рассказывают как анекдот — не выдумка.

Анекдот этот вечен, и раз от разу повторяется — и в разных университетах его рассказывают по-разному. Студент, разглядывая написанный на доске значок ћ, отвечает экзаменатору, нависающему над ним как Сфинкс: «Это — постоянная планка». Его спрашивают: «А что это за чёрточка на букве?». Тогда он говорит: «А это высота этой планки».

Мировая константа проверяется обыденным здравым смыслом, а постоянная Планка есть мировая константа, только похожая на мягкое «ч» сербского языка. Эти слова звучат как метафора. На самом деле это множитель, превращающий энергию во время. Он живёт в мире квантовой механики и имеет размерность действия.

У него размерность действия, и это тоже звучит как метафора. А чёрточка означает только то, что для удобства вычислений число поделили на другую мировую константу, удвоенное π.

Результат деления дал новую букву. Среди прочих убеждений человечества есть убеждение о том, что числа и буквы имеют разную правду.

Цифрами постоянно проверяют буквы, будто в цифрах есть квинтэссенция букв, их схема. Цифры складывают их и вычитают, мешают даты и слова. Будто те и другие есть мировые константы.

Оттого сидят в маленьком городе Цфате каббалисты, листая страницы слева направо. И, одновременно в других городах читатели разноцветных журналов, листая страницы справа налево, читают сложенные и помноженные цифры, складывающиеся в предсказания и пророчества. Иногда, на последней странице, завершая предсказания, появляется кроссворд.

А в кроссворде все слова пронумерованы. Существуют пересечения слов, иногда они врастают друг в друга, как деревья в лесу, но главное, что у каждого есть своё число. Они квантованы, и в настоящем кроссворде слова не врастают друг в друга, а только пересекаются.

Первый кроссворд, и в этом странная мистика, появился в последний месяц последнего года Старого времени — 21 декабря 1913 года. Отчасти этот год стал планкой, разделителем двух времён — но про это уже много написано. Спустя четыре десятка лет, в то время когда распределение Гаусса превратилось в нормальное, а французская булка — в городскую, кроссворды остались кроссвордами. Превращение их в крестословицы не состоялось.

Может, потому что второй термин отбрасывал тень, в которой прятался русский беглый писатель. Крестословицей же называют иногда американский скрэббл, кантуется по чужим письменным словам загадочный квадрат «чебурашки». Скверворды и чайнворды, словесные пирамиды, лесенки, алхимические превращения муху в слона и обратно. И возвышается над этой вознёй неприкаянных, случайно перекрещивающихся слов угрюмая балда, а иначе — виселица, со своей планкой, мрачной и постоянной.

Кроссворды есть частный случай загадок, впрочем, нет, наоборот. Сфинксу долгое время хватало одной на всех загадки, а в кроссворде их четыре десятка. Сфинкс спрашивал о существе, определяя его движение квантованным числом ног и временем передвижения.

Кроссвордами нужно переболеть как корью. Я тоже отдал им дань, прежде чем понял, что время сместилось, и за отгаданным, решённым, заполненным кроссвордом в тени стоит текст, иное и причудливое сочетание слов. Что в вагоне, где говорили громко, чтобы перекричать шум движения я выкликал как герольд: «Пятое стоя!» или «Третье лёжа!», будто ставил планки для слов, готовится сюжет, прорастает действие со своей размерностью, части сливаются в целое.

Кроссворды наименее переводимая словесная забава. И метафоры, в отличие от обычных слов, переводятся плохо. Романы Павича только притворяются кроссвордами.

Суть его в метафорах, которыми обрастает обычное предложение. Они похожи на детали кроссворда только тем, что их можно читать порознь.

Метафора, впрочем, непонятное слово. Оно не объясняет неслучайного, некроссводного соединения слов в мире женщин с ленивыми волосами и мужчин, улыбки которых проросли через бороды. Где пахнет терпким и пряным, дорожная пыль похожа на корицу, а страница на старый пыльный ковёр в восточной лавке. В мире, где в шкафу живут курительные трубки из терракоты; трубки, сделанные из красного дерева по руке, того, кто будет их курить; трубки с длинным мундштуком; и те, что можно засунуть в сапог. В мире, где зубы стригут как усы, голоса старятся отдельно от людей, а люди живут чужие дни и пьют время как вино.

Там герой восстанавливает резиденции покойного Тито, будто восстанавливает прежний мир — начиная белыми колонными и кончая шкурой медведя. А его, героя, отец, перед тем, как кануть в безвестность, своим пением гасит свечи в церкви.

Метафоры отдельны. Дискретны. Отъединены.

Всё зависит от ракурса и расстояния — на расстоянии порции сливаются в целое, как кванты энергии сливаются в луч света. Как взмахи лопатой сливаются в единое действие уборки снега.

Про это у Павича есть следующая история. Это рассказ о русском профессоре, к которому приходит человек и говорит, что надо бы вступить в партию. А у меня ещё на памяти то время, когда говорили «партия», и уже было неважно, с большой или с маленькой буквы писалось это слово. К этому слову тогда не нужно было определений и дополнений. Меня воспитало это время, но я рассказываю о нём — для других, рассказываю при помощи чужой истории о профессоре, который посещал партийные собрания, а потом, как настоящий математик, решил выступить. Перед тем, как выступить, он купил два пирожка. Один, впрочем, у него выпросил сторож.

Профессор выступил на собрании, и математика доказала искривление здравого смысла.

Когда это стало ясно присутствующим, то профессор получил из зала записку. Эту записку написал сторож. Нет, я всё путаю, этот сторож сам поманил профессора. Путать тут ничего нельзя — важна размерность действия.

Сторож, а это, видимо, был образованный и мудрый сторож, объяснил ему, что докладчик, проверяющий математикой жизнь, должен, не заходя домой, добраться до вокзала, а потом ехать и ехать, пока не кончаться рельсы. На третий день своего пути, профессор, а это был настоящий профессор, образованный и мудрый, иначе бы он не послушался совета сторожа, очутился в заснеженной местности.

Профессор начал разгребать снег, потому слова «снег» и «Россия» суть синонимы, а пространство в нашей стране только тогда поддаётся счислению, когда расчищено от снега. Нового дворника заметили, он собственно, с этого момента и стал настоящим дворником. Ведь дворники в нашей стране, даже если её придумывают иностранные писатели, всегда идут рука об руку со сторожами, особенно когда делятся водкой и хлебом. Слова «дворник» и «сторож» пересекаются у нас — будто в кроссворде.

Итак, профессор лучше всех убирал снег, и вскоре к нему пришёл человек, неотличимый от первого, с которого я начал свой пересказ. Человек этот предложил профессору вступить в партию.

Но дворник уже приобрёл ту мудрость, которая свойственна этой профессии, и сказал, что он неграмотен. Это не смутило посланца партии, с какой бы буквы она не писалась, и бывшего профессора отправили учиться в жарко натопленную избу, где уже сидели двадцать четыре, или сколько их там сторожа и дворника. Возможно, всё двинулось бы по кругу, как всякий сюжет, который похож на анекдот о студенте, перепутавшем физическую константу со спортивной. Такой сюжет, несмотря на противоречие здравому смыслу, прямиком валится в книгу из жизни. Однако профессор не выдержал, когда ему начали объяснять, как сложить одну единицу с другой, то есть дискретное механически объединить в целое.

Я пересказываю только сюжет — теряя метафоры Павича, будто воду из пригоршни.

Сюжет идёт дальше — профессор, бормоча, что это математика прошлого века, пошёл к доске. Мелок застучал о дерево, но неожиданно получилось, что 1 + 1 равно всё-таки двум. Человека у доски обсыпала белая пыль, похожая на снег, вечного врага дворников. Сумма была прежней, и математика не помогала. В этот момент все две дюжины дворников, кроме учительницы, застывшей как Сфинкс, все двадцать четыре дворника, забыв о сумме своих мокрых валенок в прихожей, начали хором подсказывать бывшему профессору:

— Пропущена постоянная Планка! Пропущена постоянная Планка!..

10 сентября 2003

История про Ясную поляну

Я жил в Ясной поляне. Видел там настоящих писателей.

Писатели были народ суровый, и сурово бичевали пороки общества и недогляд литературы. Из-за двери было слышно: «Он барахтался всю жизнь в своих выделениях, доказывая, что за Тропиком Рака может идти только Тропик Козерога».

Я погулял несколько по окрестностям, и за время моего отсутствия среди писателей возник ливанский профессор. Ливанец был православный (как и, впрочем, многие арабы в Ливане) — это я знал и раньше. Ливанец медленно и внушительно говорил о том, что учит своих студентов отношению к смерти исходя из бессмертного текста «Смерти Ивана Ильича». Закончил он правда тем, что Россия для настоящих Ливанцев есть цитадель Истинной веры, и в этот момент я пожалел, что Екатерина не приняла когда-то ливанцев в подданство.

Но это ещё не все истории про Ясную поляну.

11 сентября 2003

История про опознанные летающие объекты

В песне известного барда кода несколько в другом, но сейчас нам важно то, что традиция самолётной показухи возникла в тот момент, когда первый аэроплан взмахнул крыльями. Или даже раньше — тогда, когда надулись и оторвались от земли воздухоплаватели.

У авиационных смотрин есть две стороны. Первая — беспримесная радость неофита, веселье глаз любителя, отёкшая шея зеваки, которая болит ещё дня два, plane spott'еры подобно террористам фотографируют самолёты, коллекционируют бортовые номера и эмблемы авиакомпаний. Во второй стороне шоу мало, а зато много авиа. Это тяжёлая и нервная работа, что происходит тогда, когда зеваки торчат у полосы и нюхают сгоревший керосин. Другие люди, в этот момент, потея в костюмах, договариваются о встречах. Вот они, сидят в полумраке павильонов, сеют семена контрактов. Или, может быть, готовятся собирать посеянный несколько лет назад урожай.

Пилотаж и рёв истребителей для зевак — ибо какое отношение имеют реактивные истребители к гражданской авиации? Почти никакого. Ну, сбивают иногда.

Дело в печальном символе — призраки истребителя, истребляющих зрителей давно начали гулять по миру. И все устроители начали хором повторять, что летать они будут вдали от зрителей и совершенно безопасно. Авиационные праздники издавна повязаны в массовом сознании со смертью, приходящей с неба. Падают огромные самолёты — такие как гигантский Ту-144, который рухнул при загадочных обстоятельствах много лет назад в Ле-Бурже, до крохотных самолётиков, что с незавидной регулярностью падают на головы американцев 4 июля. И это — чрезвычайно странная особенность парадов вообще. Обыватель с интересом смотрит на то, как над ним летят тонны ревущего металла, предназначенные нести смерть. Ему, в том числе. Вот эта крылатая смерть делает стойку, кувыркается, несётся к земле, снова набирает высоту.

Смотреть на гражданского толстопуза, который разгоняется по полосе сверкая десятками иллюминаторов, обывателю не интересно. Это всё равно как вместо танков на советском военном параде разглядывать оранжевую вереницу уборочных машин со щётками и цистернами. А человека влечёт смерть, влечёт приближение к её механическому воплощению, бронированному насекомому или остроносой хищной птице. Вот он, беззащитный, стоит с кривой шеей, лупоглазит небо в ожидании минус-аиста. Вот что меня удивляет — точно так же, как те зеваки, что прогуливались с детьми по Краснопресненской набережной на фоне горящего Белого дома, ловя пыльными ушами свист боевого железа в воздухе. Как лемминги, они только втягивали головы, когда кого-то выкашивали из их пёстрой толпы.

Откуда эта любовь к смерти — мне непонятно.

Но авиашоу должно продолжаться. Must go on. Слетать, как спеть. Или, как действительно пел упомянутый в самом начале Александр Городницкий:

11 сентября 2003

История про Ясную поляну — ещё одна

Во всяком русском местности есть что-то, куда ходят женихи и невесты после того, как их союз признан Богом или людьми. То они идут к мятущемуся Вечному огню, то ломятся на какую-нибудь смотровую площадку. Тульские жители, свершив обряд брака едут в Ясную поляну. Рядом с музеем-заповедником протекает река Воронка — про неё я ещё расскажу. Так вот, обычно через реку Воронку женихи носили невест. Носили, правда, по мосту. Река символизировала жизнь, понятное дело, жизнь прожить, не через Воронку пронести, но всё же.

При этом женихи были изрядно выпившие.

Невесты, впрочем, тоже. Одна из них тревожилась по понятной причине и громко орала шатающемуся жениху в ухо:

— Ты, бля, смотри, не ёбнись, смотри…

А жених сопел ей в ответ:

— Не боись, сука, не боись. Не ёбнемся…

Это была идеальная пара. Да.

12 сентября 2003

История про книгообмен

В последнее время мир захлестнула волна объединительных движений — то есть, не настоящих, партийных или общественных движений, не просто битьё стёкол и прочие безобразия антиглобалистов или подвиги гринписовцев в промышленном альпинизме, а мгновенно возникающие и мгновенно распадающиеся объединения граждан.

Речь даже не о собаководах или филателистах, а о флэш-мобе, о котором я уже высказался.

Есть, правда, несколько более позитивная разновидность городской игры, в которую вовлечено довольно много людей.

Это Bookcrossing — русский аналог к этому слову довольно сложно подобрать. Пожалуй, лучшее, что можно придумать — «Книгообмен». Впрочем, игроков называют и «книжными освободителями».

Суть игры заключается в том, что люди оставляют свои собственные книги в разных местах — на скамейках в парке, на автобусных остановках, в гостиницах и магазинах.

Есть и сайт Bookcrossing (где участники игры регистрируются, то есть получают BCID (BookCrossing ID number), а потом отслеживают движение томов. Будто орнитологи — кольца, они лепят на книги идентификационные номера, что бы потом отследить цепочку перемещений. Можно написать и краткую рецензию на книгу. Там же, на сайте опубликованы правила, что начинаются очень хорошо — «Прочитайте хорошую книгу…).

На этом сайте, что держит Рон Хорнбакер, зарегистрировано уже почти двести тысяч человек, число их, правда, зыбко — не поймёшь, сколько из них раскидывает книги подобно сеятелем облигаций государственного займа.

И эмблема у сообщества довольно забавная — книжка на ножках. Приделали книжке ноги — куда уж лучше. Сердце радует.

Одно вот только настораживает — не рискнул бы я сыграть в эту игру в городе Грозном. Да и в Белфасте, честно говоря, не рискнул.

Даже если лежит на остановке симпатичный е-book, с торчащими из него проводами — не рискнул бы всё равно.

Ну его, это дело.

12 сентября 2003

История про Татьяну Доронину

В связи с тем, что отовсюду повылезла Татьяна Доронина со своим юбилеем, я вспомнил старую историю, которую, кажется, уже рассказывал.

Собственно, она про Татьяну Доронину и есть.

Однажды заглянул ко мне Хомяк. Чем мне нравится Хомяк, так это тем, что он показывал меня своим женщинам, как носорога в зоопарке. Есть такой сюжет про сторожа в зоопарке, который ночью приводит свою девушку на место службы и показывает ей зверей: смотри, это слон, я его кормлю, а это носорог… И его я кормлю, и вообще, я тут главный.

Так вот, после предыдущей девушки осталась хорошая зажигалка, а после другой — огромный зонт.

Это вам не лиса, которую однажды забыли у меня в доме.

Прошлым летом я утром вышел к дверям и увидел, что рядом с ними лежит лиса и вяло машет хвостом.

Это, впрочем, была дохлая лиса. Шкурная.

Лиса лежала на тумбочке и от сквозняка махала хвостом.

Дело, надо сказать происходило при жаре градусов тридцать, и я почувствовал себя полным идиотом — как мне установить хозяев этой шкурной лисы: звонить друзьям?

Но за один вопрос: «А не вы забыли у меня лису?» непричастный человек меня просто удавил бы.

Один мой знакомый сказал, что мне нужно открыть магазин под вывеской «Мои друзья».

Я отвечал, что все эти незнакомки рано или поздно захотят получить свои вещи назад — так что это будет скорее ломбард.

Хозяйка Лисы была похожа на Татьяну Доронину с её придыханиями. При этом я был влюблён в неё, и мучился от того, что не мог соединить в себе разные чувства.

Я размышлял, почему я не люблю Татьяну Доронину вообще и фильм «104 страницы про любовь» в частности. Тот фильм, где жизнь идёт в стеклянном кафе с танцевальной музыкой, приклеившейся к шестидесятым годам.

— С незнакомыми людьми легко, — говорят в этом фильме упитанной барышне, — с незнакомым человеком можно позволить себе делать вид, что у тебя всё нормально.

На эти слова снимал её научный человек по имени Электрон.

А упитанной девушке хотелось другого, она бормотала:

— Я хочу в зоопарк — там что-то родилось у бегемота.

Фильм успешного драматургического историка был про то, что добро сердца круче добра разума. Смерть победила жизнь неизвестным способом.

И всё это было безвыигрышной кулинарной игрой. Клубника в сметане, Доронина Таня, как будто «Шанели» накапали в щи.

А лиса уныло махала хвостом в московской квартире. У неё уже никто не мог родиться. Её жизнь кончилась.

Никто не мог помочь ни лисе, ни её хозяйке, ни прочим оставленным и покинутым девушкам мира.

13 сентября 2003

История про Калашникова

Разглядываю конструктора Калашникова. Он говорит: Великий Господь сказал: всё сложное — не нужно. Все нужное — просто. Эх, хорошо.

Это как-то хорошо сочетается с литературоведческим разговором, который я только что вёл. Пойду-ка я выну из за шкафа ствол, переберу. Что-то я гордость за Родину почувствовал. Надо только у Лодочника ружейного масла занять.

14 сентября 2003

История про миллион китайцев

Мои приятели Хомяк, Лодочник, Жид Васька и Пусик часто глумились надо мной. Будто не зная. они спрашивали меня:

— А какими тиражами тебя издают? Да? А Маринину?.. Да?

И вот, после книжной выставки я пришёл к ним в гости и шваркнул книжку на стол. Книжка плюхнулась на гладкую поверхность и сбила стакан.

— Ну что, козлы, смотрите, как миллионными тиражами издаваться.

Меня, одним словом, перевели китайцы. Это была замечательная книга — она была однотонна и изотропна по всем направлениям. Довольно увесистая при этом. Текст напоминал литовскую речь.

Мой приятель-литовец говорил так:

— Некрошис-чурлёнис, каунас, радонис пингас

бля,

некрошис чурлёнис…

Русский мат болтался маяком-автоответчиком, он как электронная плата в самолёте сообщал наземным эленктронным ушам — "я свой".

И вот, на одной из страний. полной иероглифов, я обнаружил слова "считалово" и "бухалово", снабжённые аккуратными сносками.

И восхитился.

Да.

14 сентября 2003

История про грибы

Я разослал всем обещанные тексты, но понял, что всё-таки не успел вылечиться от гриппа за выходные. Поэтому приношу извинение всем, с кем не увижусь завтра. Да.

То есть, сегодня.

15 сентября 2003

История про пирожки

Один хороший питерский человек мне рассказал, что за шесть рублей доставил удовольствие всей своей замечательной семье: купил дочке пирожок на улице родного города. Попробуй, говорит, не купи. Этот человек, собственно, врач и давно смотрел на эти пирожки с неодобрением, но, скрепя сердце, уступал детям и женщинам.

А тут как-то расслабился, хотя пирожки эти, по его словам, были похожи на красные лапы женщины, которая их продавала. Возможно, рассказывал он, она сбрасывала их, свои лапы, на рептильный манер, чтобы быстренько изрубить в сосиски, тестом укутанные, а после у неё отрастали новые лапы, и оборот её рос вместе с благосостоянием.

Особенно питерский человек напирал на то, что пирожок был с повидлом, так как последнее показалось ему безобидным наполнителем. Повидло не очень было похоже на тёткины пальцы, и рептильных аналогов он не нашел.

Теперь, печально сообщил он, мы пожинаем плоды. Они пожинали плоды весь вечер, всю ночь и всё утро.

Я не стал рассказывать этому хорошему человеку, как и откуда берётся у этой продавщицы повидло. Потому что я не изверг, а естествоиспытатель природы. У нас в Москве воздух такой, что он человека ещё при жизни бальзамирует. А вода из крана такая течёт, что лак с ногтей лучше ацетона смывает. Крови же у москвичей нет вовсе — в их жилах течёт электролит. Некоторые из них даже завещают свои тела на батарейки.

Поэтому если появится у нас продавец пирожков, то его Самый Главный Санитарный Врач сразу сажает в машину и везёт к себе в кабинет. Этот пришлый ещё фанфаронится, думает, что если его в лаковой машине по улицам везут, то всё хорошо. Но потом Самый Главный Санитарный Врач усаживает пришельца за свой стол и вытрясает из его торбы пирожки.

Главный Санитарный Врач ломает один пирожок на две части и предлагает пришельцу выбрать — точь-в-точь как в известном произведении «Этюд в багровых тонах», что написал английский литератор Конан-Дойль.

Гость понимает, что кончилось его земное счастье, заламывает руки, но ему показывают специальную строку в его же собственном железнодорожном билете — дескать, знали, куда ехали, тут вот всё написано. Надо сказать тем, кто не знает, все приехавшие в Москву обязаны носить с собой не только документы, но и железнодорожные билеты — такое у нас правило.

А потом в кабинет входят санитары с большим Чёрным мешком (Они вообще-то должны входить потом, когда всё кончится, но все понимают, что тянуть нечего).

Самый Главный Санитарный Врач (Скажу по секрету, его фамилия Онищенко, и он, естественно, красавец писаный), отставив ножку, жрёт свою половину пирожка, чавкая и роняя крошки на лаковый стол. А потом идёт в туалет на этаже и наливает там два стакана свистящей и пузырчатой водопроводной воды для запивки. Один тут же выпивает сам, а другой ставит рядом с половинкой пирожка.

Делать нечего — и продавец тоже кладёт полпирожка в рот.

Вот как обстоит с этим дело в Москве.

15 сентября 2003

Оммаж

Надо сказать, alex_smirnov вызвал к жизни новый жанр. Жанр он состоит по форме из двух частей — скорбное изложение истории про пир-жж-ок, съеденный дочерью alex_smirnov и истории про всяко разно другие пирожки, чебуреки, чебураки, хоть доги, и прочие загадочные предметы, что люди у нас покупают за деньги на улице.

Некоторые из покупателей едят означенные предметы. Круг текстов ширится. Да.

16 сентября 2003

История про царевну Будур

Как-то в детстве мне попала в руки книга, которая стала любимой, по крайней мере, на год. Причиной было то, что я читал её мало, да помнил долго. Книга приблудилась с полки в каком-то прибалтийском доме — может, на погранзаставе где-то под Вентспилсом.

Собственно, это была абсолютно советская книга, посвящённая фильму «Волшебная лампа Алладина».

Одновременно в ней разворачивался и пересказ сценария, и история съёмок. Так вот, в момент чтения-разглядывания я влюбился в царевну Будур — в ту, вернее, актрису, что её играла. Архетип брюнетки прочно расклинил шарики и ролики в голове.

При этом самого фильма я не видел, да и фотографии в книге не блистали качеством — это был классический пример того, как образ выстраивается из ничего. Ну, а потом ещё несколько лет я, населяя придуманные города и царства самодельными подданными, наделял подругу героя чёрным шлейфом пластилиновых волос.

В этой же книге я впервые прочитал загадочное слово «магрибинец», с которым советский фильм зло пошутил — русское пожелание «пусть идёт на все четыре стороны» было выполнено над ним буквально.

Много я потом в жизни видал магрибинцев, но чувствовал, что только тот — в чёрном плаще и куфье — настоящий.

17 сентября 2003

История про уши и судебные тяжбы

Я начал выздоравливать от своего дурацкого гриппа. И тут обнаружил, что пропустил всё бабье или индианское лето. Пролился дождь и печаль настигла меня. Я вспомнил, что кто-то прислал Вольфгангу Паули работу молодого учёного. Но через несколько дней Паули ответил:

— Эту работу нельзя даже считать неправильной.

Так вот, жизнь мою в середине сентября нельзя даже считать неправильной. Потом я прочитал в Живом Журнале историю про то, как Зенон откусил тирану ухо. Это довольно запутанная история, и я её не буду комментировать.

Лучше расскажу свою — вернее известную историю Протагора. У Протагора был ученик Эватл, который договорился с Протагором так: плату за обучение он отдаст в тот момент, когда только выиграет первый судебный процесс. Да только Эватл избегал судебных слушаний. Протагор разозлился и подал на него в суд жалобу. Собственно, он грозил Эватлу так: "Вот ты выиграешь нашу тяжбу и заплатишь тогда согласно нашей многолетней договорённости, если ты прогадишь тяжбу, то заплатишь по приговору суда". На что Эватл отвечал: "Если я выиграю тяжбу, то не дам тебе ничего с согласия судей, а если проиграю, то хрен тебе согласно нашему договору, но, поскольку третьего не дано, ты крепко влетел. Чем там дело кончилось, мне не известно — надо было бы им схватится в рукопашной, как рекомендовано в моей, теперь уже знаменитой теоретической работе "В бубен!", но так или иначе, выздоравливая, я понял, что радости мне окружающая действительность не несёт. Да.

17 сентября 2003

История про пиво

Впрочем, я знаю и иную историю — Британия издавна славилась хитроумной системой мер и весов, которая и не снилась самому директору пробирной палатки Козьме Пруткову. И вот, во времена усатого и моржеподобного Ллойд-Джорджа королевство хотело перейти на метровую систему мер — что бы её, кстати, не назвать "литровой"?

Так вот, в парламенте, после дискуссии Ллойд-Джорж встал и скалал:

— Это всё, конечно, хорошо, да только можно ли представить себе подданного короны, что пришёл в паб и спросил не пинту, а 0,5682 литра чёрного пива. А?

Все заткнулись, и жизнь потекла по-старому.

17 сентября 2003

История про то, как я смотрел ВВС

"Статуя Зевса, потрясающая своей правдоподобностью"

17 сентября 2003

История про Волочкову

Upd.

Собственно, ничто не предвещало опасности.

Ко мне пришёл Синдерюшкин. Синдерюшкин припёрся ко мне, как в больницу — с мешочком апельсинов. Когда я ему сказал, что я не так уж болен и даже думаю выздороветь, он виновато достал две бутылки коньяка.

Мы говорили, разумеется, о Волочковой. Нет, начали-то с перепелиных яиц, но это не очень интересная история.

Ваня заглянул мне в глаза и сказал требовательно:

— Ты, как человек, знакомый с высшей математикой…

И замолчал надолго. Мы съели по апельсину.

— Так вот, — сказал Ваня, — продолжи ряд: Волочкова, Курникова, Басков…

— Хрен тебе, — сказал я сурово — может, тебе ещё ряд Фурье надо. Или численно продифференцировать дискретно заданную функцию?!..

А потом осторожно сказал:

— Ванесса Мэй.

Мне, правда, не удалось успокоить Синдерюшкина. Как-то это плохо у меня выходило. Тут ведь не угадаешь, что именно ему нужно. Ведь балетоманы народ опасный. Скажешь что не так — настучат батманов в бубен и пойдёшь хорошим танцором по жизни. Я сам в балете мало что понимаю, и поэтому выучил спасительную фразу — нужно развести руками, закатить глаза и произнести:

— Не знаю уж, что сказал бы по этому поводу Цискаридзе…

С одной стороны, всё совершенная правда, и я не то что не знаю, что бы он сказал, да и не уверен даже как правильно писать его фамилию (Но в устной речи всё сгодится). Да и кто знает, есть ли этот Цискаридзе на свете, может это просто добрый дух-защитник?

С другой стороны, как это произнесёшь, так все балетоманы замирают сразу в неудобном положении как Железный Дровосек, глазами делают «луп-луп» и в этот момент от них можно убежать без всякого членовредительства.

Но тут хрен чего вышло. Синдерюшкин начал вопить что-то нечленораздельное, причем всё время сбивался и орал:

— И Гарри Поттеры эти дурацкие повсюду! Летают!.. Гады!..

— Ну, Хрюнчик, — бормотал я, успокойся. — Что за ужасы ты говоришь… Давай я тебе лучше о колумбовом яйце расскажу. Это всем интересно, мне даже девушки из Тольятти пишут, яйцами интересуются…

Потом, правда, выяснилось, что Синдерюшкин считает, что Волочкова — дочь петербургского мэра Собчака. Но поскольку все нынче только и делают, что говорят о Волочковой, ясно, что немудрено свихнуться. Сейчас, думаю, мне Ваня расскажет, что она играла вместе с Сильвией Кристель а «Греческой смоковнице». Да и сюртук у него из Волочковой, поскольку это самая модная материя.

Мы запили апельсины коньяком и я рассказал ему вкратце о тех моих вопросах-ответах, которые выкинули из известного интервью. От этого Синдерюшкин сразу забыл про Волочкову — а ведь полчаса пялился в телевизор и смотрел, как она поводит плечами, взмахивает руками как лебедь и сгибается в хохоте до земли.

Ишь какой.

Мы уже основательно наапельсинились и принялись говорить о вещах низменных — колумбовом яйце и перспективах информационной революции. Я начал рассказывать как читаю книжку по гуманитарной географии, что мне дали на рецензию, но Синдерюшкин вдруг вспомнил о Волочковой.

И замахал у меня пальцем перед носом.

— Авангардисты! Авангардисты! Авангардисты! Педерасты!

— Знаешь, Колумбово яйцо… — пытался я вмешаться, — была такая притча…

— Не выйдет! — сказал он. — Не выйдет! Кончилось это время.

Тогда я сказал сурово:

— Видишь ли, Колумб… Колумб, понимаешь сплавал в свою Америку, а на него начали гнать, что это, дескать плёвое дело было, и нечего тут…

— Волочкова… — снова затянул мой друг Ваня.

Я набычился и сказал твёрже:

— Колумб вернулся в Испанию. Его стали обижать. Слушай. Внимательно слушай. Я тебе рассказываю про яйцо. Колумба.

Ваня открыл рот, но я выразительно посмотрел ему в глаза.

— Молчи, сука. Молчи и слушай. Баба из Тольятти тоже интересовалась. Так вот Колумб поглядел на них, и достал из кармана яйцо…

19 сентября 2003

История про число Авогадро. (Чеши писло)

Вот, читаем: "Статистические законы не применимы к "единичным случаям" и физически точны, когда число событий сопоставимо с числом Авогадро, то есть порядка 10 в 24 степени". Это чё это такое? Это, типа мне хотят сказать, что при числе событий, скажем 20 штук, статзаконы вовсе не работают? И что такое "физическая точность"? То есть, понятно, откуда растёт мысль у этого популяризатора, но по форме ужас какой-то. Причём далее, то есть в следующем предложении, автор говорит: "Экспериментальный материал в области парапсихологии образуют сотни тысяч испытуемых и десятки миллионов опытов (таким образом, грубая оценка "сверху" даёт число измерений порядка 10 в седьмой степени). При такой разреженности "облака событий" степень пригодности статистических законов неочевидна…" Вы согласны с этим рассуждением?

И каким боком к нему число Авогадро? Вы мне расскажите, пожалуйста. Может, я что-то не понимаю.

22 сентября 2003

История про сны Березина № 98

Этот сон начался с того, что я пришёл на день рождения к Роме Воронежскому. Стоит ли говорить, что я не видел его никогда в жизни, и вряд ли ему придёт когда либо в жизни мысль пригласить меня на день рождения. Так вот, я оказываюсь в каком-то бараке, где сидит множество людей, вокруг ходит человек, очень похожий на кудрявого певца, что мне время от времени показывают в телевизоре. Кажется, он поёт в мальчиковой группе с двойным названием. Оказывается, что это Рома Воронежский и есть. В ожидании того, когда нам дадут огурцов с варёной картошкой, мы слоняемся по бараку. На воле идёт дождь, барабанит по крыше, мы греемся у буржуйки. Тут меня начинают выпихивать в середину. Я отнекиваюсь, бормочу: "Да вы чё, мужики", но поздно, ласты склеили.

Я сажусь на табурет, и мне суют в руки баян.

Воронежский становится передо мной. Возникает неловкая пауза, тут Воронежский делает понятное движение рукой, и с места срывается какая-то красивая барышня. Она тут же суёт мне в руку гранёный стакан с мутной водкой. Я давлюсь ей, вытираю слёзы и резко расправляю руки. Баян протяжно вздыхает, и я начинаю петь.

Ну, там подпевать начинают, звенят стаканами. День рождения, одним словом.

25 сентября 2003

История про сны Березина № 99

Я внезапно обнаруживаю, что у меня в квартире есть лишняя комната. Комната эта довольно пыльная — я про себя думаю, что жить там конечно нельзя, но может, можно поставить велосипед? — и вход в эту комнату ведёт из кабинета. Комната эта темна и невзрачна, зато огромна по площади — скорее, это не комната, а технический коридор. Я понимаю, что из него можно попасть в какое-то медицинское учреждение. При этом, кажется, что в странной комнате сохранена казённая стилистика медицинских учреждений двадцатых годов. Ставший чуть желтоватым белый кафель в стык, закрашенные стёкла в двери, ведущей куда-то вглубь. Воровато озираясь, я попадаю в следующий коридор, а оттуда — в большую залу. Там, в центре, стоит странный прибор, похожий на огромный конус — не то сепаратор, не то на медицинский автоклав. Довольно холодно, и вокруг автоклава толкутся люди в длинных вязанных балахонах, бормочут что-то, беседуют — в этот момент мне начинает казаться, что я в сумасшедшем доме.

И действительно, пора сваливать — я пробираюсь мимо этих людей и попадаю через боковую дверь в маленький внутренний дворик.

Это настоящий московский двор, заваленный палой листвой, из под которой торчат гнилые доски, ржавая металлическая конструкция и остатки фонтана. Это двор рядом с моим домом, только я его никогда в жизни не видел. Да.

26 сентября 2003

История про сны Березина № 101

В этом сне я предпринял путешествие в Петербург. И во время этого путешествия город Питер мне бока-то повытер. Причём в городе Петербурге происходят выборы Я оказываюсь в большом ночном клубе, и это довольно большой ночной клуб, помещения в котором идут вокруг танцпола. Я хожу по этой замкнутой анфиладе комнат, сняв ботинки. Отчего-то в банных тапочках. Там я встречаю свою бывшую однокурсницу. Она вполне преуспевает, но сюжет сна толкает на то, чтобы мы, сдерживая рыдая фантазировали на тему — чем могли бы сейчас заниматься наши нерождённые дети. Понятно, что старая любовь не ржавеет.

Там же, немного погодя, я встречаю своего однокурсника Захарова. Он мне рассказывает, что тоже попал в Северную столицу по делу, но будет, не заезжая на вокзал (тут становится ясно, что это заведение находится в пригороде Петербурга), так вот он собирается двигаться на Валдай, где у него запланирован туристический поход. Захаров зашёл в этот клуб случайно, и вот — даже с рюкзаком. Через плечо у него действительно висит рюкзак — легкий, но объёмный.

Чувство зависти переполняет меня — что я тут делаю, выборы какие-то, несбывшиеся мечты и прочее уныние.

Я надеваю ботинки, но вдруг обнаруживаю, что потерял свои банные тапочки — их я прислонил к ножке стола, но стол потерялся и потерялась даже комната, где я это сделал. Тапочек мне жалко — это якорь в море хаоса, и я брожу мимо какой-то странной толпы из расслабленных петербургских молодых людей, президентской охраны и модных журналистах.

Я выхожу из этого странного дома вместе с двумя петербургскими жителями — матерью и сыном-подростком, которые, вцепившись в меня, расспрашивают о культурной жизни юго-восточной столицы. Жизнь крива, не понятно, куда идти в этом чужом пространстве и тянутся в парке передо мной глухие окольные тропы.

26 сентября 2003

История про сны Березина № 102

Начался сон про мою дачу, на которой оказывается неожиданно много гостей. В углу веранды я и приехавший на скутере Каганов играем в найденные на даче шахматы. Причём начинаем играть не партию, а, что само по себе нелепо, играть какую-то шахматную задачу. Очень это странно, тем более, когда мы решаем сыграть настоящую партию, выясняется, что фигур мне не хватило, и Каганов предлагает мне заменить их круглыми печеньями. Я гордо отказываюсь. Чё это то, какого хрена я буду какими-то крекерами ходить.

Потом, откуда ни возьмись, у меня на веранде возникает Дарья Донцова. Мы с ней общаемся запанибрата. Я её, правда, знаю, но в этом сне уж как-то залихватски и разухабисто это у нас выходит. И время от времени у меня возникает неловкость за несколько обшарпанную мебель и не самый представительный вид

26 сентября 2003

История про сны Березина № 104

«Я приезжаю в маленький карпатский городок. Приезжаю, потому что мне позвонил Саша Гаврилов и попросил помочь некоей девушке. Она, оказывается, почти в осаде. Местные жители подозревают её в ведовстве и том, что она превращается в собаку. Непонятно, правда, чем я могу помочь, но так или иначе, я отправляюсь в путь.

Зачем-то я приезжаю с винтовкой. Винтовка у меня хорошая, с приличной оптикой (отчего-то кажется, что я работаю киллером).

И вот, я добираюсь до дома этой женщины. Пространство рядом с её домом даже не огорожено. Видно, что ни одной грядки тут никем не вскопано. Стоят бочки, поросшие мочалой, сам дом побеждён плющом… Женщина встречает меня насторожённо, от любой помощи отказывается. Тем не менее, мы разговорились — женщина объясняет, что занимается художественной фотографией. Это объясняет источник дохода, но не раскрывает тайны. Я слоняюсь по дому, разглядываю работы — по большей части фотографии каких-то зеркал в высокой траве.

Из этих разговоров становится понятно, что нигде, кроме как в этой местности женщина жить не может. И вывести её как Олесю, придуманную Куприным, невозможно. Не сказать, что между нами происходит роман, но что-то между нами определённо происходит. Проходит время, я, кажется, всё же пальнул по соседям пару раз — для острастки. Но всё же надо расставаться.

Потом происходит странное — я уезжаю в город и случайно встречаюсь с другим фотографом. Он, давнишний мой приятель, фотографировавший меня много лет назад для какого-то интервью, показывает мне фотографию пятилетней давности — на ней совершенно безжизненное существо, старуха, готовящаяся к смерти. Оказывается, эта старуха лет пятидесяти, с диагностированным раком, с головой, обросшей пухом вместо волос, и есть та женщина, у которой я жил. Тогда она поехала в горную местность помирать, но какие-то подземные силы перемкнули в её организме контакты, и жизнь продлилась причудливым образом.

Становится понятно, почему она не может никуда уехать, и отчего её так боятся соседи».

27 сентября 2003

История про сны Березина № 105

На этот раз я оказался в одном европейском университете — сдаётся мне, что во французском. Я там работаю чем-то вроде приглашённого профессора на птичьих правах, и, наплевав на всякую персональную корректность, я ухаживаю за одной студенткой. Она, увы, красива, и, увы, ещё более, чем красива — стервозна. И ещё более, увы — не умна.

Это бессмысленное увлечение, но как ни странно, за ней, ухаживает и другой преподаватель по фамилии Димон. Случайно я оказываюсь во внутреннем помещении университета поздно ночью — это огромное пространство со сводчатыми потолками, может быть старинный читальный зал. И вот в нём-то происходит что-то страшное. Я, как новоявленный Шико, а, ещё вероятнее, герой Эко, прячусь за колонной, когда сонм высших преподавателей во главе с Димоном начинают служить Чёрную мессу. Только это, конечно, не Чёрная месса, а какой-то сакральный химический эксперимент. Вокруг столпились студенты в одинаковых чёрных академических плащах, и среди этих зрителей я вижу свою пассию. Перед нами вдруг возникает Фосфорическая женщина из известной пьесы Маяковского и начинает кропить всех эликсиром бессмертия.

Даже мне достаётся несколько капель.

Приглашённые начинают расходиться, но отчего-то мне нужно спуститься как пожарному — по стальному полированному столбу. Это ловушка. Никто кроме меня так и не спускается, а меня вяжут и начинают пиздить. Потом раздевают догола — чтобы унизить и хотят продолжить на университетском футбольном поле. Мне уже терять нечего — я внезапно обнаруживаю под ногами большую берёзовую дубину — привет с Родины, наверное. И тут уж начинаю, как берсеркер отрываться, дубина моя тяжёлая, сырая и толстая ветка, хорошо сидит в руках. Филистимляне валятся от моей дубины во все стороны — только береста шуршит.

На следующий день полицейские находят меня на этом футбольном поле совершенно одного и без сознания. Никаких трупов вокруг меня нет. И благодаря эликсиру бессмертия я не чувствую боли от ушибов, а так — лёгкую усталость.

Создаётся впечатление, что все вступили в заговор молчания — Димон по-прежнему холодно здоровается со мной в коридорах, а студентка даже становится необычно мила, всё норовит встретиться со мной невзначай. И это меня настораживает больше всего.

27 сентября 2003

История про Ясную Поляну (часть первая)

Курский вокзал был полон хмурыми отпускниками. Электричка медленно подошла к перрону — на удивление, она оказалась набитой людьми, и они успели занять в ней все места, столпиться в проходах, уставить багажные полки сумками и корзинами.

Поезд шёл медленно, иногда останавливаясь на полчаса посреди волнующихся на ветру кустов. Наконец, за Ясногорском я увидел причину — на откосе валялись колёсные пары и, отдельно — вагоны. Вагоны были товарные, грязные, с остатками цемента внутри.

Пассажиры сбежались на одну сторону — глядеть на изломанные шпалы и витые рельсы. Сбежались так, что я испугался, как бы электричка не составила компанию товарняку.

Наконец, я приехал в Тулу.

Небо вдруг насупилось, и внезапно пролился такой дождь, что казалось, будто там, наверху, кто-то вышиб донышко огромного ведра.

На секунду я задохнулся — в дожде не было просветов для воздуха. Очень хотелось прямо на глазах у прохожих, несомненно творцов автоматического оружия, стянуть с себя штаны и отжать их как половую тряпку.

Носки, в два фильтра перекачивали воду туда и обратно. Хлюпая обувью, на поверхности которой сразу появились пузыри, я добрался до автостанции.

Дали мне посидеть на переднем сиденье, откуда — по ветровому стеклу — было сразу видно, как прекращается дождь, подсыхают на ветру его капли, и вот он снова начинается.

Я разглядываю дождь и размышляю.

Вот, можно ещё придумать себе спутницу. Пусть это будет небедная интеллигентная женщина. Пускай так же, она довезёт меня до Ясной Поляны на собственной машине. Тут я хотел сказать: «на собственном «Мерседесе», но понял, что это название одиозно.

Итак, машина едет по России, стучат дворники, а мы разговариваем о русской литературе.

— Всё же Толстой был странным писателем, — говорю я, пытаясь стряхнуть пепел с сигареты в узкую щель над стеклом. — Вот Гоголь был правильный русский писатель. Другие писатели как-то неумело симулировали своё сумасшествие. А Гоголь был настоящий. В отличие от эпатажника с девиантным поведением Толстого, Достоевский со своей дурацкой эпилепсией. Гоголь был честным, абсолютно ёбнутым на голову. А Толстой переписывает романы, покрывая листы своим неудобоваримым почерком, затем делает вставки, потом записывает что-то поперёк строчек. Методом последовательных итераций (я говорю это моей спутнице кокетливо, как человек, осенённый естественным образованием), методом последовательных итераций он приходил к тому, что часто отличалось от первоначального замысла. Однажды посчитал, кстати, «Войну и мир» и «Анну Каренину» вещами зряшными, нестоящими.

Дама в этот момент лихо обгоняет чьи-то старенькие «Жигули».

29 сентября 2003

История про Ясную Поляну (часть вторая)

Тут я задумываюсь. Что, если читатель (или, не дай Бог, моя спутница) решат, что я просто пошляк, который издевается над великим писателем земли русской?!

Мне эта мысль отчего-то неприятна.

Очень хочется убедить читателя в обратном — о моей гипотетической спутнице в этом ключе я боюсь и думать.

Тогда я продолжаю:

— Что я люблю у Толстого, так это несобственную авторскую речь, нет, не ту, которая становится явной, когда собирается в главы, вызывая стон у школьниц, а междометие, комментарий к фразе главного героя. Вот скажем такой пассаж:

«Эффект, производимый речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и секрет производимого ей эффекта состоял в том, что она говорила хотя и не совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл. В обществе, где она жила, такие слова производили действие самой остроумной шутки. Княгиня Мягкая не могла понять, отчего это так действовало, но знала, что это так действовало, и пользовалась этим».

Ну, каково?!..

Однако, когда я спрыгнул на обочину, небо успокоилось, внезапно сдёрнув с себя тучи как купальный халат.

Дорога свалилась с холма и выбежала к гнезду экскурсионных автобусов.

Могила Толстого похожа на компостную кучу. Она находится в глубине леса. Все гуляющие к ней (а к этой могиле не ходят, а именно гуляют), говорят о материальном положении семьи графа. О чём-же ещё им говорить?

Когда я подошёл к могиле, то внезапно оказался в темноте. Это была храмовая темнота.

Вершины деревьев сомкнулись у меня над головой. В храме царили неясные потусторонние звуки. Солнечные лучи играли на листьях, ещё державших на спинах капельки воды. Капли скатывались, падали вниз, в лесу происходило шуршание и шелест.

Лес высыхал.

29 сентября 2003

История про Ясную Поляну (часть третья)

Пробираясь по тропинке, я думал о том, как мне хорошо и был убеждён, что в этот момент хорошо всем.

В далёкой кавказской деревне, невидимой с яснополянских холмов, в тот час текла река. Текла…

В маленькой горной деревне текла… В маленькой горной деревне была река.

Деревня, собственно, стояла на одном берегу, а на другом, где располагался чудесный луг, каждый день кто-нибудь — приезжие или местные жители — делал шашлык.

Место было довольно живописное, и над лугом постоянно витал запах подрумянившейся баранины. Кости, правда, бросались тут же, и к аппетитному запаху часто примешивался иной, не слишком приятный.

Не знаю, не знаю, причём тут Лев Николаевич Толстой, но мне отчего-то было дорого это воспоминание, и я решил записать его.

Хотя бы сюда.

Нет, всё-таки определённая связь есть.

Например, сейчас я буду есть малину. Для этого я специально прихватил из московского буфета металлическую ложечку, флягу с водой, чтобы эту малину запивать, и, возможно, буду теперь также счастлив, как и мои далёкие друзья на своём Кавказе.

Друзья мои, потомки мирных народов, будут готовить шашлык на горном лугу, покрытом проплешинами от прежних костров.

К ним, наверное, сегодня приехали гости из Москвы, кавказские пленники кавказского радушия, красивые мужчины и женщины. Одна из них, сидя в раскладном полотняном кресле около машины, слушает шум реки. Её тонкие ноздри вздрагивают, когда ветерок доносит до кресла запах свежей крови, жареного мяса и дыма…

Это мирный запах мирного дыма, это запах бараньей крови.

Все хорошо.

Но всё же, я доел малину, медленно доставая её ложечкой из молочного пакета, закопал его и снова двинулся по тропинке. Вот поворот налево, вот — направо, просвет в деревьях…

Неожиданно заблудившись, я иду по полевой дороге.

Вокруг холмы, река вдали. Матерый человечище бегал туда купаться.

Сейчас я представил себе, как из-за пригорка, навстречу мне появляется старичок-лесовичок, ты-кто-дед-Пихто на лошадке, резво поддающей его по тощему задику.

Пригляделся — ба!

Да это ведь Зеркало Русской Революции!

29 сентября 2003

История про Ясную Поляну (часть четвёртая)

Я, приезжая в Ясную поляну, дружил с одним харизматиком. Харизматиком был писатель-геопоэтик и художник-географик Балдин. Однажды, сидя за дармовым столом, мы уставились в миску, что лежала на столе перед нами. Миска была в форме рыбы. Ближе к хвосту лежало полдюжины маслин.

— Это икра, — угрюмо сказал Балдин.

Он делал открытие за открытием.

Река Воронка была действительно воронкой. Однажды мы с Балдиным отправились гулять. Окрестные пейзаны с дивлением смотрели на странную пару — высокого его и толстого и низенького меня. Балдин был в чёрном, а я — в белом. Перебираясь через ручей, я разулся, и после этого шёл по толстовской земле босиком. Копатели картошки, когда мы проходили мимо них, ломали шапки и говорили?

— Ишь, баре всё из города едут…

Из этой Воронки, по словам Балдина, вдруг начинала сочиться бурая мгла. На конце ночи, в зябкий предрассветный час, она всасывалась обратно и исчезала в районе мостика.

Как-то я рассказал Балдину про известный шар, вписанный в другой шар.

— Причём, по условиям задачи, — сказал я, — диаметр внутреннего шара — больший.

Балдина это не смутило абсолютно.

— Это, — ответил он, — взрыв шара.

Ещё меня чрезвычайно раздражало, что Балдин пользовался успехом у женщин. только я начну распускать хвост и рассказывать всяко разные байки сотрудницам, но как придёт Балдин — все головы повернутся к нему.

29 сентября 2003

История про Ясную Поляну (часть пятая)

…Я возвращаюсь мыслями к моей гипотетической спутнице. Вот мы идём вместе, вокруг холмы, река вдали. Лев Николаич Толстой, однако, бегал сюда купаться.

Я произношу:

— Один из интереснейших жанров — игра со словом в поддавки.

Известно, что однажды на охоте Толстой забыл оттоптать вокруг себя снег, и медведица, поднятая из берлоги, обхватила промахнувшегося и увязшего в снегу писателя, начав грызть ему лоб. Он не мог молчать и орал, что есть мочи. Толстого спасли, но шрам остался на всю жизнь.

Так вот рассказ: «Однажды Лев Николаевич Толстой (тут можно напомнить про его любовь к детям), отправился на охоту. Внезапно ему в голову пришла мысль о переходе в иудаизм. Забыв очистить себе пространство для свободы маневра, как советовали ему мужики, он не оттоптал снег, а так и стал перед берлогой, размышляя.

Промахнувшись с первого раза по поднятой медведице, Толстой увяз в снегу и попал к ней в лапы. Она обхватила великого писателя земли русской и со злобы начала грызть ему лысый лоб.

Внезапно зверь вгляделся в своего противника внимательнее, и что же он увидел?

Зеркало!

Это и спасло Льва Николаевича.

Медведица, увидев страшную морду, злобный оскал и собственные длинные когти, поспешила убраться восвояси».

29 сентября 2003

История про Ясную Поляну (часть шестая)

Итак, мы с очаровательной дамой гуляем по полям и, наконец, находим ясную полянку. Трава на ней скошена, но достаточно давно, так что она не колет ноги.

Мы снимаем обувь, я стелю на поляне плед, вынутый из сумки.

В какой-то момент моя спутница кладёт мне ладонь на грудь, расстегнув предварительно рубашку.

Рот её полуоткрыт, и налитые чувственные губы особенно прекрасны в этот момент.

Вскоре мы путаемся в застежках, она, наконец, откидывает голову себе на локоть…

Мы занимаемся любовью прямо под клёкот трактора, вынырнувшего из-за пригорка.

Тракторист приветливо машет нам.

Нет, так не годится…

Куда же идти? Заблудившись, я начал тупо глядеть на солнце.

«Оно сейчас на западе», — размышлял я, «оно на западе, а мне надо… Куда же мне надо? На север? Или…».

Я вслушивался в шумы. Нет, это не шоссе. Кажется, это вертолёт. И вот, махнув рукой, я зашагал куда глаза глядят.

Глядели они туда, куда нужно, и вскоре показались зелёные указатели с загадочной надписью: «к любимой скамейке».

Такие надписи в мемориальных парках всегда приводили меня в трепет.

В Михайловском, например, они сделаны на мраморных кладбищенских плитах, и, прогуливаясь поздним вечером, я часто испуганно вздрагивал: что это там, у развилки?

Ближе становился различим белеющий в темноте квадрат и кляксы стихов на нём.

Несмотря на величие пушкинского слова, хотелось убежать от проклятого места.

29 сентября 2003

История про Ясную Поляну (часть седьмая)

Тут я даже побежал.

Почему-то на бегу я опять вообразил себе несущегося по лесу Льва Николаевича. Нет, лучше Салтыкова-Щедрина, которого мои школьные приятели называли просто — Щедрищин.

Да, воображаю себе, как он, бывший генерал-губернатор, махая лопатистой бородой, кричит:

— Воруют, все воруют! Что же сделали с моей страной?

И поделом. Нефига губернатором служить. Сиди и не высовывайся, а коли капнут на лапу, так молчи. Тогда-то уж чего высовываться!?

В уме я сопоставляю публицистику Толстого и Щедрина и никак не могу понять, что получается в результате.

Щедрин — тут всё понятно, а Толстой…

Я думаю о Толстом — всё же я приехал в Ясную Поляну, а не в какую-то заштатную Карабиху или Спас-Клепики.

Зачем ему все эти утренние забавы помещика? Зачем весь этот босоногий пахотный идиотизм? Зачем неприличное писателю возмущение общественными нравами?

Я, кстати, заметил, что как только писатель начинает кого-нибудь обличать, а, хуже того, изъявляет желание пахать землю или встать к какому-то загадочному станку, его литературный путь заканчивается.

Хотя нет… Тут я в испуге остановился.

А вдруг, этот помещик, юродствующий во Христе, оказался прав? Вдруг?

И, между прочим, я давно замечал за собой желание опроститься, очиститься для лучшей жизни…

Тут выныривает откуда-то из-за куста моя эфемерная знакомая.

Фу, не буду я на неё смотреть, не буду смотреть на её тонкие музыкальные пальцы с аккуратными ногтями, на её французскую кофточку, на стройные лодыжки.

— Хрен тебе! — говорю я ей. — А ты займись мозольным трудом, вложи в руку электродоильник! Что!?

Лик моей спутницы растворяется в заповедной растительности.

30 сентября 2003

История про Ясную Поляну (часть восьмая)

Скоро за деревьями показались белые строения.

Первым делом я обошёл музей.

Было пустынно.

Рядом, отделенное металлической сеткой, стояло освежёванное сухое дерево. В нём неестественным образом торчал Колокол Нищих.

Некогда нищие приходили и брякали в этот колокол.

Из дома появлялся некто и давал нищим нечто.

Или ничего?

Огромная глыбища этого дерева стоит у дома матерого человечища.

Дерево росло и всасывало в себя колокол. Теперь он торчит почти горизонтально.

Ещё у колокола нет языка.

Как нынче ведут себя нищие, мне неизвестно.

По парку ездил на жёлто-синем мотоцикле милиционер и проверял поведение посетителей.

Но посетителей уже не было.

Один я шёл к выходу.

Я сижу на занозистом продуктовом ящике и голосую попутку.

За надорванную пачку сигарет грязный ассенизационный МАЗ вёз меня к тульской окраине. Солнце пробивает кабину, и шофёр, отворачиваясь от него, рассказывал про систему отсоса всякой дряни из частных выгребных ям. После этого он принялся рассказывать мне анекдоты. Помнил он их плохо и часто останавливался на полуслове.

Тогда анекдот сдувался как воздушный шарик.

Впрочем, потом мы заговорили о духоборах. Эти духоборы давным-давно уехали на Кавказ. Там, на границе между Грузией, Арменией и Турцией они и жили целый век — и на всех рынках Тбилиси молочные ряды были духоборские. А потом детей от семи до семнадцати привезли в Ясную поляну. Они многого пугались — в Ясной поляне они впервые увидели, как растут яблоки. Радость этих людей была лишь при виде коней, поскольку заняты мальчики в прежней жизни были только джигитовкой. Из-за инцестов дети были некрасивы.

В Грузии стало жить тяжело, и вот КАМазы заревели по грузинским дорогам, а в домах за Кавказским хребтом остались только старухи — умирать в пустых огромных домах. Умирать рядом с родными могилами — что куда лучше, чем доживать без них.

30 сентября 2003

История пр Ясную Поляну (часть девятая)

В Тульском университете дали подержаться за реликвию, потрогать пальцем подпись Толстого под собственной фотографией. Сделана она тушью, оттого выпукла и светло-коричнева. Видел я там и желтую книгу «Воскресенья», что издана в Нью-Йорке, и деньги от которой перешли к тем самым духоборам.

Несколько лет назад ходил в Туле к церкви. Это был Никола Зелёный, где настоятелем был альпинист, и во время ремонта штурмовал крышу вместе с друзьями. Всё там было из чугуна — полы, престол. Это был чугунный храм — и всё оттого, что Демидовы занимались литейным делом.

Внутри стояли коробки с каким-то оливковым маслом. Кому одно предназначалось, было неясно. Да всё тут было к Богу. Эту церковь ещё пасли, а я застал ещё пустые храмы, белые, высветленные ветром…

Церковная казначейша рассказывала про исцеления. Исцелился даже какой-то психиатр. Казначейша, её звали, кажется, Марина, стояла в притворе и говорила:

— Вот у нас есть такая прихожанка, такая она русская-народная, такая сдобная, что прямо с изюмом.

Развиднелось. Солнце сочилось сквозь высокие окна. Нас пустили молиться и, шагая по холодному и гулкому чугуну, мы приблизились к иконам.

А в этот момент, когда я преклонил колена в этом храме, первый «Боинг» делал вираж в нью-йоркском небе.

Архитектурные стили в Туле передернуты как винтовочный затвор, смещены, смазаны, наконец, как тот же ружейный затвор. Десятью годами раньше открытия Америки появилось огнестрельное оружие на Руси. Непонятно, существование которой из этих реальностей больше занимает умы.

В Туле рядом стоят два музея — музеи огня и металла. Это музеи оружия и самоваров. В них много общего — пространство, ограниченное железом и огонь.

Пулемет «Максим» вообще очень похож на самовар. В обоих кипела вода вокруг нагревательной трубы, и кричал комиссар: «Воду — женщинам и пулеметам».

В оружейном музее под стеклом сувенирный АКС-74У — хромированный, блестящий и будто неживой. Дело в том, что красота оружия должна быть естественна, когда же его украшают — ничего путного не выйдет. Так и лежат как поленья ложа сувенирных ружей, дареных императрицам. Дарёное вернулось назад, так и не сделав ни единого выстрела.

А в тульском музее самоваров, я разглядывал самовары-шары, самовары-банки, самовары-вазы, самовары-рюмки и самовары-яйца. Как часовые стояли сбитеньнники и самовары-кофейники. Все они тоже напоминали диковинное, чудесное русское оружие.

30 сентября 2003

История про Ясную Поляну (часть десятая)

На тульском вокзале я вижу суетящихся людей.

Вот они бегают туда и сюда как броуновские частицы в учебном фильме. Большинству из них отчего-то нужно в Ленинград.

Кто они такие, и почему именно в Ленинград — я понять не в силах.

Ещё я вижу солдата-узбека. Он пьёт омерзительный гранатовый сок, который теперь продают на всех вокзалах страны, а из-под локтя у него торчат коробки с тульскими пряниками.

Мне тоже хочется этих пряников, но взять их негде, и я просто слоняюсь по зданию вокзала. Билетов нет, и ночь безнадёжно наваливается на город.

Я представляю себе вечернее чаепитие.

Передо мной на столе стоит самовар, на блестящих боках которого — гербы и медали. Самовар блестит, и я вижу в нём собственное искажённое лицо, с вытянутым носом, со свернутой на бок бородой. Лицо это кривляется и гримасничает, как и лица других чаепителей — старичка и дамы.

Старичок говорит:

— Если уж живёшь с женщиной, так надобно жить с ней в браке, плодить детей, а иначе не куя с ней связываться…

— Как интересно, — отвечает ему дама и поворачивается ко мне. — А ты что думаешь по этому поводу, дорогой?

Я злобно молчу и, между тем, откусываю от печатного пряника. Мне хочется домой, а когда меня туда повезут — непонятно.

На площади перед вокзалом стоит автобус.

Его водитель обещает за десять рублей довезти до Москвы, если таких желающих наберётся хотя бы двадцать.

Двадцать набирается, и я несусь в тёмном и мрачном автобусе на север. Внутренность автобуса время от времени освещается светом встречных автомобилей, а за окном стоит собачье-волчья пора.

И отчего я слоняюсь по стране — не знаю того я.

Не знаю я, ничего не знаю, не знаю…

Внезапно я вижу сон, который приходил ко мне в детстве.

Я лежу на своей кровати и откуда-то понимаю, что должен быть один в доме.

Однако, поворачивая голову, вижу в лунном свете бородатого старика, сидящего за столом.

Старик одет в армяк, перепоясанный верёвкой, а на столе лежат кипы бумаг. Он пишет что-то, но внезапно поднимает лицо и строго смотрит прямо мне в глаза. Весь он серебряный, с серебряной бородой и с серебряными морщинами на открытом лбу.

Сейчас, думаю я, он повернется обратно к своим бумагам и напишет там про меня. Он напишет про меня роман, где я, эпизодический герой, буду затоптан лошадьми на Бородинском поле. Этот немедный всадник знает про меня, никчемного беглеца по чужим улицам, всё. Я просыпаюсь.

Возвращение на поверхность реальной жизни происходит на тёмном Варшавском шоссе. Нет, это не мой сон.

Это детский сон женщины, которая теперь подросла, научилась водить машину и едет с кем-то домой на своём «Мерседесе».

Тут я опять вспоминаю, что «Мерседес» название одиозное.

Всё равно, она куда-то едет, и в этот момент обгоняет автобус, выскакивая на встречную полосу. Дальний свет фар на мгновение слепит мне глаза.

30 сентября 2003

История про Ясную Поляну (окончание)

А вот хрен! Не буду я тут окончание печатать. Да.

01 октября 2003

История про ночной спам

Мне пришло письмо. Ну спам, значит. Но я и так-то невесел, выпил водки, устал, любви нет, крысу клонируют, страну продали и денег не отдают, мой двойник Ольшанский Толстого не любит, а тут ещё — работа в Египте. Танцевальные шоу — количество парней — НЕ БОЛЕЕ 1 человека… Певцы, пианисты!.. Приятная внешность, спортивное телосложение… Ломаться в протвинь! Все паспорта работников находятся в отделе кадров отеля до окончания рабочего контракта с отелем. Для получения рабочей визы отель организовывает работнику сдачу крови в медицинских условиях для получения штампа об отсутствии вируса СПИДа! Хер вам в грызло! Размер комиссии агентства 200 ЕВРО! Манду вам под кападастер! Извините, но при написании этого поста не одного матерного слова не было использовано

Блядь!

01 октября 2003

История про Нагибина № 1

Вот, пожалуй я теперь про Нагибина расскажу — а то никто уже и не помнит, кто это такой.

Первым воспоминанием — зимнее чёрное стекло, за которым утро, обремененное уроками, мерное чтение вслух истории о «маленьком человечке в разношенных валенках, чиненой, небогатой одежде, сына погибшего за родину солдата и «душевой» нянечки, чудесном гражданине будущего».

Это странный мир, ушедший безвозвратно вместе со всеми своими атрибутами — тетраэдрами, наполненными бесцветным молоком, лязгом гусениц по кремлевской брусчатке, космосом, поисками дублёнок… В нём серьёзно велись диспуты о любви и дружбе — с непременными цитатами из Толстого.

Толстой как классик вообще часто цитируем: «Посереди поляны в белых сверкающих одеждах огромный и величественный как собор, стоял дуб. Казалось, деревья почтительно расступились, чтобы дать старшему собрату развернуться во всей силе. Его нижние ветви шатром раскинулись над поляной. Снег набился в глубокие морщины коры, и толстый, в три обхвата, ствол казался прошитым серебряными нитями. Листва, усохнув по осени, почти не облетела, дуб до самой вершины был покрыт листьями в снежных чехольчиках». Прямым продолжением: «На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берёз, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой берёзы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными, давно видно, суками и с обломанную корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами…».

Вот связь. Всё одно к одному, вот и лету конец, лист осенний летит как разлуки гонец…

Вот русская классика — ведь тот рассказ 1953 года был напечатан под одной обложкой с Жилиным да Костылиным, с Филлипком, и с корреспондентом деревенского дедушки.

02 октября 2003

История про Нагибина № 2

Потом настала пора разрешённой клубнички — она появилась в первых дорогих магазинах и в разрешённом видео — тогда настала любовь вождей.

…На нагибинских обложках действительно стал улыбался мятый и уже безвольный старик с пятью сердечками на колодке — вместо звёзд. Старик улыбался, будто и вправду о нём. Да нет. Какая там любовь вождей! Зачем это, куда…

Катапультист Гущин, с которым навсегда соединена улыбка, мягкая ирония Баталова. Печальный влюблённый, реинкарнированный в маленького синего лягушонка. Любовь к отцу, дружба, похожая на родственную любовь — вот чем покупал Нагибин интеллигента, стосковавшегося по высокому.

Вожди злобно притаились на его новых страницах. Вот, вот, вот бесполым пупсом — Гитлер, вот, с его, Гитлера, портретом, Сталин-фетишист. Так на рекламном снимке длинноногая красавица облокачивается на ксерокс. В последнем вряд ли кто увидит эротический предмет. Всё это было лишнее. Лосиха, умирающий отец, Кваренги, Соловки, лягушка, любовь вождей — вычеркни лишнее в ряду. Безошибочно. Несмотря на нарисованного купидона.

Нагибин стал первой советской сентиментальной классикой. О чувствах, дотоле рассматривавшихся функционально, сытый писатель написал так, будто они и есть самые главные. Это открытие поразило многих.

Причём открытие было сделано на виду, людям о нём было доложено простым понятным языком. Вот мужчина, вот женщина — они будут любить. Поэтому страдать. Быть духовным лучше, чем богатым. Знать свою историю хорошо, она интересна.

В «Зимнем дубе» молодая учительница просит класс привести примеры имени существительного.

— Кошка, — отвечают ей.

— Правильно, — сказала Анна Васильевна, сразу вспомнив, что в прошлом году первой тоже была «кошка».

Чувство того, что сейчас тебе скажут то, что ты знаешь, отсутствие неожиданного — главный признак настоящей сентиментальной литературы, иногда называемой массовой. А этой литературы в России писали мало. Русский писатель, норовил заделаться то философом, то историком, и обязательно — пророком.

02 октября 2003

История про Нагибина № 3

Итак, всё это есть и у Нагибина, есть в нём неожиданные открытия.

Вот плывут два странных приятеля на Соловецкие острова. Один приспособлен к жизни, другой — раненный на войне, обойдённый семейным счастьем, нахохленной белой вороной редактирует чужие стихи. Вот он путешествует — чуть ли не первый раз в жизни. Глядя на холодную воду Белого моря, он начинает чувствовать родство с митрополитом Филиппом — вполне в духе другой повести — «глядя на реку… можно было подумать, что столетия, отделяющие нас от незабываемого июньского утра 1215 года и мы… в платьях из домотканого сукна… Медленно отплывают тяжелые разукрашенные лодки… Медленно прокладывают они свой путь против течения, с глухим стуком ударяются о берег маленького острова…..Иоанн сходит на берег, мы ждём, затаив дыхание, и вот громкий крик потрясает воздух, и мы знаем что большой камень (тут приходится выдать национальность автора.) английской свободы прочно лёг на своё место». Персонаж, отождествивший себя с современником исторического события тоже путешествовал не один. В лодке с ним были ещё два приятеля и собака.

Но англичанин писал о своей истории, не менее кровавой, чем русская, с лукавой иронией относился к пафосу исторических событий. Дальнейший текст таков: «Я сидел на берегу, вызывая в воображении эти сцены, когда Джордж сказал, что я уже достаточно отдохнул и не откажусь принять участие в мытье посуды».

Нагибин пишет иначе. Он пишет серьёзно. Герой измерен, взвешен, обсчитан и упакован. И оттого внимательным читателем признан очень легким.

Но, откуда ни возьмись, в повествование вламывается сон одного из двоих, засыпание в душном пространстве корабельной каюты?! Вот умащивается герой на узкой койке, закрывает глаза (я вижу это, вижу, как меняется лицо засыпающего человека)… И сразу вспоминается другой, принадлежащий уже не памяти автора, а моей — зек-бесконвойник, засыпавший так же, по старой привычке не веря в спокойный или долгий сон. Откуда ни возьмись, взялись щемящие душу строки об отце, живущем в ссылке, хватающемся за рукав сына, старике, избитом жизнью? А ведь не дай Бог никому видеть, как бьют его отца. Вдвойне не дай Бог переживать снова — над листом бумаги.

У Нагибина есть очень сильное место в автобиографической повести, когда он говорит о пустой, заваленной бездомными документами, документами, потерявшими хозяев, Москве октября — 1941 года. Будто вдруг писатель махнул рукой на благополучие и прежний свой успех, дескать, чёрт с ней, с классикой, живем однова — слушайте, что скажу!

За этой книгой был литературный скандал, какая-то невнятная перепалка, о которой никто не помнит…

Новому русскому классику не до этого — он уже ушёл туда, где на лесной поляне сияет красотой зимний дуб.

Потом, впрочем, напечатали дневник этого удачливого писателя, и в нём-то…

02 октября 2003

История про Нагибина № 4

…Итак, напечатали дневник этого удачливого писателя. Нет, дело тут не в разного рода внутренних трагедиях, которых у каждого человека полно, а у писателя — тем паче. Просто народное сознание предполагает для профессии этого рода многочисленные страдания, может быть колючую проволоку, петлю, смерть под забором. Как сказал старый зек полуобморочному Синявскому — «не тужи, писателю и умирать полезно». Нужды нет, что писателей у нас было (и есть) много, может, больше, чем у иных народов. Один из них, по словам другого, бил жену велосипедным насосом. Это мелкая, но запоминающаяся онтологическая деталь.

Поэтому странным кажется Нагибин, спокойно признающийся в кутеже и в наличии личного шофёра.

Давид Самойлов, в своих воспоминаниях говорил об этом жанре так: «Воспоминания пишут по многим причинам. От одиночества и ощущения гибели, как пишут записку на тонущем корабле и, запечатав её в бутылке, вверяют волнам бурного моря, авось и прибьётся к какому-нибудь берегу последний вопль о кончающейся жизни. Пишут свидетельские показания о событиях, чтобы распутать клубок неправды, а то и ещё больше запутать его. Пишут из любви к повествованию и от скуки. Пишут из тщеславия — объяснительные записки о собственной личности, направленные суду потомков. А на деле получаются саморазоблачения, ибо нет ничего наивнее и откровеннее, чем люди, склонные к самолюбованю».

Из вот появился дневник Нагибина, больше похожий на мемуары, ибо сам автор отредактировал его и готовил к печати.

Получилась книга странная и страшная. В ней писатель проговаривается — и именно это страшно. Там больше всего он пишет о заграничных командировках, выездах-невыездах. «Так всё-таки почему меня хотели лишить Брейгеля и Тинторетто, жирных венских скворцов, горячих колбасок с жёлтой горчицей и общества симпатичных людей?». Этот упрёк обращён не то к чиновникам, не то к мирозданию. Он сам признаётся: «Причина моей нынешней художественной продуктивности во мне самом, а вовсе не в сценарной замороченности, редколлегиях, самотеке, возне с молодыми авторами и назойливости так называемых друзей. Я сам источник суеты, придумываю себе неотложные дела, липовые обязательства, лишь бы не заниматься тем единственным, для чего родился: писать рассказы». Первая цитата короче, но она убийственней. В ней объясняется существование барьера, преодолеть который было невозможно.

02 октября 2003

История про парность задных

Ну, наконец-то. У всех были пары — вот у Лейбова был Ольшанский. И у Ольшанского был Лейбов. И у evva была какая-то пара. Или она пара была. Тьфу, я запутался. У всех всё было, у всякого катода — свой анод. Только у меня не было, хоть я и любил всех. (По логике дела, все могли навалиться на меня гуртом, но никто не решил наваливаться). Ну, а протом нашлась такая девушка из Тольятти под названием ronny_. Правда, пара у меня была несколько недоделанная, надулась, назвала меня мудаком, да и сгинула.

Правда, перед этим она почтила меня персональным письмом, загадочным, как дзен (сегодня всё вокруг напоминает мне дзен, видимо, потому, что я писал про Дэвида Митчелла). Письмо, впрочем, чудесное — "О Великий! Прощайте! Мне бесконечно жаль. Свежесть — она не бывает вторая… Блядь, еще бы чуть о других думал — цены бы тебе с твоими простынями не было." — ну, и тому подобное далее. Я сразу вспомнил, чудесную историю — при Государе императоре Александре III в кабаке напился солдат Орешкин. Ну, натурально, начал буянить, бить посуду и ругаться скверными словами. Ему начали тыкать пальцами в портрет Государя на стене, успокаивать, но Орешкин орал, дескать, плевал я на вашего Государя! Его, естественно, арестовали и, доложив по начальству, завели дело об оскорблении Его императорского величества. Дело было доложено самому Государю, и ознакомившись с ним, тот начертал на титуле: «Дело прекратить, Орешкина освободить, но впредь моих портретов в кабаках не вешать. Передать Орешкину, что я на него тоже плевал».

Upd. Сердце моё разбито, мне открыли глаза — это не моя пара. Оно ещё и не девушка. И пишет о себе так: "Я абсолютно свободно гуляющий кот — смотрю — нравится, включаю и читаю. Разонравилось — вычеркиваю. Вот тока что вежливо попросил Чингизида спрятать его простыни под кат — не спрятал. Больше он не будет иметь счастия быть прочитанным мною".

02 октября 2003

История про Нагибина № 5

…Но дневник — это откровение человека, написавшего за сорок лет до этого вещь с сюрреалистическим названием «Гвардейцы на Днепре». А в дневнике он писал о том, как на броне танка привезли, прикрученные тросом три тела наших танкистов — страшные и обгорелые. А у одного из них торчал и выгоревших штанов завиток кала. И про прочие правдивые подробности написал там Нагибин.

И всё же есть и другая черта во множестве его книг. Эта черта — популярность. Он — писатель популярный, он — автор названия «Срочно требуются седые волосы» — ставшего нарицательным. Фильм, поставленный по этому рассказу, надолго стал советским аналогом «Мужчины и женщины», где в роли ироничного Трентиньяна — интеллигентный Баталов. Нагибин сделал телефильм о Бахе, телефильм, который недолюбливают многие любители великого композитора. Есть и фильм о Чайковском, фильм знаменитый. Ну, а «Председатель» — кино главное, несмотря на то, что у номенклатурного классика есть причастность к Оскару за «Дерсу Узала».

Кстати, удача писателя того времени была в соединении с кинематографом, производством картин. Кино действительно становится важнейшим из искусств, подминая под себя сочетания слов, которые, соединяясь, образуют литературу. Кинематограф был прибыльным и престижным, он нёс известность и поездки. Но, несмотря на это обстоятельство, чтобы получить венских скворцов и общество симпатичных людей, приходилось пить с несимпатичными и писать просительные письма.

03 октября 2003

История про Нагибина № 6

Есть у Нагибина такой рассказ «Недоделанный». Написанный в марте 1991 года, он напечатан в журнале для мужчин (это определение, а не имя) и разделён надвое пятьюдесятью страницами обнаженного женского тела. В этом рассказе есть необходимый для популярных жанров набор предметов и ситуаций — писательский дом, дворовое братство, приятель — разведчик-отставник, герой — тоже разведчик, с перевербовками, возвращением, фильтрационным лагерем, службой истопником, на железной дороге, в детдоме, с приёмными дочерями-лесбиянками (куда же без них) и наконец с финальной тайной — расстрелянном в Крыму отцом, врангелевским офицером. Он хорошо читается, этот рассказ.

А редакция услужливо набирает крупным шрифтом над текстом: «Трудно было поверить, что это изысканное, томное, трепетное существо, рождённое для танго и кофе-гляссе, наша разведчица, к тому же со стажем. Выглядела она лет на восемнадцать…»; «Входная дверь оказалась незапертой. Смущенный этим обстоятельством, Санта-Клаус раскрыл нож с фиксатором и осторожно проник в квартиру. Из комнаты девочек слышались голоса, какая-то возня…»

Цитата-колонтитул. Дескать, вот самое главное.

Но при всей противоречивости этого текста, самое удивительное в нём не сколок литературно-эротических открытий 1991 года, неглавных, в общем, деталей. Удивителен контекст разговора двух стариков: «Помнишь сцену, где рассказчик подглядывает в окна мадмуазель Ванейль»? Далее цитируется абзацем Пруст, потом Некрасов, до этого идёт «Zoo» Шкловского. Это культурный контекст, контекст популярной культуры — хотя это не термин. Интеллектуальный, как реплика о Шагале — за рюмкой коньяка, как латинская цитата.

Популярность — качество не присущее традиционной русской литературе. Что угодно, но не удовольствие читателя. А латынь переводится в сносках, а не в тексте.

03 октября 2003

История про Нагибина № 7

Удача Нагибина в том, что, следуя традиции, он писал о том, что было интересно массе. Когда-то он начал писать о чувствах мелких, казалось бы незначимых, «сантиментах», что родственно слову «сентиментализм». В этом деле он занял своё, особое место. Я застал то, как его ругали — за позднюю прозу, за эротические рассказы, за бесполого Гитлера, за мучительный поиск собственной национальности и откровенный рассказ об очередной тёще. Говорить надо о другом — о той удаче, которая не состоялась. Нет, нет — могло произойти что-то еще, что-то ещё могло быть написано, то, что позволило бы писать хорошо.

Но популярность… В ней была его удача.

Он умер во сне.

03 октября 2003

История про русских мужей (По следам наших выступлений)

Одна дама знойной восточной красоты мне как-то сказала, что русский муж есть часть русской Идеи. Мне даже сказали, что русский муж как русский рубль, или, даже он как Царь-Пушка

На что я отвечал, что не надо глумиться и не надо сравнивать мужа с Царь Пушкой — она не стреляет. Это специфическое качество некоторого русского оружия.

Меня же всё терзали:

— Скажите, — спрашивали меня, — правда ли, что ежели живешь с Русским мужем, то спасение души обеспечено?

И я как человек покладистый и специалист в этом деле, преодолевая робость смущение и переплавляя преклонение в слова, отвечал:

— Это зависит от того, как жить — потому как если живёшь душа в душу, то это одно, а если в бога душу мать — совсем другое. Можно поделиться с мужем душою, а можно и у него всю душу вымотать. Выматывают же души обычно по ниточке — медленно да Верн, некоторые плюют в душу, а некоторые туда лезут сапогами. Некоторые трогают душу, а другие её теребят.

А русская Идея всё равно что русская Икея. И «Евгений Онегин», понятное дело, каталог и энциклопедия всей русской Икеи. Берут Русскую Икею в одном виде, собирают иначе, а потом такое выйдет — что просто тьфу. Подкрутят как следуют, а выйдет такое, что и разобрать нельзя: арбуз — не арбуз, тыква — не тыква, огурец — не огурец… чорт знает что такое! Если русский муж оказался Иваном, то уж наверняка он — грозный. А если зовут его Карл — то, ясно дело — смелый. А коли он окажется вечным — то не в сказке про него сказать, ни пером описать.

А любая Марья найдёт своего Ивана, потом, как известно, превратится в мать-и-мачеху, а он — в Иван-чай. Как перестоит — то превратится он в разрыв-траву, муссон-траву, и, наконец, пассат-траву, иначе называемая брусникой.

См. также случайный стих из Е.О.:

«Боюсь, брусничная вода мне не наделала б вреда».

04 октября 2003

История про списки и ночного человека

Как я всегда говорил, что если кому надо, если для кого это очень нужно — то запросто можно его включить во список моих "друзей". Это ведь для меня хороший мотив — когда человеку очень нужно. Я, правда, не знаю, зачем (у меня нет подзамочных текстов) — но, оказывается, это кому-нибудь нужно из каких-то неизвестных соображений. (Гораздо лучше просто разговаривать или переписываться)… Итак, для этого меня только нужно известить.

Так вот, сегодня ночью мной встречен человек, который сказал, что это ему очень нужно. При этом, он назвал какие-то странные буквы и цифры. Мы договорились, что он даст мне знать — так вот пусть даст знать, поскольку я сразу предупредил его, что я их забуду — эти латинские буковки и циферки.

У нас всё по честному.

Upd. Сделано.

04 октября 2003

История про писателей

Я помню, что эта фраза меня очень впечатлила, когда я проживал в иностранном городе К. Нет, я понимаю, в каком ужасе жил в своё время её автор, но всё же, вё же…

05 октября 2003

История про День Фидошника (Давняя)

Как-то, давным-давно, я пошёл на какой-то день фидошника. Тогда я дружил с несколько стервозной барышней, и, чтобы отвлечься от мыслей о ней, отправился на компьютерную выставку в странной пивной компании. Я брёл по нагретому солнцем бетону и вспоминал, как несколько стервозная барышня сказала, рассматривая себя в зеркале:

— Красивых ног не бывает много, не правда ли?

И вот, я смотрел на всяко разные диковины, а потом забрёл на выставку какой-то бытовой техники. И там, среди интеллектуальных чайников и самонаводящихся бритвенных станков, сидела девушка с длиннющими ногами, которые она ещё и вытянула. Ноги были такие длинные-длинные, длиной в две комнаты. Они были очень красивы, но всё-таки хармсовская длина — это было несколько чересчур. И производила девушка с длиннющими ногами очень странное впечатление — она похожа была на какую-то членистую и суставную машину из «Звёздных войн», малоподвижную, с крохотной головой-башенкой наверху.

Поэтому я очень испугался и случайно упал в стоящее рядом массажное кресло, которое сразу затряслось, задёргалось и начало само меня массировать. Видимо, кресло думало, что я его куплю, и старалось вовсю вилять хвостом, как ничейная собака в приюте.

Внутри кресла, под моей спиной что-то каталось и постукивало меня по хребтине. Это напоминало землетрясение, были утеряно доверие к свойствам поверхности.

А вокруг стоял шум — девушка с длиннющими ногами решила выйти покурить, и её ноги струились по выставочным залам, как два мультипликационных удава.

Я закрыл глаза, хотел было заткнуть уши, но руки оказались прижаты специальными ремнями. Стук-постук, раздавалось снизу, цок-поцок — звучало над ухом, а в голове крутилось: «не бывает много, много не бывает, не правда ли»?

Не правда. Да.

05 октября 2003

История про родственные связи

Я смотрел фильм «Жёлтая подводная лодка» зимней ночью, сразу после новогодних праздников. Рядом с моим домом находился одноимённый клуб, и, когда в середине ночи, фильм кончился от подъезда клуба начал бить какой-то салютный миномёт. Так люди праздновали то, что главного Синего Жадину перевоспитали, и оказалось что его родная сестра — Синяя Птица.

05 октября 2003

История про болезни

Тьфу, опять заболел. Возвратный грипп какой-то.

Да, кстати, грипп происходит от французского gripper — схватывать. Это если кому интересно.

06 октября 2003

История про счастье неудачников

Я знал одного человека — он собирал неудачи. Собственно, он собирал не неудачи, а справки о них. Он собирал отказы. Дело в том, что человеку нужно было уехать, эмигрировать, да не просто так, а в качестве политического беженца. Экономических беженцев было уже пруд пруди, все мы — экономические беженцы, или становимся ими время от времени, когда едем через весь город на нелюбимую работу. Политические беженцы совсем иное дело, их мало. Звание политического — особый товар, это даже капитал.

Экономика, как всегда, причудливо мешается с политикой.

Итак, молодой человек собирал отказы — даже в библиотеке, кажется даже в продаже железнодорожных билетов. Он собрал их достаточно — и уехал.

Где он теперь — я не знаю. Видимо, успешлив в жизни. Срок показаться из-за границы ему не пришёл, это происходит с такими людьми позже, когда им можно привести с собой реальные плоды своей успешливости. Так в родную деревню приезжает свежий горожанин, топает по грязи в штиблетах, называет скотниц кисками.

Почему-то я пишу об этом зло — и сам не знаю от чего. Во мне нет священного огня нетерпимости и патриотизма. Есть лишь печаль.

06 октября 2003

История о любви

Вот читал один детективный роман. Там герои говорят так:

— Хелп ёселф, — усмехается Линда и выходит из комнаты.

Это, собственно, о сексе.

Хорошее ведь фраза — «хелп ёселф». «Хелп ёселф», «хелп ёселф».

Очень хорошая. Да.

06 октября 2003

История про Польшу. Первая

Я жил в Польше. Мне не глянулись польские девушки, оттого что видел я их мало, да и разговоры всё время крутились вокруг исторической вины. И нигде, кроме как в Польше я не видел такого обилия спорщиков и не слышал такого количества этих разговоров.

Историческая вина напоминает мне известный советский анекдот. Это анекдот о телефонном разговоре директора завода и настоятеля храма:

— Дайте, батюшка, — говорит директор, — нам стульчиков для собрания…

— Хрен вам, а не стульчиков для собрания.

— Ах хрен нам стульчиков для собрания, так хрен вам пионеров для хора!

— Ах хрен нам пионеров для хора, так хрен вам монашек в баню!

— Ах хрен нам монашек в баню, так хрен вам комсомольцев на Пасху!

— Ах хрен нам комсомольцев на Пасху, так хрен вам верующих на выборы!

— А вот за это, батюшка, можно и партбилет на стол положить…

Итак, все исторические счёты напоминают мне этот анекдот, за исключением, разумеется, его модальной концовки. Поелику высшего арбитра в этих спорах нет.

И вот тянулось:

— А вы в долгу перед нами за экономическую помощь.

— А вы в неоплатном долгу перед нами за Катынь.

— Ах, мы в неоплатном долгу за Катынь? Так вы в неоплатном долгу за замученных красноармейцев двадцатого года.

— Ах, мы в долгу за красноармейцев, так вы в долгу за гибель Варшавского восстания…

Мой знакомец очень страдал от этого обстоятельства, и я придумал неотразимый аргумент для споров с поляками. Надо считать список белых пятен нашей совместной истории не с 1920 года, а с 1604.

Они, в конце-концов, нашего Сусанина убили. Правда, и он их не пожалел. Но убили.

Сусанина убили.

И ничем этого не оправдать.

07 октября 2003

История про Польшу. Вторая, не очень приличная

Выслушивание всяких скучных речей, официальных и унылых, было для меня необременительно — сказывалась советская школа обязательного посещения лекций. Краем уха я вслушивался в замечательный был динамик, из которого бубнила речь выступающих — но фоном там было совсем иное, какое-то бормотание, кусок радиопередачи, слова «шановное паньство», которые я разобрал с трудом. Видать, перемкнуло какие-то провода и две жизни наложились друг на друга. А вне залы университета с золотым и белым, на улице была хорошая погода, почёсывались четыре атланта при входе, и торчал памятник королю Стефану.

Посидишь на таком мероприятии — будешь рад всякому иному. Например, в одной из аудиторий Варшавского университета я обнаружил след изучателей русского языка — на парте фломастером было написано

Сначала я даже оторопел от от мудрости этой басни и колебался, кому её присвоить — Крылову или Лафонтену.

Поэтому я удрал и военная история сразу обнаружилось той пушкой которой пуляли в наступающего Тухачевского в двадцатом году. Пушка стояла, обратив жерло на восток, а в кустах с видом на обрыв Вислы целовались две девушки.

07 октября 2003

История про Польшу — третья, кинематографическая

Поэтому я пошёл пить кофе. Я пил кофе с имбирём в Старом городе — вот уж где был имбирь, так имбирь. Будто колом стоял имбирь в кофейной чашечке — мало не покажется. Будто всплывёт сейчас из этой чашки имбирная голова и покажет мне все свои сократические бугры.

Принесли этот кофе почему-то без воды, и оттого имбирь шевелился во рту и ковырялся в горле.

Мне повезло — я полюбил Варшаву, которую сначала воспринимал как смесь Вильнюса и Ленинского проспекта.

Страны Европы всегда связаны в размышлениях моего поколения с войной, тем, кто с кем был и где чьи ездили танки. Петь про «Червоные маки у Монте-Кассино», значит не просто исполнять песню. И в этом обручении истории с географией Польша настойчиво звучала тонким неотвязным «з-з-з». Отколовшимся, видимо, от Збигнева Цибульского, что смыкался для меня с фильмом «На последнем дыхании».

И я не хуже многих знал, что в автомате «Стен» магазин вставляется сбоку — слева. И снова пел про мужчин да червоные маки… И уже было непонятно кто — Бельмондо или Мачек — говорил: «Прорваться бы, да при этом чтобы скучно не было».

07 октября 2003

История про тайное зеркало

Многие уже забыли о том, как однажды один человек пошёл гулять с дочерью, а она съела на улице пирожок. Многие забыли об этом, а зря.

Потому что в этой истории, как в капле технического жира, отражается история русских столиц. Сейчас очень много спорят о том, чем отличается Москва от Санкт-Петербурга, северная столица от юго-восточной материально-телесный верх от материально-телесного низа. Поэтому я расскажу тайну. Мало кому известно, что в странной местности Бологое стоит большое зеркало. Собственно, никакого Бологого вовсе нет, а есть это зеркало. В этом зеркале Москва отражается в Питере, а Питер — в Москве. То есть всякий поребрик превращается в бордюр, а всякий батон в булку.

На самом-то деле, этот город один. Но никто об этом не знает, люди начинают спорить, мериться всякими отростками и выступами.

Поэтому появляются повсюду схемы единого московско-петербургского метрополитена. А ведь кто-то ещё, наверное, не знает, что дело вот в чём — в тридцатые годы существовал проект слить Москву и Ленинград в один город — и, соответственно, связать его не только на земле, но и под землёй.

И метро петлёй тянули на северо-запад, черев Вышний Волочок и Бологое, чтобы связать его со станцией «Площадь Восстания» через переход. Но в 1937 году главного инженера проекта расстреляли — и всё закончилось — по «домашней» линии Сталина на ближнюю дачу пустили поезда, а Кольцевая линия осталась искривлённой.

Вот я, например, рассказывал про Самого Главного Санитарного Врача, что живёт в Москве. Так вот, мне уже сообщили про питерского Санитарного врача. Он, как и ожидалось, зеркальное отражение московского. У них Санитарный врач не Самый, конечно главный, но всё же — Главный. Так вот он эти пирожки сам и печет, и продает — только переодетый.

Хороший человек из города Питера сказал, что возле пирожков, о которых была речь в предыдущей истории, раньше часто прохаживалась большая Кукла-Врач, с подвыпившим мужчиной внутри и рекламировала аптеку «Доктор». Ясно было поэтому, что прохаживался, нарядившись в куклу Главный Санитарный Врач.

Меня спросят про Бологое — там-то что?

А в Бологом люди симметричны сами себе и поэтому обращены в геометрические точки — как это происходит, я рассказывать не буду — ведь и так меня упрекают в излишней образованности.

07 октября 2003

История про один тост

Однажды мой приятель Хомяк позвал меня на какие-то посиделки. Правда, посиделки оказались отчасти объедалками и выпивалками.

Происходило это на окраине столицы, там где небо смыкается с землёй, а улицы — с полями.

Разлили по бокалам мускат, почему надо было начинать с муската — неясно, но я тоже приподнял бокал.

Хозяйка приподняла свой, и громко произнесла:

— Пусть плачут те, кому мы не достались. Пусть сдохнут те, кто нами пренебрёг, — произнесла она с очень нехорошей интонацией.

И это меня сразу насторожило.

07 октября 2003

История про кино. (Чудесная, чудесная программа передач.)

Хотел посмотреть, как называется тот фильм, что я смотрел в телевизоре, и поэтому полез внутрь "Яндекса". Обнаружил там странное гибридное сообщение:

"Вторник, 07.10.2003, 00:40–02:50, Оскар. Николас Кейдж и Элизабет Шу в Фильме "Покидая лас-вегас" (США). 1995 г.6 сентября 1976 г. на дальневосточном военном аэродроме "Чугуевка" проходили плановые полеты. Размеренный ритм летнего дня нарушило сообщение о том, что один из перехватчиков Миг-25 не вернулся. Через несколько часов стало известно, что замполит эскадрильи Виктор Беленко приземлился в японском гражданском аэропорту "Хакодате".Советское правительство развернуло невиданную по масштабам операцию по возвращению Беленко. Однако позднее выяснилось, что бывший замполит вовсе не собирался возвращаться на родину. Что заставило Беленко пойти на предательство? Кто он — перебежчик или завербованный агент? Как вернуть самолет, попавший в руки врага? О том, как развивались события в сентябре семьдесят шестого, как американская и израильская разведки охотились за самолетом и что на самом деле заставило старшего лейтенанта пойти на угон, рассказывает этот фильм".

Зашибись! За-ши-бись! Только кого же играет Кейдж?

08 октября 2003

История про Польшу — четвёртая. Криминальная

Отчего-то полицейские в Варшаве носили белые дубинки. Это были именно обычные чёрные дубинки, но крашеные в белый цвет.

Потом оказалось, что это притча во языцех. И когда полиция окружает болельщиков и пытается прогнать их от стадиона, то они сходятся стенка на стенку.

Болельщики заводят друг-друга как в давние исторические времена, когда все армии дразнились перед сечей. Они приплясывают, положив руки на плечи соратников. И вот именно тогда болельщики кричат в лицо полицейским:

— Бялая пала — то знак педало!..

08 октября 2003

История про Польшу. Пятая, путевая

В шкафу посольской квартиры я обнаружил венок, составленный из нескольких пластмассовых цветов — венок вполне погребальный.

Я воспринял это как знак и уехал в Краков.

В поезде рядом со мной ехал пожилой испанский профессор с женой. Мы с профессором тут же выпили его виски. От этого жизнь встряхнулась, как простыня, с которой сбрасывают крошки. Теперь можно было разглядывать Польшу, но она превратилась в зелёные и голубые полосы. Пришлось разглядывать жену профессора.

Жена испанского профессора была неимоверно грудаста — просто неимоверно. И при этом она всё время поправляла свою грудь, уминала её или просто трогала. Не сказать, чтобы это было какое-нибудь силиконовое безобразие, но всё же…

Как-то не по себе делалось от взглядов на эту грудь.

08 октября 2003

История про Воловика

Нашёл у себя в бумагах стихотворение Воловика:

08 октября 2003

История про Воловика (дополнительная)

понеслось…

09 октября 2003

История о Норме. (По следам наших выступлений)

Я как-то затеял спор с одним неглупым человеком. Мы вспомнили ту фразу, что приведена в эпиграфе, и задумались об отметке в 150 бутылок, что была пройдена по словам одного персонажа, когда он вылезал из погреба в неизвестном трактире.

— Интересно, почему Атос не умер от цирроза сразу, как только вылез из того погреба? — спросил меня этот человек.

Но было понятно, что смерть от цирроза не так быстра. Тем более, он, Атос, уверял д'Артаньяна, что выпил 150 бутылок. Учитывая, что это лёгкое вино и бутылки тогда были невелики, а времени в запасе у него было предостаточно. Гораздо хуже, что Атос был настоящим клиническим алкоголиком, и цирроз печени был для него естественен: «Полубог исчезал, едва оставался человек. Опустив голову, с трудом выговаривая отдельные фразы, Атос долгими часами смотрел угасшим взором то на бутылку, то на стакан, то на Гримо, который привык повиноваться каждому его знаку и, читая в безжизненном взгляде своего господина малейшие его желания, немедленно исполнял их»….

Но задача оказалась интереснее — так всегда бывает, когда займёшься одним, а на поверку узнаешь много неожиданно-нового. Начнёшь готовить экспедицию на Луну, а попутно изобретёшь фломастеры и ещё пятнадцать тысяч прочих полезных вещей.

Начнём с того, что очень интересно, сколько занимала в те времена поездка из Парижа в Лондон. Если опустить многочисленные выкладки и цитаты из прошлых путешественников, пыхтение над картой и сверку со страницами Дюма и справочником конезаводчика, то можно обратиться к самому курьеру с подвесками. Он говорит, одному из трактирщиков: «Я был десять или двенадцать дней тому назад». Это время на обратный билет и двое суток для изготовление подвесок.

То есть, для выполнения нормы Атосу нужно было выпивать двенадцать-пятнадцать бутылок в день. Причём он довольно интенсивно закусывал — правда, холодным и жирным.

Потом я пошёл к другому сведущему человеку и обнаружил у него статусную бутылку из-под французского вина. Бутылке, правда от силы было лет тридцать, но она кичилась точным соблюдением формы.

В ней оказалось около полулитра. После вечера и части ночи, проведённой с этим, безусловно достойным человеком, она перешла в мою собственность. Опершись на косяк, хозяин сказал мне в спину, что с одной стороны belle France, была лишена стандарта на бутыли, но очевидно одно — осадок обычно не допивали. Я запомнил и это.

Итак, по пятнадцать бутылок в день (это даже избыточное допущение).

Я брёл домой и разговаривал сам с собой на пустой улице. Ну, литров пять в день. В принципе — можно осилить. К тому же организм уже был под это заточен. Да и я ничем, собственно, не хуже…

И я свернул в ночной магазин.

09 октября 2003

История про французские вина

— Планше, — сказал д'Артаньян, обращаясь к своему слуге, который, приоткрыв дверь, просунул в щель голову, надеясь уловить хоть отрывки разговора, — спуститесь вниз к владельцу этого дома, господину Бонасье, и попросите прислать нам полдюжины бутылок вина Божанси. Я предпочитаю его всем другим.

09 октября 2003

История про Яндекс. Новая

Программа передач на Яндексе продолжает радовать нас новыми чудесными фильмами. Если что, я готов устроиться там в ученики — за харч и ночлег. Потому что так писать я пока не умею.

Итак: "Четверг, 09.10.2003, 01:10–02:55. Принесите мне голову Альфреда Гарсиа. Дочь жестокого мексиканского наркобарона (Фернандес) опозорена. Разъяренный отец назначает награду в миллион долларов тому, кто положит перед ним отрубленную голову мерзавца — бывшего телохранителя девочки Альфредо Гарсиа. Двое ловцов удачи пускаются по следу. За большие деньги они нанимают профессионального охотника за людьми. У этого человека руки по локоть в крови. Но творческая жилка не дает ему опуститься окончательно: поэтому иногда он подрабатывает тапером в местном кабаке".

Это чудесная картина — тапёр с окровавленными руками стучит по клавишам, брызги летят в публику, нервно пульсирует творческая жилка на шее… Страсть!.. От заката до рассвета подмигивает нам отрубленная голова Альфредо Гарсия.

10 октября 2003

История про графоманов (первая)

Ко мне пришли вопросы одного интервью. Это интервью про графоманов. Спрашивают, в частности, как я отношусь к словам Николая Доризо: "Графоман — это гений, лишённый таланта".

Я задумался. Во-первых, это неточная цитата. На самом деле это часть стихотворения Доризо, что звучит так: «Графоман — это труженик, это титан, это гений, лишённый таланта».

Во-вторых, нет общего определения графомана. В последней редакции словаря Даля о нём говорится как о человеке «помешанном на многописании, бездарный писатель, предающийся беспрестанному сочинительству, бумагомарака». Но только всё равно эти определения — частные, и графоман теперь не зависит от признания обществом и от количества написанного: графоман может быть автором одной-двух компактных книг.

Одним словом, графоман для меня писатель, считающий себя достойным прочтения, но не считаемый мной достойным этого прочтения. Итак, это дело личное — или корпоративное: собрались несколько человек за столом и решили считать Синдерюшкина графоманом без кандидатского стажа и учётной карточки. Доризо пытается реабилитировать хтоническое начало, которое заставляло обывателя написать историю себя, семьи, фенологические наблюдения и ленивые мысли после обеда. Но это было давно, в те времена, когда некоторым поэтам приходилось доказывать своё звание в суде. Или оправдывать своё желание создавать текст, потому что в обществе читалось необходимым читать тексты. Теперь всё наоборот, и оправдывать писателя не нужно. Его не нужно и читать при этом.

В-третьих, наконец, слова Доризо, что родом из прошлого суть какая-то абстракция — а с абстракцией спорить или соглашаться бессмысленно. Это как в анекдоте:

— Саша, прибор?!

— 39!

— Что 39!??

— А что — «прибор»?

Так и с понятием «графоман».

10 октября 2003

История про графоманов (вторая)

Потом разговор зашёл о том, сколько графоманов есть на свете, и больше ли графоманов сейчас, нежели в Советское время. Я отвечал, что это никому неизвестно. Потому как с одной стороны, их должно стать больше, потому что людей просто становится больше. Одновременно, стать графоманом гораздо проще — экономя леса, этим можно заняться в Сети. С другой стороны, часть психической энергии «канализируется», как говорят психиатры другим способом — ну там, политической активностью, люди молодые норовят что-то сплясать или спеть, а некоторые стремятся всё же написать что-то — только для журналов и газет, которых уж точно расплодилось немеряно по сравнению с временами Советской власти.

Можно судить и рядить о том, станет ли графоман известным писателем. Я вот думаю, что разумеется, может, обязательно может. Всенепременно. Потому что в глазах книжной индустрии Маринина является писателем. Это пишется под ней внизу телевизионного экрана, это не вызывает у меня возмущения. Вот Брежнев — не писатель, хоть книги издавал, а Маринина — писатель. Быть по сему. Популярность и коммерческий эффект — явление многофакторное, зависит оно от рекламы, от маркетинговых ходов, от позиционирования писателя на рынке, от его внешних данных и особенностей биографии. А, совсем забыл, — ещё от интересности текста. И что ж, на графомана может возникнуть отчаянный спрос.

Бороться с графоманами всё равно, как с порнографией. Натужно и противно, а главное — бестолку. Нужно лишь отвести резервацию для графоманов. То есть лишить графоманов возможности заставлять насильственно обывателя читать их, графоманов, творения. Ну, и не давать возможности графоманам удовлетворять свои прихоти за счёт тех, кто этого не хочет.

Ну, там отправила жена мужика в город за швейной машиной, а он там все деньги семейные вложил в печать своей стихотворной книжки. Ну, натурально, его скалкой — и поделом. Потому как сэкономь денежку на пиве и печатай что хочешь.

Я вот долго встречался с графоманами, они приходили ко мне в редакцию и несли свои книжки. Книжки были изданы, и графоманы просили, чтобы об их книгах было рассказано городу и миру. Но газетная жизнь похожа на сгущённое молоко, в ней вязнет всякая бедная графоманская муха. Богатый же графоман покупает кусок газетной бумаги, и про него пишут приятное и радостное.

10 октября 2003

История про графоманов (третья)

Я вот долго встречался с графоманами, они приходили ко мне в редакцию и несли свои книжки. Книжки были изданы, и графоманы просили, чтобы об их книгах было рассказано городу и миру. Но газетная жизнь похожа на сгущённое молоко, в ней вязнет всякая бедная графоманская муха. Богатый же графоман покупает кусок газетной бумаги, и про него пишут приятное и радостное.

Я-то признаться не ригорист и человек корыстный. Поэтому, я готов был бы получать деньги от графоманов. Например, графоман бы звонил мне и говорил:

— Знаешь, Владимир Сергеевич, я написал рассказ — сейчас я его тебе вышлю, а завтра приду в гости.

И вот он приходил бы ко мне, бренча бутылками, с окороком подмышкой. Я бы говорил ему, что думаю, (а сам, на всякий случай, поглаживал бы газовый ключ под столом), мы выпивали бы, а потом я провожал бы его, пригорюнившегося, до дверей.

Но обедаю я с друзьями, к счастью, далёкими от литературы.

10 октября 2003

История про очевидность невероятного (По следам наших выступлений)

Однажды ночью я смотрел телевизор и наблюдал, как с Гордоном и Бестужевым-Ладой беседует Капица. Культуролог Бестужев-Лада половину передачи с надрывом вещал, что он одной ногой уже в могиле, нет места ему под солнцем, вот-вот и умрёт он, вы меня слушаете, я вам говорю, нет мне перспективы в жизни, я уже отжил своё.

Я же думал о другом — самое забавное, что, по сути, Гордон — наследник Капицы. А его передача суть наследованная передача «Очевидное-невероятное». Конечно, у Капицы было много естественно-научного, а у Гордона в ночи сидят и гуманитарные учёные, но всё же у Капицы бывал Тур Хейердалу со своими папирусными лодками, бурчали археологи про всяко-разные древние цивилизации, обсуждалась там загадка «Слова о Полку…». И прочие дела. Понятно, что в «Очевидном-невероятном» моего детства не обсуждали Христа и бестселлеры — так то время было другое. Впрочем, я помню историю, про то, как его за это однажды топором саданули.

Я больше любил Капицу.

Во-первых, это была ностальгия.

Во-вторых, Капица всё же потомственный лектор, прекрасный популяризатор. Он рисовал в прямом эфире правильные графики. Говорил, что по осям, каков масштаб, а графики гостей Гордона часто напоминали кривые кислотно-щёлочного баланса из телевизионной рекламы — сине-красные, со звоном врезающиеся в ослепительный зуб. Было понятно, что Гордон честно отрабатывал название своей передачи — это была передача не про удивление очевидным и поиски невероятного, а передача про Гордона. Про то, как он разговаривает с разными людьми. Через какое-то время новый ведущий пообтесался. Видимо, он проецировал на учёных настоящих и мнимых стиль своей прошлой утренней передачи с его личными идиотами. Та передача была действующей моделью общества за стеклом, и, видимо, именно поэтому Гордон так ненавидел «За стеклом», а «За стеклом» была замечательным началом — на месяц, кажется, опередившим куда более профессионально сделанную передачу «Последний герой» — передачу такую же упырскую. В «За стеклом» была прелесть домашнего порно, за которым не столько порок сладострастия, сколько порок подглядывания.

Гордон, кажется, ненавидел «За стеклом», потому что подглядывание за морскими свинками было конкурентом его стиля телевидения.

В-третьих, Капица был учёным — не такого калибра, как его отец, но это уже не важно. Он получил хорошее образование, поэтому его беседы с другими учеными — это беседы людей, говорящих на одном языке.

Мне говорили, что «беседы» же Гордона с его гостями, да и сам подбор этих гостей (зачастую несущих околонаучную чушь или — вещающих с умным видом на всю страну устаревшие ещё в середине тридцатых взгляды), те вопросы, которые задает Гордон, напоминает беседу китайца с голландцем без переводчика. Гордон не может оценить качество информации, которую ему преподносят. Это «удовлетворение собственного любопытства» — за счет телевидения. Лучше уж никакой информации, чем такая — не сортированная по принципу качества.

На что я отвечал, что Гордон не заменяет Капицу, он именно наследовал Капице. А наследники, всегда проматывают имение своих дядюшек.

Можно привести аналогию с врачами. Итак Капица — это врач-традиционалист, а Гордон — врач модный (хотя, не обязательно представитель знахарской практики).

13 октября 2003

История про невероятность очевидного. (По следам наших выступлений)

В научной традиции есть некая традиция описания — верификация, предварительная апробация и многое другое, что греет мне душу. Эти традиции — тонкая, часто рвущаяся мембрана, но это единственное, что удерживает научное мировоззрение и здравый смыл от спекуляции.

К тому же, если вещь не может быть изложена на понятном языке, то что-то с ней не чисто. Нет, речь идёт не о полной и универсальной доходчивости, а он определённых приближениях. И, если человек говорит с непрофессионалами, и, в обычной речи, скажем, вместо слова «эпизодически» норовит сказать «спорадически», меня это настораживает. Особенно меня веселит в этом смысле птичий язык современного литературоведения и культурологии.

Я видел разных физиков у Гордона, такими же различными были и лирики. Впрочем, больше тех, что косноязычны, да ещё они оказывались летними дураками. Сразу, кстати, видно, когда человек с умным видом несёт чушь. Как писал, кажется, Ильф — все бездарные писатели пишут одинаково. И даже — одним почерком. И ясно, что есть много учёных, которые могут быть лекторами, а есть интересные учёные, которые говорят плохо.

Но сидят перед экранами, скажем, инженеры, программисты, домохозяйки с неоконченным высшим и хронической бессонницей… И глотают — всё подряд. Как сказал другой непредвзятый человек: «Если то, что глотали у Капицы — было качественно приготовленным питательным, но немного пресным бульоном, то блюдо Гордона — это весьма сомнительный крюшон: то рыбная косточка попадется, то свиной хрящик, то — спелая дыня… Невкусно».

Понятно, что в «Очевидном-невероятном» тоже хватало спекулятивных гостей-упырей — то у них тарелки подлые летали, то руины, извините, говорили. Но материалистическая цивилизация не упивалась этим, по крайней мере, на виду.

Просто, топая сапогами, пришла демократия, пришла, рассыпалась клоками, повисла повсюду — и вот, утеряна строгость стиля.

А настоящая строгость стиля, как в настоящем Новом Средневековье только в монастыре. Но нет ничего тоталитарнее и противоположнее телевидению, чем монастырь.

13 октября 2003

История про библиофилов

С собирателями всё, конечно, непросто. Это кто бы сомневался.

Но с коллекционерами книг всё ещё сложнее. Понятно, во-первых, что вложение денег в картины или бронзу куда эффективнее — если рассматривать коллекцию с точки зрения капитала.

Но, это во-вторых, собиратель живописи, даже если и сидит в заточении, но он может видеть картины как говорится, лицом. То есть изображение находится перед его глазами. А собиратель-библиофил наблюдает свою коллекцию в обычном состоянии лишь в качестве корешков. То есть книга утрачивает свою книжную функцию — она превращается в параллепипед, а ровные слои букв могут никогда и не увидеть солнечного света. Я утрирую, конечно.

То есть, коллекционная книга не подразумевает чтения.

Например, прижизненное издание Онегина при известных отличиях в тексте не читается. Коллекционер держит для чтения современный экземпляр.

Наконец, третье обстоятельство — книжные коллекции (например, собрание всего о маршале Мюрате) живут ровно столько, сколько живёт коллекционер. Или до тех пор, пока он не разорится — что, по сути, одно и то же.

15 октября 2003

История про PR-человека Юденич

За сегодняшний день два раза меня спросили о Марине Юденич. Так вот что я отвечу. Юденич для меня вообще загадка.

Во-первых, мне непонятно, зачем она пишет. Не для денег — это очевидно. Это тип светской женщины, что живёт вне слова «заработок». Деньги для неё сгущаются из самого светского общества — посредством загадочного явления, что описывается словом «проекты».

Что означает это слово, мне неизвестно, но знающие люди мне объяснили, что нужно в ответ на вопрос о том, где работаешь, говорить — «есть у меня пара проектов».

Но, что касается женщины Юденич, то она действительно представляет для меня изрядную загадку. Зачем она лезла в телевизор? Зачем она занялась писательством? Зачем она — всё.

Это совершенно непонятная фигура.

Я время от времени встречаю её на развороте глянцевого журнала, в окружении каких-то роскошных интерьеров собственной квартиры, то вижу репортаж с её свадьбы, напечатанный в «Масонском мукомольце», но совершенно непонятно — зачем, зачем…

Фармацевтический Лопахин, нахрапистый Брынцалов мне и то понятнее. Его существование — гимн мимолётному желанию, стук крестьянского топора по стилю и изысканности. А Юденич при этом-таки действительно училась в Сорбонне.

Когда я работал в одном бумажном издании, то сказал, что при мне Юденич не будет упомянута ни словом. Эта установка была выполнена, слово я своё сдержал, но теперь можно дать волю своему недоумению.

Так всегда бывает, когда видишь странный образец социального безумия — человек выстраивает жизнь в воздушном промежутке между двух стульев, выходит, облитый нечистотами и в рубище не оттого, что религиозен и не из корыстных соображений. Обманывает кондуктора: купив билет, отказывается от поездки.

Литературный проект Юденич начался сравнительно недавно — он построен на том, что сюжет её книг забывается моментально, стиль чудовищен — он не системообразующ, как у многих дам, что пишут детективы, и не уникален настолько, чтобы её можно было узнать по десятку страниц. В настоящих массовых жанрах конвейер заставляет считаться с потребителем, в элитарной культуре всю растительность гнёт под себя харизматический ветер. Но тут феномен зависания в воздухе — между двух стульев.

Судя по прессе, Юденич занималась ещё и дизайном и цветоводством (кроме экономики, антропологии, философии, менеджмента и культурологии). Фотографии предъявляли какой-то хитрый дизайн в её доме, саде и огороде. Можно было бы заняться дизайном, шляпными формами, на худой конец, абстрактной живописью — которая априори не верифицируема.

Мне действительно непонятно, почему человек, получивший психологическое образование, так подставляется — окружает себя тепличным раем проплаченных рецензий, не видит (или видит — это ещё непонятнее), что размеры оплаченной теплицы крохотные, мир почитателей виртуален.

При этом я знаю десяток людей, писавших о Юденич за деньги, и ни одного — хвалившего её по велению сердца. Может, это тримальхионов пир новейшего времени, может это просто безумие?..

Я гоню прочь свою ненависть к Юденич, понимаю, что это гадко и богопротивно, но ничего не могу поделать. Я пытаюсь объяснить это чувство унылой фрейдовщиной, вытеснить его положительными эмоциями — но не могу. Я надеялся объяснить то, как у меня сводит скулы при её имени простой завистью. Наконец, я искал спасения в генетической памяти о том, как голодали мои предки в Петрограде во время блокады его войсками Юденича.

Потом мне рассказали, что Юденич тяжело болела, и я пытался тогда воспитать в себе жалость. Но и этого не вышло.

Беда.

P.S. специально для некоторых читателей: мой приятель Хомяк ничего не подозревает о существовании Марины Юденич. Надо будет ему соврать. что она любит развлекаться с хлыстом.

15 октября 2003

История про порнографические фильмы (по следам наших выступлений)

Понятно, что в пятницу вечером только такое и писать. Ну, так ведь кому-то достаётся в этом раскладе сухая теория.

Однажды ко мне пришли специально обученные люди и наладили связь с Космосом. Правда, когда я сам увидел это, то обнаружил космическую тарелку, что закрывала половину фасада.

— А хера она такая большая?

— Такая осталось, — хмуро ответили специально обученные люди. — Но за те же деньги.

Я недоверчиво хмыкнул, но делать было нечего. Связь с Космосом уже была налажена.

Дни шли за днями, складывались в месяцы и годы. В Космосе всё было запутанно и сложно. Был, например, один космический канал, что рычал на неизвестной мне разновидности арабского языка и показывал чудесной красоты ковёр. Этот ковёр висел в телевизионном экране, чуть дрожа, шевеля своими розовыми и красными волосками — как-то я долго смотрел на него, потом пошёл в души вернулся — ковёр был на месте. Я сварил себе кофе и прочитал почту — ковёр наличествовал. Через час он, правда, сменился на своего собрата голубоватого оттенка.

Потом я набрёл на порнографический фильм — причём это был фильм с чрезвычайно разветвлённым криминальным сюжетом. Удивительно ненатурально дрались в нём мужчины-порноактёры, будто потеряв мужской задор. Берегли, видимо, лица и руки.

Педерасты в фильмах по соседству почему-то совокуплялись исключительно молча, без всяких звуков. Вот тётки-лесбиянки вопили почём зря, не говоря уж о том, когда брали с собой мужиков.

Продравшись через десятки диванных магазинов, сотню говорящих голов, я снова обнаружил совокупительный фильм под названием…

Ладно, в следующий раз.

17 октября 2003

История про другие порнографические фильмы (по следам наших выступлений)

… Итак, я нашёл совокупительный фильм под названием «Joy à Moscou». В этот момент я понял, что эта продукция вызывает во мне чувства совершенно успокоительные.

Сюжет, впрочем, был довольно примечательный — Deux jeunes touristes françaises montent dans un taxi pour visiter la ville. Le chauffeur leur conseille de découvrir de toute urgence les merveilles du musée Raspoutine. В этой картине было всё, что положено — перемещение по Москве исключительно на «Волгах» ГАЗ-24, ресторан со стриптизом под цыганские напевы, унылая лесбийская любовь под цыганскую же скрипку (В западном масскульте русскость проще всего показывать через цыганскость), официантка в кокошнике, элитная квартира со стенами, обшитыми залаченной доской-сороковкой. Водку, конечно, интернациональный актёрский коллектив хлестал как воду. Дамы в вечерних платьях всегда сидели с рюмками, а бутылка раритетного теперь «Rasputin» стояла на столе у главного мента прямо на фоне какого-то гигантского бархатного знамени.

Герои вполне натурально трахались в душевых, знакомых мне ещё по пионерскому лагерю. Да, да — душ в кадре был советский, настоящий — одно колёсико в нём металлическое, другое фарфоровое, ржавая труба…

Впрочем, пока я это писал, какого-то мужика утопили в банном бассейне. Пока этот человек пускал пузыри, я сделал следующее открытие — эстетически режиссёром этого фильма вполне был Эйрамджан. Эстетика вооружённых полуголых баб в будёновках — это то, что мы сами придумали и радостно предложили Западу.

Дело близилось к развязке. Появился, наконец, театр «Распутин» и главный негодяй

с той же фамилией, что оказался лысым, как бильярдный шар. Он притворялся куклой в музее восковых фигур. Вот это поворот — впрочем, убивают его с тем же успехом, что и исторического Распутина. Он, кривляясь, бежал по коридорам запутанного московского дома Месгрейвов, вздрагивая от выстрелов.

18 октября 2003

История не совсем про порнографические фильмы (по следам наших выступлений)

А через несколько месяцев я обнаружил себя на том же месте — я сидел и кушал настойку, смотря при этом антиклерикальный порнографический фильм, где чёрт по-разному любил одну тётеньку. К попе у чёрта при этом приклеен длинный жёлтый хвост со стрелочкой на конце. Хвост этот похож на длинную венскую сосиску.

В этот момент мне пришло чудесное письмо, предлагающее полюбоваться на инцест и забавы чуть поблёкших, но вполне готовых к действию матерей. Эти матери, кстати, очень напоминают принцесс на горошинах — у них под матрасом всегда лежит член. Искусственный, правда.

Одна интересная дама рассказывала мне, что в момент душевного неравновесия подписалась на похожую рассылку. К ней приходили рассказы «Негр и белые девочки» — оказалось садо-мазо, или история в восьми частях под заголовком «Школьница». Её, впрочем, дама прочитала принципиально. Каждая серия строилась таким образом: тринадцатилетняя девочка по имени Сюзи последовательно встречалась с тремя мужчинами, и они её, изредка меняясь местами, любили во все обнаруженные отверстия. Число отверстий и число участников всегда совпадало; катарсис не наступал, и даму мучила отчаянная зевота. Но в последней серии автор превзошел самого себя — описывались отношения, одновременные и с точки зрения анатомии немыслимые, с а) женщиной; б)её мужем и в) их собакой. Искупала всё стилистическая жемчужина: «О да, мистер, сделайте это — я так люблю разные штучки, застрявшие у меня в заднице!»

Впрочем, и я встречал эти рассказы. И чудесный язык их переводчиков мне был знаком тоже. «Член мальчика находился в самом святом для любого человека месте». «Он коитировал свою мамочку уже более двух часов». «Мадлен вскрикнула, продолжая смыкать свои ножки». «Она содрогалась в оргазмах».

Мне было не чуждо наслаждение этим языком. Его губы были везде, он обнял её всю, он обнажил перёд её тела и поцеловал в хрупкую ямочку на подзатыльнике. Даже великий и покойный Армалинский рекламировался на порносайтах чудесной цитатой-завлекалочкой с прекрасной опечаткой: «В комнате собралось около полудюжины пар, издавна практиковавших непротивление козлу насилием».

Лингвистически эти находки обусловлены электронным переводом, но есть и другие обстоятельства — в английском варианте эти тексты не менее косноязычны.

Я когда-то много рассуждал об эстетике порнографии, и поточной реализации людских желаний.

Во-первых… Да ну к бую всё это рассуждение.

Надо выпить чёрного пива.

18 октября 2003

История про гробы

Да не забыть, записать своё отношение к книге "Гроб хрустальный" и вообще к этому феномену.

19 октября 2003

История про Поля (По следам наших выступлений)

Есть такое место, куда течёт по трубам всё говно города Москвы. Эти поля находятся на юго-востоке, близ Люблино. Или Марьино. Или всё же Люблино.

Собственно, понятно, почему всё течёт именно туда с 1896 — потому что это самая низкая местность в Москве, Чагинское болото.

Много лет назад мой одноклассник ловил там гуппи, что расплодились на манер мифических крыс в московской канализации. Гуппи там выросли такие живучие, что их продавали в Голландию. Голландские аквариумисты им жутко удивлялись и никак не могли понять, отчего они так живучи. А всё дело было в том, что московские аквариумисты отправляли некондиционнее экземпляры знакомиться с окружающим миром через унитаз.

И вот, на манер дурацкой рыбы, я туда поехал — влекомый безадресной похотливой надеждой.

Стояла унылая пора. Хомяк вёл машину и щебетал с италианской переводчицей, хозяйкой дома, расположенного посреди полей. К ней-то мы и ехали. Переводчица объясняла, что в субботу и воскресенье работники Полей не боятся никаких проверок и открывают какие-то Вентили. Оттого вся местность воняет всем тем, что туда приплыло со всей Москвы. А ещё, говорила она, время от времени по улицам там проходит призрак генерала Дурасова и глубоко вздыхает. Призрак помнит, что он купил чудесный уголок, а вышла из него суетливая дачная местность, а вслед ней уж совсем неприличные поля аэрации. Дурасов очень хотел получить орден Св. Анны, а как получил его, построил себе дом по форме креста святой Анны на берегу Голеди, да и помер потом. Предчувствия его не обманули…

Я посмотрел в глаза хозяйке и потупил взор. Да, одна пятнадцатимиллионная доля этого безобразия — моя. И ничего с этим не поделать. Именно из-за меня и моих предков в подвалах там метан, а пустыри горят не хуже торфяников.

Впрочем, по дороге мы подобрали подругу хозяйки, узбекскую женщину из Бухары. В середине ночи, когда Хомяк рассказал уже всё, что знал о деторождении, узбекская женщина заявила, что если мы выйдем на мороз и ей принесём шоколадку, то нас по очереди поцелуют в засос.

— Не надо, Хомячок, не ходи. Не ходи, хуже будет. Место тут такое, воткнут тебе в зад Аленький цветочек, поплывёшь ты по коллекторам, будто Синбад-мореход, и склюёт тебе яйца птица Рухх. Не ходи… — сказал я.

Но я не то что не уговорил его, но и принужден был составить компанию. Позднее Знающие Люди, постигшие Свет Учёности и Превзошедшие Науки, объяснили мне, что нужно было просто произнести магическое заклинание «джеляп», глядя узбекской женщине в глаза. Но тогда я не знал этого, и вышел в ночь вслед за Хомяком в странную местность, из которой не выехать, коли уж ты туда въехал. Место, где правит Джеляп и Джеляпом же погоняет. Там происходят с нормальными людьми странные вещи, и грозят эти вещи им пальцами, и голова трещит, как от удара тупым предметом трещит тыква — несколько раз, с размаха — джеляп-джеляп-джеляп. Но понимал я это медленно, принюхиваясь постепенно, ужасаясь помаленьку.

Мы перелезли по лесенке через огромную фекальную трубу, и начали месить грязь дорожки. Было темно и скучно. По шаткому сварному мостику мы миновали урчащую канаву и пошли вдоль забора, испачканного загадочными письменами.

Какая-то женщина пробиралась во мгле нам навстречу. Я открыл было рот для вопроса, но женщина, увидев нас, вдруг шагнула в сторону, ступила в лужу по колено и побежала прочь, брызгаясь и высоко задирая ноги. Наконец, Хомяк увидел вдали тусклый свет магазина. Там был карьер каменных пряников, пыльные бока винной тары и шоколад, разумеется.

— Хомячок, — снова запричитал я, — не надо, не бери, толку в этом нет, поедем лучше домой, ну его это дело, ты ведь купишь шоколада с орехами, а тебе скажут, что не купил белого молочного, а купишь белого молочного, скажут, что горького не купил, а купишь горького, скажут, что не купил с орехами, и будет тебе джеляп. Впрочем, я не знал тогда этого слова.

Хомяк тут же купил три разные шоколадки.

Мы вышли из магазина и обнаружили рядом вход в ночной бар.

— Для храбрости, для храбрости, — развеселился Хомяк и, я шагнул за ним в чрево, светившееся зелёным как аквариум.

Дверь за нами гулко захлопнулась и встала намертво. В баре вдруг затихла музыка и дюжина посетителей в гробовой тишине медленно-медленно повернула к нам в головы. Они были похожи на оживших Гуппи-мутантов.

И это меня сразу насторожило.

19 октября 2003

История про Олега Шишкина

Собственно, это история даже не об этом человеке, которого постоянно путают с моим другом Михаилом Шишкиным, а история об одном приёме. Но обо всём по порядку.

В известном фильме «Люди в чёрном» есть хороший эпизод, когда один из персонажей произносит:

— А теперь посмотрим сводки… — и начинает рыться на лотке с бульварной прессой. — Это самые точные сводки, самые точные, да.

Шишкина считали чрезвычайно скандальным автором. И это для меня большая загадка, потому что он использовал по сути один и тот же приём. Он брал известный факт и надувал вокруг него скандальности, сгущал тайну, приплясывал и проборматывал какие-то конспирологические заклинания. Началось всё с того, что он объявил Николая Рериха агентом ОГПУ. Механизм размышлений был очень простой — если экспедиции Рериха в Индию дали разрешение на выезд компетентные органы, если в её составе был чекист, а в конце жизни Рерих написал завещание в пользу Советского правительства, то других доказательств не требуется. Кстати сказать, что в таком случае любой советский гражданин, выезжавший в командировку за рубеж, был агентом КГБ — поскольку он был обязан написать отчёт об этой командировке, который просматривал Первый отдел его организации.

Затем Шишкин написал книгу о Распутине — смысл её был в том, что Распутина-германофила убила английская партия при русском дворе. Количество исторических несообразностей в этой книге было так велико, что говорить о них скучно.

Наконец, вышла книга, обложкой чрезвычайно напоминающая «Господин Гексоген» Проханова — с какими-то облезлыми черепами на обложке. Называется он тревожно — «Красный Франкештейн. Секретные эксперименты Кремля». Сюжетный пунктир этой книги — смерть Ленина — смерть Фрунзе — разработка отравляющих веществ в СССР — опыты Иванова с обезьянами. Это все те темы, что были заявлены крупными буквами в огромном количестве журналов и газет. Всё это можно было найти на каждом углу и на каждом вокзале — без привлечения людей в чёрном.

И что ж? Страшно умирал Ленин. Страшно. И про это уже снят известный фильм довольно занудного кинематографического гения. И Фрунзе, поди, убили. Про это писатель Пильняк даже книжку написал, о чём, может быть, десять раз пожалел. Да и про опыты с собаками есть книжка — о реликтовом профессоре, его ассистенте и собаке с обваренным боком, подобранной в подворотне.

Секретные эксперименты — это только разработка боевых отравляющих веществ, что конечно, ни в какие времена открытой тематикой не было. А вот попытки скрестить человека и обезьяну, да и прочие эпизоды книги если уж были каким секретом, то не Кремля, а секретом Полишинеля. Советская и мировая пресса трубила о них на каждом углу, а в московских пивных пели частушки об омоложении — при этом верили в это примерно так же, как и сейчас. Поэтому не очень понятно, чему удивляется Сталин: в цитате, которую нашёл agavr: «Репрессии разочарованного и подозрительного диктатора не заставили себя долго ждать. Разочарование в медицине было для Иосифа Виссарионовича одним из главных разочарований жизни. Он хотел побыстрее забыть проклятых обезьян и их уже бессмысленные гениталии». И зачем автор завершает книгу словами: «Но если мы когда-нибудь получим документальное подтверждение сенсационному событию, это будет означать только то, что один из самых принципиальных шагов по изменению цивилизации прошёл для нас незамеченным. Он назывался «секретным экспериментом». И абсолютно не важно, стояли ли у дверей той роковой лаборатории наряды НКВД или караулы спецназа — всё это мелочи. Роковой шаг уже будет сделан в прошлом». Ну, «будет — в прошлом» — так это контрамоция в журналистике или публицистике.

Шишкин окончил Щукинское училище и был по образованию — «чтец». С письмом выходило хуже. Мешались какие-то бессмысленные гениталии.

Пафоса тут никакого — тема давно обсосана, куда важнее её этический аспект, который нам знаком ещё по переведённой книге француза Веркора «Люди или животные». Там, собственно, мелодраматический сюжет был закручен вокруг судебного разбирательства — убит ли человеческий дитёныш, рождённый от квази-обезьяны, или убит дитёныш обезьяны. Там гениталии оказались как раз при деле. Тема эта обычна, разжёвана и пережёвана не в газетах, а в романах, как мы видим.

А в книге про несуществующих франкештейнов Олега Шишкина интересно другое — подробный пересказ архивного дела о финансировании закупок обезьян, и работе профессора Иванова по межвидовому скрещиванию (ГАРФ, ф. 3316, оп. 45, д.18), на цитировании которого, собственно и построено полкниги. На этом спасибо. Не каждый попрётся в архив читать первоисточник.

Таким образом, это межвидовое скрещивание — бульварной спекулятивной темы и спокойного изложения с развешенными ссылками. Если бы не доля известного пафоса — совсем было бы хорошо. Если бы рассказать о том, почему межвидовое скрещивание невозможно, рассказать об обречённости социальных утопий, только отразившихся в зеркальце смешной пародии на дарвинизм… Если бы в этой книге ещё рассказать об очень интересном феномене советской евгеники, то есть объяснить читателю, что главная фишка совсем не в секретности этих опытов, а в том, что они были совершенно естественны для двадцатых годов прошлого века, что собачье сердце колотилось не в одной груди, и даже Маяковский молил в своих стихах безвестного химика о бессмертии…

Первым, кстати, об этом феномене первых послереволюционных лет, о мрачном воплощении фёдоровской идеи общего дела, о естественности кладбищ на площадях, воскрешениях и омоложениях, заговорил покойный Карабчиевский в своей блестящей и несправедливой книге о Маяковском.

Это, правда, был пафос особого рода.

Ладно, в следующий раз я пожалуй, расскажу о том как меня самого спрашивали об этих опытах.

21 октября 2003

История про "как" и "зачем"

В связи с той историей про франкештейнов и несчастных обезьян, я вспомнил, как довольно долго поддерживал разговор на всякие учёные темы.

Однажды я пришёл к своему товарищу Ване Синдерюшкину вешать книжные полки. М жужжали и стучали, а потом кряхтели и стонали. Мужской строительный или ремонтный разговор — особое искусство, а говорили, разумеется о репродукции. Ну и, отчего-то, об экспериментах по оплодотворению обезьян людьми.

Синдерюшкин сказал, что с самого утра, как предчувствие этой темы, в его голове крутилась фраза: «Я знаю, что найдётся множество людей, которые сделают это, не моргнув глазом — и за меньшие деньги. Но именно поэтому должен быть человек, который не сделает этого никогда. Ни для рекламы, ни для денег».

Я, держа книжную полку плечом, отвечал, что это чрезвычайно благородно, а фраза сгодится для письма какой-нибудь девушке. А потом рассказал свою историю.

Однажды, довольно давно, я попал в телевизионный ящик. Меня посадили в мягкое кресло и спросили, целя фонарём в глаз, готов ли я поставить на себе эксперименты по скрещению обезьяны с человеком. Меня, впрочем, считали человеком. Мужской особью этого вида.

То есть, передача, куда я попал, была об этих самых экспериментах профессора Иванова, что велись в двадцатые годы. И спрашивали меня, в заключение этого бредового разговора, смог бы я помочь науке. Начал я плести в ответ какую-то чушь, что-то безнадёжно вменяемое — что вот убеждения не позволяют и Богородица не велит. Нужно было бы блеснуть цитатой из тех же двадцатых –

«Можно привить гипофиз Спинозы или ещё какого-нибудь лешего и соорудить из собаки чрезвычайно высоко стоящего. Но какого дьявола? — спрашивается. Объясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может родить его когда угодно. Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого! Доктор, человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар».

Но цитаты я, разумеется, не помнил.

А, как всегда, лучший ответ я придумал в обшарпанном телевизионном лифте. Это было то, что французы называют l’esprit de l’escalier. Лучший ответ на этот вопрос, вернее, рассуждение было таким. Есть эволюция вопроса, который сначала формулируется «как?», а потом превращается в вопрос «зачем?». Человечество уже столько раз озадачивалось вопросом «как?», решало его, придумывая как, но тут же возникал клубок проблем, упирающийся в одно «зачем?». И «зачем» всегда оставалось без ответа.

В этот момент полка, выворачивая винты рухнула вниз обдав нас запахом гнилой штукатурки и пыли. Мы помолчали, тупа глядя вниз.

И, наконец, я закончил мысль:

— А, может, мне просто нравится традиционный способ размножения. Негибридный.

Я пробовал, да.

21 октября 2003

История про дежурство в газете

Как-то, работая в газете, я пришел на службу в выходной день — дежурить при факсе. Занятие это было довольно унылое. Было пусто, главного редактора на месте, естественно, нет, он отдыхает. Поэтому я принялся читать тексты, оставленные предшественниками. Это особенное, традиционное развлечение дежурных — разглядывание книги событий, составленной их предшественниками.

Каждый из них иронизировал над бессмысленным времяпровождением по-своему. От простой и лаконичной записи «10.00 дежурить начал; 17.00 дежурить закончил, сделанной Сергеем Шаповалом, до 16.40 «Звонила жена. Проведала, как живу. Заботливая!» «Скучно. Читал «НГ» — оказывается, интересная газета. «Звонков не было, а происшествий не заметил» — Титов. Был представлен и философский текст: «Сдвинул кресла, лег и задремал… Часы на стене мерно отстукивают секунды, которые сливаются в минуты и часы, проведённые в бездумном одиночестве Единственное спасение — погрузился в свой внутренний мир, что я и сделал. Далее следовали стихи. «Получил факс от Зюганова… Нет, целых четыре. Основные тезисы: «Русский народ займёт положение достойное великого народа (без запятой) Великий Зюганов займёт безусловно пост великого вождя великого народа. Остальные факсы менее интересны. Про евреев ничего нет. Скучно». Обнаружил и наблюдения Гаврилова. Он писал: «Пришёл поутру печален и смутен. Сломал ручку и тут же измарался. Порвал факсы в клочья, сложил в тазик. Лампа дневного света гудит как бомбардировщик на взлете. Понятное дело, что в нормальные дни веселый гомон редакции заглушает этот надсадный вой — а вот в одиночку-то каково? Удавиться можно. Кошмар! Читал список домашних телефонов. Думал. Никому не позвонил, изнемог в думах. Пришел заведующий отделом экономики — так ему и дверь открывать не станем: будем визжать из клетки: «не пустим, не пустим… Убирайся прочь, палёная кошка, откуда пришел!». Каждое сообщение о факсе Гаврилов заключал словами: «Порвал в клочья, сложил в тазик».

21 октября 2003

История про день Космонавтики

Был такой человек по фамилии Сирано де Бержерак. Говорят, что имя же его было Савиньон. Так вот, на Сирано де Бержерака, на его «Государства Луны», во всякой книге по истории ракетной техники содержится ссылка. Дело в том, что он Сирано де Бержерак отправился на Луну с помощью пороховых ракет, но космическая ракета превратилась межконтинентальную баллистическую. Савиньон попал сначала в Канаду — т. е. в Новую Францию. Он свалился прямо на берег Св. Лаврентия.

Правда, потом Савиньон всё равно улетел за какой-то неясной надобностью на Луну.

Лучше б он этого не делал.

Там не люди, а звери, как по совершенно другому поводу выразилась актриса Елена Соловей в фильме «Раба любви». Он попадает в отвратительные места, будто в кошачий город Лао Ше он попадает, будто шляется с казённой подорожной по Тамани..

Встречи его на Луне странны — старец в пустынной местности вкушает плод, напоминающий винный спирт. Это древо долголетия — древо же познания напротив, плоды его покрыты кожицей, которая погружает в невежество. Адаму натёрли дёсны этой кожицей, и он всё забыл, что знал о рае. Библейские герои, кстати, шастают по Луне, будто античные герои в первом круге дантовского ада. Про этот ад на Луне очень хорошо написал Уэллс, а потом Олеша…

Это всё наглядная иллюстрация того, что в путешествии самое главное не «куда» и «как», а «зачем».

21 октября 2003

История про автобус

…Автобус тогда был символом удаления от центра — выйдешь из подъезда и окунёшься в рокот улицы Горького. Где автобус — нет его. Волочится через улицу Горького трамвай, идёт от Тишинки к Бутырке. Шевелит усами таракан-троллейбус, а фыркающего дизелем автобуса нет. Рядом были даже сонное троллейбусное царство — усатые и рогатые спали вокруг Миусского сквера, в их кузовах шла неясная ночная жизнь, а автобусное царство начиналось только у белорусского вокзала.

И вдоль дач трясся автобус неразличимо-грязного цвета. И по России нужно было проездится в автобусах, потому что по ней ползли как жуки круглые тушки ЛАЗов, и дребезжали божьи коровки ПАЗиков, работяги ЛиАЗы-667 и прочие…

Царство аббревиатур было обширно и незапоминаемо — похожий на диковинный американский schoolbus ЗИС-154 какого-то послевоенного года огромный как железнодорожный вагон, ещё ржавел на моих глазах в нутре одной из московских свалок.

Вне сокращений был венгерский посланец «Икарус» — 180-ый и гармошка скрипучего 280-ого. И это тоже было путешествие на окраину — сорок минут до Солнцево.

Скорая ездила на РАФиках. 977-ые и производные от РАФ-977 были расцвечены милицейскими канареечными и красными пожарными полосами. Впрочем ездил по улицам и ереванский остроносый ЕрАз — тоже медицинский, продуктовый и технический. ЗИЛовский автобус, ЗИЛ-118 существовал только на страницах журнала «Техника- молодёжи» — сборка на заказ, это движок от самосвала, это спецсборка, спецсигнал, это для иностранцев на маршруте Шереметьево — Интурист, это в ЦК. И ЦК вставало в ряд аббревиатур по автобусному праву.

И всё же главные были там, на далекой дороге. Где ехал междугородний львовский, с открытой дверцей в нутро двигателя, и видно было, как стремительно вертится внутри шкив, свистят лопасти вентилятора, Самое важное начиналось тогда, когда странная штанга, будто космическая лапа, открывала перед тобой дверь и нужно было выпрыгнуть на чужую землю. Или, когда крохотный автобус выл на горном серпантине, было непонятно, успеешь ли ты до ночи на следующий или навеки останешься жить у древневавилонского памятника автобусной остановки.

Заблудившийся автобус переставал быть метафорой. Однажды я работал в Костроме, приезжая туда регулярно на неделю-другую. Туда и обратно нас вёз скрипучий «Фердинанд», вслед фильму и орудию названный ГАЗ. Этот автобус, будто Сирин-птица, что имел голову грузовика, а тело автобуса.

Он сломался на Муромской дороге, и два немца, заработавшие, как и я своих денег переглянулись. Ночь спустилась на русскую землю, и они втянули головы в плечи. И, наконец, кто-то протяжно завыл за лесом, что обступил дорогу — завыл протяжно и жалостно.

По моей родине ползли сотни и тысячи аббревиатур — загадочный ЯАЗ с номером из четырёх цифр, и МАЗовские автобусы, ЯрАзы и КАвЗы.

СССР выпустил до своей смерти полтора миллиона лупоглазых и многоокошечных аббревиаций — казалось, что автобусы делают в каждом райцентре. Полз, содержа меня как эмбрион путешественника ЛАЗ-695 с огромной запятой воздухозаборника на крыше и 697-ой, что назывался «Турист» тарахтел зиловским движком и тоже содержал меня. В брюхе его, ещё ближе к земле, тряслась поклажа, но нижнее брюхо было набито бархатистой пылью, и только мешки с сумками время от времени стирали её.

Тогда, в чужом доме, куда добираться на «Икарусе» с пересадкой, кто-то читал над ухом Цветаеву — про автобус. Это было совершенно лишнее.

23 октября 2003

История про алкогольные дуэли (по следам наших выступлений)

Снова заговорили об алкогольных дуэлях. И я вспомнил, как я попал в подвал на Никольской улице и смотрел через длинный стол-колбасу, как пьют Ольшанский и Человек без Имени. Поэтому сейчас я повторю то, что говорил о них раньше. Надо сказать, что я безусловный их сторонник — так как, с одной стороны это безусловный вред здоровью, и таки-дуэль, а с другой стороны, вероятность того, что нового Пушкина понесут с дыркой в животе как-то снижается. Алкогольная смерть не так стремительна.

Тогда, правда, меня мероприятие разочаровало. Вместо поединка Пересвета с Челубеем я увидел тихое и скучное зрелище. Меня утешает в этом событии только то, что первый блин всегда комом.

Во-первых, один из секундантов опоздал на час. Какая, простите, при этом эстетика? Какой дуэльный кодекс?..

Во-вторых, рюмка раз в десять минут — это режим вялой пьянки, шоу из этого не получится, так что мы сразу отсекаем эстетику. Если люди хотят померяться силами без учёта публики — надо пить дома.

В-третьих, секунданты нужны не только для хронометража, но и для организации эвакуации, решения проблем с администрацией, решения о легитимности результата, etc. Тогда Зарецкого явно не хватало — потому что человека разложить можно только в строгих правилах искусства. Правила придумали, кажется, на ходу.

В-четвёртых, непонятен вопрос закуски — но это опять же дело частное.

Мне, впрочем, говорить об этом не стоит. Я не досидел до конца.

И самое главное — мотивация может быть разной.

Например, смыть оскорбление водкой.

Тоже ничего.

Или пить смертно из-за женщины — только не в смысле — «на женщину». Хотя она сама может поставить такое условие.

Тогда был загублен такой замечательный повод, как базар о либерально-консервативных ценностях. Что стоило, например, поставить перед дуэлянтами диктофон, завести такой базар, да и пить в означенном режиме. Результаты публикуются.

Причём, Ольшанский был идеальным рупором своей идеи — в жизни спокойный, говорящий нормальным языком человек, олицетворяющий радикальные идеи… При этом оба дуэлянта суть люди с чрезвычайно известными репутациями. А репутация — та ещё херня. Это как талант — зароешь в землю — выпорют.

Но зачем я машу кулаками накануне новой драки — видимо от природной мизантропии.

24 октября 2003

История про снег

Снег выпал. С ним была плутовка такова.

25 октября 2003

История про Лимонова

Тексты Лимонова имеют особое бытование — похожее на воронку. Обыватель скользит по бокам воронки, натыкается на подробности, пропускает название, и неминуемо падает в старый роман «Это я, Эдичка». Но он продолжает падение, и натыкается в итоге на негритянский хуй. Этот хуй — главное, что остаётся у обывателя в голове от Лимонова.

Чтобы отчасти исправить это дело, была придумана Национал-большевистская партия и много всякого иного.

Но что самое странное — Лимонов обращается отнюдь не к революционным массам. Он обращается к обывателю. Это жёсткая связка Лимонов и обыватель. Лимонов производит текст, будоражащий обывателя, и, одновременно, паразитирует на нём, этом малоприятном персонаже. Выросло уже второе поколение, для которого война является обыденностью. Это обывателя хорошо тревожить описаниями военных сцен и орать ему в уши о своих приключениях на чужих войнах. А тем, для кого война привычна, Лимонов странен. Он — военный турист, не забывающий вставить как лыко в строку после упоминания половины географических пунктов и персонажей, даже если речь идёт о Карле XII в Бендерах — «Я побывал в Бендерах на войне, летом 1992 года».

В этом он трогательно-беззащитен, как всякий не служивший по военнообязанности человек, что взялся пропагандировать армию, навыки стрельбы и минирования.

Точно так же обстоит дело и с ворохом профессий, которые он испробовал за много лет. Когда он восхваляет крестьянский труд, или труд рабочего, бормоча — и я, и я — словно лягушка-путешественница, вдумчивому читателю понятно, что это всё — тоже туризм. Вроде кунштюков и путешествий того малоприятного усатого господина из телевизора, что пристаёт к честным гражданам других стран и, отнимая орудия труда, норовит кого-то побрить или поймать крокодила.

Извечный крестьянский труд до самыя смерти, Марковна, до самыя до смерти — совсем иное, нежели неделя на картошке. А так всё правильно, недоверчивым — справка и свидетели, и все кивают зачарованно глазами:

— Всё-то наш писатель знает, всюду-то он побывал.

Обыватель легко переваривает эстетику песни «Батяня-комбат», что так нравится Лимонову и старается забыть животный ужас войны.

27 октября 2003

История про Лимонова (старая)

И всё оттого, что писатель Лимонов не вовремя посмотрел фильм «На последнем дыхании». А эстетика и чувства этого фильма навсегда осталась там — в чёрно-белом пространстве и пространстве техниколора, и чтобы Алжир уже забыт, а во Вьетнаме ещё не кончили.

Так бывает — один молодой человек не ко времени прочитал «Что делать», и вона что из этого получилось.

А посмотри подросток Савенко в нужное время «Андрея Рублёва» или «Зеркало», скажем, то кто знает, как сложилась бы судьба Щаповой де Карли, а так же всей русской литературы.

Да что говорить о других — если бы Антон Макаренко заставил беспризорников собирать не фотоаппараты ФЭД, а, скажем, отбойные молотки, история повернулась бы иначе. Я даже не берусь представить, как повернулась бы история, если маленький Женя Евтушенко на станции Зима познакомился бы со ссыльнопоселенцем дворянского происхождения, который приучил бы его к чтению Гумилёва и заставил бы выучить наизусть пару стихотворений Анненского.

В раннем Лимонове есть что-то от неприкаянности и обид Маяковского. Или от интонации Всеволода Вишневского: «Подойти и сказать: «Отчего такая красивая баба — и не моя»».

Лимонова между тем, раннего Лимонова и его связь с Маяковским хорошо иллюстрирует отрывок из «Дневника неудачника», посвящённый Е.Р.: «Чёрные ткани хорошо впитывают солнце. Хорошо в них преть весной. Когда-то, может быть, у меня было такое пальто. Сейчас я уже не помню. Хорошо скинуть пальто в лужи, перешагнуть, зайти в дверь, она хлопнет за спиной, купить жареного, выпить спиртного, утереться салфеткой, сойти со стула. Сказать ха-ха-ха! Выйти в дверь, завернуть за угол налево, вынуть нож, спрятать его в правый рукав, нырнуть в подъезд вашего дома, — ударить ножом швейцара, прыгнуть в лифт, и очутиться на девятнадцатом этаже. Поцеловать вас в глупые губы, раздеть Вас к чертовой матери, выебать Вас, задыхаясь, в неразработанное детское отверстие, в слабую глупую дырочку. Шатнуться обратно к двери и получить в живот горячий кусок металла. И умирать на паркете. Лишь Вас любил я, пожалуй. Ботинки полицейских чинов в последний раз увидеть».

28 октября 2003

История про Лимонова — последняя на сегодня

Одна раскрепощённая женщина, которую я подсмотрел в Живом Журнале, но, грешным делом забыл записать имя, говорила так: «Я, конечно, не разбираюсь, но, кажется, Лимонов — говно. Должны быть молчаливые, улыбчивые в усы мужики — с богатым опытом всякой стрельбы, который они в эти самые усы мужественно замалчивают. Вот когда он такой, майор в отставке, со всеми «афганами», бля, со всеми черными поясами, варит в кастрюльке борщик или занимается с дочкой математикой, я аж зверею! Хватаю в охапку и, уже без трусов, тяну ебать хоть в кусты. А вот эти, истеричные, идут нахуй. Хотя они практически повсеместно. А те, правильные, варят борщик и занимаются с дочками. Вот блядь… Хотящие нетленные мощи».

Сексуальность плавилась с политикой как в самом примитивном пересказе Фрейда — пошлом, вульгарном, и одно слово — примитивном.

При этом даже в этой теме были чрезвычайные находки. Например, выплыл откуда-то «вопросительный хуй». Это была фраза-метафора. Смысл, кажется, был в том, что будущий писатель Лимонов познакомился в Америке с полицейским, что оказался гомосексуалистом. И, улучив момент, показал будущему писателю Лимонову хуй. Этот хуй был вопросительный. И своим видом показывал-спрашивал: «Что, дескать, делать будем»?

А может, он ещё и кривой был, что подчёркивало его вопросительность.

В общем, эти детали допускали простор для толкований.

«Дневник неудачника», не побоюсь этого слова, лучшая вещь, написанная Лимоновым. Не рыхлые претенциозные романы, не воспоминания, выдаваемые за прозу, а короткие тексты, сплав стихов и знаменитых тургеневских стихотворений известно в чём, байки и побасенки. Тексты коротки, стиль выверен как в анекдоте, и как в анекдоте каждое слово значимо.

И в старых коротких текстах, и в новых есть странная особенность — когда Лимонов начинает говорить о точных материях, о классической истории, экономике, то вдруг начинает нести великолепную безответственную чушь. Мне скажут, что он пишет это в тюрьме, проверить точность ему негде. Но, позвольте — вот цитата из Адама Смита на полстраницы, вот кусок из другого классика.

Беда тут в том, что в высказывании Лимонов безответственен, как Жириновский.

Зато в красоте фразы или рассказки он — играет как бриллиант. Вот он рассказывает историю, про то, как едет в поезде Новосибирск — Барнаул. Он вдруг обнаруживает, что поезд полон узбеков, они прямо в вагонах делают плов, моются, играют карты, и, натурально, грабят друг друга. А Лимонов везёт десять тысяч долларов в наволочке.

Он сидит в купе с бандитами и представляется им провинциальным учителем.

На прощание они его напутствуют: «Смотри, Эдуард, учи хорошо».

А на перроне его ждут два партийных товарища, один из которых (Лимонов этого пока не знает), работает на органы правопорядка.

Это настоящая история, достойная прежнего «Дневника неудачника», роман, спрессованный в пять абзацев, стихотворение в прозе, маленькое чудо.

И вот писатель Лимонов сидел в Лефортово. И подписывает свои бумаги, воззвания, книги и статьи: «Лефортовская крепость. Камера № 24».

Так и хотелось добавить: «Спросить Лимонова».

28 октября 2003

История про дорогие автомобили

Одна моя знакомая скорбно рассказывала о своей печальной любви. Любовь прекратилась, мужчина её мечты снова вернулся в исходное положение мечты, и надежды на возврат не было.

И вот она, из последних сил сдерживая слёзы, говорила:

— Он сейчас едет по улицам в своей очень дорогой, да, очень дорогой машине… А я… Я — здесь и реву. Ну, Господи, за что мне всё это… Я же не влюблялась никогда, мне это не свойственно. А мужик-то дерьмо, и я это понимала, а теперь состояние влюблённости достало меня в самый последний момент, когда надо было праздновать День независимости от мужчин…

И вот теперь он едет в своей машине… Такой дорогой машине, да. Нет, ты не представляешь, какая охуенно дорогая у него машина. Мне от это плакать хочется, точно.

01 ноября 2003

История про классификации

Среди всяко разных классификаций — самая известная классификация принадлежит Борхесу. Та самая — с животными, нарисованными тончайшей кистью, невидимыми для глаза и животными на вазе императора. И ещё чёрт знает, какими прочими зверюшками.

Но классификация эта избита, цитируется на каждом углу, и может служить только основой для пародий.

Когда я сказал это писателю Колосу, то он внимательно посмотрел на меня, видимо взвешивая, достроен я ли лишнего сакрального знания, и рассказал свою историю. История эта была давняя и посвящена она была тому, как писатель Колос стоял, недвижим, полчаса в одном почтовом отделении, что было затеряно в бескрайних просторах страны на четыре буквы.

Там, в этом почтовом отделении, среди прочих надписей, правил и указующих сведений висела жестяная эмалированная табличка, на которой белыми буквами по синей эмали было написано:

«Грузы делятся на:- грузы делимые- грузы неделимые, — и живых пчёл».

Вот это круче, чем вся латиноамериканская мудрость, тропические дожди, перелитые на русскую землю и тропки, расходящиеся среди совхозной пашни. Всё маразм, кроме пчёл.

Кроме пчёл, и, конечно наших неделимых и делимых грузов.

01 ноября 2003

История про Чингиза Айтматова

Я пошёл глядеть на Чингиза Айтматова, заготовив за пазухой вопрос для него.

У меня было странное, смутное отношение к этому человеку, потому что я не мог его для себя назвать писателем. Он для меня был, как писали в энциклопедиях через запятую — «писатель, общественный деятель».

И правда, был он аккуратен, вполне чиновного вида и в кармане его булькал мобильный телефон. Телефон был похож на умирающую рыбу — понятно, что его не отключат, но и говорить по нему никто не собирался.

Айтматов выглядел молодо — оно и было понятно, он много лет уже жил послом в Европе. Что-то впрыскивают небедным европейским жителям, что они вдруг перестают стареть, морщины их разглаживаются, а кожа приобретает неискоренимый оттенок солярного загара, который ни с чем не спутаешь. Может, правда, никакие инъекции уже не нужны, а по дорогам Европы ездят специальные машины-распылители, или, опять же, стоят там специальные излучатели на спутниках.

Но это всё совершенно не важно.

Рядом со мной сидела стройная девочка. Она тоже хотела спросить что-то писателя, привставала, и в этот момент выше спущенных джинсов становились видны стринги — ленточки величиной с ботиночные шнурки, но тут распорядитель мигнул на меня. Я проверил молнию на штанах, расстегнул рубашку, и вынул из за пазухи свой вопрос.

Дело в том, что как только писатель приобрел какую-то известность, общество начинает предлагать ему другую работу — из писателя ему предлагают стать чиновником. И часть гонорара за предыдущие книги выплачивается ему должностями, участием во всяких жюри и комиссиях, разного рода организациях, академиях и фондах. Чем дальше, тем больше. Так всякий состоявшийся писатель конвертирует часть своей писательской «самости» в чиновную деятельность. И вот он уже утонул в бонусном членстве. Однако он продолжает говорить от имени писателей.

Причём бывший писатель не обязательно государственный чиновник, и не обязательно плохой чиновник.

Нет, бывают чиновники, которые становятся писателями. Бывают чиновники, которые являются писателями, оставаясь чиновниками. Один замечательный русский поэт служил цензором. Великий Гёте был министром. Много есть разных примеров.

Но речь идёт об особом типе чиновничества — которое характеризуется словом «общественный деятель». То есть, эти люди не настоящие чиновники по сути, а именно чиновники в Министерстве общественной деятельности. И вот это — гибель, от которой никто не застрахован. А всё от того, что неловко и страшно сказать про себя — «Я бывший писатель».

Неловко.

И не принято так говорить.

Во всех энциклопедических биографиях Айтматова две строки посвящены собственно биографии, абзац — списку произведений и страница — должностям. Народный писатель Киргизской ССР, академик АН Киргизской ССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, трижды — Государственных премий СССР, Государственной премии Киргизской ССР, член Президентского совета, депутат 7-11 созывов. Он был даже депутатом загадочного Жогорку Кенеша — хотя интуитивно понятно, что это такое… Посол России, а потом посол Киргизии четырёх странах одновременно — уже в то время, когда эта страна освоила чередование «и» и «ы» в государственном имени.

Награжден двумя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Дружбы народов, две медали, Лауреат Ленинской, Государственной премий СССР и Кыргызской Республики, Герой Социалистического Труда ССР, Герой уже Кыргызской Республики, основатель интернационального движения «Иссык-Кульский форум», вице-президент Академии творчества, попечитель фонда "Вечная память солдатам", президент Ассамблеи народов Центральной Азии, академик Академии российской словесности, член Римского клуба, действительный член Европейской академии наук, искусств и литературы, Всемирной академии наук и искусств, академик ещё каких-то академий, советчик каких-то других евразийских советов, есть даже Международная общественная Айтматовская Академия. Он был писателем. Но просто ещё в конце шестидесятых он устроился на другую работу, а своим читателям из скромности не сообщил.

Вот поэтому я решил спросить Айтматова — считает ли он себя писателем или нет. Да и понятно мне было, что он ответит — мне хотелось не послушать, а посмотреть на то, как будет говорить этот человек с давно забытым обликом секретаря обкома.

И он ответил — в точности, как я предполагал. С тем многословием, что следствие единения восточности и дипломатического поприща.

Пока он шевелил губами, я вспоминал историю, рассказанную им самим — про то, как он в четырнадцать лет стал секретарём деревенского совета и, когда вёз на лошади деньги в город встретил дезертира. Он написал про это повесть, а я всё думал — небесталанный ведь был человек.

Но вот Айтматов начал он говорить о Гачеве, об остроумии гачевской философии, и сразу стало ясно, что все они были одной крови — Церетели, Гачев, Айтматов. Призраки этнической литературы прошлого отступили в мрак.

Была понятна Ведь в массовой культуре этническая составляющая современной литературы упрощается: Россия — до фильма "Доктор Живаго" и усов Омара Шарифа, Япония — до блюзов, какими их принимают в среднем возрасте и сытой рефлексии Мураками, Турция — до американской кинематографичности Памука. То есть на рынке культуры давно укоренился вполне советский писатель Айтматов, позиционирующийся на полке как кыргыз, ориентированный на западную музыку. Айтматов экспортировал этничность сначала в Центральную Россию, а потом на Запад. При этом, писал он по большей части на русском языке, и лишь потом его переводили на киргизский. А на Западе он выгодно отличался от голодных и хамоватых просителей грантов — Айтматов-посол, Айтматов-чиновник не побирался

От скуки я начал придумывать сюжет никогда не читанного мной «Тавра Кассандры» — узнают парфян кичливых по их выжженным… Тьфу.

Девочка рядом со мной снова привстала — и я увидел напротив своего носа, то, что иностранные граждане зовут cleavage, и даже более того.

Какое там тавро… Всё было как на ладони.

03 ноября 2003

История про классность

Во всяком деле важна субординация и строгий порядок. Я однажды по ошибке полетел бизнес-классом. Совершенно непонятно, кстати, отчего одни люди летают бизнес-классом, а другие — в бизнес-классе. Но, так или иначе меня сунули за бархатную занавеску. Оказалось, что на этом самолёте летает Президент Северной Осетии. Бизнес-класс в таком самолёте совсем не то, что в обыкновенном. Спать там невозможно, а пить тоже нельзя, потому как только ты цапнешь зубами край воздушно-пластмассового стакана, как стюардессы у тебя его отнимают и доливают в него осетинской водки «Исток». Если ты пил шампанское «Исток», то его выливают, и льют туда вино «Исток», а если ты вино «Исток» пил, то вместо него льют водку «Исток». А уж если там водка была, то плещут туда коньяк «Исток».

Потому как Северная Осетия делает половину российской нормальной водки, и семьдесят процентов всей палёной водки на свете. А насчёт процентов вина и коньяка ничего не скажу — не знаю. К тому же в президентском самолёте лететь ещё вот от чего тяжело — к тебе всё время подбегают стюардессы и тычут тебе в бок шампуры с шашлыком из осетрины.

Поэтому всё как-то непросто в этом бизнес-классе.

Но такие промашки случаются у меня редко. Обычно я к таким местам и вовсе близко не подхожу. Зачем туда соваться? Да и избежать легко — от того места, в котором ты не нужен, исходит особый запах, его очень просто отличить поэтому от места, в которое тебе нужно сунуться. Но, к сожалению, иногда ветер меняется, и этот запах сложно учуять.

Ты думаешь, что идёшь куда, куда пустят, и охрана, видя твой уверенный вид, тоже проникается, и тебя пускает. Охрана ориентируется по запаху, она может учуять от тебя неправильный запах, когда от тебя пахнет, скажем, селёдкой или банными вениками, или свежесмазанными сапогами.

Однако, часто охрана ковыряется антеннами своих раций в носу, и, поковырявшись достаточно долго, теряет обоняние. И всё, ты оказался в том месте, где тебя совершенно не ждали, и куда тебя бы не пустили в нормальном раскладе.

Тут, ясно, нужно быстро напиться. Но это тоже не всегда удаётся.

Поэтому я стараюсь не ходить по улицам, а ездить на велосипедике. Велосипедик охрана сразу хватает за рога и кричит, что, дескать, с велосипедиками нельзя, с велосипедиками отставить. А в самолет с велосипедиком не пускают — так я избегаю ненужных встреч и безобразного тёплого шампанского, которым напиться совершенно невозможно.

Мне рассказывали про человека, который однажды летел (без велосипедика, что характерно) в бизнес-классом, и рядом с ним посадили Демиса Руссоса. Про выпивку в самолёте ещё расскажу, а вот с Демисом Руссосом я бы не полетел. Факт, не полетел бы. Потому как Демисс Руссос не сядет в проходе, а коли не сядет там, на пол, то будет перевешивать справа и ли слева, а значит, самолёт из-за его туши может правым или левым крылом задеть за землю.

Вот что происходит, когда всякие певцы и вообще обеспеченные люди экономят на собственном самолёте и летают общественным транспортом.

Так они порочат имя бизнес-класса, и теперь многие относятся к нему с недоверием. Стройная система разладилась, охрана дезориентирована, запахи перепутались, а я нахожусь в недоумении.

05 ноября 2003

История про квасник

Квасник — хорошее слово — в нём звук прыснувшей пузырчатой пены и звонкость гончарной посуды. Он похож на подбоченившегося человека с круглой головой и дыркой в животе.

Гончар похож на бога, а настоящий бог — на гончара. О живом боге, страшном и недобром писали так: «Он там сидит, изогнутый в дугу, и глину разминает на кругу. И проволочку тянет для основы. Он лепит, обстоятелен и тих, меня, надежды, сверстников моих, Отечество… И мы на все готовы».

Но обжигают горшки не только боги. История глиняного искусства, опись греческих и грузинских кувшинов, справочник форм, это не религиозный словник. Это лишь проповеди о глине и тех предметах, что сделаны из неё. Глина — то вещество, что ассоциируется с прахом, с веществом, из которого сделан человек, и в которое он всегда обращается.

Вся эта посуда, гончарные колокола, изразцы и безделушки из глины суть только модели человека. В них просто забыли вдохнуть душу или решили не тратить лишнее на брак.

Говоря о лагушке — сосуде для дегтя — мы плавно подбираемся к дырке, к цели нашего повествования. А значит к человеку. И говоря о красноглиняных кувшинах «тьмутараканского типа», в которых возили и нефть мы делаем шаг к современному человеку. Тоже — о православных елейниках и кацеях-кадильницах. Потому глиняная посуда — одна из самых гуманистических. Она приближена к человеку, к его телу и душе. В этой посуде холодное — холодно в жару, а горячее — горячо на морозе.

Вот и теснятся на полках горшки-макитры, кухли для кваса, гречишники с носиком для молока, квашни, что также зовутся опарницами, растворницами и розливами, маленькие горшки с высоким горлышком — махотки, большие горшки — братины, самогонные гляки.

Один гончар писал о своей посуде так: «На Руси каждый сосуд «знал свое блюдо», и я не думаю, что это нужно объяснять, пища пропитывала стенки сосуда, отсюда и необычный аромат приготовленных в керамической посуде блюд. Периодически неглазурованную посуду дезинфицировали. Каждая хозяйка несколько раз в году прокаливала горшки в русской печи, поставив их на под вверх дном. А одних горшков в хозяйстве было с десяток. Это и горшок-кашник, и горшок-луковник, и горшок-братина, и горшок для щей».

Но главной сакральной посудой среди них — квасник.

А квасник… Квасник похож на дырку от бублика, и на сам олейниковский бублик, что тянется из одного куска глины. В дырку квасного бублика клали кусок льда, завернутый в ткань.

Лёд истекал, как человеческая жизнь. Квасник — будто клепсидра, мерил жизнь льда и холод кваса.

Сосуд этот остаётся самым сложным для гончара. Но уж коли он вышел боком, подбоченясь, показал миру свой бубли, то внутри его должен плескаться квас, который то же, что и хлеб, только хлеб, разбавленный водой. Квасник и хлеб обручены навеки. Не завидую сумасшедшим, кто будет уверять, что в жару квас для окрошки можно хранить в пластиковых бутылках, что лежат в урчащем нутре холодильника. Так говорят только упыри, что извели чудесные квасники. Упырей нужно приструнить, а потом воздать хвалу гончарному делу.

Итак, квасник — это загадочный и мистический сосуд с дыркой посередине — непостижимый, как тайна русской души.

06 ноября 2003

История про Отчества

Мы забыли титулы прошлого. Понятно, что людей, видевших убиенного Государя императора в наличии нет. Но вот титулы недавнего прошлого — куда подевались они?

Немногие нынче могут правильно титуловать Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Леонида Ильича Брежнева. Один норовит что-то выпустить, другой назначит его Председателем Совета министров. Должность, кстати, знавшая множество примечательных имён и отчеств.

Да что там титулы — мы забыли отчества, забыли отчество Виссарионович, и отчество Ильич.

Загадочная станция Ерофей Палыч на Транссибе утеряла биографию своего героя. От жены Аввакума осталось только отчество — Марковна.

Бродский говорил о том, что свобода начинается тогда, когда забываешь отчество тирана. Понятно, что имел в виду Иосиф Александрович, но интуитивно ясно, что в России может быть один Фёдор Михайлович и один Александр Сергеевич. Русская традиция Имён и Отчеств не ограничивалась Брежневым. Писатели были также тиранами высшей категории, их отчества-титулы провалились куда-то вместе с нашим Отечеством на четыре буквы.

Но очень часто человеку хотелось освободиться не только от персонажей современности, но и от необходимости знать и употреблять в разговоре Лаврентия Павловича и Лазаря Моисеевича.

А западному человеку — что Лев Николаевич скажи, что Фёдор Михайлович. Ему что твёрдый шанкр покажи, что мягкий. Он никого по отчеству не угадает. У него свобода в кофейной чашке, у него память коротка, как жизнь пластиковой упаковки, у него отчества нету.

Отечество у них такое.

06 ноября 2003

История про экспатов

Мы пошли в зимний поход с экспатами. Экспаты — это люди странной зарубежной национальности, что не имеют постоянного пристанища и живут в московских офисах.

Однако, в метро я сразу же увидел Жида Ваську с бутылкой водки и Хомяка в белоснежном пушистом ватник. Мы сочли запасы — у меня была большая армейская фляжка, Васька припас бутылку, заткнутую газетой, а Хомяк прикупил изысканную настойку одеколона на фуа-гра в изящном флакончике.

— Зря ты оделся в белое, — сказал я, когда мы сняли пробу.

— Ничего, — ответил Хомяк. — Белый цвет, кстати, известный символ траура.

Он вообще у нас жутко догадливый.

Правда, одна канадская старуха смекнула что к чему, и отказалась идти в лес. Она потопталась у платформы, да и уехала обратно — спаслась.

Вскоре южный кореец, который руководил путешествием, поскользнулся и стукнулся головой о какой-то металлический швеллер, которые у нас обычно торчат на обочинах лесных тропинок. Он залился кровью, и две американки бросились промокать её гигиеническими прокладками. Южного Корейца перевязали и он стал похож на Корейца Северного, пострадавшего в боях на 38-ой параллели.

Интереснее всего, что кореец повредился внутренностью своей головы, и пошёл по лесу зигзагами, постоянно меняя направление. Время от времени он ложился на снег и смотрел в холодное московское небо, а потом опять рыскал по лесу как заяц.

Нам-то было всё равно — мы смотрели на хмурый лес и чёрные ветки кустарника. Экспаты в ярких куртках были похожи на кисть рябины в этой белизне.

Потом сломал ногу наш француз. Он свалился в овраг был похож на карася в сметане, которого один романист сравнил с дохлыми наполеоновскими кирасирами образца 1812 года.

Я философски сказал, что французам редко везло под Москвой. Хомяк и Жид Васька со мной согласились и мы выпили — я из фляжки, Васька из бутылки, а Хомяк из изящного флакончика. Мы решили, что француз замёрзнет достаточно быстро, и мучения его сами собой прекратятся.

Лес был чудесен — снег лежал на еловых лапах, им была укутана каждая веточка, и сама Россия, казалось, проступала в этом зимнем великолепии.

Внезапно мы зашли в болото. В болоте тут же утонул наш австралиец.

Мы начали смотреть, как он пускает пузыри и гонит волну. Австралиец смешно шевелил лапами — как кенгуру. Надо сказать, что он изрядно испортил вид заболоченной поляны — девственно чистый снег обезобразился чёрной полыньёй, и повсюду летели грязные брызги.

Мы отвернулись и выпили — я из своей фляжки, Васька из бутылки, а Хомяк из изящного флакончика.

Южный кореец окончательно куда-то потерялся, и мы побрели по снежной целине в арьергарде поредевшей колонны экспатов.

Перед нами открылся вид на гигантский забор, посредине которого была проделана дырка. Экспаты, будто цепочка муравьёв, втянулись в неё. Тут я увидел что-то знакомое в этом заборе.

— Знаешь, Хомячок, — сказал я. — а ведь это Полк ракетного прикрытия нашей столицы Первой особой армии ПВО страны. Мои спутники понимающе закивали и мы выпили, поменявшись напитками.

Экспаты весело валили по тропинке, щёлкая фотоаппаратами. Прямо перед ними стоял памятник ракете — довольно высокой, стоявшей на стартовом столе, но намертво, чтобы не улетела, приваренной к нему в нескольких мессах.

Внезапно впереди кто-то заголосил и ахнул выстрел.

Мы залегли за похожими на сигарницы, но голубыми и светло-зелёными контейнерами современных ракет. Выстрелы умножились, как и крики.

— Зря это они так. Не нужно было им сюда ходить — сказал Васька доставая из рюкзака мою фляжку. Я вынул из кармана его бутылку и сделал глоток. Хомяк понюхал свой флакончик, но пить не стал.

— Интересно, — сказал я в пространство, — охрана пленных будет брать?

— Да всё равно, часовым едино отпуск дадут, — рассудил Хомяк. — А больше им ничего не надо.

Впереди заработал пулемёт, и пули как горох застучали по нашим контейнерам. Выждав, Васька высунулся и осмотрел поле битвы.

— Жаль, — заметил он — аргентинка мне даже нравилась.

— Подруга у неё поинтереснее будет, — ответил Хомяк.

— Подруги не вижу.

Мы ещё раз обменялись сосудами, и отряхнувшись, пошли дальше. Кровавый след уходил в сторону забора, но никакого движения не наблюдалось. Мы вышли в лес с другой стороны воинской части, аккуратно прикрыв дверцу со звездой.

Темнело. Дорога катилась под уклон, и там, вдали слышался вой и рык вечерней электрички.

Вдруг из кустов на нас выскочил один из наших спутников, большой рыжий немец и кинулся нам в ноги. Мы похлопали его по плечам, подняли и попытались дать водки. Он был совершенно цел, только всё время трясся и дёргал головой. Немец почему-то отказался от водки, и мы потрусили к станции вчетвером.

Платформа была горбата от наледи и слипшегося снега. Мы прыгали по ней как волейболисты. Потом Хомяк лупил себя ладонями по коленкам, я набил трубку, а Васька сразу вытащил из-за пазухи флакончик с настойкой на фуа-гра. Он отхлебнул, и глаза его выпучились, как у варёного рака. Мы оглянулись на немца — ему было всё равно.

— Знаете, немцам под Москвой тоже не везло, — сказал я друзьям, и со мной все согласились. Ведь я слыл знатоком военной истории.

Вымахнул из-за поворота прожектор, засвистели вагоны, скрипнули тормоза.

Мы полезли в тамбур.

Наш немец замешкался, нелепо взмахнул руками, и провалился в щель между вагоном и платформой. Двери сошлись, поезд дёрнулся и стал набирать ход. Внизу что-то чавкнуло, но скоро мир вокруг нас наполнился стуком колёс, теплом электрических печей под сиденьями, и дорожными разговорами.

— А всё-таки подруга этой аргентинки была очень даже ничего, — вздохнул Хомяк.

— То тебя на глистов тянет, то на свинок — не разберёшь, — отвечали мы Хомяку, а потом снова выпили — я остатки настойки, Хомяк — водку из бутылки, а Жид Васька опустошил мою фляжку. Он с недоверием посмотрел в её чёрное нутро долгим обиженным взглядом. Пробочка на цепочке моталась у его щеки.

— Да. — сказал он печально. — Кончилось. Кстати, мой папа зовёт нас в следующее воскресенье в поход на лыжах. Иностранцы какие-то будут. Девушки…

Мы согласились, что надо, конечно, съездить.

Иностранцы очень интересный народ, забавные такие, приятные люди.

Только часто не умеют себя поставить в чужой стране. И прозвище у них какое-то дурацкое — «экспаты».

07 ноября 2003

История про телевизионные сериалы

Я пришёл к Еве Пероновой чинить шланг под мойкой. Я залез под мойку и ворочался там как большой таракан, которых так часто показывают в фильмах ужасов. Я так долго набивал цену завинчиванию гаек, что Ева была вконец деморализована. Но в этот момент она вспомнила, что скоро должен придти её муж, и, не зная, как отблагодарить иначе, пересказала мне сюжет давнего телевизионного сериала. Беда в том, что я постоянно путаю и имя и названье, и тот, кто был Ваня вечно выходит петушком.

В этом сериале главного злодея звали Кудла (Я думаю, в этом случился намёк на «Глокую Куздру»). Вообще-то, он был самым эстетичным персонажем, к тому же повсюду, как неистребимый регенерирующий горец Маклауд, носил с собой меч. И, так же всё время, произносил сентенции в восточном духе. Типа — «Если перед настоящим героем лежат две дороги, то он выбирает путь, что ведёт к смерти». Впрочем, именно этого он не говорил — это лозунг бусидо.

Были в этом фильме в фильме два негодяя — один этот, а другой — переменный, мелкий и не эстетичный. Постоянный — это, собственно, Кудла был очень похож на недоделанного Воланда, и вот-вот должен был произнести: «я часть той силы, которая всё время, вместо того, чтобы, а всёю…» и забормотать прочие философские безобразия.

Он действительно всё время угрожал героям, норовил ножку подставить, но детей не мучил, и в последний момент всё время останавливался.

Тут я вспомнил, как Ваня Синдерюшкин мне рассказывал о положительных и отрицательных героях. Настоящие правильные герои, говорил он, вне зависимости от полярности, должны быть вечными. В серийном искусстве самый жизнеспособный дуэт это Холмс, пьющий кофе с Мориарти по пятницам, в то время как Ватсоны бьют полковников Морранов револьверами по голове. Главный положительный и главный отрицательный герои должны быть равновелики. А вторичными героями и злодеями нужно жертвовать из серии в серию.

Ева согласилась со мной. Вернее, она согласилась с Синдерюшкиным.

В этот момент пришёл муж Евы и посмотрел на нас очень неодобрительно. Это он напрасно сделал. Потому как нет ничего особенного в том, что человек, когда чинит слив в раковине, раздевается. Сам бы отпросился у начальства и пришёл чинить. Ишь! И нечего волком смотреть.

Хотя всё же он меня немного насторожил. Надо было как-то объяснить, что мы не затеяли этот разговор в последнюю минуту. Я ведь и сам смотрел не так давно какой-то сериал. Он был непонятный и психоделический — действие там происходило в непонятной государственности южноамериканской местности.

Печальный голос за кадром сказал вдруг: «И тогда на плантацию Антонио Мадзенго было любо-дорого посмотреть. А теперь всё в запустении… Здесь-то он и умер, отравившись средством от жучка. Он умер, а жучок — остался»…

Я понял, что это экранизация Павло Коэльо.

Но Павло написал какой-то эротический роман, и я не знал, какие ассоциации вызывает он у Евиного мужа.

Поэтому я обратился к прошлому. В прошлом у меня был сериал «Никто кроме тебя». Он появился в телевизионных ящиках уже после «Рабыни Изауры» и «Просто Марии», но до их русских аналогов. Мне нравилось его название — в нём была мужественная красота воздержания и надежды. А одна барышня, работавшая на TV, мне рассказала, что Главная Девушка этого сериала умрёт в последней серии. И финальный кадр будет таким — весна, зелёная трава и надгробный памятник с милым лицом в овале. Надпись по граниту: «Никто кроме тебя».

Я тогда, дурак, обрадовался, и начал смотреть. И в который раз был обманут женщиной — конец этого телевизионного повествования был соплив и жалок, точь-в-точь как мои отношения с телевизионщицей.

Итак, и злодеи, так и герои всех сериалов оказались невмерущи — наподобие украинских чахликов.

Ева пошла провожать меня на лестницу и внимательно всмотрелась в мою переносицу. Так бывает перед тем, как женщины говорят:

— Милый друг, Сашенька — твоя дочь, а вовсе не Феденькина.

Но Ева сказала, что в меня кто-то влюбился, потому что у меня прыщ на носу.

И я пошёл домой, обуреваемый надеждами как гладиатор, сжимая в руке огромный накидной ключ.

09 ноября 2003

История про патроны

Интересно, откуда пошло выражение «А если бы он вёз патроны?», доныне бытующее, но неизвестное молодёжи. Известно, что оно употреблено в фильме «Непридуманная история» 1961 года, что снял известный режиссёр Герасимов по рассказу Зверева «Что человеку надо»?

Вся эта перевозка патронов — довольно устойчивый культурный архетип. Вон Жан Маре во время войны тоже что-то вёз, а поехал на огонь, потому что мёрз и хотел согреться. Начал чинить неисправную машину и угодил под обстрел и принялся есть варенье в кабине. За то, что он следовал приказу не глушить мотор и не бросать технику, ему и дали орден. Много всего случается с военными шофёрами.

Собственно, есть даже песня по этому поводу.

10 ноября 2003

История про Философа Фёдорова

Когда рушится всё, говорил Хайдеггер, наступает великий час философии.

Этот час наступает в России с завидным постоянством.

На изломе веков появляются мудрецы с идеями не просто поражающими, а часто невозможными для осознания. Создаются проекты, почти неосуществимые, а может и действительно неосуществимые, татлинским махолётом сохранённые в музеях.

А потом возникают, почти из небытия, казалось давно забытые имена.

Был такой человек — Николай Фёдорович Фёдоров. Библиотекарь и философ.

Имя его, впрочем, никогда не было в числе полностью забытых, правда, главным поводом для его упоминания был Лев Толстой, его с Фёдоровым переписка. Потом слова «общее дело» превратились из лозунга субботника в колхозе в название книги. Более всего стало известно то место из сочинений Фёдорова, где он говорит о воскрешении мёртвых — технологическим способом, не дожидаясь Второго Пришествия. Идея эта потрясает сознание читателя (который, правда, не задаётся тривиальным вопросом «Зачем?», тем о котором я всё время талдычу) и становится центром мифа о Фёдорове.

Фёдоров относится к той категории непризнанных философов, идеи которых существуют независимо от их концепции. Несмотря на то, что фёдоровские работы были исключены из философского обихода, некоторые его мысли, а вернее сказать, некоторые эстетические приёмы — отношение к смерти, например — распространились повсеместно. В центрах городов, на площадях появились кладбища, а отзвук работ философа присутствует и в известных стихах Маяковского о «мастерской человечьих воскрешений».

Но читать Фёдорова тяжело. Обывателя гораздо больше занимает его аскетизм и целомудрие («отчего бы?» — вот тривиальный ход мысли обывателя), на худой конец интересуются, что делал философ в те несколько лет (1851-54), которые выпали из поля зрения его биографов, чем чтение работ философа. Мой приятель написал как-то громкий роман, где госпожа де Сталь смазывала своим соком всех будущих революционеров. Не избежал участи звена в цепочке инициации и Фёдоров. Через некоторое время он встретился в каком-то присутственном месте с главой общества фёдорознатцев. Это была нестарая ещё женщина, которой рано было думать о собственном воскрешении. Их представили друг другу, и женщина, поджав губы, сказала:

— Хула на святого духа не прощается никому.

И отвернулась.

Итак, вокруг дохлого философа, читать которого сложно, а ещё сложнее изучать, кипят нешуточные страсти.

Однако разговор о нынешнем месте Фёдорова в философии и современной культуре вообще ещё не закончен. Самый главный из открытых вопросов — уже упоминавшийся: «зачем?»

Язвительный Карабчиевский писал по этому поводу: «Ну, восстали мёртвые, расселись в Космосе, как птицы на ветках, и что же теперь им делать? Фёдоров, живой, ненавидящий смерть, решил величайший вопрос бытия не только за живых — он решил и за мёртвых. А ведь он их не спрашивал. А, быть может, для них, мёртвых, воскреснуть, да ещё для такой замечательной жизни, которую он им уготовил, сто раз мучительней и страшней, чем для нас умереть?».

Потом я обнаружил книгу той самой предводительницы Федоровцев, которая рекла о святом духе. Она, с мужеством человека, оказавшегося между двух огней — православного богословия, всегда сурово относившегося к «ереси Фёдорова», и эстетики импортного христианства, построенного по законам маркетинга, проповедовала о «Тайнах Царствия Небесного». Вторая часть в этой давней книге называлась, кстати, «Реальные пути осуществления Царствия Небесного». «Гербалайфу», очень популярному тогда, и не снилась эта модальность.

Там ещё говорилось: «Всеобщее дело воскрешения умерших и преображения мира — единственная религиозная возможность для тех миллионов, которым не дана вера. Участие же верующих в этом Деле, совпадающем с содержанием с христианским обетованием, не только не противоречит воле Бога, но и является её прямым исполнением. И верующие, и неверующие будут делать одно дело, движимые одним чувством, одним желанием, одной целью».

Я читал всё это в унынии, поскольку тогда начал хоронить своих стариков и похороны шли чередой. Я вспоминал, как всё тот же Карабчиевский писал о фёдоровском плане преобразования жизни на Земле, что «как всякий проект общественного спасения он был всё-таки страшен», и соотношение человеческой души, индивидуальности с идеей всеобщего, тотального, если не тоталитарного «делания» — проблема сложнейшая. Но идея, заключающаяся в том, что, собравшись скопом и навалившись на что-то (или кого-то), люди обретут вечное счастье, неизбывна. Может оттого, что она естественна для человечества. Мысль об этом спасении — вечная мысль, и желание модернизировать прежние пути спасения — тоже вечно.

Круг этот вертится, колесо крутится, и время от времени зажёвывает кого-нибудь из зевак.

Не только благочестивый теолог, но и обычный прихожанин может придти в недоумение, узнав, что «Фёдоров выправляет противоречия внутри христианского идеала, некоторую несведённость его ценностей» и, читая о некоей мысли Фёдорова, которая является основным вкладом в уточнение христианского идеала до действительно высочайшего».

Тогда настало то время, когда стройная логика классической философии стала не в моде. Время, когда чеканные формулировки и ясные суждения заместились тихим бормотанием, загадочным словом «симулякр» и сумраком теологических коридоров. Именно поэтому я обнаруживал в апологии библиотекаря-воскресителя: «Пониманием условности пророчеств, замыслом имманентного воскрешения Фёдоров снимает идею эсхатологического катастрофизма при переходе в абсолютное, благое, божественное бытие, когда конечное разрешение судеб земли отдаётся исключительно высшей трансцидентной силе». Однако интересующегося спасением это вряд ли остановит.

Спасение вещь притягательная.

Вот что я расскажу: среди моих знакомых была одна несколько замороженная девушка, родители которой были крепко воцерковлены. Отец отринул от себя прежнее ремесло буковок и слов, мать простилась с поэзией. Так она стала дочерью дьякона.

Девушка тоже прилежно посещала храм, где слушала проповеди весьма модного батюшки, к тому же — её духовника.

Как-то, прощаясь, её духовник наклонился к ней и произнёс на ушко:

— Все спасутся… Только никому не рассказывай.

11 ноября 2003

История про поцелуи

Сегодня поехал за деньгами.

Сделал два открытия. Первое — очень странное — в каком-то закутке обнаружился парк имени Ф.И.Тютчева. Парк маленький — величиной с песочницу, но очень странный. В нём лежат три камня с полированными латунными табличками. На первой написано "В честь 200-летия поэта…" на втором значится: "Нам не дано предугадать", на третьем — "Умом Россию не понять". В центре садика стоят три трубы, идущие из центра Земли, а на каждой из них сидит по маленькому ангелу. В натуральную величину, разумеется. Один ангел — с лирой. Другие с какой-то хренью. Не то с флейтами, не о с луками. Один из них — как огнегривый лев, другой исполненный ночей, а третий вовсе не разлей.

— Воды, — я сразу захотел. Впрочем, куплен был херес.

За ангелами оказался барельеф с тётьками. Тётек там несколько, и одна из них, как Саломея, держит огромное блюдо с головой в очках. Под головой написано, чтобы не перепутали — Тютчев Ф. И. Я получил денег и решил выпить хересу прямо здесь.

— Холодненького? — заинтересованно спросили ангелы.

— Холодненького — злобно ответил я.

Место было крохотное, и на меня сразу стали смотреть дурно — какие-то люди из почтового отделения. Тогда я полез в метро как крот.

Там я выпил ещё хересу — между станцией "Академическая" и "Ленинский проспект" — и сделал второе открытие.

Оказывается, в метро все стали отчаянно целоваться — как перед Концом Света. Видимо, впрок.

Все вокруг чмокали, стонали, чавкали чужими языками и губами, с шумом втягивали в себя воздух и слюни. Я утешал себя тем, что пить херес уже нельзя, а целоваться — ещё можно, а значит, я иду в авангарде своих сограждан. Пришлось допить херес на перегоне "Ленинский проспект" — "Шаболовская", в поисках сочувствия, благодати и общего аршина. Я понимал, что люди торопятся, но ощущал себя чужим на этом празднике жизни. Наконец, рядом со мной стали зажёвывать девичье ухо. Как-то мне стало неловко — и начинало казаться, что вслед за моим поездом летит маленький ангел с луком.

Но херес у меня кончился, и это меня сразу насторожило.

13 ноября 2003

История о бочке

Один бондарь сказал как-то, рассказывая о понятиях таинственного ордена бондарей: «…между бочкой и кадушкой в современном обиходе различий не делают. Правда, чаще бочкой называют кадушку, но наоборот. Между тем эти два вида бондарной посуды отличаются друг от друга так же чётко, как ведро от чайника».

Бочка вообще понятие мистическое, это и транспортное средство — от пушкинской до омулёвой, это мифическое жилище философов. Бочка слово многозначное — бочонками в шулерской карточной игре называли срезанные к краям карты, в отличие от прочих, выточенных в середине, бочонки ловко вытаскивали за середину, а остальные за концы. Была, как пишет Даль езда бочкой, зимней запряжкой по узким дорогам. В бочке одна лошадь была в оглоблях, в первом выносе шла пара рядом, да ещё иногда одна во втором выносе, без вершинника». Поэтому бочка не просто сосуд, не только «вязаная обручная деревянная посудина, состоящая из ладов или клёпок, двух дон, врезанных в уторы, и обручей», бочка — не пространство между стенками. Это — феномен культуры.

Вот она, наша Родина — царство обручей и ушек, кадок и бочек, бочек наливных и сухотарных, империя ушатов и бадей, королевство лоханей и жбанов.

Наша история — это история ёмкая и ёмкостная, жизнь страны, полная рассказов о бондарном деле, похвальба губерний породистостью древесины, схемами заготовки клёпок и бондарных скамей. За всем этим едино равно стоит особый философский признак. Что-то есть в бондаре от колдуна или алхимика. Чудо превращения деревянных заготовок в гнутые поверхности сродни чуду ожившего деревянного человечка с длинным носом. «Изогнутая желобчатая клёпка, имеющая формулу четырёхугольника, ограниченного параболическими кривыми, идёт на изготовление бондарной посуд с выпуклыми боками. Считается, что именно выпуклая параболическая форма боковых стенок — боков или бочков — дала название хорошо всем известной бочке».

Вот и нужно знать эти слова. Даже если не пользуешься деревянным чудом в обычной жизни. Знать, потому что эти слова образуют русский язык. Сбитый клёпками флексий, обручами пунктуации — наполни сам, кто чем годен.

Россия суть бочка, с водой и деревом народной середины, железными кольцами обручённая с государством. И всё у нас — суть бочка — подвижная или вросшая в землю, бочка летающая, серебрящаяся истребительными крыльями или поворотом быстрой воды.

Ну а кадки — суть крупная бондарная посуда, цилиндр или усечённый конус — бочка-путешественница, кадка, как мужняя жена сидит за воротами. Ушат отличается, конечно, ушами, то есть выступающими над кругом стенок боковыми клёпками. В дырки этих клёпок можно вставить шест для переноски, а можно использовать для того чтобы припереть крышку.

У бадьи металлические ушки крепятся не к клёпкам, а к обручам. Бадья тяжела и неподъёмна, место её у воды, закованной в сруб. Квашня, вместилище будущего хлеба, с дубовой кожей, она прихлопнута круглым квашенником, а внутри её, в гостях у опары бывают хлебное вёсло — весёлка и мутовка — длинная палка с сучками на конце. Лохани, что были что на Руси по всюду, что берёзы, топтались ножками под низкими бортами… Всего и не перечислишь.

Деревянная посуда не мгновенное туристическое чудесное чудо, не появление бондарного дива из супермаркета. И приобщиться к нему — тайна тайная, изготовление настоящей бочки — не сборка офисного стула по прилагающегося при покупке схемке.

Это салтанова дверь в этот мир.

Извините, если кого обидел.

14 ноября 2003

История про девушку

Березин разливает кофе в маленькие керамические чашечки и ставит кофейники, покрытые затейливой вязью, на мраморную подставку.

Кофейный воздух плывёт над дольками шоколада, рюмками с коньяком, и поднимается к сухим веткам вербы в кувшине.

Девушка, сидящая напротив Березина, зачарованно смотрит ему в рот.

— Ну, и где ты был? — наконец спрашивает она.

— Э-э-ээ, — отвечает Березин, — для этого рассказа нужно широко размахивать руками и делать страшные глаза…

Он действительно взмахивает руками над столом и засучивает рукава, чтобы были видны его загорелые локти, и чтобы исчезли из поля зрения почерневшие манжеты.

— О! — говорит Березин. — Я плыл на лодке с Псом и Другом. Нет, с Другом и Псом. Да… Это было нечто…

Кофейный воздух шарфом охватывает шею девушки.

— Но я остался жив! — сообщает Березин радостно, — так что моего дивана в наследство ты не получишь. Как, я не рассказывал тебе о диване? Сейчас мы исправим это упущение. Надо сказать, что я очень люблю свой диван. Я люблю даже не лежать на нём, а сидеть. Под рукой телефон, радио, настольная лампа и магнитофон, рядом стол, ноги — вот — на стул закинуты — блаженство! И вот за десять лет пользования мой диван протёрся. Мои друзья — солидные люди — и, вместе со мной, они провертели в диване дырку, а когда я начал её стыдливо прикрывать тряпочкой, так и эта тряпочка… Но мои солидные друзья, со всей тяжестью своих восьмидесяти килограмм садились с размахом на диван, и тряпочка, естественно, слетала, обнажая мерзкое диванное нутро. И вот, наконец, я решил его перетянуть!

— О! — только и говорит девушка.

— Всё это, — продолжает Березин, отхлебывая коньяк, — напоминало программу «Аполлон». Это стало, так сказать, общенародной, национальной программой — вся моя экономика работала на неё, как и у американцев. Я осуществил прорыв в доселе неведомые отрасли человеческих знаний — сравнительные свойства поролонов, мебельных гвоздиков и обивочных скобок. Когда я спрашивал в универмагах югославскую плахту, то молоденькие продавщицы пугались, и лишь матерые старухи, помнившие имперские гарнитуры Третьего Рейха, могли, ностальгически прикрывая глаза, ответить, что поступлений этой ткани не предвидится. И вот свершилось!

Березин размахивает руками, и ветер гасит свечу на столе: — свершилось! — повторяет он. — Диван стоит в соседней комнате.

Девушка уже ничего не может сказать по этому поводу. Она притянула колени к подбородку, и её не слишком уж длинная юбка съехала ещё выше (то есть ниже). Чёрные блеск зарубежной синтетической ткани мешает Березину рассказывать.

— Ну, ладно, — наконец говорит он. — Давай я буду тебя развлекать.

Березин помогает девушке подняться, и за руку отводит её в комнату. Коньяк он тоже не забывает. Они долго сидят на замечательном диване и разглядывают альбом с уродами, изображёнными художником Брейгелем. Сам Березин же сосредоточенно думает: «Интересно, если её сейчас обнять — надаёт ли она мне ещё по морде или уже нет?».

На это девушка жалобно говорит:

— Уже поздно… Мне пора… Я обещала маме быть в одиннадцать…

Березин снова помогает ей встать, задержав руку на талии. Они стукаются лбами в тёмной прихожей.

— А как же насчёт лодки, — прерывает его девушка.

— А! Плыли мы!.. Склон справа — восемь метров, склон слева — пять. Посередине речка. Утонуть тяжело — побиться просто. Перекат на перекате, а поперёк реки навалены огромные стволы, вокруг которых пузырится вода. Нагибаясь к самой лодке, мы пролетаем под бревнами под грохот воды и повизгивание Барбоса. Вдруг — трах! — и у нас обламывается на камнях кильсон, шпангоуты просовываются наружу и стрингера впарываются в днище, протыкая его насквозь!

— Ах! — вскрикивает девушка и плотнее прижимается к Березину.

— Ну, ничего, — успокаивает её Березин. — Я остался жив. Ссадин, правда, много, — он протирает загорелые локти и скромно опускает рукава. Он долго кланяется у чужого подъезда, а изумлённая девушка долго смотрит через стекло. Поднимаясь в лифте, она аккуратно и бережно, чтобы не забыть, вычёркивает Березина из записной книжечки.

Когда Березин входит в свою квартиру, радио играет гимн. Березин брезгливо моет посуду, стараясь не расплескать кофейную гущу по раковине. Гуща плывёт по поверхности воды, как чёрная жижа торфяных болот. Мысли вяло меняются местами в его голове, как волосы водорослей в тихой воде.

Потом, спохватившись, он подходит к дверному косяку и ставит шариковой ручкой в уголке плюсик. Эти заметки, впрочем, похожи на тараканьи следы.

Он сразу засыпает, и ему снятся тихая подмосковная речка, плеск весёл, дачники с удочками и тяжелое дыхание слюнявого Пса за спиной.

15 ноября 2003

История про Оружейную палату

У Березина есть друг. Они так похожи, что Березин иногда с испугом начинает себя ощупывать. За глаза они называют друг друга «моя гомотетия». У друга очень сложные отношения с дамами, и Березин их ехидно называет «межличностными». Поэтому иногда Березин ходит вместе со своим другом вместо них в театр.

Однажды опечаленный друг предложил ему сходить в Оружейную палату. И вот, мрачным московским утром едет Березин по городу в троллейбусе, чтобы встретиться со своим другом в Александровском саду. Вокруг прыгающего по рытвинам троллейбуса мелькают серые столбики милиционеров, женщины с кошёлками, дворцы страшно далёких от народа революционеров, ещё горящие поутру фонари, аптеки и ателье — и над всем этим хмурым великолепием каркают чёрные галки на крестах Зачатьевского монастыря.

Вдруг Березин понимает, что троллейбус увёз его на улицу Герцена, не остановившись у Александровского сада.

— Эге! — говорит себе Березин и бежит к Манежу. Там его встречает вежливая группа милиционеров. Березин бежит к Боровицкой башне — но не тут-то было! — такие же милиционеры, даже, как кажется Березину, с теми же лицами, отсылают его дальше. Ещё дальше, еще, совсем далеко… Так Березин бегает между улицей Горького и Фрунзе (бывшей Знаменкой), пока (ровно посередине), не встречает своего друга. В припадке дружеских чувств они обнимаются, злобно поглядывая на окруживших их стражей порядка. Обнявшись, они проходят через Боровицкую башню, а Березин, обернувшись, выкрикивает испуганному милиционеру на входе:

— То-то! Небось, тоже!

Они попадают в отстойник Оружейной палаты.

Друг предъявляет билеты, а сам Березин справку на реакцию Вассермана. Милиционеры проверяют содержимое карманов и считают березинские зубы. Количество зубов долго не сходится с указанным в справке, и поэтому на подмогу вызывают ещё одного милиционера с большими клещами. Но, наконец, всё сходится, и их пропускают внутрь.

Экскурсовод придирчиво осматривает группу. Это очаровательная женщина лет двадцати девяти. Она останавливает взгляд на Березине:

— Вы непременно что-нибудь у нас украдёте, — говорит она.

Группа улыбается, и каждый норовит хлопнуть побледневшего Березина по плечу.

— Обязательно, обязательно украдёт, — подтверждает его друг, обернувшись к толпе.

Березин долго стоит перед бальным платьем Александры Фёдоровны. «Чик-чирик», — думает он. — «А платье-то осталось». Перед ним лежат русские символы.

— Одним из них, — продолжает говорить экскурсовод, — является так называемая шапка Мономаха — ценнейший памятник истории и материальной культуры периода собирания русских земель в единое государство. Тулья венца представляет собой тончайшее золотое кружево со спиралевидным узором, напаянное на гладкий лист золота…

Березина выпихивают из кучки посетителей, но он успевает с удивлением узнать, что мех на шапке меняется раз в двадцать лет.

Они поднимаются на другой этаж, люди толкают Березина, и он слышит бубнящий голос следующей казённой дамы: «Золоченая курительница, предназначенная для благовонных курений в дворцовых покоях, десять рассольников-вазочек с фигурой Венеры; превосходной работы олень на золоченом основании, кубок в виде дыни, на тарелке, окружённой плодами”…

— Вот серебряная гора гамбургского посольского дара, — говорит экскурсовод, — в прошлом году у нас её уже пытались украсть.

Она выразительно смотрит на Березина.

Когда экскурсанты начинают спускаться, старик, отдыхающий на стуле, хватает Березина за рукав и говорит:

— Гляди, парень, не тронь чужого!

Внезапно к Березину подходит его друг:

— Знаешь, что: я тут схожу, позвоню, а ты веди себя здесь прилично.

И друг исчезает.

Березин оглядывается вокруг. Дремлют кареты, опустив оглобли. На одном из сидений принца гольштинского Фридриха Карла, под живописной резьбой, спит караульная старушка.

Задумчивый милиционер, встав на стул, рисует на пыльном окне неприличное слово.

Березин снова оглядывается и тихо открывает витрину. Он достает шапку Мономаха и, внимательно осмотрев, надевает на голову. Березин спускается по лестнице, распевая в полголоса «Белая армия, чёрный барон…» и «Мчится тройка почтовая».

Проходя через гардероб, он вежливо приподымает шапку, прощаясь с гардеробщицей, и растворяется в начинающемся дождливом дне.

15 ноября 2003

История про американок

У Березина есть ещё один друг. Они вместе учились, потом этот друг был отчислен, работал, служил, а решил круто поменять свою жизнь. Теперь он справедливо решил, что самый интересный предмет для изучения — это человек. В глазах у него появился странный блеск, и с ним тут же познакомились две американки. Насели, так сказать — он и крякнуть не успел, как договорились о встрече. Немного испугавшись, он решил позвать и Березина.

И вот, размахивая руками, они перемещаются по Москве с двумя иностранками — блондинкой и брюнеткой. У одной на груди надпись «Perestroyka», а у другой — герб Советского Союза. Герб странно деформируется на арбузной груди, а вот главное слово дружбы и взаимопонимания читается практически нормально.

Гостьи знакомятся с ненавязчивым русским сервисом, а Березин — с сервисом «Интуриста». Он разглядывает вышибалу в «Национале», предлагающего посадить их за четвертной с носа, пьяных кооперативных подруг и пьяных же негров. Березин ковыряет американо-советское пирожное, а блондинка пытается завязать с ним разговор о русской истории. Брюнетка её поддерживает и хочет узнать, действительно ли Екатерина Великая была задавлена конём в процессе совокупления.

Молодой американец подсаживается к Березину и заводит разговор о мировых катаклизмах. Когда Березин сбегает в туалет, американец переспрашивает у березинского друга фамилию самого Березина и записывает её в книжечку.

Друзья скитаются по домам и скверам, кухням и подъездам. На их пути обнаруживается и швед, что раскладывает на столе пасьянс из пятидесяти фотографий женщин, которые оставили след в его жизни. Девушки уже неясной паспортной принадлежности по очереди выскакивают в коридор к своим сумкам и, погрузив туда голову, чавкают какими-то медикаментами…

Что-то страшное сгущается над Березиным. Иностранцы тянут к нему удлиняющиеся руки, норовят оторвать пуговицы от рубашки. Он понимает, что мир его рушится — нет, всё неподвижно ещё, нерушимы стены Кремля и ярко горят в рассветной тишине рубиновые звёзды. Но что-то стронулось, прошла стоматологическая трещина, и мир его обречён.

Чёткий и строгий мир его жизни обречён, он истоптан девичьими кроссовками, обёрнут невиданными узкими трусами, надет на него вонючий банановый презерватив, и нет уже спасения.

Спать бессмысленно. Поэтому Березин уезжает к себе на дачу — туда, где живёт понятный ему народ — ответственный комсомольский работник, дембель, спортсменка, студентка, тунеядец-музыкант и две набоковские школьницы, круглосуточно играющие в бадминтон с человеком по фамилии Фунтов. Березин иногда приходит к ним на огонёк и сидит, как патриарх, в окружении молодёжи. Со стороны он похож на освободителя Востока Федора Сухова во время посещения гарема.

Что бы там ни было, он любит своих соседей.

Ни один из них не видел живого иностранца.

И вот он едет туда в электричке, бережно прижимая велосипед коленом, чтобы промчаться последним летним ветром от станции к дачам, забывая случайные встречи.

15 ноября 2003

История про человека-извлекателя

Была особая порода людей, так или иначе связанная с Бомбой — лет сорок она жила особой жизнью, вне стиля страны. Вне времени и привычек других людей. Причём, раз окунувшись в эту масонскую причастность, уже невозможно было лишиться благ и льгот — вне зависимости от проступков.

Жил да был на свете Человек-извлекатель. За каким-то хуем (простите, дорогие дамы, но без этого слова никак не обойтись, потому что, понятно, что служить человеком-извлекателем за каким-то хером — невозможно, невозможно им состоять за каким-то хреном, нельзя этого делать за деньги или убеждения. Это можно сделать за каким-то хуем. Вероятно. Впрочем, сейчас станет ясно — почему).

Этот человек-извлекатель, после ядерного взрыва на казахском ядерном полигоне лез в подземную шахту, где это всё произошло и извлекал всякие образцы, может, отвинчивал от важных приборов особые измерительные гайки.

Хоть я тоже отдал дань физике, но эта часть истории приводила меня в нервный трепет.

— Да, — говорил Человек-извлекатель, — ощущение довольно странное. Будто выпил, и плывёшь через пластилиновый воздух. Волосы шевелятся — не на голове, а так — все маленькие волосики на теле.

За каким-то хуем он это делал. Несомненно.

Шли годы — этот человек стал устоем общества в своём знаменитом закрытом городке, где он жил. Теперь он уже реже ездил на полигон, а потом и вовсе всякие ядерные взрывы отменили. Он организовал местную ячейку общества «Память», стал казаком или даже предводителем казаков.

И вот в город привезли обретённые мощи Серафима Саровского, Вдоль дороги стояли, все в чёрном — памятливые казаки под командой бывшего Человека-извлекателя и держали оцепление.

Потом они охраняли храм, где находились мощи. В этот храм внезапно пролезло огромное количество бесноватых. Они лезли в него как в известном произведении Николая Васильевича Гоголя. Казаки в своих чёрных мундирах, взявшись за руки, заняли круговую оборону, и поняли, что вот это и есть край. Бесноватые выли и хрипели. Кто-то лаял. Рты мужчин и женщин сочились дрянью.

Человек-извлекатель вдруг оглох и ощутил вокруг себя густоту мягкого пластилина. Всё было так же, как во время его путешествий в жерло шахты после взрыва. Волосы зашуршали под одеждой.

Казаки не пили в храме, да это и было не нужно. На рассвете бесноватые схлынули, а казаки побрели по домам. У всех дрожали колени, и цвет их лиц был зелен.

Потом я наводил о нём справки, но пластилиновый туман дополз и до меня. Я даже не помню, рассказали ли мне, чем он сейчас занимается. Куда он делся, что делает.

Или это всё лишь приснилось мне?

17 ноября 2003

История про сообщающиеся сосуды

Сочетание «сообщающиеся сосуды» давно стало обиходным, он стёрто. Из него вытравлен смысл сообщения, а остался только призрак непонятного равенства и одинаковости. Между тем, из моего физического детства я вынес давний парадокс. Кажется, этот парадокс дарил читателю журнал «Квант» — впрочем, не помню.

Итак, есть несколько случаев, в которых жидкость в сообщающихся сосудах не находится на одном уровне

Во-первых, когда в одном из сосудов есть явление смачиваемости стенок, а в другом — нет — причём сечения их не велики — вариант — если близки к капиллярным (при различии диаметров капилляров).

Во-вторых, если поставить систему сосудов на центрифугу, причём по-разному установить центры сосудов по отношению к центру.

В-третьих, если в сосудах жидкость различна по составу и не успела перемешаться.

В-четвёртых, если один сосуд греть, а другой — морозить.

И сообщающиеся сосуды остаются тем, чем были не обиходным выражением, а загадочной связкой. В конечном итоге мужчина и женщина время от времени становятся сообщающимися сосудами, и этот момент у них главный. Они выясняют смачиваемость стенок, раскручиваются по отношению к центру масс, их жидкости различны по химическому составу, и они по-разному варьируют разницу температур.

Они экспериментируют постоянно.

19 ноября 2003

История про серп и молот

В серпе и молоте есть что-то улыбающееся, смешливое.

20 ноября 2003

История про серп и молот (по следам наших выступлений)

В серпе и молоте есть что-то улыбающееся, смешливое.

Это странный смайлик, причудливая рожица, на самом деле вторичен — в восемнадцатом, когда придумали нагрудный знак красноармейца, роль серпа исполнял плуг.

Так это и называлось — «марсова звезда с плугом и молотом». Пентаграмма, звезда, звёздочка, впрочем, прикатилась шестерёнкой давным-давно — ещё при Николае она явилась из Франции, прямой контрибуцией наполеоновских войн, ибо так французы отмечали командиров. Марсова звезда укоренилась на обшлагах и околышах округлыми лучами. Она была похожа на красную лилию-мартогон, из которой вылез маленький Марс. Лилия смотрела рогом вниз, точь-в-точь как греческая пентаграмма — поэтому убиваемые видели сверху два рога дьявола — вплоть до ордена "Красного знамени", на котором она семьдесят лет сохраняла это положение.

Но вот серпимолот появился позднее.

Кто придумал его — неизвестно — история хранит нестройный хор придушенных художников, Был ли это мирикуссник Чехонин, Камзолкин, или Пуни — непонятно.

Плуг — орудие земное, растущее из земли, как корешок, исчез через четыре года. Меч из герба, как известно по воспоминаниям Бонч-Бруевича, выкусил Ленин. Трио превратилось в дуэт образца двадцатого года. Но с тех пор серпимолот сохранил единственное число — и пошёл склоняться не как словосочетание, а как сиамская пара близнецов, склеенных посередине. На красное полотнище флага эта пара попала двумя годами раньше, чем на новые кокарды.

Серп, хоть и свистел подальше от земли чем плуг, но остался всё тем же Инь — пассивным и женским, он шмыгнул в руку колхозницы, Янь молота остался фрейдистским хреном в руках рабочего.

Но рабочий и колхозница держат в руках масонскую пару — молоток с мастерком.

Хлопотливые и наивные, ставшие персонажами анекдотов, масоны принесли в геральдику целый ящик инструментов — зубило духовного стремления, угольник точных параметров, лом сокрушающей воли, циркуль разума, мастерскую звезду опыта и знания, черпак братства и ватерпас судейского розлива.

Среди прочего там был молоток закона и структурный мастерок.

Молоток исполнял роль заседателя, стук его был колокольным звоном собрания, мастерок будто Троица, регулировал пространство и общество.

Вдвоём они склеивали всё той же сиамской парой пространство и время.

Вскоре мастерок изогнулся и заострил свой край, янь мёртво встал в пазы иня, и руки рабочего и колхозницы синхронно взлетели вверх.

И пошли писать губернии, префектуры и вилайеты, серпимолот легко рисуемый и трудно смываемый — вот он, гляди, улыбается за углом, на почтовом ящике, на стенке брандмауэра.

Вот он, похожий на удава, тянет нас к себе. И мы, помня об отчаянии и самопожертвовании наших ушастых сородичей, о мужестве их и героизме, о сжатых зубах связиста, через которые идёт сигнал, о муке запертых на стадионах и их раздавленных пальцах, о надежде на справедливость и мечте о большой пайке, молитвах о праведном и неправедном, улыбаемся ему в ответ.

21 ноября 2003

История про бубен и потенциального убийцу — (повтор по пожеланиям трудящихся)

Однажды я пошёл на одно мероприятие — всё там было странно и загадочно, откуда ни возьмись, лезли хамоватые ангелы с картонными крыльями, с визгом пробегали ряженые красноармейцы и всякие знаменитости говорили о высоком.

Потом подошёл ко мне знатный писатель Валерий Попов и взял меня за руку. Посмотрел на мою ладонь внимательно. Я сначала подумал, что он проверяет — мыл ли я руки перед фуршетом.

Потом Попов сказал:

— А вы можете, Володя, вот этой рукой убить человека?

— Могу, — злобно сказал я.

— Конечно! — ответил знатный писатель. — Очень хорошо! Это правильно!

Я несколько напрягся, но знатный писатель не сделал мне никаких конкретных предложений. Впрочем, все в этот вечер говорили исключительно о драках. В родном городе писателя Попова кто-то кого-то побил, причём узнать правду уже было решительно невозможно. И в другом городе-герое кто-то кого-то побил. И опять всё было как в известной исторической правде — то ли у него шубу украли, то ли он сам её спёр.

Я вот что скажу. Совершенно ошибочно мнение, что можно драться в пьяном виде. Надо драться на трезвую голову. На пьяную-то всякий горазд.

Впрочем, все свои мысли по этому поводу уже выражены в моей теоретической работе «В бубен!».

Вчера мне рассказали, что какой-то человек дал другому человеку в рыло. Эко невидаль! — подумал я, но мне тут же объяснили, что это произошло по политическим мотивам.

То есть в бубен настучали за либеральные ценности. Я, вообще-то, ни хрена не понимаю, что такое либеральные ценности, но начало мне показалось весьма обнадёживающим. Это здоровое явление — типа в бубен.

Потому как многие люди предпочитают злопыхать, ругаться, плеваться, злобу таить, носить камни в нижнем белье, дуться грызунами и гадить из-под всяких тишков. И общаться через периодическую печать.

Это — гадость и ворованный воздух. Про это уже написал один русский писатель так: «Большевиков ненавидели. Но не ненавистью в упор, когда ненавидящий хочет идти драться и убивать, а ненавистью трусливой, шипящей, из-за угла, из темноты. Ненавидели по ночам, засыпая в смутной тревоге, днём в ресторанах, читая газеты, в которых описывалось, как большевики стреляют из маузеров в затылки офицерам и банкирам и как в Москве торгуют лавочники лошадиным мясом, зараженным сапом. Ненавидели все купцы, банкиры, промышленники, адвокаты, актёры, домовладельцы, кокотки, члены государственного совета, инженеры, врачи и писатели»…

А тут всё правильно. Ну, правда, я по рассказам я сужу об этой истории, понимая, что рассказы и пересказы всё врут.

Я вообще человек буйный, к этому склоняют меня особенности биографии, непрекращающийся ремонт квартиры и то, что у меня кончаются деньги. Итак, если, типа, человек женщину обматерил в публичном месте — в бубен!

Или замахнулся — опять же в бубен!

Причём надо быть готовыми к тому, что и тебе нос расквасят, потечёт юшка. Ясен перец, лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день и проч., и проч.

За всё надо платить.

И всё на равных, как в старое время на мокром кафеле школьного сортира, когда свои и чужие стоят по стенкам. Никто не защищён, нет кольчуги под мундиром, и вы сошлись один на один.

В бубен! В бубен!

Сейчас расскажу мой частный взгляд на эти вещи. Если слово «оскорбить» здесь в кавычках, если буйствует задиристый гормон, то это действительно нехорошо. Гормон надо победить ручным или прочим способом, а неумеренную драчливось водными процедурами. Но если тебя действительно оскорбили, намеренно и гнусно — в бубен!

Если говорится гадость — в бубен!

Если твоей спутнице хамят — в бубен!

Это сдерживающий фактор, пробуждающий ответственность. Потому как в России дуэли запрещены, равно как и огнестрельного оружия у честных граждан мало.

Я расскажу историю из моего любимого писателя Вересаева. Он так пишет о жизни Дерптском, ныне Тартусском университете: «Был у нас студент-медик Юлиус Кан, немецкий еврей. Среднего роста, стройный красавец с огненными глазами, ловкий, как кошка и бешено смелый. Великолепно дрался на шпагах, метко стрелял из пистолета. Не спускал никому ничего и тотчас же вызывал на дуэль. Вскоре за ним утвердилась грозная слава, и корпоранты его начали бояться. По городу про него ходили совершенно легендарные рассказы. Однажды вечером, весною, шёл он с двумя товарищами-евреями мимо корпорантской «кнейпы» (пивной). За столиками сидели корпоранты и пили пиво. Увидели евреев. Один здоровенный фарбентрегер обозвал их жидами. Юлиус Кан бросился в гущу корпорантов и дал обидчику крепкую пощёчину. Студенты узнали его и растерялись Корпорант, получивший пощёчину, выхватил револьвер. Кан кинулся на него и вырвал револьвер, — тот побежал. Кан за ним. Корпорант торопливо стал спрашивать:

— Wie est dein Name?

Это значит, что он вызывает его на дуэль, — и с этого места все враждебные действия должны прекращаться. Кан схватил его за шиворот, стал бить рукояткой револьвера по шее и приговаривал:

— Моё имя — Юлиус Кан! Я живу на Марктштрассе, номер двадцать!.. Моё имя Кан!..».

Наверное, из этой длинной цитаты лучше понятно, что я имею в виду.

Но это моё частное мнение, и, более того, мне далеко до Железного Рыцаря печального образа и я не искореняю зло каждый день.

А так же часто прощаю, чего прощать не следовало бы.

Поэтому я сижу один в пустой квартире и ору, глядя в окно:

— В бубен! В бубен! В бубен!

21 ноября 2003

История про кришнаитов

Васильиваныч как-то пригласил нас на свой доклад в знаменитый академический институт.

Это был жутко знаменитый институт, весь он был увешан мемориальными досками в честь мёртвых диссидентов. Надо сказать, что меня туда ещё не сразу пустили — я мыкался по неправильным подъездам, где у меня норовили спросить документы, пока не попал в подъезд нужный, где вовсе ничего не спрашивали, где можно было бы расхитить всякий секрет, если бы его не расхитили ранее совершенно официально.

Это был настоящий умирающий институт. В конференц-зале перед вымирающими стариками и старухами, стоял унылый проповедник-кришнаит и комментировал не менее унылые рекламные фильмы, изготовленные самими кришнаитами на каком-то подпольном и подвальном оборудовании. Старики сидели и почёсывались, отчаянье и скука сразу охватили и меня. Я подсел к Васильивановичу, Хомяку и Жиду Ваське, что пришли туда заранее. Васильиванович отчего-то был с лыжными палками, Хомяк с монтировкой, а Жид Васька — с бутылкой водки.

Я сразу понял, что семинар обещает быть интересным, хотя старики же частью заснули, а частью уткнулись в свои блокноты с тараканьими следами формул.

На экране плясали всяко разные индусы — с той же эффективностью, с какой СССР пропагандировал свой строй в Африке. Старики, похожие на сухих птиц, время от времени просыпались и что-то спрашивали о Будде. Проповедник соглашался с ними, и голосом нищего из электрички рассказывал, что деление на касты противоречит ведическим принципам.

Повинуясь его знаку, красивая женщина дарила старичков и нас, к ним приравненным, ведической пахлавой.

Внезапно, как чёртик из пробирки, как дьявол из бутылки, выскочил молодой человек и объявил, что проповедника случайно недоповесили на Нюренбергском процессе. Это оказался Аспирант-экзорсист.

Мы переглянулись.

— Напрасно он торопится, — скорбно сказал Васильиваныч, — нечего поперёд батьки-то в пекло…

Хомяк сжал крепче монтировку, а Жид Васька отхлебнул водки.

Я вспомнил, что совершенно случайно захватил с собой накидной ключ — усладу и надежду сантехника. Аспирант-экзорсист продолжал изобличать Проповедника-кришнаита, впав в религиозный экстаз. Проповедник воспользовался этим и подкрался к нему сзади. Быстрым движением он прыгнул ему на плечи и скусил голову.

Тело Экзорсиста сделало ещё несколько пассов руками, обернулось к доске, провело мелом на ней непонятную черту.

— Ну, бля, началось, — выдохнул Хомяк и поднял над головой монтировку. Он был похож на какого-то брутального актёра фильмов Тарантино, и это нас сильно обнадёживало.

Ведическая женщина поползла на четвереньках к старикам из первого ряда. Они повизгивали и проднимали ноги, как делают это в поликлинике сидящие в медицинских очередях, когда рядом появляется уборщица с мокрой шваброй. Старухи в беретках как-то натопорщились и зашипели — стало понятно, что они не на нашей стороне.

Васильиванович, впрочем, оказался проворнее всех — он выцелил среди профессоров и академиков молодого кришнаита и метнул в него лыжную палку. Надетый на палку кришнаит вспыхнул вонючим нефтяным пламенем и пожух, как осенний лист.

— Именем Тейара де Шардена! — и Васильиванович принялся разить палкой подбегавших.

Хомяк лупил им по головам монтировкой, а Жид Васька прыскал им в рыла Святой Русской водкой за Двадцать Рублей.

— Ну что, будем ждать рассвета? — спросил я друзей в минутную паузу.

— Можно и не ждать, — заметил учёный Жид Васька. — Годится любой источник полного спектра.

— Мы не знаем этого — сурово прекратил споры Васильиванович — Это объективная реальность, существующая вне нас, независимо от нас и от наших знаний о ней.

Кадавры снова пошли в бой — среди стариков и старушек оказалось действительно много предварительно укушенных. Я лихо надел на одного портрет физика Вавилова и перекрестил обоих разводным ключом.

Васильиванович лихо работал палками, будто на лыжне, а Жид Васька был похож на гладильщика из китайской прачечной. Я отламывал подлокотники от кресел и вколачивал их в академиков-оборотней.

Каждый брал своим умением.

Дело-то в том, что Васильиванович был убеждённый атеист, Жид Васька, несмотря ни на что, католик, Хомяк — потомок муслимских уйгуров, а я держал Православную оборону.

— Кстати, — сказал Хомяк. — Мне не нравится, что ты называешь меня Хомяком. Наедине это простительно, но при людях не говори так, пожалуйста.

— Без базаров, — согласился я, — превращая в пыль какого-то зазевавшегося доктора.

— И меня не надо называть Жидом, — вмешался Жид Васька, — это мешает мне нравиться девушкам.

В этот момент престарелая девушка в беретике, на которую попала морось Настоящей русской Водки за Двадцать Рублей превратилась в пыль, даже не загоревшись.

Я и тут согласился — чего не сделаешь ради друзей, с которыми сражаешься спина к спине.

— Жалко зимой у нас рассветы поздние — сказал кто-то, тяжело дыша.

Я согласился — какие там источники света широкого спектра — у нас на Руси всё проще — рассвет и никаких гвоздей.

Мы притомились. Со стороны это напоминало уборку картофеля на поле, к чему нам было не привыкать. Но и силы врага иссякли

Только весело хохотал старичок-птица, которого доедал главный кришнаит. Мы насовали кришнаиту по самое не балуйся и оторвали его от старичка.

Старичок уполз на руках за кулису — ног у него, собственно, уже не было.

Хомяк отнял у меня накидной ключ и принялся лупить кришнаита, приговаривая:

— Почему ты не лысый, сука, почему?

Я пытался объяснить, что у кришнаитов это не обязательно, но было поздно. Мы оборвали главному кришнаиту лапки, как жуку и он издох.

Пришла охрана и робко постучала в двери — так мы поняли, что наступил рассвет.

— Нет, — заключил Васильиваныч, — в нашей науке налицо временный кризис. Нет молодой крови в наших академических институтах.

И мы согласившись с ним, поехали по домам.

22 ноября 2003

История про переводы, квартирмейстеров и Михаила Веллера

Благодаря e_dikiy я вспомнил давнюю историю.

Феномен Веллера меня занимал давно. Беда в том, что Веллер кроме того, как завистлив, так ещё и чудовищно необразован. Он всё время поучает и старается поймать коллег по цеху на деталях, а в том же «Ножике Серёжи Довлатова» вдруг пишет: «Хотелось пощелкать пистолетом и пострелять, но я был безоружен и нетрезв, а Кабаков подписывал номер: здесь с легким креном мы подошли к концу забористого бурбона “Катти Сарк”».

«Катти Сарк», бормочут возмущённые знатоки отнюдь не «забористый бурбон», а весьма мягкий скотч.

Но вот я нашёл другой хороший пример.

Сейчас я расскажу о нём подробно, и, по возможности осторожно.

Веллер начал говорить о морских историях, говорить с некоторым апломбом видевшего всё человека и с той интонацией, с которой он учил Довлатова сколько должно быть патронов в рожке автомата. Сам он написал несколько морских историй, и как знаток, учил Чуковского правилам перевода.

Поэтому я сейчас точно процитирую, как говорят юристы «в объёмах, оправданных целью» его историю, что называется «Квартирьер Сильвер».

Так, отечески похлопав Чуковского по плечу, Веллер делает лингвистическо-литературоведческое открытие и бежит дальше отряхивать пыль с чужих ушей и сбрасывать чужие лавры. Беда в другом — внимательный читатель тоже пользуется словарями.

Оригинал этого текста выглядит так: «Flint was cap'n; I was quartermaster, along of my timber leg. The same broadside I lost my leg, old Pew lost his deadlights».

Чуковский переводит это как «Нет, не я, — сказал Сильвер. — Капитаном был Флинт. А я был квартирмейстером, потому что у меня нога деревянная».

Делая шаг в сторону — мой перевод «Острова сокровищ» принадлежит перу Михаила Зенкевича, который был не хуй собачий, а один из немногих акмеистов. У Зенкевича должность Сильвера именуется «подштурман» — и это отчасти ключ к несложной загадке.

Дело в том, что не надо смотреть ни в какие немецкие словари. Можно посмотреть оригинальные и найти там слово quartermaster — со вменяемым объяснением: «abbr. QM 1. An officer responsible for the food, clothing, and equipment of troops. 2. A petty officer responsible for the steering of a ship. (The American Heritage® Dictionary of the English Language: Fourth Edition. 2000).

В американской литературе так и писали: «Около 12.30 8 марта 1862 года старшина-рулевой (quartermaster) «Конгресса» (Congress) повернулся к одному из офицеров, и…»

Не хочется английских словарей — так ведь тоже самое можно найти в гальперинском БАРСе.

Слов нет, Николай Корнеевич, мог употребить другой термин — по сути ведь, Флинт был заместителем капитана, старшим в команде, он и держал эту команду в кулаке — согласно своей должности. Не поймёшь, правда, какой из одноногого боец в абордажном бою.

Но Веллер, с упорством достойным лучшего применения, шелестит страницами немецкого словаря, делит слова пополам, соединяет их, ставит знак равенства между «четвертью» и «четвёртым» — ему что «четвертая палуба» или «четвертьпалуба», придумывает новую историю парусного флота, придумывает новую этимологию «командира (мастера) четвёртой палубы», назначает одноного Сильвера командиром абордажной команды…

Это феномен особого, упрощённого мировосприятия, очень агрессивного и такого же завистливого. Так рождаются мифы, что порицают историков за переписанные века, американских военных — за то, что держат под песком Невады летающую тарелку со всё ещё живым экипажем, а чекистов — за то, что они убили Есенина.

Только соратники Фоменко упрекали по большей части дохлых историков, тех средневековых переписчиков, что не могли ответить — а тут Веллер, плюнув в Чуковского побежал плеваться во вполне живых персонажей.

Нет, писателю позволено многое — можно смешать века, придумать не новые термины, а новые миры. Но вот хамить не надо.

Это как в случае с нерадивым студентом — либо он знает предмет блестяще и может позволить себе задирать преподавателя, либо он чувствует лакуны в знании — и не хамит.

Лучше, конечно, ни то, ни другое, а спокойный собственный путь — без соревнований с Вандербильдихой.

Но дело ещё в том, что Веллер — это пародия на русского писателя-проповедника, писателя-учителя. Он написал серию текстов, которые отдают не то дианетикой, не то рецептами Дейла Карнеги — как перестать беспокоиться и начать жить.

Лучший способ заработать миллион — это написать книгу о том, как заработать миллион.

Однако, не стоит автору книги «как заработать миллион» начинать думать, что он действительно может заработать миллион следуя написанному.

Один человек рассказывал, что видел Веллера в телевизоре. Веллер стоял на фоне каких-то архитектурных шедевров говорил о том, что Москва была, дескать, театроцентричным городом, а Ленинград — филармоноцентричным. Наблюдатель удивился и даже разволновался, и рассказал о своём впечатлении так:

«Потом последовал бородатый как Фидель Кастро анекдот о посещении Хачатуряном виллы Сальвадора Дали.

Зубр хорошо продаваемой на лотках дешевой беллетристики напомнил мне древнего эпического сказителя. Несчётное число этих сказителей паслось когда-то на том месте, где сейчас Европа. Они ходили с протянутой рукой от одного богатого хозяина к другому, совсем как Веллер, циркулирующий из Бруклина в Питер и обратно. Но это не главное. Важно то, что они всегда рассказывали давно известный всем сюжет. Это у них был такой способ преодоления собственной личности, которая мнилась вместилищем всяких там ненужных страстей. А чего, спрашивается, собрался преодолевать Веллер? Чтобы преодолеть что-то, надо, по меньшей мере, это что-то иметь. Кто-нибудь, кому делать нечего, мог бы заглянуть в альманах “Одиссей” за 1989–1990 гг. Там опубликовали полемику Баткина и Гуревича, развернувшуюся вокруг вопроса “была ли в средневековье индивидуальность?” Я бы их обоих, и Баткина, и Гуревича насильно за телевизор усадил смотреть, как Веллер в передаче “Легенды Невского проспекта” подражает средневековым бардам. Думаю, это зрелище их бы примирило.

Да полноте! Любой средневековый дундук рядом с Веллером смотрелся бы большим оригиналом. В бессмертной поэме Венедикта Ерофеева персонаж Вадим Тихонов, по свидетельству автора, путешествуя по Средней Азии, питался акынами и саксаулом. Акынами и впрямь можно питаться. А вы вот попробуйте, почитайте хотя бы туповато-героического “Роланда”, а потом постарайтесь проглотить эпические фантазии Веллера — и сразу сблюёте.

Веллер несъедобен как молочные сосиски из пищевого картона времен моего детства. До сих пор с содроганием вспоминаю их крахмальный привкус.

Представьте следующую картину.

Стареющий, то ли завмаг, то ли прораб, неприятным голосом озвучивает фельетонный компост, в котором замешаны натужные шутки в духе Регины Дубовицкой и афоризмы тридцатилетней давности. Мало того, он мотает головой как пони, причмокивает глотая слюну, дергается и жестикулирует, выбрасывая руки за пределы кадра, тем самым незаконно трансцендируя эпическое пространство. Как сказал бы бессмертный ослик Иа голосом артиста Гарина: “Зрелище жалкое, душераздирающее”. Юлия Стрижак, редактор программы, могла бы Веллеру осторожно намекнуть: “Сидите, мол, великий классик, аккуратно, не суетитесь…” Питер все-таки, а не Бруклин.

Такие вот у нас передачи. Реклама пива ПИТ несколько разгрузила душу, потому что вспомнилась чужая дурацкая шутка: ‘Пивовар Иван Таранов очень любил пиво ПИТ и жену соседа своего, помещика Козявкина. А когда выпивал пиво ПИТ, то и самого помещика Козявкина’. Потом я переключился на другой питерский канал ТНТ и посмотрел шоу Дмитрия Нагиева “Окна”».

Но у этого человека, живущего в Северной столице, своя оптика. У меня же совершенно чёткие претензии к текстам Веллера — их всего три: некомпетентность, агрессивность и хамоватый стиль. Похожий на ту самую учительскую интонацию карикатурного писателя-проповедника: «Послушайте ребята, что скажет старый дед».

Какое-то удивительное, самозабвенное враньё я то и дело обнаруживаю в текстах Веллера — или его обнаруживают другие люди. Вот о путешествии Алена Бомбара Веллер пишет следующее:

«Ален Бомбар в одиночку, в маленькой лодке, без пищи и пресной воды, пересек Атлантику. Пил морскую воду, ел рыбу. Хотел доказать, что «это возможно, а потерпевших кораблекрушение убивал просто страх.» Бросьте. Моряки всегда знали, что морскую воду пить нельзя. Бомбар угробил себе желудок, кишечник, почки. Все достижения медицины не помогли. Через 3 года он умер развалиной, в мучениях, это не очень известно». При этом любой желающий может узнать, что Ален Бомбар умер в в возрасте 80-ти лет в 2005 году. Удивительное враньё, абсолютно бессмысленное, саморазрушительное — и обречённое.

Будто в час перед концом.

Извините, если кого обидел.

23 ноября 2003

История про чужие сны

Собственных снов у меня не было, зато одна Интересная Дама рассказала сон, приснившийся ей на днях. Это был сон с моим участием.

В этом сне я жил в огромной квартире вместе с zurfreude.

В этой квартире ещё жила прорва народа. Например, жила там супружеская пара, похожая на образцовых чопорных англичан. Чуть в воздухе пахло скандалом, как они вставали и семенили прочь — в небытиё дальних комнат.

А скандалы в этой квартире были не редкость. Например, появились там и остались жить две барышни из рекрутерского агентства. Они искали человека для выполнения редких трюков (Интересная Дама замялась и пояснила: «Ну, не знаю — шевелить ушами, например»). Я сосватал барышням zurfreude. Они пришли и остались жить в этой квартире.

Одна из них была влюблена в какого-то негодяя, что жил там же, в комнате по соседству — он всячески тиранил её и унижал. Даже выпихнул из этой квартиры-ковчега на лестницу.

Девушка скреблась у двери, и Интересная Дама впустила её. Откуда-то Интересная дама знала, что девушка время от времени спит со мной.

— Зачем же вы это делаете? — поинтересовалась Интересная Дама, отпаивая девушку на кухне чаем.

— Для связей, для близости, ну и для секса… — отвечала та.

Интересная дама поморщилась, пересказывая это, и заметила: «Знаешь, мне в этот момент стало даже несколько обидно за тебя. Ишь, секс у неё на третьем месте».

Однако действие ширилось, всё новые и новые люди вовлекались в него. Например, zurfreude привёл какую-то нимфетку и предался с ней разврату прямо на глазах неудивлённой публики. Малолетняя дева, как креветка, жалко шевелила ногами в белых гольфах.

В этой странной квартире не утихал дебош, плескался фонтаном и полыхал как вечный огонь.

В конце концов, там устроили какой-то праздник.

— И ты, — говорила Интересная дама, — плясал голый на рояле. На белом рояле, принадлежащем zurfreude.

— На рояле? — переспросил я. — Я же тяжёлый.

— Вот именно, — ответила она. — От этой пляски у рояля подломились ножки. Кстати, когда ты плясал, у тебя стоял хуй.

Слышать это от Интересной Дамы, весьма положительной особы и матери семейства, было немного неловко.

— Хуй? — переспросил я.

— Да! Хуй! У тебя стоял хуй! Вот такой! — и она развела ладони сантиметров на тридцать.

Это меня немного обрадовало. Но не совсем.

— И что потом, — спросил я.

— Ты упал с рояля, и, кажется, осознал неправильность своего поведения. Неловко тебе было, и ты, как Мальчиш-Плохиш, которому буржуины не выдали обещанную корзину печенья и бочку варенья, крутил головой. Будто говорил: «Нехорошо получилось. Да и перед ребятами как-то неудобно».

Выслушав эту историю, и долго-долго потом пытаясь заснуть в электрическом поезде, я боялся, не придёт ли этот сон и ко мне.

Но сон не пришёл, и я решил, что, может быть, всё это было на самом деле. Только этого никто не помнит.

Так только, некоторые очевидцы. Но не я.

Извините, если кого обидел.

25 ноября 2003

История про фляги и аргоновую сварку

Хотел ещё раз сказать большое спасибо тем, кто поздравил меня с днём рождения. К сожалению, я сам плохо слежу за днями рождения людей, ведущих Живые Журналы. Это нехорошо, и нужно было бы конечно, находить специальные слова для поздравлений тех, кого я читаю, и тех, кто меня читает. Писать им всем оммажи и проч. и проч.

Я, к сожалению, этого никак не возьму в привычку — в чём и нужно повиниться.

А вот теперь я задам такой вопрос тем, кто меня читает. Ест ли в Москве какие мастерские, работающие с нержавеющей сталью? Тут вот в чём дело — у большей части человечества моя репутация — это репутация сильно пьющего человека. Поэтому мне дарят напитки и ёмкости для их хранения. И вот, сейчас мне подарили большую фляжку из нержавейки. Всё бы хорошо, да только в ней производственный дефект — дырочка в стыке — примерно 0,1 мм. Через неё (эту дырочку, я приобрёл ещё более алкоголическую репутацию — так как пах виски будто матрос.

Обращаться к дарителям я не хочу, чтобы их не расстраивать.

Так вот вопрос: как заварить эту дырочку? Сам я аргоновой сварки дома не держу, и вообще — стоит ли с этим связываться? Потому как внезапно выяснилось, что мой знакомый сварщик стал датишным евреем и покинул пределы Отечества.

Извините, если кого обидел.

02 декабря 2003

История про возвращённую прозу

Газданов очень интересный писатель.

Как писатель — он сплав традиций классической русской литературы и беллетристики. Он к тому же сплав Запада и Востока — осетин по рождению (по-осетински, впрочем, не говоривший) и имя его пишут по-разному — то Гайто, то Георгий. Он, эмигрировав юношей, вполне состоялся именно на французской земле.

Блестяще владевший французским языком, трудолюбивый, он стал настоящим «русским шофёром» — из тех, что описывает Хемингуэй. Кому что, а ночные дороги парижских шофёров — достойная книга. В литературе Газданов поднял себя сам — не диаспора, не литературный кружок, он сам сделал себя писателем. Девять романов, четыре десятка рассказов — жизнь решена и состоялась.

Пережив войну, он двадцать лет был сотрудником «Радио Свобода», парижским корреспондентом, а затем директором русской службы, чтобы умереть в Мюнхене в 1971 году.

Россия — Константинополь — Париж — Германия — Сен-Женевьев де Буа. Всё как у порядочных людей.

Особенность книг Газданова в том, что по его фамилии проходит особый водораздел — Газданов становится крайним общественно известным писателем. Его ровесник Борис Поплавский — импульсивный и безалаберный поэт и прозаик, умерший, как сказали бы сейчас, от передоза, в 1935-ом, — уже известен только специалистам. Этот в некотором смысле творческий антипод Газданова так же интересен, как и забыт.

Газданов оказался востребован оттого, что помимо литературных, есть и другие компоненты успеха. То самое высокое качество беллетристики, рассудочный и вкусный русский язык, радостный читателю. Экзистенциальность его прозы, что приближает его к Западу, и русская речь — след Востока.

Была и особая специфика судьбы — Газданов оказался своего рода «Белым Гайдаром» (Аркадий Голиков, кстати, младше его всего на полтора месяца). Газданов перед бегством армии в Константинополь успел повоевать с красными. В этой кровавой колбе родилось новое поколение русской литературы.

И ещё одно — этот писатель прожил долгую жизнь, что для писателя важно — эта максима работает и вне России.

Наконец, «паспортная» национальность — в Осетии он считается писателем национальным.

Но повышенный интерес к литературе эмиграции у филологов и литературоведов имеет оборотную сторону.

Это всё напоминало деятельность одной организации, что вывозила евреев из России на их историческую родину. Сначала с трудом вывезли правильных евреев, потом вывезли иных, потом правильные совсем закончились. Но организация уже разветвила руки своих региональных отделений, и ей не очень хотелось сократиться «за выполнением миссии». Поэтому она продолжала поставлять на землю Обетованную уже неправильных евреев, а потом и не евреев. То есть, посмотришь на него — чорт знает, что такое, не гарбуз и не репа. Непонятно что, но везти кого-то надо.

Так и литературоведы воспитанные восьмидесятыми, безумным спросом на возвращённую литературу, продолжали выдавать «на гора» всё новых и новых писателей, что легли в польскую, французскую, китайскую и американскую землю. Они извлекают из архивов рассказы и стихи, главным качеством которых привязка к диаспоре. Эти тексты прочтут только два раза — цитируя на докладе, второй раз, шевеля губами, пробормочет старушка-корректор, когда выйдет академический сборник тиражом в три сотни.

Газданов оказывается как бы на склоне холма, на гребне которого его признанные классики — Бунин да Набоков, а если сделать шаг дальше по склону холма русской эмигрантской литературы — нечитаемое, неразличимое. Не оттого, что уж так плохо писали, но оттого, что не нужно.

Нет загадочного «широкого» читателя у Бунина, что говорить о Терапиано и Фельзене.

Это напоминает ситуацию с проходным экзаменационным баллом в институт. И те, кто недобрал этих баллов, ничуть, может, и не хуже. Может, задатки их круче, чем у тех, кому вручили студенческий билет. Наверняка в каждом из непрошедших — свой огромный мир.

Но приняли не их, а других.

У Газданова этот балл проходной, необходимый для известности, был. Он — на грани, без запаса, но в основном списке.

02 декабря 2003

История про телефон

Должен сказать, что мой телефон съеден.

Поэтому, если вам от меня что-то нужно звоните мне домой или же подождите несколько дней. По той же причине я не знаю части ваших несохранённых телефонов.

Извините, если кого обидел.

04 декабря 2003

История про фантастическое у Газданова

Начать хорошо бы со следующей цитаты:

«Газданов, Гайто — собственно, Георгий Иванович Газданов (1903, Санкт-Петербург — 1971, Париж) — русский писатель-фантаст. Не окончил гимназию. Воевал в гражданскую войну на стороне белых с 1920, эмигрировал в Турцию, потом перебрался во Францию. Работал грузчиком, мойщиком паровозов, рабочим на автомобильном заводе, ночным таксистом. Учился в Сорбоннском ун-те, не закончил.

Начал печататься в 1926.

Газданов, Гайто //Энциклопедия фантастики: Кто есть кто /Под ред. Вл. Гакова. — Минск: ИКО "Галаксиас", 1995. С. 155.».

Собственно, это наглядная иллюстрация того механизма, которым описывается фантастика. Дело в том, что есть некоторый формальный признак, предъявив который как пропуск, можно зачислить Гайто Газданова в писатели-фантасты.

У него есть известный и хорошо описанный мотив двойничества, а так же картины антиутопии некоего Центрального Государства в «Возвращении Будды».

То есть, в текстах Газданова есть элемент фантастического.

В той же мере фантастом можно считать Бориса Поплавского, про которого Газданов говорил: "Он всегда казался иностранцем, куда бы ни попадал. Он всегда был точно возвращающимся из фантастического путешествия, точно входящим в комнату из недописанного романа Эдгара По».

Про двойничество, кстати, написано довольно много:

«Значительное место в творчестве Газданова занимает тема двойничества. Вполне осознанный характер выбора им этой темы показывает его программная статья «Заметки об Эдгаре По, Гоголе и Мопассане», в которой писатель, в частности, утверждал, что «фантастическое искусство существует как бы в тени смерти…» и что «почти все герои фантастической литературы и, уж конечно, все её авторы всегда ощущают рядом с собой чье-то другое существование. Даже тогда, когда они пишут не об этом, они не могут забыть о своих двойниках». (С. А. Кибальник. Поэтика потенциальной аллегоричности в «Призраке Александра Вольфа» // Дарьял, № 3, 2003».

Тут есть некая путаница, вызванная смешением фантастики как вида литературного творчества и бытования её творцов и читателей.

Теперь важное замечание — часто в фантасты пытаются записать всех великих писателей, кто употребил что-то мистическое или необычайное в своих текстах. В результате «фантастическое» находится не только у Булгакова, но и Свифта, Гоголя, Пелевина Гомера, Мильтона, и, разумеется, и Паниковского. Не говоря уж о Бабаевском — потому что мир его «Кавалера Золотой Звезды» заведомо фантастичен. Мы приходим к утверждению «литература = фантастика». Это заведомо непродуктивно, но выгода только лишь в том, чтобы встать под сень бюстов великих.

Сразу нужно сказать об определениях. Под фантастикой в данном контексте понимается корпус текстов, сложившийся в XX веке, корпус писателей, идентифицирующих себя с понятием «писатель-фантаст». Фантастика для меня также — пирамидальное сообщество из писателей, издателей, критиков, читателей.

Это, так сказать, базис. А в качестве надстройки — брэнд, то есть традиции, взращенные в послевоенное время. Итак: фантастика для меня совокупность текстов, писателей и сообщества.

В этом-то и парадокс современного (часто маргинального, самодеятельного) литературоведения, записывающего в фантасты Газданова. Логично было бы дополнить этот ряд Брюсовым или утопией Краснова. Роман последнего, кстати, при переиздании назван отчего-то «фэнтези».

Но при этом можно сделать другой, парадоксальный вывод — Газданов действительно фантаст — только на особом поле.

Кирилл Куталов, в частности, замечает:

Именно так — не только субъективная расплывчатость собственных очертаний, но и некоторые явления окружающего мира не позволяют герою увидеть себя как нечто цельное, законченное, хотя бы потенциально законченное, способное завершиться в некотором пределе. Одним из основных размывающих границы факторов в романе является постоянное разрушение такой, казалось бы, привычной оппозиции, как "истина-ложь" и родственной с ней "фантастическое-реальное". Граница между этими полярными понятиями в романе оказывается весьма неустойчивой. Ложь начинается с повседневных и не слишком опасных проявлений, таких как выдуманная профессиональным писателем история "стрелка" и развивается как своего рода автопародия в нерасчлененной речи "бывшего товарища по гимназии", умершего впоследствии от чахотки, в словах которого невозможно не только отделить ложь от правды, но и определить "где кончается его пьянство и где начинается его сумасшествие". Одним из характерных примеров подвижности границы между истинным и ложным является и история Щербакова, вся построенная на несоответствиях, между тем как для Газданова "подлинное" определяется, как правило, возможностью постановки явления в ряд ему тождественных. Щербаков "начинался в области фантазии и переходил в действительность, и в его существовании — для меня — был элемент роскошной абсурдности какого-нибудь персидского сказания". В самом деле — неестественно правильный, абсурдно книжный язык нищего (как русский, так и французский — на таких языках ни руские, ни французы не говорят), его речь "с удивительными интонациями уверенности в себе" вызывают сперва даже некоторое возмущение: "Никакой бродяга или нищий не должен был, не имел ни возможности, ни права говорить таким голосом". Но тем не менее все это происходит в действительности, так что вроде бы не должно вызывать удивления состояние героя — как можно гарантировать сохранность внутренних очертаний в мире, где никакие, даже, казалось бы, самые несомненные внешние границы не определены или постоянно нарушаются? В детективной истории с убийством Щербакова и поисками пропавшей статуэтки присутствует то же самое растворение границ между истиной и ложью — эти понятия лишаются какого бы то ни было онтологического содержания и представляются как зависящие от случайных обстоятельств. Истина — истина о герое, о человеке — не важна. Все, что важно — и герой романа отчетливо это говорит — лишь "слепая и неумолимая механика случая". Еще одно подтверждение расплывчатости окружающего мира, его податливости перед той или иной претендующей на истину интерпретацией выражено в приведенных почти полностью речах прокурора и защитника на суде над Амаром, при том, что сама истина, которую уже почти не пытается ухватить герой, проста, как истина царя Соломона — Амару суждено умереть. Очертания героя, как и очертания истины, размываются не только его внутренним состоянием, но и какой-то всеобщей виртуализацией якобы несомненных и основополагающих понятий».

Есть хороший эпиграф к дешифровке понятия «фантастическое» у Газданова — это цитата из него самого: «Последовательность событий во всякой человеческой жизни чудесна». Но, увы, она использована уже собственно как эпиграф к тексту Игоря Кузнецова «Прохладный снег. О подлинной реальности Мирчи Элиаде и Гайто Газданова».

Чудесное и фантастическое у Газданова — это бытовые чудеса — странные совпадения, превращение из зверя в человека в «Пробуждении», где психиатр говорит: «Для меня чудо, это не то, чего не может быть, а то, чего мы не можем постигнуть, так как не знаем ни его природы, ни тех законов, которые эту природу определяют. Но так или иначе, то, что произошло, это именно чудо, как бы это ни понимать».

05 декабря 2003

История про письмо от барышни

Мне пришло письмо. От барышни.

Письмо было довольно странное, и я сейчас перескажу наш диалог (потом будет понятно — зачем).

Тем более, что ничего интимного в этих письмах нет. Они скорее антиинтимны.

— Привет. Я хочу зарегестрироваться в ЖЖ, но не могу найти человека с кодом:(И вообще, не знаю, как это делается:(Объясните мне. или помогите… Пожааааалуйста. N.

— Скажите, N, кто вы и почему обратились с этим вопросом ко мне?

— Да я не только к вам обратилась… ко многим… у вас мыло было, вот и написала..

— Но это ведь такой интимный вопрос — код Живого Журнала! Это, практически как в масоны вступить. Или целоваться. Нет, это загадка — всё равно ничего не понятно. В мире несколько миллиардов e-mail адресов, не писали же вы по всем из них?

— Окей, поняла… интимный, так интимный… Я просто не знаю, к кому обратиться… А разве так сложно помочь человеку?

— Шутки в сторону. Просто по разным причинам я даю коды Живого Журнала друзьям или людям, которые мне чем-то интересны. Мы с вами обменялись несколькими письмами, и вы, прося об одолжении, начинаете говорить со мной так, будто это моя обязанность. Я думал, что вы там, типа, скажете, что вас интересует то-то, наши с вами интересы схожи, и давайте обсуждать это и это, а чтобы было проще — дайте код. Это я понимаю. А вы как-то странно требовательны. Но я напрасно начал учить вас жить — это совершенно не моё дело. Прошу прощения, кода я вам не дам. Но его получить несложно — можно зайти в комьюнити ру код (кажется), там время от времени валится халява. Это действительно несложно — людей много кроме меня.

Не дам я вам ничего.

Года полтора назад я получил такое же письмо «

Добрый вечер! У меня к вам просьба. Дело в том, что я уже давно очень хочу завести дневник на livejournal.com, но знакомых у меня там пока что нет, а заплатить я бы и рада, но российские кредитки они не принимают:(Не могли бы вы сказать мне account creation code? Пожалуйста!:)Заранее благодарю, ***»

Странного в нём было то, что загляни ко мне в инфо (там, где адрес) и поймёшь, что я бесштанный бесплатный человек, хрен без палочки. Откуда у меня код? И почему я? И кто это? Нет, я, конечно, рад девушке услужить, да нечем. Так что я остался в недоумении — а вдруг это шалость существа, избалованного всеобщим вниманием? (с) как бы Хармс… К тому же я свой код давно уже к тому времени отдал. У меня именно недоумение и возникло — ну, понимаю, с такой просьбой к Лейбову — он за весь Рунет в ответе. А мне отчего? И человек, главное, незнакомый. Я, конечно, отчасти дамский угодник, как и все старички, и написала бы барышня — Вова, я ваша навеки, и хотя вы меня не увидите никогда и не узнаете обо мне ничего в течение всей вашей жизни, но ваш образ… и проч., и проч.

А тут было как-то странно.

Так вот, что я скажу нынче — я ввергнул в хаотическое бытиё Живого Журнала всего нескольких своих друзей. Это люди очень хорошие и я их люблю. Многим их человеческим качествам я завидую. И как-то неловко мне было бы нарушать эту традицию.

Не говоря уж о том, что я считаю главной причиной будущей смерти репутации Живого Журнала его массовость.

Проект начнет пожирать сам себя — примерно через год-два. Живой Журнал развалится как открытое сообщество — примерно так же как это произошло с СССР. Ведь был простой способ уменьшить роль Коммунистической партии Советского Союза практически до нуля. Нужно только принять в ее ряды все население Земли. И тогда она начнет рассыпаться, делиться и множиться. Веник развалится на прутья, и потом они сломаются сами.

Да.

07 декабря 2003

История про выборы

Я бы на месте многих моих знакомых-писателей в Живые Журналы, стёр бы те записи, что они писали в ночь с воскресенья на понедельник.

Я ничего не стираю — наверное, это дисциплинирует.

09 декабря 2003

История про Газданова. Ещё одна

Однажды мне позвонил деятельный человек Нечипуренко. Он заговорщицки прошептал в трубку:

— У меня есть фотография надгробия писателя Газданова. Помести её в своей газете. По-моему, неплохо смотрится.

— Надгробия всегда хорошо смотрятся, — ответил я. — Гораздо лучше людей.

09 декабря 2003

История совсем не про это

Сегодня я, сделав доклад на конференции последним, будто залётчик, побрёл домой. Проходя мимо дома моего друга Жида Васьки, я решил заглянуть на огонёк. Оказалось, что у него уже давно сидят Хомяк и Лодочник. Только я сел за стол, как из тьмы и снега соткала Петя Берлиндт со своей женой. Слово за слово мы выяснили, что все сидящие за столом голосовали на давешних выборах за разные партии.

Только если вы думаете, что я что-то буду про это рассказывать, хрен вам, не дождётесь.

Я буду рассказывать про старика из кувшина.

Писатель Лагин получился путём простого сложения ЛАзарь + ГИНзбург. В этой жизни было много сложений и вычитаний.

Причём, если бы он написал только сценарий к мультипликационному фильму «Шпионские страсти», то его имя уже заслуживало бы упоминания. А ведь какой это был фильм — тонкий и стильный, не очень удобный официальному прокатчику, фильм, который с годами превратился из пародии в обличительный документ. В этом мультфильме взад-вперёд сновали остроносые шпионы на букву «Ш» и советские, на букву «С», контрразведчики с чугунными подбородками.

Домашний немой проектор стрекотал и плевался изображением на морщинистую простыню. Я смотрел этот мультфильм всегда по два раза — один раз обычным способом, а второй — когда отец включал немецкий проектор на обратную перемотку, и шпионы начинали ходить спиной и исправлять свои гадкие дела.

И это было счастье.

Потом металлические подбородки и носатые шпионы переселились с этого кинематографического целлулоида на глянцевые обложки масскульта.

У писателя Лагина была обыкновенная биография в необыкновенное время. Эта биография была вихревой. Эта биография — путь еврейского мальчика, которому шторм революции и Гражданской войны позволил вырваться из беспросветной нищеты, и стать тем, кем он стал — писателем, журналистом, сценаристом. Впрочем, место его рождения нельзя назвать захолустьем — это Витебск, город шагаловских коров, кривых домиков с покосившимися заборами — белорусская Одесса. Ему было за что биться в Гражданскую — сначала он вступил в ВКП(б), а уж потом, именно потом — в комсомол.

Это было поколение, беззаветно преданное революции — до хруста теменной кости, до тачки в колымских рудниках.

В Минске писатель Лагин, который не стал ещё писателем, учился в консерватории, в Москве — в будущем «Плехановском» (тогда это был Институт народного хозяйств имени К. Маркса), а потом в Институте красной профессуры.

Затем Лагин стал заместителем Кольцова в «Крокодиле», был он, между прочим, кандидат экономических наук и настоящий газетчик. То есть не просто администратор, а, на манер Кольцова, пишущий редактор.

В неудобные времена он сбежал от ареста на Север. Ему устроили командировку, и вот он сидел в Заполярье и, в свободное время писал не только о полярниках, но и историю о нескладном седобородом джинне.

Наконец, он дописал сказку о старике из кувшина. Эту история, как заводная игрушка, имела в себе золотой ключик. Всё дело в том, что Буратино у нас несравненно популярнее, чем Пиноккио. Точно так же старик Хоттабыч, окружённый пионерами, давно затмил для советского, а потом и российского читателя, Ф. Энсти — то есть Томаса Энсти Гатри. Этот англичанин давным-давно написал свой «Медный кувшин», со стариком, вылезающим из этого самого кувшина. Задолго до англичанина эту историю рассказали тысячи нищих в пыли восточных базаров и платных рассказчиков в харчевнях. Но англичанин всё-таки рассказал её по своему — в век огня и пара, под треск первых самодвижущихся экипажей. В лагинском же романе бестолковы волшебник попал в мир чудесных вещей, а в мир превращённых людей. И это подкосило волшебника бесповоротно.

Текст романа плавился как пластилин, писатель Лагин дописывал и переписывал его. Удивительно, что никому не пришло собрать все его редакции в одном томе и снабдить культурологическим комментарием. Британские империалисты сменялись американскими, менялась маркировка на плавучей мине, которую Хоттабыч принимал за место заточения своего непутёвого братца Омара, а в варианте 1955 года советский пионер попадал в Индию, и кочуя на слоне, повторял другое, не менее действенное политическое заклинание: «Руси хинди, бхай-бхай».

Некие талмудические евреи расшифровывали историю о старике из кувшина согласно формулам Каббалы и искали в ней следы витебских коров и отпечатки пальцев местного ребе.

Давно уже старик Хоттабыч превратился в бренд — можно надеяться, что от сети магазинов такого же названия что-то перепадает наследникам Лагина. Для нашего повествования важна не коммерческая судьба самого бренда, а то, что из книги и из фильма по сценарию Лагина в нашу речь вошли ключевые слова «трах-тибидох» (лишённые тогда всякого пневматическо-сексуального акцента), волоски из бороды, да и само слово «джинн» стало употребляться куда более по-домашнему.

Тогда, кстати, оно писалось с одной буквой «н» и никому не приходило в голову путать его с напитком.

Сама идеология этой книги связывалась с жизнью планеты причудливо — советский идеолог и ведомый им араб с ворохом возможностей для изменения мира — только вместо белой бороды у реального араба был чёрный нефтяной фонтан.

Потом писатель Лагин умер, написав много разного рода фантастических книг.

Старик Хоттабыч, по слухам, жив и увлекается радио.

О том, что стало с пионерами, я стараюсь не думать.

09 декабря 2003

История про писателя Драгунского

Судьба Виктора Драгунского причудлива — само место его рождения сейчас предмет зависти ныне для многих. Он родился в Нью-Йорке.

В СССР это было, скорее, неудобством.

Всё дело в том, что его семья бежала от погромов в Америку, а вернулась незадолго до войны, той ещё империалистической. Революция, снова война. Отец умер, отчим-комиссар умер от тифа, второй — отчим-актёр убедал куда-то. Нужда да завод. Москва да театр, учёба в мастерской Дикого, Театр Сатиры, концерты и снова война. Ополчение и фронтовые актёрские бригады.

Он был настоящим клоуном — целый год выступал в цирке. Потом Драгунский придумал пародийный театр, что-то вроде профессионального КВН’а. Во время всего этого были написаны фельетоны, сценки, даже несколько песен.

А писать прозу он стал очень поздно — в конце пятидесятых. Говорят, что сидел где-то на холодной даче думал как жить дальше. И начал писать «Денискины рассказы».

И вот, со стороны кажется, что он автор одной очень весёлой книги.

Это так часто кажется о людях разнообразных талантов. Один успех выпячивается, затмевает другие.

Суть в ином — Драгунский очень грустный писатель. Это у него, в цирковой повести «Сегодня и ежедневно» стучит головой о манеж сорвавшаяся гимнастка. Тук. Тук. И этот звук живёт в ушах рыжего клоуна вечно. Тук, тук — колотится мёртвая голова по манежу — и от этого не избавиться. И единственно, за что он держится в жизни, это мальчик у подъезда, что собрался на утренник и спрашивает, будет ли клоун. И клоун бормочет:

«Ах, вот оно что. Вы собрались на утренник, товарищ в кепке с козырьком набок? И вы, конечно, хотите увидеть тигра и Клоуна? Или слона и Клоуна? Или, на худой конец, собачек и Клоуна. Клоуна! Обязательно Клоуна!!! Ну, что ж, раз так, — я приду вовремя. Не беспокойся, не опоздаю. Можешь на меня положиться. Я сказал: — Конечно. Клоун будет. Он сказал: — А вы почему синий? — Чтобы смешней, — сказал я и выпучил глаза. — Я люблю клоунов, — сказал он благосклонно и рассмеялся. Он рассмеялся, мой маленький друг и хозяин, моя цель и оправдание, он рассмеялся, мой ценитель и зритель, и были видны его беззубые десны. Он рассмеялся, и мне стало легче».

Но клоун всё равно уезжает, и уже другим веселить этого — в кепке с козырьком. Это у Драгунского умирает почём зря народ на войне, потому как ополчение и звалось «народным ополчением».

Итак, он написал «Денискины рассказы», что по глупости считают весёлыми. Может быть, весёлыми их сделала советская кинематография, но, скорее всего — невнимательность. «Денискины рассказы» на самом деле даже не грустны, а страшны — во-первых, оттого что из другого века мы знаем, чем кончатся шестидесятые, как проржавеет надежда и вера этих лет, также сломается и исчезнет, как бесконечные социалистические трактора, самосвалы и экскаваторы. Во-вторых, оттого, что это настоящая литература, которая лезет тебе в сердце, копается там, шевелит, спазм перехватывает горло.

Совершенно непонятно, как живёт на свете сын писателя Драгунского, тот самый мальчик, чьим голосом говорил отец, и про которого, катающегося на велосипеде, сам непоименованный писатель в одном из рассказов говорит немного обидно:

А папа сказал:- Сидит довольно обезьяновато…

Ну, это понятно цирковая шутка такая. Обезьяновато, так обезьяновато — в цирке медведи вон на велосипедах ездят. И ничего.

Грустный цирк у него лезет изо всех щелей, цап — и схватит тебя за шкирку, только посыплются из мешков твои апельсины и йогурты.

Реальность пятидесятых-шестидесятых насыщена словами, утратившими своё значение. И это не только партийность времени, куда-то в историю провалились прежние кумиры.

Вот мальчик спел, спел громче всех.

— Слава Козловского, по крайней мере, ему не грозит, — отдуваясь, говорит учитель пения.

Нынешнему мальчику нужно объяснить, что это за слава. Козлов? Каких Козловских? Кто поёт громче меня?

Ботвинья? Да? Какой Ботвинник? Карандаш? А почему с большой буквы? Клоун, говорите?..

Как вода вымывает слабую породу из русла, время вымыло из жизни не только пионеров и пионервожатых, теряются запахи и цвета. Какие там игры в красных и белых? Какие общественные волнения при запуске Германа Титова?

Голодный год становится непонятным сочетанием, и уговоры родителей доесть лапшу, потому что бывало хуже, и нельзя в этом мире привыкать к существованию еды — вот эти уговоры сейчас кажутся пустой нотацией. Современные родители не могут апеллировать к своему голодному детству. Читать Драгунского сейчас — вроде как ходить по дому чудака-коллекционера, у которого на полках консервированный трамвайный звонок, коробки с настоящими цирковыми апельсинами, эталон ворсистой серой школьной формы и банка с арбузным запахом. Детям — любопытно, взрослым — грустно. И всё это написано с очень страшной отцовской любовью — с той беззащитной любовью, когда от ответной любви зависит вся жизнь. Хочется, чтобы сын скакал потому что ты мой папа, и чтобы рядом было легко молчать, и хрен это поймёшь, пока не станешь отцом сам.

Весь этот мир рухнул. Осталось только — «Он живой и светится», холодный свет крохотной жизни на ладони. Это последний рубеж.

Чёрт с ними, социалистическими самосвалами. Светляки куда-то подевались.

Извините, если кого обидел.

10 декабря 2003

История про писателя Гайдара. Первая

Писатель часто становится персонажем. Гайдар, как не крути, гений — оттого, что жизнь его превратилась в сюжет. Это случается с немногими писателями. Итак, он был злобный сумрачный гений.

И самый гениальный рассказ у него про военную тайну, в котором есть всё — войны, крымские татары-убийцы, сказки, правда и кривда, бесполая и бестелесная любовь. В этом, одном из самых известных рассказов Гайдара есть такое место, где «часовые закричали: — Это белые. И тотчас погас костёр, лязгнули расхваченные винтовки, а изменник Каплаухов тайно разорвал партийный билет. — Это беженцы… И тогда всем стало так радостно и смешно, что, наскоро расстреляв проклятого Каплаухова, вздули они яркие костры и весело пили чай, угощая хлебом беженских мальчишек и девочек, которые смотрели на них огромными доверчивыми глазами».

Я эту историю как-то рассказал при странных обстоятельствах, перед главными чиновниками Северной Осетии, а потом вылез я и рассказал, в частности, историю про Каплаухова. Оказалось, что они спали.

Но лучше я расскажу о другом мероприятии.

Мы с товарищем сидели на каком-то литературном собрании. Это было тягучее, как пастила, длинное мероприятие, удлинял которое линейный перевод и тяжелые умствования. Потом слово дали детективной писательнице, и она,

наклонив луковую свою голову, вдруг сказала, что нет у нас чёрного детективного романа, подобного французскому, где герой не знал бы за кого он — за тех или за этих, не знал бы кто он и что от него хотят.

Переглянувшись, мы выдохнули название этого романа.

Он, правда, не роман, а повесть у нас был — странный и страшный как морок, он был у нас. Вот цитата оттуда: «И опять, как когда-то раньше, непонятная тревога впорхнула в комнату, легко зашуршала крыльями, осторожно присела у моего изголовья и, в тон маятнику от часов, стала меня баюкать:

Ай-ай! Ти-ше! Слыш-шишь? Ти-ше!»…

И вот ты валишься вместе с героем в тихий омут безумия, потому что понимаешь, что жизнь пошла криво — уносится от тебя небо и воздух, но одновременно смотришь на себя со стороны — как толща воды покрывает твоё маленькое тело… Ты чувствуешь за собой вину, потому что государство устроено так, что ты всегда чувствуешь за собой вину, и, не умерев сразу, ты с каждым днём усугубляешь её. И вот ты, без лести преданный хрипишь о своих знамёнах пробитым горлом.

Герой, конечно, никакой барабанщик. Да и в пионерскую форму его наряжают враги. Его пионерских галстук — так же фальшив, как орден и мопровские значки его фальшивых друзей и родственников. Всё подмена, всё зыбко — куда страшнее, чем в незатейливой истории человека, попавшего в Матрицу. И ты всё время промахиваешься — в выборе друзей и в боязни врагов, те мечешься по дому, по городу, несёт тебя по стране.

Зло заводится в тебе как бы само по себе, шпион появляется в квартире так — от сырости. Будто следуя старинному рецепту, разбросать деньги и открыть дверь. И на третий, третий обязательно день — вот он, шпион, готов. Тут как тут.

Потом мальчик спрашивает человека в военной форме, откуда взялся его загадочный фальшивый дядя — «Человек усмехнулся. Он не ответил ничего, затянулся дымом из своей кривой трубки, сплюнул на траву и неторопливо показал рукой в ту сторону, куда плавно опускалось сейчас багровое вечернее солнце». Шпионы всегда приходят со стороны заката, оттуда, из Царства Мёртвых.

Но прежде, разрывая круг отчаяния, мальчик берётся за оружие. Он нарушает тишину, и, выстрелив три раза, наконец, попадает. Настоящий гражданин начинается только в тот момент, когда он убьёт врага.

Сам Гайдар как-то записал в дневнике: «Снились люди, убитые мной в детстве…».

Кстати, герой «Судьбы барабанщика» — человек без возраста. Он взрослый в детском теле. Он не меняется, а только искупает ошибки.

С самой «Судьбой барабанщика» связана особая история — она была написана в 1937 году, или, по крайней мере, не позже начала 1938-го. Её печатали в «Пионерской правде», но вдруг прекратили — и стало понятно, что в ночи подъедет за автором «эмка» и некоторые герои повести сгустятся в парадном. Но несколько разных механизмов работали одновременно, и вместо пули Гайдар получил орден.

Книгу напечатали, и мы узнали её мифологическую суть — такую же, как древние сюжеты. Это легенды не взятых крепостей, стоны детей, что вплетаются в повествование шелестящий шёпот, шипящий строй согласных. Вот он, в эпиграфе.

22 декабря 2003

История про писателя Гайдара. Вторая

Когда говорят об Аркадии Гайдаре, то в разговор, как волосы в суп, лезут его сын и внук, а с ними целый колтун литературных родственных связей — Бажов и Стругацкие. Это всё не нужно, и не имеет отношения к разбитым чашкам довоенной поры.

Другое дело, что жизнь Гайдара стала действительно сюжетом, в котором пресловутое командование полком в восемнадцать лет только эпизод. При этом это был действительно тяжёлый и страшный путь, с потерянной армией и вынужденной литературой.

Он был болен, тяжело болен психически.

Его много, долго и не очень успешно лечили. Горячечный бред дневников потом долго и усердно цитировали, когда пришло время зачистки пьедесталов. Никому из тех кто резво мешал «благодаря» и «вопреки» не приходило в голову, как сочетаются голубые чашки и порубанные хакассы, жизнь совсем хорошая и клаксонный крик чёрных воронов. И что они вообще как-то сочетаются.

22 декабря 2003

История про писателя Гайдара. Третья

Смерть героя всегда имеет каноническое описание — для Гайдара этих описаний нашлось два, не считая каких-то новооткрытых апокрифов. Один — неправдоподобно красив и повествует о какой-то стычке с немцами под Каневом, в которой Гайдар падает, сражённый пулей, успев крикнуть «В атаку!». Вторая версия скромнее — согласно ей писатель остался прикрывать отход товарищей и погиб.

И в эту смерть я верю, мне хочется в неё верить, потому что это настоящая писательская смерть. Не от апоплексического удара за жирным санаторным столом, не от своих же товарищей в застенке. На часах тридцать семь — и это смерть от врага, в тот момент когда мост взорван, ноги перебиты, а товарищи исчезают в лесу.

Чтобы принять такую смерть, надо упереть в склон сошки ручного пулемёта Дегтярёва образца двадцать седьмого года с пиратским раструбом дула и плоским блином магазина поверх ствола. Итак, Robert Jordan lay behind the tree, holding onto himself very carefully and delicately to keep his hands steady. He was waiting until the officer reached the sunlit place were the fist trees of the pine forest joined the green slope of the meadow. Не could feel his heart beating against the pine needle floor of the forest.

22 декабря 2003

История про Аркадия Гайдара. Четвёртая

А суть всех ипостасей писателя как раз в том, что сочетается всё — и сюжет личной жизни, и судьба, и ткань текста.

Труды и дни гайдаровских персонажей — это счастливая жизнь в аду, но это настоящее счастье. Герои его произносят свои речи, будто персонажи античной драмы, простые слова имеют особенный смысл, переворачивая страницы, ты умножаешь эти смыслы, будто движешься вокруг японского сада с камнями. Только камни ожили, вид их страшен, но надо смотреться в них, как в зеркало.

О происхождении его имени, которое принял на себя весь его род есть довольно много гипотез — во-первых, конечно гейдар-гайдар, шагающий впереди. Во-вторых, Голиков Аркадий из Арзамаса (вариант Гориков Аркадий д'Арзамас). В-третьих, украинская фамилия Гайдар, взятая в честь родственников с Украины. В четвёртых — слово «пастух», в-пятых — слово «где». Ряд непродуктивен, а спор бессмысленен. Пусть каждый вчитает нужное.

Если придерживаться классической версии — первой, то она от Хакасии ведёт нас к имени сына. Недаром он стал Тимуром, вслед сыну. Мальчик, что рисовал красные звёзды на заборах, имел сначала кличку Дункан. Но Дункан — имя странное для советского уха, оно отдаёт Жюль-Верном.

Тимур же имя особое, оно наполнено властью Востока, напоминает о жестоком хромом вожде, что правил Самаркандом, жёг Южную Русь, воевал Индию, Персию и Ближний Восток.

Может, и правда, Гайдар интуитивно хотел княжить ветром, подобно Унгерну — но на советский лад. Да, собственно, он и стал Унгерном. Всадником, что скачет впереди. Лишённый армии, он въезжает в город и проходит его насвозь. Отстранённый, отлучённый, разжалованный, беспартийный.

24 декабря 2003

История про пиратские песни

Надо сказать, что все поиски устроены так, что находишь всегда совсем не то, что собирался найти. Поэтому так хорошо отправится куда-нибудь за какой-то дрянью. Потому что есть надежда по дороге что-то полезное.

Есть такой распространённый литературный сюжет: герой отправляется в путешествие, лелея мысль о его побочной выгоде. Отчего-то большинство героев думают в этом случае о еде.

Мегре хочет устриц, звёздные странники мечтают попробовать мифических скруллей. В итоге случается шторм, или тонкая нефтяная плёнка преграждает путь к лакомству. Это вид рондо, возвращение к желанию.

Цели странствия меняются местами. А цель путешествия в литературе чрезвычайно странна.

Путешествующий с подорожной по казённой надобности, постоянно впутывается в побочный, обочинный сюжет. Двигающийся персонаж вступает в особые отношения с пространством, будто проводник, перемещающийся в магнитном поле.

Уже непонятно, где статор, где ротор, кто движется, а кто — нет, кто…

Герой, ухарем-купцом хвастающийся дома сувенирами, обнаруживает, что дорога забрала на память его детей. Коробейник пересматривает своё мировоззрение, огорчается и печально жуёт привезённый арбуз.

В этом, наверное, заключается соотношение способа и цели странствия.

Я всё это рассказываю к том, что рассуждая о Веллере и о странном его желании учить людей жизни, родственном какому-то странному сциентизму, я обнаружил много чего интересного.

Будто отправившись в странствие за одним, я обрёл другое.

Дело в том, что рассуждения о романе «Остров сокровищ», очень странной и страшной книге, которая более учебник протестанской этики чем сто томов партийный книжек Макса Вебера, неумолимо приводят к советскому фильму, что рассказывает нам эту историю словами адаптированного перевода Николая Чуковского. Там поётся знаменитая песня про пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Даже при всей советской адаптации этой песни (в переводе она встречается лишь в обрывках), от неё веяло чем-то настоящим, вневременным.

Оказалось, что существует несколько её вариантов — кстати песня хорошо представлена в Сети, даже, кажется, на сайте Ленского пароходства как караоке — видимо, для разучивания и совместного исполнения матросами. Понятно, о какой песне идёт речь — той, что в развалочку начиналась под музыку Николая Богословского, и слова Лебедева-Кумача казались взятыми из фильма о Докторе Айболите

Понятно было, что эти пятнадцать человек на сундук мертвеца кочевали из варианта в вариант и были не просто так упомянуты. Одна из версий рассказывала о пятнадцати пиратах, что собирались поднять бунт на корабле, были повязаны, высажены на необитаемый остров по названию Сундук мертвеца — с ожиданием немедленной поножовщины и людоедства. Однако, через несколько месяцев, на обратном пути, их бывшие подельники увидели пиратов, мирно жующих рачков и мидий.

То есть, они поступили куда моральней, чем участники горячо мной ненавидимой передачи про последнего героя, что исправно жуют друг друга в тени под бананами.

Собственно, есть и иная версия песни, что, собственно, называлась «Страсти по Билли Бонсу». «Ё-хо-хо» — суть не просто зачин, а ритмическое помощь вдоху-выдоху людей, работающих на вёслах.

А следующий за топонимикой Сундук Мертвеца был названием надстройки на кормовой палубе — dead man’s chest.

По этому поводу есть чудесный вариант этой песни, который найден нечаянной радостью и изумлением, вполне доказывая кривой смысл странствия, объясняя все труды и снимая упрёки в том, что я растрачиваю жизнь, стуча ночью по клавишам.

Вот он — итог скучного глупого анализа веллеровского текста, который стоило бы перечитать ещё пару мазохистических раз, чтобы найти эту песню, уткнутся в светящийся квадрат дырки в Сеть и запеть вполголоса:

25 декабря 2003

История про трёх капитанов. Часть первая

Собственно, они имели другие звания — но обо всем по порядку.

Дорога тяжела, а тяжелее — морская дорога. Ещё тяжелее дорога в местах вечной зимы.

Оставим в покое Южный Полюс и обратимся к Северному, тем местам, где название стороны света пишется с большой буквы и превратилось в географическое название.

Итак, мало того, что это движение на Север, но ещё и движение в прошлое.

Много лет подряд молодой капитан был таким же символом, каким сейчас стал молодой удачливый предприниматель. Никто, впрочем, не задаётся целью понять, из каких частей состоит этот символ.

Образ new russian включает в себя малиновый пиджак и телефон сотовой связи. Что же включает в себя образ мифологического капитана? Ботфорты, нет, ботфорты уже исчезли к тому времени в месте с брабантскими кружевами, осталось давно знакомое нам с детства:

«Над шкафом висел поясной портрет моряка с широким лбом, сжатыми челюстями и серыми живыми глазами».

Правильно — роман «Два капитана». Автор — Каверин. Школа. Список для внекласскного чтения.

26 декабря 2003

История про трёх капитанов. Часть вторая

Каверин писал: «Помимо наблюдений, воспоминаний, впечатлений, в мою книгу вошли исторические материалы, которые понадобились для образа капитана Татаринова. Для моего «старшего капитана» я воспользовался историей двух завоевателей Крайнего Севера — Седова и Брусилова. У первого я взял мужественный характер, чистоту мысли, ясность цели. У другого — фактическую историю его путешествия. Дрейф моей «Св. Марии» совершенно точно повторяет дрейф брусиловскрй «Св. Анны».

Итак, появляются два первых героя, но есть ещё и третий.

Три экспедиции отправились в 1912 году на Север, три судна начали своё путешествие — «Св. Анна», «Св. Фока» и «Геркулес». Три имени — Брусилов, Седов и Русанов. Лишь у одного из них — Седова — известна та дата, что пишется на могильном кресте справа от черточки, но и у него нет могилы.

Бог любит троицу, но судьба трех экспедиций была трагичной. Нет, и раньше смерть была членом экипажа судов в северных льдах. Семен Дежнев шёл к Анадырю его собственными словами так:

«А было нас на коче двадцать пять человек, и пошли мы все в гору, сами пути не знаем, холодны и голодны, наги и босы…» Один из наших героев — Владимир Русанов видел такую, едва ли не типичную картину: «На большом полуострове, оканчивающемся Чёрным мысом, образующим юго-западный конец Новой Земли, в безымянном, безвестном заливе я был привлечён тремя высокими, тёмными, наклонными столбами: оказалось, это были кресты. Страшные новоземельские бури уже давно сорвали их поперечные брусья, обломали верхушки и, как голодные звери, со всех сторон изгрызли дерево. А жаль — на этом дереве были надписи, вырезанные большими, глубокими славянскими буквами. Но теперь уже не разобрать ни имен, ни чисел, ни лет. Буря и годы навсегда унесли с собой мрачную тайну этих надгробных крестов. Сгнили и развалились избы, в которых жили, мучились и умирали эти безвестные северные герои. Ушел ли отсюда живым хоть один человек? Почему разбросаны черепа? Что это: песцы и медведи разрыли могилы? Или умерли все, а последние трупы так и остались непогребенными? Кто угадает? Старые повалившиеся кресты не хотят раскрыть свою тайну».

В девятнадцатом веке, когда движение к Северу, даже не к земле, а к математической точке стало родом спорта, а то и безумства.

26 декабря 2003

История про трёх капитанов. Часть третья

История освоения Севера напоминает трагический военный навал, когда бойцы лезут на пулемёт, слоями покрывая поле перед врагом. Вторая мировая война доказала действенность этой тактики. Так и капитаны ложась в лёд, растворяясь в белизне поднимали температуру местности на долю градуса.

В 1879 году американский офицер Де Лонг на шхуне «Жанетта» выходит из Берингова пролива, но корабль раздавлен льдами. Американцам удаётся на шлюпках добраться до маерика, но всё же большая часть экспедиции погибает от голода и холода в устье Лены в 1881 году.

1897 год. Швед Соломон Андрэ вместе с двумя товарищами летит к Северному полюсу на воздушном шаре «Орел». «Ничто не сломит наших крыльев», — произносит он перед стартом с Западного Шпицбергена. Почтовые голуби несут сообщения о благополучном полете, но через три дня из-за потери газа воздушный шар садится на лед. Аэронавты пускаются в путь к Земле Франца-Иосифа, но тщетно, они погибают от усталости и голода. Их тела были найдены на одном из островов только в 1930 году.

1909 год. Наконец, Роберт Пири достигает конца земной оси. Но карты Арктики всё равно приблизительны, норов ледяного пространствия не изучен.

Быт морских путешественников описывался так: «Много хороших вечеров провели мы внашем чистеньком ещё в то время салоне, у топившегося камина, за самоваром, за игрой в домино. Керосину тогда ещё было довольно, и наши лампы давали много света».

Во время плаванья Брусилова на судне происходит раскол. Часть экипажа осталась на корабле с Брусиловым, а часть, во главе со штурманом, решает идти пешком на Большую Землю. Сам штурман Альбанов пишет об этом восхитительным слогом с долгими периодами, которые выдают внутреннее напряжение:

«По выздоровлении лейтенанта Брусилова от его очень тяжелой и продолжительной болезни, на судне сложился такой уклад судовой жизни и взаимных отношений всего состава экспедиции, который, по моему мнению, не мог быть ни на одном судне, находящемся в тяжёлом полярном плавании. Так как во взглядах на этот вопрос мы разошлись с начальником экспедиции лейтенантом Брусиловым, то я и просил его освободить меня от исполнения обязанностей штурмана, на что лейтенант Брусилов после некоторого размышления и согласился, за что я ему очень благодарен».

В расставании было мало благости. Это был разрыв, а не прощание.

Если учесть, что Брусилов болел семь месяцев очень тяжело, превратился в скелет, обтянутой кожей, «причём выделялся каждый сустав», начал бояться дневного света, то ничего Гумилевского не было -

— всего этого не случилось.

26 декабря 2003

История про трёх капитанов. Часть четвёртая

Холод — самый основной мотив сотен полярных дневников. Один из прототипов героев Каверина пишет: «Лил проливной дождь и не было от него спасения. Скрыться было некуда. Тщетно мы пытались построить убежище из плавникового леса, который выброшен сюда морем в огромном количестве. Это не защитило нас от потоков воды. На нашу беду и лес настолько отсырел, что не удавалось развести костер. К счастью, у нас оказалась бутылка рома, поливая им колотые бревна, мы сначала заставили раздуться слабый огонь, а затем уже устроили настоящий пожар, нагромоздивши громадные брёвна друг на друга, так что никакой дождь не смог бы его погасить. Тем не менее, высушить платья нам не удалось. Обернувшись лицом к костру, мы предоставляли потокам дождя поливать наши спины».

Впрочем, это не единственный случай использования алкоголя не по назначению — потом, спустя много лет, папанинская четверка перегоняла коньяк в спирт, чтобы консервировать образцы арктической фауны.

Когда у моряков экспедиции Седова кончалось топливо, в топке паровой машины горели туши белых медведей, подстреленных на пути.

Главный закон путешествия был сродни законам физики — всё превратить в тепло. И все подчинено одной цели — дойти и выжить. Или просто выжить.

Каверин, прогуливаясь как-то с Николаем Васильевичем Пинегиным, другом Седова, «одним из тех, кто после гибели начальника привел корабль на Большую Землю», почувствовал, что у него мерзнут руки.

— Засуньте запазуху и приложите к голому телу»…

Это действенный совет — я сам им пользовался неоднократно.

26 декабря 2003

История про трёх капитанов. Часть пятая

Наследием правильных книг из нашего детства становится уважение к перемещению. Это неразлучная пара — перемещение и его описание. В одном из тех романов, где заглавие лучше всего остального, пегий пёс бежит краем моря своей дорогой, не размышляя о её правильности. Он думает о результате, и в отличие от путешественника, не ведёт путевых заметок. Со стороны кажется, что это именно берег Ледовитого океана. Но путешественнику важно не только куда, но и как. Путешественнику важна дорога, её запах и вкус.

Мы движемся, раздвигая воздух и воду, записываем происходящее. Всякий человек — путешественник. Вне зависимости от своего желания он движется, меняя хотя бы одну координату, он движется — вдоль оси времени.

Путешественник, пересекая линии магнитного поля земли, будто генератор — электрический ток, вырабатывает особую энергию странствий, которая сохраняется в путевых записках. Она живёт в них как электричество живёт в электролите аккумуляторов.

Нужно пространство, чтобы душа обрела свободу. Чтобы пёс освободился от своего хозяина, чтобы его бег стал осмысленен.

Целые системы дорожных символов спят, как семена, под слоем вечного снега. Их почти невозможно отыскать логически, это можно сделать только доверяя своему путевому собачьему чутью.

Взять ту же географическую карту. В начале прошлого века она была ещё не так счислена, и отнюдь не была сфотографирована. Именно персонаж Каверина, кстати, занимается среди прочих дел аэрофотосъёмкой, а его жена ищет полезные ископаемые при помощи авиации.

Самомнение путешественника было уязвлено в том момент, когда белое на карте превратилось именно в снег и лёд, неизвестность была исключена, шар был измерен и уплощен, повешен на стенки туристических агентств. Именно тогда родился арифмометр, начался хруст цифр.

Русский Север столетней давности времени — место окончательного уничтожения белых пятен на белом пространстве карты.

26 декабря 2003

История про трёх капитанов. Часть шестая

Итак, среди льда люди кормили пламень. Особый бог жил в машинном отделении.

Ему всё годилось в корм. Переборки судов ломались и шли туда же — в огненное окошечко машины. В конце плавания корабль, лишаясь палубы и надстроек, становился похож на большую лодку, странный ковчег непарных и немытых.

Вещи получали иные предназначения, из людей вытаивал, становился виден, загадочный нравственный стержень. Я представлял себе фигуру полярного капитана изо льда, в глубине которой темнеет этот металлический стержень, прямой и твёрдый как фрейдовский идеал, ничуть не тронутый ржавчиной. Настоящий Инвариант, религиозная сущность.

Теперь только два одиноких героя сидят там с красными чашками Нескафе и за неимением драконовой крови купаются в снегу.

26 декабря 2003

История про трёх капитанов. Часть седьмая

При этом в бескрайних пустынях, на островах и скалистых берегах Русского Севера путешественники встречались будто старые знакомые в московском метро. Нансен вместе со своим спутником — лейтенантом Иогансеном в 1885 году предпринял попытку достичь Северного Полюса на собаках. Они покинули борт дрейфующего во льдах судна «Фрам» и двинулись… «Фрам», кстати и означает «Вперёд» — и двинулись вперёд — на север.

Им пришлось повернуть назад, и когда они, усталые и грязные, брели по берегу пустынной Земли Франца-Иосифа навстречу ним вышел из-за поворота гладко выбритый человек в клетчатом костюме.

— Я англичанин Фредерик Джексон. А вы — не Нансен ли?

Так Нансен попадает домой — сокращая путь во много раз.

Точно так же двое других бредущих к югу людей — штурман Альбанов и матрос Конрад встречают потрепанного «Св. Фоку».

Их было четверо, но ещё двое не выходят к «Св. Фоке», стоящему у ледяного крошева. Двое сгинули в пресловутом белом безмолвии. Что с ними сталось — неизвестно.

А уже пустующий дом того самого Джексона сгорает в топке «Св. Фоки», приближая его к Большой Земле. Так деревянный быт англичанина помогает другим полярникам, на этот раз — русским.

Экспедиция, оставив своего начальника, в вечном северном уединении движется к дому.

По пути выясняется, что встречные рыбацкие шхуны сторонятся разбитого корабля.

Наконец, в разговоре с рыбаками, выясняется причина:

— Что нового?

— Да война.

— Какая ещё война?

— Да со всеми! Англичане воюют, германцы, французы…

— А мы?

— А как же-с, и мы воюем-с. Весь мир воюет.

Собственно, идёт четырнадцатый год.

Задолго до знаменитой папанинской дрейфующей станции капитаны начали пользоваться дрейфом — это делали живые и мёртвые. Летом 1884 года у южных берегов Гренландии были найдены вмерзшие в лед личные вещи с экспедиции Де Лонга. Вместе с льдиной доски, матросские штаны и несколько дневниковых листков совершили путешествие от одного края океана к другому. Явлением дрейфа воспользовался Нансен для своего блестящего путешествия на «Фраме».

И это движение льда — с востока на запад, к Гренландии, рождает одну из самых интересных гипотез о судьбе «Св. Анны». Можно представить себе, как льды выносят дрейфующее судно в Атлантику. А там уже во всю бушует война.

Судно Брусилова идёт под русским флагом, как раз там, где рыскают немецкие подводные лодки. Офицер-подводник ловит в перископ очертания шхуны, флаг, командует ко всплытию… Матросы ловят уже полуразбитый корабль в прицел палубной пушки…

Подводная лодка могла быть потом раздавлена английскими глубинными бомбами, могла дать течь, мало ли что могло случится потом, а последняя запись об экспедиции Брусилова, занесенная в корабельный журнал подлодки по-немецки: «Потоплено неизвестное судно» осталась на дне Атлантики.

Загадки, загадки сопровождают рассказ об этих трех людях. Только обломок дерева, вещь, чехол от ножа.

27 декабря 2003

История про трёх капитанов и путевые термины

Наши путешествия обрастают словами, как днище корабля обрастает ракушками. Время счищает их, как рабочие в доках. Однако ничто не исчезает бесследно. Путевые термины приклеиваются к нашей речи.

Они — будто случайная картина в вагонном окне — переезд, собака под дождём, женщина в оранжевой куртке, паровоз на запасном пути…

Мы проезжаем мимо путевого термина не задумываясь о его прошлом значении. Как не задумываемся о прежних маршрутах паровоза или не заметив заброшенной железнодорожной ветки. Бурьян, трухлявые шпалы, дорога в никуда.

Путевые термины бывают заброшенными как железнодорожные пути, они бывают высохшими и звонкими, как перевёрнутые старые лодки на берегу.

Иногда путевой термин остаётся на обочине, а иногда притворяется новым, будто переименованное судно.

Но стоит лишь поскрести свежую краску, как под ней обнаружатся буквы древнего шрифта, стоит выдвинуть нижний ящик комода, отгрести носки с трусами, как под истлевшими тряпками блеснёт медный бок старинной подзорной трубы.

Вот в знаменитом Civitas Solis, придуманном Кампанеллой, всё напоминает учебник по астрологии — то хороший аспект Юпитера, то благоприятный Дом, то генитура, то афеты, твёрдые знаки в Зодиаке, эксцентрики, эпициклы и многое другое.

Но есть в нём и звучное, похожее на заклинание слово альмукантарарат.

Это круг небесной сферы. Круг, параллельный горизонту. Круг, все точки которого имеют одинаковое зенитное расстояние.

То есть угловое расстояние от небесного солнца до светила. Он дополняет высоту светила до девяноста градусов и считается по дуге большого круга.

А слово «маточка» имеет множество значений — потому что корень его от жизни, её начала и продолжения, а навигация есть управление жизнью. Верные координаты есть спасение этой жизни. И среди прочих значений есть у этого слова и смысл компаса.

Итак, компас. Старинный компас, компас поморский. Коробочка величиной со спичечный коробок, что висела у кормщика на поясе в специальном мешочке. В центре этой деревянной или костяной коробочки болтался картушка с параллельными намагниченными иглами, что крепились внизу. Впрочем была ещё раньше матка-ветромёт — полуметровый диск, по краю которого высились 32 стержня различной высоты по числу румбов. Восемь высоких назывались «ветры», восемь средних — «межники», а шестнадцать остальных были «малыми палками».

Днём, когда поморские лодки качало Белое море, матка-ветромёт превращалась в солнечные часы, ночью поморы ловили в прицел ветромёта Полярную звезду.

Так, матка образца одиннадцатого века была первым пеленгатором.

С её помощью были картирована земля, покрытая холодным морем, справа от которой острова Новой Земли сдавливают пролив Маточкин шар.

И вот катятся загадочными хармсовскими шарами из книги Могил эти термины. Не дай Бог кому попробовать нас их лишить.

Три дня не проживёт.

27 декабря 2003

История про замполита (отвлекаясь от трёх капитанов)

Видел замполита проституток. Это была женщина лет тридцати — тридцати пяти в шубе.

Она заглянула мне в лицо и сказала:

— Хотите девушку? Секса? А меня?..

И я, разлучаясь с ней, удаляясь по улице, как новобранец от матери, так и не мог понять то перечисление — редукция это или усиление?

Извините, если кого обидел.

29 декабря 2003

История про трёх капитанов. Часть восьмая

Меня спросили, почему маточкин — шар.

Так вот, рассказываю. Шаром поморы называли пролив. причём даже залив, котопрый получается в результате прилива. В случае известного географического названия, впрочем, получается масло масляное, но к этому нам не привыкать.

Я теперь расскажу свою историю.

…У самой воды стоял Морской Волк. Я сразу понял, что это Морской Волк, даже Старый Морской Волк. На голове Старого Морского Волка была фуражка с немыслимой кокардой.

В руке он держал кривую морскую трубку и, время от времени затягиваясь, смотрел в хмурую даль.

— Хочешь стать таким же как я? — спросил меня Старый Морской Волк. — А хочешь выработать настоящую морскую походку?

Он прошёлся передо мной, и тут я заметил что силуэт его фигуры вписывается в квадрат. Морская походка заключалась в том, что Старый Морской Волк припадал сразу на обе ноги, причём припадал куда-то вбок, попеременно направо и налево.

— Конечно, хочу! — закричал я. — А ты научишь меня курить морскую трубку?

— Да. Пойдём со мной.

— А что это за катер? — спросил я его, чтобы поддержать разговор.

— Мудило! — натопорщился на меня Старый Морской Волк и прибавил уже поспокойнее:

— Сам ты… катер. Это малое судно. Мы туда и идём.

— Эй, на судне! — крикнул Старый Морской Волк.

На палубе появился толстый старик в кителе. По рукаву этого кителя, к самой шее старика, подпирая его стариковское горло, поднимался золотой шеврон.

Ясно, это был капитан.

Увидев моего спутника, старик в кителе с неожиданной легкостью соскочил на причал и стал медленно приближаться к нам, расставив руки.

Наконец они схватились, кряхтя, как дзюдоисты.

— Хо-хо! — крикнул мой провожатый.

— Старый хрен! — отвечал ему капитан.

— А это кто?

— Он — специалист, — солидно отрекомендовал меня Старый Морской Волк.

— Ну, тогда он нам рацию починит.

Сердце моё обмерло.

Как жениха к невесте, меня подвели к месторасположению хитрого аппарата. Я выгнал всех из закутка радиста. Радист, кстати, был в запое на берегу. Итак, я выгнал всех из закутка и закрыл дверь. Я всего один раз имел дело с рацией. То была знаменитая «Ангара» — подруга геологов, и использовал я её тогда как неудобную подушку под голову.

И ещё я понял, что сейчас меня будут бить.

Был в моем детстве один такой человек. Он обитал в Смоленском гастрономе около того прилавка, где существовал отдел вин и коньяков.

Человек этот собирал себе компанию, покупал вместе с ней в складчину бутылку и произносил, обтирая грязной ладонью горлышко:

— Позвольте мне как бывшему интеллигентному человеку выпить первым.

Ему позволяли. Тогда он подносил бутылку к губам подобно горнисту и в одно дыхание выпивал её всю. Потом снимал очки, аккуратно складывал их и говорил:

— Бейте!

Но у меня не было даже очков.

Справившись с головокружением, я всё же дунул на отвертку и снял заднюю крышку с надписью «Блок питания».

Первое, что я увидел, был крохотный проводничок, отпаявшийся от клеммы.

Я зачистил его и, вместо того, чтобы припаять просто обмотал вокруг контакта.

Рация захрипела. Я повернул ручку настройки. Тогда рация внятно сказала бесстрастным голосом:

— … и письма ваши получил. Получил. Привет тётке. Повторяю: Привет тётке. Конец.

Всё умолкло.

Я привинтил крышку обратно и закурил. Руки у меня дрожали, а сердце выпрыгивало из груди. Через полчаса я позвал капитана. Он заворожённо вслушивался в музыку сфер, а потом молча пожал мне руку.

Вечером мы снялись с якоря.

Снялись с якоря… Разве так это называется?!

Я ждал, ходил взад и вперёд, но вот наконец задёргала, застучала машина, будто кто-то там, внизу, зашуровал огромной кочергой, в такт этому стуку задрожала палуба, заполоскал на гафеле бывший гордый флаг Российской Федерации, а ныне вылинявший розовый прямоугольник с тёмной полосой по краю…

И я представил себе эту землю и море всё, целиком, с островом Моржовец, с какой-то деревней Нижний Маркомус, со всем пространством от Белого моря до Шпицбергена, от Баренцева моря до моря Лаптевых, с мысом Желания, вылезающим на самую рамку карты, с проливом Карские ворота — по интенсивности движения напоминающим улицу Горького, с полуостровами и островами, городами и железными дорогами, областями, республиками и национальными округами…

Мы снялись с якоря и мимо раздвигающихся берегов пошли в Белое море.

Извините, если кого обидел.

31 декабря 2003

История про Новый год

А у нас снежок пошёл.

Всех с праздником. И пусть никто не заснёт сегодня со слезами на глазах.

Извините, если кого обидел.

31 декабря 2003