Живой Журнал. Публикации 2001-2006

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном

Началась эта история с того, что ко мне пришел старый друг, боцман Наливайко.

Он явился как всегда без предупреждения, сразу наполнив дом запахами настоящего морского волка. Это был крепких дух трубочного табака «Казбек», кубинского рома, водорослей и тины.

Боцман Наливайко бесцеремонно прошёлся по комнатам и сел на мой письменный стол.

— Что это ты читаешь? — спросил он меня.

— Читаю замечательную книгу «Детские губы багрового внука», — отвечал я ему.

— Всё это чепуха. Тебе следует ждать гостей, — назидательно сказал старый боцман.

И правда, в дверь тут же позвонили.

На пороге стоял молодой человек с подозрительной трубой. Кроме трубы, в его руках была огромная шляпа с обвисшими широкими полями.

— Кондратий Рылеев, — представился он. — Однофамилец.

Я понял, что ветер странствий подул в мои паруса. Мальчишеская дружба неразменна, и всё такое. Я понял, что надо искать сокровища и вешать мерзавцев на реях.

— Нет, — заявил боцман Наливайко. — Мы отправимся за Золотым Сруном.

Мы пройдём через моря и океаны и Золотой Срун, что сидит в горах Ставриды исполнит наше желание.

— Я дико извиняюсь, — перебил его Рылеев, — одно?

— Что?

— Одно желание? На всех?

— Нет, каждому.

— Это меняет дело.

Было понятно, что теперь дело за тем, чтобы найти хорошего капитана.

Извините, если кого обидел.

01 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (II)

И мы начали искать капитана.

— Нам нужно искать одноногого капитана, так написано в книге предсказаний.

— А может, нужно искать капитана, которому нужно дать пятнадцать лет? — ехидно спросил боцман Наливайко.

— Нет, — возразил я. — Нужно искать капитана с грантом. Ну, в худшем случае, с детьми.

Мы долго шатались по улицам, согреваясь ямайским ромом в подъездах. Частые стычки с подъездными пиратами вконец утомили будущий экипаж.

Наконец, уже совершенно отчаявшись, мы обнаружили, что пьём кубинский ром (заменивший нам выпитый ямайский) напротив двери, на которой была нарисована лодка под парусом. В лодке была изображена женщина с огромной грудью и русалочьим хвостом.

Аккуратно поставив недопитую бутылку на лестницу, мы позвонили в звонок. Ответа не было. Тогда Наливайко поднял глаза к потолку увидел позеленевший колокол. Мы снова подняли бутылку, и, опорожнив её, кинули в колокол.

Бутылка с дребезгом разбилась.

— Эх, пробили мы склянки, — зачарованно произнёс боцман Наливайко.

Но дверь вдруг отворилась.

На пороге стоял человек, стоявший на одной ноге. Лишь спустя некоторое время мы поняли в чем дело — у человека был всего один шлёпанец.

Его поджатая нога была босая, и человек выразительно шевелил пальцами.

— Давно вы потеряли ваш сандалий? — вежливо осведомился Кондратий Рылеев.

— В юности, — устало ответил человек. — Я ищу его давным-давно и даже стал для этого капитаном дальнего плавания. Я искал свой тапочек на Северном полюсе и на Южном, на Западном и Восточном, в горшках с медом и в бочках из-под солярки, я ремонтировал земную ось, обнаружил смысл жизни, открыл подводные философские камни, но моего тапочка нигде нет.

Пройдёмте! То есть — проходите.

Мы прошли, и с тех пор стали неразлучны.

Извините, если кого обидел.

01 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (III)

Однажды, плавая в бассейне, мы снова вернулись к теме дальних странствий.

— Теперь нам нужен человек, хорошо знающий южные и северные моря, — сказал Боцман Наливайко. — Я, впрочем, хорошо знаю западные, а наш капитан — восточные, но всё равно, без лоцмана нам не обойтись.

— С этим проблем не будет, — заявил Кондратий и исчез.

На следующий день он явился в окружении толпы плохо одетых людей. Все они оказались Лоцманами.

Что бы не обидеть никого, мы выбрали человека с наколотым на лбу якорем.

— Где вы, Кондратий, их всех нашли? — осведомился капитан.

— Не было ничего проще. Я явился в портовый кабачок «Корабль Чудаков» и спросил присутствующих, не побоится ли кто из них отправится на поиски Золотого Сруна.

Потом я осведомился, не знаком ли кто из этих джентельменов с гидрографией южных морей и с орографией северных.

Все как один, оказались знатоками если не одного, так другого. Оставалось лишь привести их к вам.

— Откуда будете, сэр? — вежливо спросил будущего члена команды боцман Наливайко.

— Меня зовут Егоров, — представился тот. — Вообще-то я писатель, но море люблю с детства и поэтому написал несколько книг: «Дети капитана Флинта» и «Жизнь и невероятные приключения Робина с кукурузой, моряка из Лиепаи».

— Вы знаете Робина с Кукурузой? — оживился капитан.

— Как свои пять пальцев.

— Берём вас лоцманом.

— А боцманом нельзя?

— Боцман уже есть, — сказал, помрачнев, боцман Наливайко.

Извините, если кого обидел.

01 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (IV)

Сидя на парапете набережной и болтая ногами, мы разглядывали корабли. Выбрав понравившийся, мы решили, что за Золотым Сруном нужно отправится именно на нём.

Он был огромен и похож на тот титановый корабль, который так часто теперь показывают в кинематографической хронике. На нём могло поместиться целых двадцать человек, а двое из них, обнявшись на носу, кажется, тренировались, кто дальше плюнет.

Прежде, чем сообщить о нашем намерении сторожу, мирно спавшему на кнехте рядом со сходнями, мы задумались о том, как назвать корабль. (Пользоваться прежним названием нам не приходило в голову).

Собственно, кофейный клипер, стоявший перед нами, назывался «Победа».

— Назовем наш корабль «Марго», — предложил я.

— Это неудобно, — заявил капитан. — Тогда нас станут называть маргонафтами.

— Если мы назовем наш корабль «Алко», будет ещё неудобнее, — возразил я, и все со мной согласились.

Но, подумав, мы решили, что неудобно делать другие вещи — спать на потолке и совать зонтики куда не попадя. И остановились на гордом имени «Алко».

Тогда мы хором запели отрядную песню:

После этого мы перекрасили часть корабля, а сторож по случайности упал в воду. Мы были душой с ним, но он куда-то подевался.

К сожалению, у нас было недостаточно времени, чтобы выяснить, чей это корабль, и мы просто оставили записку на причале, придавив её пустой бутылкой.

Извините, если кого обидел.

02 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (V)

На следующее утро мы отправились в наше путешествие. Нас провожал весь город. Голосили бабы, мужики сурово пили водку на причале.

Мы погрузили несколько ящиков земфиры, коробку из-под Маточного Молока, что вручил нам Пасечник.

Шли дни и года. Лоцман у нас оказался неважный. Он путался в картах, сдавал не в такт, иногда передёргивал и от обиды лез в гору.

Однажды он запутался в параллелях и пришлось долго его выпутывать.

Зато он знал красивое слово альмукантарант, которое он прочитал в книге итальянского монаха Томаса Компанейского «Profanus in Civitas Solis» — звучное, похожее на заклинание слово альмукантарант.

Альмукантарант злобным гномом, что дополнял высоту градусами. Впрочем, гномы, по слухам любят градусы безо всяких дополнений.

Мы мало что поняли из этих объяснений. Я лично не очень доверял писаниям Компанейского. «Незнайка в Городе Солнца», написанный Кампанейским давным-давно, сначала на итальянском языке, был просто учебником по астрологии. Но когда лоцман Егоров рассказал нам о своих поисках забытых путевых терминов, которые он вёл всю свою жизнь, я проникся смыслом жизни этого человека. Собственно, он объяснил нам, что поиски Золотого Сруна его самого интересуют мало, а вот поискам камбузов и нактоузов он мог отдаться за так. В смысле — за умеренную плату.

Вот что говорил наш лоцман:

— Наши путешествия обрастают словами, будто наши долги процентами — никто не помнит, что было на самом деле и не знает, было ли что-то на самом деле. А опыт путешественника говорит нам, что самые бредовые россказни предваряются словами «на самом деле»…

Все имена перевраны, и неизвестно, как называют селениты море Дождей. Мы не знаем, зачем пустились в путь и даже не уверены в том, как нас зовут. Меня вот зовут…

В этот момент Егоров застеснялся и прекратил дозволенные речи.

Мы даже прослезились от такого поэтичного рассказа и не заметили, как оказались в опасном месте.

Извините, если кого обидел.

03 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (VI)

Мы даже прослезились от такого поэтичного рассказа и не заметили, как оказались в опасном месте.

Очнулись от страшного крика носоглоточного:

— Вилы! Вилы! Нам — вилы! — кричал он.

И, правда — перед нами были подводные Вилы.

Жители Вил злобно смотрели на нас из-под воды. Они были увешаны золотыми цепями, снятыми с погибших пиратских кораблей. Эти подводные обитатели, как известно, весьма мобильны и в случае раздражения принимают малиновую окраску. И, действительно, море вокруг нас приняло интенсивный бурый цвет.

Кондратий Рылеев затрясся, лоцман Егоров сжался, капитан — побелел, но держался мужественно.

Один Наливайко не растерялся и сразу предпринял активные действия.

Он вывернул карманы и начал прохаживаться по палубе. Жители Вил высовывались из воды и тщательно рассматривали карманы боцмана. Поняв в чём дело, мы тоже присоединились к боцману и принялись показывать их содержимое. Содержимого, впрочем, не было.

Внезапно море очистилось и снова приняло загадочный цвет морской волны.

Мы поняли, что путь свободен.

Извините, если кого обидел.

03 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (VII)

К нам на рею сел Буревестник. Он был длинный и тонкий, похожий на кнут Гамсуна или на критика Баритонского.

— Добра не жди, — сказал Рылеев и, хватив себя за волосы, побелел.

— Никогда не любил эти хламиды-монады, — сказал я.

— Чую, скоро грянет буря, — сказал капитан.

— Я знаю, в чём тут дело, — сказал лоцман Егоров. — Глядите!

Там куда он показывал, в дохлой зыби вод, виднелась маленькая лодочка с каким-то уродом.

— Это — кадавр Клебанов, — пояснил наш лоцман, — одно из самых страшных созданий Просперо Мериме, который заманивает путешественников в свой Замок Нравственных Иллюзий.

Оказалось, неподалёку находится остров, на котором живёт великий волшебник Просперо Мериме, который при помощи волшебных книг населил свой остров диковинными существами, а сам, пользуясь магическими заклинаниями, взял в жёны работницу табачной фабрики.

— И что теперь, — спросили мы хором. — Что мы должны делать?

— Сам не знаю, — отвечал Егоров. — Просперо Мериме любит зазывать на свой остров путешественников и душить их своими трагедиями по углам. Он считает, что его комнаты чрезвычайно оживляют мумии путешественников, красиво расставленные по углам.

— Пожалуй, у нас крупные неприятности, — заметил капитан. — Я вижу только один выход. Нужно отдать ему наш жребий.

— Но у нас нет другого жребия! — возмутилась команда.

— Да и хер с ним! — отвечал капитан. — Я ни разу не кидал жребий, нужно же когда-то попробовать.

На том и порешили. Из каюты капитана с великими предосторожностями вытащили ящик со Жребием. Он мирно покоился внутри ящика, завёрнутый в мягкую фланель.

Мы с трудом перевалили его за борт.

Жребий был брошен и тяжело булькнул, уходя под воду.

И всё изменилось.

В этот же момент подул страшный ветер, природа нахмурилась, набухла, надулась и насуропилась.

С одной стороны «Алко» начал удаляться от острова, с другой стороны, нам не очень нравилось, какой ценой мы этого достигли.

Разразилась страшная буря, спички ломались как мачты и было совершенно невозможно прикурить. Морские гады высовывали свои рыла прямо в кают-компанию, Кондратий опять подрался с Рылеевым.

Один Буревестник, перелетев в лодку и сидя на плече Клебанова, мрачно хохотал в отдалении. Буря ширилась и множилась, и мы были этим несколько озабочены. Так продолжалось лет семь или восемь — не больше.

Извините, если кого обидел.

04 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (VIII)

Но после бури, затеянной Просперо Мериме, мы всё же потеряли ориентировку.

— Что мы поставим на карту, — спросил капитан.

Мы заявили, что можем поставить на карту многое. И все зашарили по карманам.

Капитан вынес карту на свежий воздух. В итоге на неё были поставлены две бутылки рома, перочинный нож и пепельница. Для того, чтобы обнаружить ориентировку, нужно было сделать что-то ещё.

Тогда Кондратий Рылеев хватил себя по спине, и от этого сразу вспомнил о коробке из-под Маточного Молока.

Там, вместо молока лежала Матка. Слово это, впрочем, имеет множество значений — потому что корень его от жизни, её начала и продолжения, а навигация есть управление жизнью. Верные координаты есть спасение этой жизни. И среди прочих значений есть у этого слова и смысл компаса.

Кондратий достал из коробки другую, размером поменьше, из неё третью, потом четвёртую…. Наконец, в его руках очутилась коробочка величиной со спичечный коробок, в центре этой деревянной или костяной коробочки болталась что-то, похожее на муху.

Он прицелился, муха шевельнула лапкой, и сразу же нас окутало облако правильной ориентировки.

Мы тут же увидели огромный Шар, высившийся над спокойным морем.

— Что и требовалось доказать, — сказал Кондратий Рылеев. — Матка всегда тяготеет к шару. По крайней мере, мы теперь знаем, где находимся.

Лоцман Егоров, впрочем, не выказал особой радости.

— Это не шар, — с некоторым ужасом выдохнул он. — Это яйцо Алканоста. Именно поэтому и кончилась буря. Да. Примета такая.

Мы согласились с ним, что бывают странные сближения, но, тем не менее, нам чужие яйца ни к чему, сближаться с ними без надобности, а пугаться оттого не стоит.

Извините, если кого обидел.

04 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (IX)

Вскоре мы увидели извилистую линию берега. Пахло пустыней и местными жителями.

Чтобы пополнить запасы Того и Сего, а так же обменять на стеклянные бусы что-нибудь полезное, мы бросили якорь ввиду огромной толпы аборигенов.

Действительно, горланя и распевая похабные песни, на берегу шумели местные жители, тряся чем Бог послал.

Зрелище это мало возбуждало аппетит, поэтому мы отправились на местный блошиный рынок. Впрочем, лоцман отговорил нас от покупки блох. Только люди сложной судьбы употребляют блох, часто они достаются людям в качестве наказания, а не закуски к горячительным напиткам.

Впрочем, лоцман знал одного торговца, что понимал толк в дичи.

Это был Убийца Двух Зайцев. И правда, дичь в его лавке была полная. Упитанная у него была дичь.

Мы спросили бельмесов — с детства каждый из нас был наслышан об их вкусе, но никто из нас не смыслил ничего в их приготовлении. Убийца Двух Зайцев написал нам на обороте кассового аппарата целую инструкцию по их приготовлению.

Но кассовый аппарат остался у него в лавке, хотя капитан запомнил главные слова с которых начинался рецепт: «Хорошенько промыть и откинуть…»

Возвращаться мы не решились, сочтя это плохой приметой, а в это время бывалый Рылеев настоял на покупке двух слоновьих хоботов, солёных и перченых; саго; имбиря и каркаде.

Этим мы и ограничились.

Тем же вечером, мы тщательно промыли бельмесы и несколько раз по очереди откинули их, использовав всё пространство камбуза. Наконец, они были уложены в кастрюлю. Но когда утром кок заглянул в кастрюлю, то увидел, что ни одного бельмеса не осталось.

Да-с. Тут мы сами виноваты, никто не просил нас делать что-то «тщательно», когда, наоборот, нам настоятельно советовали сделать это «хорошенько».

Извините, если кого обидел.

05 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (X)

Путь наш лежал всё южнее и южнее — через Канал, что вёл между двух материков к городу Красноморску.

Вода была мутной и белой. Берега, впрочем, напоминали болото, цвет их был красен, а среди этого киселя торчали редкие деревья. На них угрюмо сидели Синие птицы.

Кондратий Рылеев посмотрел на них и сплюнул за борт. Потом он хватил себя по лбу.

— Ба! Они похожи на куриц, что разводили Подземные жители в имении моего батюшки, — объяснил он причину своего недовольства. Действительно, здесь пахло молоком и навозом.

Носоглоточный тут же закричал:

— Капитан, у нас якорь только что всплыл!

Капитан вышел на палубу. Он оглядел происходящее и, сняв с ноги единственный тапочек, почесал им затылок.

— Херовая примета! — только и сказал он.

Впрочем, значение этой приметы так и осталось нами непознанным. Наоборот, в тот же момент, мы увидели странную фигуру на лошади. Когда она приблизилась, наш предводитель свесился с капитанского мостика и поздоровался.

Оказалось, что это Всадница Без Головы. Она потеряла голову довольно давно и даже отказалась рассказывать эту историю.

Каждый из нас лелеял мысль, что он может явится виновником такой потери, и мы приняли Всадницу Без Головы, оказавшуюся, впрочем, довольно милой дамой, на борт.

Она теряла голову довольно часто, так что мы не промахнулись.

Извините, если кого обидел.

05 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XI)

Двигаясь дальше, мы заметили небольшой остров, в центре которого возвышалось нечто неприличное.

Капитан приказал причалить к мосткам, на которых стоял таз с грязным бельем, и вскоре мы увидели человека с мотыгой на плече.

— Я Робин Рамон Перейра Себастьяно де Меркадер, иначе называемый Робин с Кукурузой, — представился он. — Больше на моём острове ничего не растет, но уж кукуруза вымахала — будь здоров!

Мы выразили своё восхищение знаками, потому что слов у нас не было.

— И всё потому, что у меня такое правило: проснулся — иди, окучивай кукурузу, а не то обрастет она колючими кустами, — открыл хозяин острова нам секрет.

Мы с уважением посмотрели на дело его рук.

Тучи зацеплялись за верхушку растения, а к основанию стебля был прибит портрет лысого человека в украинской рубахе. Видимо, это был родственник Робина или его старый знакомый.

Внезапно Робин увидел нашего лоцмана, последним спустившегося с корабля.

— Братушка! — завопил он, бросившись к Егорову.

Тот попятился, но было поздно. Робин облапил его и начал хлопать по спине так что лоцман Егоров одновременно выкатывал глаза и высовывал язык в такт ударам. Мы поняли, что стали свидетелями нечаянного раскрытия Давней Тайны.

Когда восторги Робина утихли, Егоров подполз к нам на четвереньках.

— Я не Егоров, я Себастьян Перрейра! — прошептал он и заплакал.

Наш капитан занёс руку, чтобы погладить его по голове, но Егоров-Перейра уклонился.

— Да, я сначала выдавал себя за Лоцмана, а потом за Егорова, но на самом деле я обманул вас. Я вовсе не тот и не другой. Я пустился в плаванье, обманув вас, только затем, чтобы увидеть своего однояйцевого брата Кристофера-Робина-с-Кукурузой.

— Хм… А вы Егоро… то есть, тьфу, сэр Перрейра, уверены, что он — однояйцевый? — спросил капитан.

— Ну, мы же не будем настолько невежливы, чтобы просить предъявить нам доказательства, — быстро прекратил я неловкую паузу.

Начался пир, состоявший из варёной кукурузы, кукурузных лепёшек. Пили мы кукурузную водку, закусывая солёными и мочёными кукурузинами.

Робин, узнав о цели нашего путешествия, загорелся мыслью увидеть Золотого Сруна, но вовремя вспомнил о своей Кукурузе.

Он простился с нами, попросив заглянуть на обратном пути и показать Сруна.

— А то я уже двадцать восемь лет как покинул родной промышленный город Лиепаю и редко вижу что-нибудь новое.

Помахав ему на прощание, мы отчалили.

Извините, если кого обидел.

05 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XII)

Через некоторое время мы загрустили — это была настоящая грусть путешественников, которая называлась «тоска по дому».

Боцман Наливайко тут же выпустил джина из бутылки. Джин вылез из бутылки и сразу же привёл его в скотское состояние. Впрочем, и все мы были не лучше — я клевал носом, лоцман Себастьян Перрейра сучил ногами, наш капитан болтал языком. Служба была запущена, повсюду валялись битые склянки, матросы разбрелись кто куда.

Так прошло несколько лет.

Но в один прекрасное ветреное утро, когда солнце приготовилось вылезти из глубин мирового океана, на горизонте появилась странная точка.

Мы, обратив на неё внимание, лениво рассуждали, что это — Боевой Дерижбандель, гражданский Сратостат или свинтопрульный аппарат неясного назначения.

Мер, впрочем, предпринято не было — какие уж там меры, когда тоска по дому укрыла нас по самое горло и ещё подоткнула со всех сторон простыни.

Точка уже превратилась во вполне осмысленную фигуру гигантских размеров, путешествующую по воде яки посуху. Яки, впрочем, были не при чём.

— Может, — сказал нетрезвый Наливайко, — это известный экстремальный странник Маргеллан?

— А может, — отвечал ему совершенно бухой Себастьян Перейра, — это знаменитый глухонемой путешественник, что путешествует в одиночку. Он обогнул и загнул всё, что можно, был везде, но по понятной причине не может ничего об этом рассказать.

— С другой стороны, — произнёс наш капитан, который был до синевы выбрит и слегка пьян, — это мог бы быть Рыцарь пространного образа. Я ни разу не слышал, чтобы он путешествовал морем.

— Позволю не согласиться с вами, капитан, — забормотал носоглоточный (он был слегка выбрит и до синевы пьян) — фигура приближается и мне видно, что в руках у неё не копьё, а фаллический хуй, а на голове она несёт не ведро, как полагается Рыцарю пространного образа, а Пирамидальную нахлобучку.

— Чего зря рассуждать, — подытожил бухой Кондратий и хватил водочного рома, настоянного на бифитерах.

Фигура приблизилась окончательно и бесповоротно. Оказалось, что это странный корабль с гигантской статуей на борту. Вокруг статуи хлопали надутые паруса, а сама она была изрядно обгажена альбатросами.

В ногах у статуи, по всему периметру палубы стояли ульи, курились смирна и ладан, а с курильней в руках бегал наш приятель Пасечник.

— Вот она, весточка с родины, — удовлетворённо крякнул уже окосевший капитан.

И мы окончательно чокнулись.

Пасечник перелез на наш отважный корабль, и пошёл к нам, бережно переступая через судьбы бесчувственных матросов.

Он напоил нас аспириновой водой, дал похрустеть солёными огурчиками, и мочёной капустой и налил нам утреннего пива.

Говорить нам было не о чем.

Похмельные матросы перетаскали в трюм подаренные Пасечником бочки с мёдом.

И он полез обратно к себе — по кантам и вантам.

Вскоре, гигантская фигура, раскачиваясь, исчезла на горизонте.

— Капитан, мутно посмотрел вокруг себя Кондратий Рылеев, — с кем это вы разговаривали?

— Я не разговаривал.

— Это Наливайко говорил, — подал свой слабый голос я.

Но Наливайко давно спал, и обсудить привет с Родины нам не удалось. Только медовые бочки внушали суеверный ужас впечатлительным матросам, пока из их содержимого не получилась вполне сносная медовуха.

Извините, если кого обидел.

06 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XIII)

Однако мистическое появление Морской Фигуры взбодрило нас. Служба была снова очищена, встряхнута и поставлена. Матросы забегали, канаты натянулись, форштевень изогнулся, а Наливайко похмелился.

Тем же месяцем извилины нашего пути привели «Алко» к неизвестному острову.

Шлюпка со скрежетом уткнулась в песок, и мы ступили на землю, от твёрдости которой давно отвыкли. На всякий случай набычившись и навострив лыжи, мы двинулись в глубину острова.

Продравшись через мужественные заросли брусники, мы очутились на огромной поляне.

— Ясно, — сказал Наливайко. — Это остров принадлежит Мастеру Золотые Ручки.

Ровно посередине острова высилась статуя Мастера Золотые Ручки. Сначала я принял её за статую Будды, но потом понял, что ошибся. У Мастера была довольно угрюмая рожа, а так же в отличие от цельнозолотых статуй, у истукана были золотыми только руки — и то до предплечий. Впрочем, как и Будда, он порос лианами, похожими на водоросли.

И правда, в отдалении раздавался шум непрекращающейся работы. Стучал кузнечный молоток, повизгивала пила, стояло пыхтение и громко капал пот.

У конца тропинки стояла кузня. Отбычившись и затупив лыжи, мы приблизились к ней.

Из дверей вышел угрюмый народный умелец. От него разило перегаром, а из кузни тянуло кислым и влажным.

Он церемонно пожал нам руки.

Было довольно больно, тяжело было пожатье его золотой десницы, но приходилось терпеть.

Выяснилось, что Мастер Золотые ручки всю жизнь хотел пожать какие-нибудь лавры, но лавры, увы, не росли на его острове. Приходилось искать замены. Многие годы он жал жмыхи и соки. Теперь мы внесли в жизнь Мастера Золотые Ручки разнообразие.

— Какая лёгкая у вас рука, — отдуваясь, заметил наш капитан и спрятал босую ногу за обутую. Из вежливости.

— Двадцать девять килограмм. Да-с. — Мастера это наблюдение капитана несколько раздосадовало. — Хотите ещё?

— Нет-нет, не сейчас.

Чтобы сгладить неловкость, я заявил, что у нас есть лавры.

И точно, у нас был один нетронутый мешок лаврового листа, а если присовокупить к нему тот лавр, что мы с утра положили в суп, то и два мешка могло оказаться к услугам Мастера.

Тот несказанно оживился.

Матросы живо сгоняли на «Алко» за лавром. Мы посадили мешок в ямку и полили его медовухой.

Ожидая результатов, Мастер Золотые ручки провёл для нас экскурсию по острову. Поехали на блохе. Она была огромная, похожая на двуногих роботов из фильмов Лукаса. Подковы её стёрлись, и блоха поминутно старалась свалиться под откос и сбросить седоков.

Остров был непрям, извилист и негромок. Повсюду валялись странные никчемные механизмы, бессмысленные приборы и стояли ненужные сооружения.

Мастер рассказывал нам о гигантском Стреляном Воробье, что повадился склёвывать у него безнадзорные шестерни и болты. Болтаясь на качающейся блохе, мы втягивали головы в плечи, а руки обшлага, не пытаясь даже и представить себе этого монстра.

Совершив круг почёта, мы вернулись к кузне.

Внутри, на верстаках и стапелях, была разложена тонкая работа, сделанная наполовину. Но сделанная без сучка и задоринки. И правда, выглядела она несколько уныло.

Мастер Золотые Ручки начал, чтобы похвастаться перед нами сноровкой, что-то подкручивать и подверчивать, подсасывать и подсюсюкивать. Потом он принялся лить пули.

— Стреляный Воробей, — бормотал Мастер Золотые ручки, — он такой… Его на мякине не проведёшь. Вы проводили кого-нибудь на мякине?

Мы с горечью признались, что не только провожать, но и встретить кого-нибудь на мякине нам никогда не удавалось.

Мастер кончил лить пули и достал из кармана маленькую коробочку. Он потряс её над ухом, улыбнулся чему-то, перекрестился левой рукой и открыл крышечку.

Оттуда вылетел комар.

— Комар, точи нос! — сурово крикнул Мастер.

Комар жужжал недовольно. Видимо, отнекивался. Но деваться ему было некуда. Пришлось точить.

Дело выходило плохо, комар жужжал всё обиженнее и недовольнее.

Наконец, удовлетворённый, Мастер поймал его щепотью и засунул обратно.

— Чудо! Я гений и сукин сын! — объявил он.

Комар опять не подточил нос, а мы готовы встретить Стреляного Воробья во всеоружии.

Мы вышли из кузни и перевели дух. Блоха стояла рядом, почёсывая лапы.

За истёкшее и просочившееся время наш лавр пустил корни и распустил почки и кочки. Теперь он выглядел на все пять или даже восемь.

Никто бы не посмел сказать, что ещё утром он был всего лишь мешком приправы.

Мастер Золотые Ручки обежал вокруг лавра, и вдруг, подпрыгнув, полез по стволу.

— А как же охота на Стреляного Воробья, — жалобно спросил кровожадный Кондратий Рылеев и хватил ладонью по лавру.

Но Мастер был уже вне пределов досягаемости.

— Пошли, — сказал лоцман Себастьян Перрейра. — Нам ничего тут не светит. Я знаю, что сейчас будет.

Из кроны лавра раздавалось кряхтение и причмокивание.

Мы, устав ждать, пошли к шлюпке. Когда мы, снова продравшись через мужественные заросли брусники, в спину нам дарил жуткий храп. С капитана слетел единственный тапочек, с боцмана — фуражка, а с меня показное равнодушие.

— Теперь он будет почивать на лаврах вечно, — предрёк судьбу Мастера Себастьян Перрейра, — А Стреляный Воробей станет полным властителем острова и дум.

Боцман Наливайко высказался в том смысле, что неплохо бы забрать механическую блоху, которая уже вряд ли кому пригодится, но его одёрнули. Ишь какой! Блох на корабле разводить.

Эвона гадость.

Извините, если кого обидел.

06 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XIV)

Мы причалили к острову, что на всех картах был обозначен как остров Кристального Ключа.

На острове действительно был Кристальный Ключ — он всё время двигался, и от него приходилось уворачиваться, чуть что он норовил заехать нам по головам. Во все стороны от Ключа летели брызги. Вокруг стекали ручьи, ручейки и реки кристальной воды. Вода сверкала своими кристаллами на солнце. Водопады кристалились повсеместно, а кристальные озера вспыхивали разноцветными огнями.

Всё это была правда чистой воды, что текла мимо глыб фактов. Факты, впрочем, были больше похожи на обычную гальку.

Кондратий Рылеев зачерпнул чистой правды горстью и набрал ей в рот.

Сглотнув, он поднял на нас глаза и с ужасом уставился в наши лица. Волосы его встали дыбом. Он переводил взгляд с одного на другого, пока Всадница без Головы не догадалась подсунуть ему своё зеркальце. Рылеев, увидев своё изображение, затрясся ещё пуще и чуть не хватил зеркальцем о камни.

Зеркальце, впрочем, тут же отобрали, а Кондратий, схватил себя за сердце и опустился на берег ручья.

— Вот оно, суровое действие чистой правды, — произнёс лоцман Себастьян Перрейра.

И мы отправились восвояси, не оставив, впрочем, надежды запастись жидкой правдой. Мимоходом мы заметили, что перед нами журчат ручьи чуть разного цвета — нет, все они были достаточно кристальны, но всё же отличались друг от друга. Оказалось, что в одних ручьях текла народная правда, а в других — общественная истина.

Пробовать их на вкус, чтобы почувствовать разницу, мы не решились.

Однако на берегу мы обнаружили несколько ларьков и лавок. Полдюжины туземцев торговали жидкой правдой, разлитой в колбы разного цвета.

Капитан взял одну — не самую чистую.

— Чистая правда редко используется, — объяснил он. — От неё могут выйти ожоги. Она часто вызывает резь в горле или боль в глазах. Во всём нужно знать меру.

Собственно, если откупорить колбу, правда чистой воды превратится в уже единожды использованную правду чистой воды. А это не совсем одно и то же, и к правде будет примешиваться разные вещи, примеси эти вполне безвредны, а некоторые даже полезны.

Но это уже будет не совсем чистая правда, а то и вовсе грязная правда.

Наливайко согласился, и сообщил, что правда напоминает ему чистый спирт, который, будучи откупорен тут же становится девяностошестиградусным спиртом. Потом загадочно превращается в семидесятиградусный, потом, хорошо, если превратится в водку — а то и, бывало, сразу превращается в неприятный запах изо рта, от которого сразу и не избавишься.

Все мы прикупили немного правды. Один Рылеев купил колбу с истиной, сказав, что не для себя берёт истину, а для общественного и социального блага своих друзей, оставленных на Родине.

И всё же мы чувствовали себя неуютно на этом острове. Брызги правды и истины всё же попадали нам на незащищённые участки кожи, нам приходилось вдыхать этот кристальный воздух приводя к анализу, самокопанию, рефлексии и прочим ненужным размышлениям.

— Да и хрен с ней, капитан, с этой правдой, — выразил общее мнение боцман Наливайко. — Рылеева чуть Кондрат не хватил с этих чистых глаз.

И мы вернулись на корабль.

Извините, если кого обидел.

06 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XV)

Утром праздничного дня мы высадились на неизвестном острове.

Боцман Наливайко сразу же приветственно замахал жителям этого острова, что сидели за столом.

Жители замахали в ответ.

Мы приближались к праздничному столу медленно, с упованием и ящиком рома в подарок.

Хозяева улыбались нам и предлагали присаживаться. За столом оказалось неожиданно много народу — мы выпили по первой и выпили по второй.

Капитан подробно рассказал историю наших странствий, и народ за столом несколько заскучал. Но выпили ещё и понеслось.

Боцман Наливайко всё время совал локтем в бок своему соседу, предлагая ему чокнуться. Сосед не реагировал, и боцман в кровь разбил себе локоть.

— Да что ж это такое? — возмутился он. — Кто ж это?

— Это Каменный гость, — вежливо ответили нам хозяева. — Сел и не уходит.

Только теперь мы заметили, что некоторые гости сидят за столом очень давно, у одного высокого, в шляпе даже было гнездо.

Оказалось, что это настоящий Незваный гость. Впрочем, рядом с ним сидел не менее настоящий татарин и стучал кривой саблей про столу.

Хозяева радушно улыбались им всем, но нам стало как-то не по себе.

Мы заметили, что и мы ведём себя довольно странно — наш Капитан закинул ногу в тапочке на стол, Боцман начал бузить, Кондратий Рылеев рыгать, а юнга — блевать.

Я проповедовал, Всадница без Головы строила из себя что-то и от этого всё время менялась фигурой. Рылеев сколотил из четырёх стульев тайное общество.

Мы вели себя совершенно безобразно Себастьян Перрейра сначала резал испанским ножом скатерть, а потом схватился с лучшим татарином в поножовном поединке.

— Что же мы делаем, — наконец, собрав силы закричал наш Капитан. — Это ужас какой-то. Дорогие Хозяева, не надоели ли мы вам?

— Нет, что вы, — заулыбались хозяева. — Что вы, мы вам так рады, посидите ещё.

— Вы серьёзно? — и мы посидели ещё.

Я, устав проповедовать, плевал под стол. Кондратий решил свергнуть хозяев из-за стола. Всадница без Головы обслюнявила Каменного гостя и немного растопила камень, боцман подрался со Себастьяном Перейрой, а Капитан залез под стол в поисках тапочка.

И вот из-под стола раздался суровый крик Капитана:

— Полундра! Дёру отседова, дёру!

Мы, кланяясь и пятясь, начали слезать со стульев. Хозяева продолжали улыбаться нам и предлагали заходить ещё.

Но мы уже поняли, как насвинячили — главное это было встать, а дальше дело пошло быстрее.

Когда мы подбежали к шлюпкам, волоча за собой Каменного гостя и связанного по рукам и ногам татарина, мы почти полностью восстановили человеческий облик. Татарин, будучи развязан, оказался вполне милым человеком, к тому же профессором математики.

Каменный гость при ближайшем рассмотрении был выполнен из чудесного мрамора, засмущался, и отошёл со Всадницей без Головы пошушукаться в сторонку.

— Да-с, — сказал Капитан. — Мы были типичные Незваные Гости. И этот остров сам показал нам, как это ужасно. Сруна отправились искать, а сами-то? Вам стыдно?

— Стыдно, — сказали мы хором.

— Что делать будем? — спросил Наливайко.

— А тут уж ничего не поделаешь, — ответил с испанской изысканностью Себастьян Перейра. — Насрали людям в душу, так нечего пальцами хрустеть.

Мы уныло погрузились на «Алко» и поплыли в туманную даль, понимая, что стыд наполнил наши паруса и не даст нам вернуться обратно. Никогда.

Извините, если кого обидел.

07 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XVI) — Святочная

Мы плыли довольно давно и уже начали сомневаться в правильности генеральной линии нашего плавания. По счастью, рядом с нами обнаружился остров Оракула с Божественной Бутылкой.

К нему мы и решили обратиться за помощью. Один Рылеев был против и настаивал на атеистическом штурманском начале, астролябии и Общественном договоре.

Но его никто не слушал. Всем хотелось абсолюта.

Поэтому мы причалили к острову, где проживала знаменитость.

Причал был вполне на уровне мировых стандартов — они, эти стандарты, были установлены неподалёку и калибровали вертикали, а особенно — горизонтали.

Что при этом было удивительно — так это то, что повсюду валялись бутылки. И все с этикетками какого-то гадкого украинского пива.

Видимо, все они были Божественными.

Как найти Оракула с Божественной Бутылкой сразу стало понятно. Мало того, что вглубь острова указывала специальная стрелка, так ещё там стоял специально обученный человек, неуловимо напоминавший Банщика.

В руках у него был кол, на колу — мочало, а на шее висела чаша для подаяний.

Банщик объяснил нам, что Оракулу нужно поднести подарки.

— Сколько? — с некоторым недоверием спросили мы.

— А с три короба!

Мы собрали три короба подарков, но оказалось, что это ещё не всё. Нужно было сделать пожертвования в счёт бездетности, подоходности и суконной посконности национальных идей.

Себастьян Перрейра крякнул, но согласился.

— Примите за чистую монету, — сказал он за всех, — и бросил в чашу для подаяний несколько мятых ассигнаций.

Тогда Банщик провёл нас к жилищу Оракула с Божественной Бутылкой и даже отворил скрипучую дверь. Не без некоторой робости мы ступили туда. У каждого был свой страх. Что там мы? Я читал про одного министра, который сходил в баню, а за это его выгнали с работы. Правда — я не был никогда министром, но всё равно страшно.

К тому же, считается, что в бане нужно сидеть неодетым. Видимо, и министр так же считал. Но некоторые тётеньки считают, что в бане нужно сидеть в плавках. Или завернувшись в какой-то саван. С другой стороны, мы знали, что у нас нет савана, а Всадница без Головы стеснялась меньше нас всех.

Итак, мы ступили в чёрное и душное банное пространство.

В холодной нетопленной бане сидел Оракул с Божественной Бутылкой.

Он сидел в шайке, в руке, свободной от Бутылки, у него была лейка, а в зубах — берёзовый веник.

Оракул посмотрел на нас как на немытых идиотов.

— Натяните мне нос, — прожевал он через веник.

Мы сделали это.

— Поставьте меня на бобы…

Мы исполнили и эту просьбу Оракула.

— Вотрите мне очки!

Часа полтора мы потратили на то, чтобы найти очки Оракула и хорошенько втереть их.

Наконец, Оракул выронил веник из зубов, поставил на пол лейку, и, взмахнув рукой, окатил нас вонючим пивом.

Мы подступили к нему с упованьем.

Оракул разверз уста и начал подманивать нас пальцами.

— Чучело Пингвина нужно кормить чучелом рыбы, — сказал Оракул мне в нос.

— Не перепились ещё добры молодцы в земле русской! — сказал Оракул, наклонившись к уху боцмана Наливайко.

— В овне ты обретёшь право своё, — сказал Оракул, глядя в глаза Всаднице без Головы.

— Несть того, несть и другого, бойся коль Кварк оказался Уржумом — сказал Оракул образованному Рылееву, и того, что-то сразу же осознавшего, чуть не хватил Кондратий.

— И волки сыты, и овцы целы, и пастуху памятник, — сказал Оракул в макушку Лоцману Себастьяну Перрейре.

— Главное — никогда не спрашивай, по ком звонит колокольчик, — сказал Оракул нашему капитану.

И мы совершенно просветлённые и ёбнутые на голову были выпихнуты из банной избушки.

Извините, если кого обидел.

07 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XVII) — Тоже Святочная

Разложив на родной палубе газету, а на газете — варёные яйца, солёные огурцы, мятые помидоры, солонки и мокрых куриц, мы ошарашено посмотрели друг на друга.

— Ну, причём тут… — сказали мы в лад и в тон, невпопад и не в кассу.

Действительно, при чём тут чучело рыбы и пастухи, причём тут овно, скажем, или овин.

— Да и Уржум тут явно ни при чём — продолжил в слух образованный Рылеев.

— А вот это позволю вам не позволить, — сказал Себастьян Перрейра. — Тут, знаете ли, знатно собака порылась. дело в том, что я знаю историю одного мальчика, что жил бы себе в городе Уржуме на реке Уржумке, да и наживал бы в последствии добра. Но подавился он в какой-то момент устричной костричкой, и пошла его жизнь совсем иначе, закрутил его ветер странствий, каркнула ему судьба в затылок и пресеклись его коридорные пути.

— О как! — крякнул Капитан. — И что это, стало быть, значит?

— Да хрен его знает, — отвечал Перрейра, — мне-то откуда это знать? Это ведь для Рылеева пророчество. Мне бы со своим разобраться.

Хотя с моим-то всё как раз понятно. Я не берегу самой жизни, пытаясь способствовать поискам Золотого Сруна, я всего себя отдаю общему делу, а единственно на что рассчитываю, так это на людскую благодарность. Да.

Ещё довольно долго толковали мы пророчества, одна только лишь Всадница без Головы отказалась это делать. Ей очень не понравилось её собственное, хотя её нежные губы ещё долго чуть слышно склоняли странное слово «овне, овну, овном»…

Так ничего не придумав, мы доели яйца, огурцы, помидоры, мокрых куриц, вылизали солонки и, чего скрывать, допили водку-паленку, что притащил откуда-то боцман Наливайко.

Извините, если кого обидел.

07 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XVIII)

Временами мы вспоминали о цели нашего путешествия. Немало способствовало этому изображение Золотого Сруна, помещённое на двери нашего гальюна. Изображение было гипотетическим, кривовато скроенным и плохо сшитым.

Мы уже не знали точно, куда надо двигаться, и двигались просто так.

Кондратий постоянно читал путевые записки разных путешественников, и однажды зашёл в уют-компанию с новостью.

Оказалось, что для того, чтобы обнаружить Сруна, нужно испытать восемь пароксизмов.

— Вы испытали восемь пароксизмов? — сурово спросил он нас.

Мы, кто куда, попрятали свои глаза.

Нас всех выручила Всадница без Головы

— Боюсь, я испытала их несколько больше, — смущённо ответила она. — Если поделить на всех, то как раз хватит. И ещё останется.

Мы развеселились и продолжили морской завтрак.

После чего боцман Наливайко увёл Всадницу без Головы за мачту. Вскоре они начали выкидывать оттуда свои шутки, хохотать и чмокать.

Я загрустил — очень мне нравилась Всадница Без Головы. Моё сердце сдавило тяжёлое мужское одиночество, и я пошёл на камбуз искать забвение в еде и просить добавки.

Тогда ко мне подошёл наш мудрый Лоцман.

— Давай, я утешу тебя. Есть такая притча о любви. Вот слушай.

И он рассказал мне такую мудрую и светлую историю:

Жил да был на свете купец Шмунди Тухес.

Он нашёл волшебную лампу Ич-Миадзинна, потёр её и возопил:

— Я хочу быть любимым всеми женщинами мира!

Ничего не ответила лампа, но, как известно, наш мир устроен так, что все желания выполняются.

Шмунди Тухес вышел из дома, и сделал только три шага по улице, как из подвала высунулась костлявая рука древней старухи и схватила его за полу халата.

Старуха утащила Шмунди Тухеса в свой подвал, и там держала его взаперти двадцать лет. Потому что она любила его очень.

Так-то, завершил свой рассказ Лоцман, За любовь может и нужно бороться. Только главное, чтобы она не пала в этой борьбе.

Мы обнялись с Лоцманом, но радости мне это не прибавило.

Извините, если кого обидел.

09 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XIX)

Чтобы пополнить запасы пресной воды, коньяка, чулок и презервативов, мы пристали к облезлому и помятому острову Трёх Контрабандистов. Нужно было три раза повернуть налево, пройти прямо, снова повернуть налево и спросить Папасатыроса.

Папасатырос нам не показался, зато, откуда ни возьмись, выскочил его сын Янаки, и схватив нас всех за все наши рукава одновременно, потащил к себе в лавку.

Чего только не было в этой лавке! Собственно, ничего там не было. Ничего там не было хорошего, а только одна дрянь. Стояло на прилавке решето с чудесами — да и чудеса были какие-то мелкие, гадкие, словно сделаны на какой-то кустарной фабрике.

Дрянь, а не чудеса.

— Херня-то какая! — с ужасом озирался боцман Наливайко среди груд барахла.

Всадница без Головы озиралась, впрочем, без ужаса.

Я озирался с недоумением.

Капитан озирался брезгливо.

Рылеев категорически отказался озираться.

Был базарный день, как объяснил нам приказчик по фамилии Ставраки — и сегодня всякая херня стоила пятак. Действительно, и другие покупатели, воровато озираясь, тащили из этой и прочих лавок что ни попадя, а так же что попало. Как раз в этот момент мимо окон, злобно озираясь, какой-то мужик в поддёвке понёс к себе огромную дохлую околесицу. Я и живой околесицы такого размера не видал, не то что дохлой.

Мы не устояли и накупили херни.

Боцман купил крепкой херни.

Всадница без Головы купила продолговатой.

Капитан купил терпкой.

Рылеев купил удушающей.

Себастьян Перейра купил жидкой.

Я купил никчемной.

Носоглоточный купил на грош пятаков.

Отоварившись, дав Ставраки в пятак, и отправив матросов с покупками обратно на корабль, мы принялись исследовать окрестности.

Мимо нас, между тем, прошла строем пограничная стража, прямиком отправившись в только что покинутую нами лавку. Оттуда раздались выстрелы, крики, лай и науськивание.

Всё окончилось так же быстро, как и началось. Пограничники строем вышли из дверей, в которых показались улыбающиеся Янаки и Ставраки, радостно призывающие пограничников заходить чаще.

— Эко у них всё схвачено, — только и покрутил головой Лоцман Себастьян Перейра.

Извините, если кого обидел.

10 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XX)

За базарной площадью, базарными улицами и тремя скромными многоэтажными особняками контрабандистов мы обнаружили странные сооружения, а на этих сооружениях — не менее странных людей.

Будто роща, состоявшая из гигантских букв лежала между нами.

И на них на всех сидели люди.

Сидели они действительно на буквах — довольно больших и похожих на те буквы, которыми в Америке какой-то шутник написал на склоне холма длинное неприличное слово.

Некоторые люди, впрочем, сидели на больших буквах, иначе называемых заглавными, а другие сидели на строчных. На больших буквах сидеть было не в пример удобнее — поверхность у них была плоская, там было удобно пить пиво, лузгать семечки и смотреть на жизнь оптимистическим взглядом.

Букв было достаточно много, люди на них галдели и не обращали на нас никакого внимания. Чуть подальше от кириллицы и латиницы, люди сидели на иероглифах и степенно ели что-то из мисок. Если внимательно присмотреться, то было видно, что вместо палочек для еды они орудуют нашими бесхозными надстрочными знаками.

Ещё дальше, в чрезвычайно неудобных позах примостились люди на арабской вязи.

Но уж кому повезло, так повезло, так это индусам — они сидели на одной большой плоскости с затейливыми подпорками. Места у них было хоть отбавляй — сверху даже бродила корова, которая чуть не обгадила белую фуражку нашего капитана.

Рылеев попытался сострить, да проглотил язык и долго мычал, глаза его разбегались, потом сбегались снова, наконец, вылезли на лоб.

Боцману стало неприятно это зрелище, и он хватил Кондратия по спине. Язык встал на место, да и глаза как-то успокоились.

Тем временем, с большой буквы «Ч» степенно слез хорошо одетый важный человек и направился к нам.

Это был настоящий Человек с Большой буквы.

Он поприветствовал нас лёгким взмахом руки, и предложил присесть нам на маленькие безхозные буквы, стоявшие поодаль.

Извините, если кого обидел.

10 января 2004

История про путешествие капитанов за Золотым Сруном. (XXI)

…Сидеть на маленьких буквах было сущее наказание — они были круглы и напоминали маленькие неудобные табуретки.

Даже боцман Наливайко, чтобы не терять авторитет, решил постоять рядом облокотившись на иностранную букву «k».

Человек с Большой буквы «Ч» разливался соловьём, растекался мыслью, блеял козой и ухал филином, предлагая нам остаться и занять несколько ничейных букв.

Если мы будем достаточно усидчивы, объяснил он, то строчные буквы под нами скоро начнут расти, и недалёк тот час, когда они станут буквами большими. Тут уж и желать нечего — лежи на боку поверх буквы, пей пиво и лузгай семечки.

Но нам не очень хотелось провести столько времени на этом острове.

— Да скорей я наймусь водить шаланду к Папасатыросу, — возмущённо крикнул Боцман Наливайко.

— А вот это огромное заблуждение, — осадил его Человек с Большой Буквы «Ч». — Для того, чтобы устроиться к Папасатыросу недостаточно одного желания. Для этого нужно достаточно долго сидеть на букве закона. А вы, как я понимаю, и духа закона не нюхали.

— Зато я нюхал порох, — обиделся Боцман Наливайко.

— Ну, с этим вы у нас карьеры не сделаете. Вы бы лучше нефть нюхали, или каменный уголь. А ещё лучше — кокс.

Мы поняли, что разговор становится нам не интересен, и начали смотреть на часы. Потом мы перевели пару стрелок, и взяли букву «Ч» за рога:

— А где мы можем найти остров Золотого Сруна? — спросил капитан.

Но при этих словах Человек с Большой Буквы скривился, посмотрел на нас сквозь пальцы как на пустое место и молча полез на свою букву обратно.

— Пойдёмте, капитан, — сказал Кондратий Рылеев. — Дурное это место. Смотрите, как они буквы-то загадили, точно галки забор в имении моего батюшки. Вон и небо-то у них какое…

И правда, небо над буквами было порядком закопчённое. Да и рядом с буквами повсюду лежали гигантские дохлые мухи, которые мы вначале приняли за знаки препинания.

— Что ожидать от общества, где буква закона связана с контрабандистами?! — гневно продолжил Рылеев.

Мы все промолчали. Неловко было признаться, что мы не знал, что от него ожидать, точно так же, как от всех обществ, которым мы принадлежали. Вот Всадница без Головы принадлежала к светскому обществу, а я — к охотничьему, и всюду была одна и та же херня. Точь-в-точь такая же, какую мы зачем-то прикупили на этом острове.

И мы отправились восвояси.

Извините, если кого обидел.

10 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXII)

Установилась хорошая погода. Мы разглядывали оборотную сторону ветра Муркорами. Она была покрыта узелками и живыми нитками, но была не хуже лицевой стороны.

Мёртвой ниткой с оборотной стороны было выткано неприличное слово.

Ветер лежал на боку, а, значит, торопиться было некуда.

Мы решили сделать остановку в пути.

Матросы быстро замутили воду и наудили рыбы. Впрочем, задумавшийся Рылеев, что прогуливался по берегу, заслушался матросских песен и тоже попал на их удочку.

Матросы били кайлом миног и ловили их на лету..

Всюду была жизнь, в человека благоволение и благоговение, поэтому мы причалили к ближайшему острову и стали делать шашлык. С корабля мы переправили на остров огромную маринованную свинью, трёх баранов и одну тёлку.

Концепция шашлыка была ещё зыбка и непрочна. Она колыхалась в воздухе, как воздушные замки, построенные из табачного дыма.

На берегу стоял столб, испещрённый пометками. Изучив зарубки, мы насчитали семьдесят лет, а так же прочитали надпись «Остров развивающихся дикарей»

Никаких дикарей не наблюдалось.

Запалив костёр, мы устроились вокруг него и стали разглядывать закат и силуэт нашего корабля. Силуэт был восхитительной красоты, впрочем, и закат не подкачал.

Капитан, однако, погнал меня за дровами.

— Насмотришься ещё, даст Бог. Иди, наломай дров, только возвращайся скорее.

Извините, если кого обидел.

10 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXIII)

Удаляясь, я слышал, как мои спутники беседуют о премудростях топонимики и о том, в чём отличие океана от моря.

— Вот, — говорил Лоцман Себастьян Перрейра, — вот стоишь на берегу моря, и понимаешь, что это море.

А вот на берегу океана понимаешь — не море, блин, не море. Это именно океан.

Я шёл в поисках валежника мимо подснежников и промежников, лапсангов и сушонгов, чистоганов, чистотелов, чистогонов и экстрагонов, думая о Всаднице без Головы. Да, стоптанные хрустальные тапочки — это не для неё. Она выше этого, но нет мне места подле, нет его и выше. Но, назвался груздем, то уж ничего не поделаешь, плыви, куда послали. А стал естествоиспытателем природы, так наверняка испытаешь её естество на своей шкуре.

От этих мыслей меня отвлекло присвистывание и пришепётывание.

Оказалось, что я давно окружён дикарями, в руках которых блестели боевые топоры.

Пришлось пригласить их на огонёк.

Непонятно было, правда, о чём с ними говорить. Дикари молча сопровождали меня, пока я ломал дрова и, надрываясь, нёс поленья к костру. Всё это время меня не оставляло ощущение некоторой необычности аборигенов. Головы у них, что ли были странной формы…

— Ну что, — к моему удивлению, капитан встретил дикарей радостно. — Давайте для начала мы почешем языки!

Мы уселись в кружок и принялись чесать языки. Дикари, впрочем, делали это не помыв руки. Сказать проще, многие из них были нечисты на руку. Из заплечных мешков они достали несколько внушительных костей и принялись мыть их в океанско-морской воде.

Извините, если кого обидел.

11 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXIV)

…Мы удовольствовались ромом и конкрециями.

Терзаемые сомнением, впоследствии мы подложили им свинью, но дикари знаками показали, что не могут есть её по религиозным соображениям, которые были завещаны их предкам богом масляничных рощ и земляничных полян.

Неспешно текла наша беседа — дикари лопотали что-то своё, а Кондратий Рылеев проповедовал им демократию, либерализм цен, необходимость ношения огнестрельного оружия и контрацепцию.

Аборигены внимали ему как богу кущ и пущ. Их зачарованные рты были открыты, и боевые топоры выпадали из их слабых рук.

Да и то сказать, выглядели они довольно бледно, несмотря на мимикрическую раскраску, обильные татушки — у них не было мобильных телефонов и галстуков. Дикари были нечёсаны, небриты и плохо вымыты.

Впрочем, скоро самые неустойчивые простились с холодным оружием, вполне согласившись с необходимостью оружия тёплого и горячего.

Один из топоров на память тут же подобрал Себастьян Перрейра.

Шли часы и дни. Рылеев не умолкал. Дикари время от времени подливали масла в огонь. Когда кости были обглоданы и иссосаны, развивающиеся дикари загребли жар из огня и натаскали оттуда несколько каштанов.

Постепенно нам прискучила миссионерская деятельность. Хотя в кустах уже зазвучали выстрелы, и было понятно, что дикари, тыкая в нас пальцами, несомненно, определяют рыночную стоимость каждого.

Рылеев всё говорил, а мы по одиночке бежали на корабль.

— Да им хоть кол на голове теши, толку не будет, — перемигнулся со мной боцман Наливайко, и мы, взявшись за руки, вошли в воды лагуны. В этот момент я понял, что напоминает странная форма голов наших аборигенов. Видимо, кто-то до нас побывал на этом берегу с миссией доброй воли.

Но оборачиваться уже не хотелось.

Проснувшись поутру, я увидел, как Кондратий хватил рюмку водки, и, свесившись через поручни начал снова учить дикарей жизни. Они чутко внимали ему сидя в пирогах и сжимая в руках разнокалиберное автоматическое оружие и всё те же боевые топоры.

— Зарубите себе на носу… — начал Кондратий Рылеев.

Дикари подняли свои топоры, а я удалился к себе в каюту, потому что мне надоело видеть этот процесс обучения.

Когда я вышел, «Алко» летел посередине моря-океана, и след дикарей простыл по холодной утренней воде. Только Себастьян Перрейра тренировался в меткости кидания топора на пустой палубе.

Извините, если кого обидел.

11 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXV)

Мы снова двинулись по морю, повторяя путь и след цветка в проруби.

На горизонте перед нами маячило огромное яйцо. Чем-то оно мне не понравилось.

Всем остальным оно тоже не понравилось — но совершенно иным, необычным способом.

— Последнее время меня ужасают яйца, — сказала Всадница без Головы.

Мы помолчали, опасаясь поддерживать такую круглую и скользкую тему.

— Всякие бывают яйца, — нарушил молчание Кондратий Рылеев и открыл огромную книжку. — Давайте я расскажу, что и куда нельзя засовывать…

— Фу! — отворотились мы от него.

— Ничего подобного. Это описание микроволновых печей. Здесь что не строчка, так предупреждение о яйцах. Итак, яйца бывают скорлупные и безскорлупные…

Мы тут же уснули и во сне высадились на берег. Будь мы в умеренно трезвом уме и сколько будь не злой памяти, мы бы этого не сделали.

…резаные, а так же яйца целые, цельнокупные и интактные. — произнёс над нашими ушами Рылеев, захлопывая свой талмуд. — Но что это за яйцо, я совершенно не понимаю.

Мы подняли голову. Яйцо на вершине горы действительно было странным. Для начала, оно было плоским.

Себастьян Перрейра первым опомнился и сплюнул себе под ноги.

— Дурак ты, Кондратий. Это ж не яйцо. Это ж бубен.

— Что? Что?! — заволновались мы.

— А то. — Перрейра мрачно посмотрел на нас. Сейчас нам в бубен и настучат. Место тут такое. Я про него в лоции читал. Да хорошо, если только в бубен. А ведь выведут в чисто поле, поставят лицом к стенке и пустят пулю в лоб. Да.

Извините, если кого обидел.

11 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXVI)

…И тут же из-за холма выскочила толпа дюжих молодцов и настучала нам всем в бубен. Когда мы, отряхиваясь, встали с песка, то даже удивились, как ловко это у них вышло.

— Да-с. Странно, — заметил капитан, поправляя кружевной китель. — Могли бы быть повежливее. Всё-таки с нами дама.

Мы оглянулись. Всадницы без Головы с нами не было.

— Положение — хуже губернаторского, — заметил Себастьян Перрейра. — Мало того, что в бубен настучали, так ещё и бабу спёрли.

Делать было нечего. Даму надо было выручать.

Мужское наше начало воспряло, глаза наши вспыхнули, плечи встали к плечу, а спина к спине — и в таком виде мы двинулись за холмы.

Приблизившись к гребню, мы повысовывали головы. Там, за холмами, и без нас кипела потасовка. Добрые молодцы вовсю утюжили кого попало и воротили друг другу нос.

Некоторые уже лежали костьми без задних ног, а кто-то и без передних.

Вокруг ломали копья и калили атмосферу, клали на одну лопатку и клали на обе.

Всадница без Головы с тоской смотрела на всё это, раскачиваясь в кресле-качалке.

— Надо направить кого-то на разведку, — сказал Капитан, засунув голову обратно за гребень холмов. Он вырвал из-за пояса пистолет, так что золото с кружевов разлетелось повсюду, и юнга бросился его собирать.

Я вызвался первым. Но Кондратий Рылеев, к моему удивлению, проскочил вперёд, и вот уже мы видели его, спускающимся по тропинке вниз.

И вот он уже исчез в куче пыльных тел.

Прошло минут пятнадцать.

Извините, если кого обидел.

11 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXVII)

Наконец, Наливайко вернулся обратно, потирая разбитые в кровь костяшки домино.

— Набил там цену. Тьфу! Не цена, а зверь, оскал капитализма. Но дело серьёзное — они там гоняют лодыря. И лодырем у них наш Рылеев.

Надо помогать товарищу — он махаться не мастак. Только баклуши и бил, а супротив человека ни разу.

И с гиканьем и свистом, спина к спине, мы повалили вниз.

К этому моменту Кондратий выглядел уже совсем как набитый дурак.

Ражие молодцы, оставив его, обернулись к нам. Силы были неравны, но отступать было некуда.

Мы стояли перед ними робким десятком. Собственно, и десятка никакого не было, но некоторые из нас были в тельняшках, поэтому мы собрали единый кулак.

И капитан шептан нам в ухо ободряющие слова:

— Щас разберёмся. Щас мы им посчитаем! Мало не покажется! Это вам не бокс по переписке! Эй, держите меня семеро!

Но в этот момент бубен над островом издал странный звук.

Кто-то из аборигенов закричал тонким голосом:

— Битый час кончился!..

Молодцы в ту же секунду подобрели, хлопнули нас по спинам и потянулись прочь. Один из них, впрочем, обернулся и крикнул:

— Ну, братва, извините, что без драки. Айда тогда с нами Чушь с Ахинеей пороть!..

Но мы, сделав вид, что его не услышали, взяли на руки Всадницу без Головы и потащили её на корабль.

Однако мы не дождались от неё благодарностей. Всадница без головы сразу проследовала в свою каюту, и перед тем, как закрыть дверь, сказала:

— Ну, до чего ж вы, мужчины, всё грубые.

Тут я даже оскорбился. Я был единственный, кто никому не бил в бубен, а меня смешали с общей массой. Но делать было нечего. Мы плыли. Куда ж нам плыть, знали только лоцман и компас.

Извините, если кого обидел.

12 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXVIII)

Много чего мы видели в этом путешествии — видели мы людей с пёсьими головами, видели драконов на керосиновой тяге. Висел над нами полдня летучий остров Лабуда, откуда на нас вылили два ведра помоев и нашвыряли арбузных корок.

Одного мы не видели — Золотого Сруна и не знали дороги к нему.

Тысячи лье оставались за бортом, тонули в пышных бурнусах килечного следа. Вокруг корабля холодало.

Навстречу нам попался странный плот, похожий на домовину. На крышке сидел чопорный англичанин и брился опасной бритвой, похожей на саблю.

— Сруна не видели? — спросили мы его.

— Да их тут сотни, их сотни! — отвечал англичанин, не переставая бриться.

— Мы неверно выразились, — взял дело в свои руки наш Капитан. — Нас интересует только Золотой Срун.

— Ну так возьмите левее, на пятьсот лиг к востоку. Иначе вас занесёт в северо-восточные области Великой Татарии. Если вы будете придерживаться этого направления, то наверняка найдёте какого-нибудь Сруна. Впрочем, если не будете придерживаться, то всё равно найдёте. Главное, сохраняйте невозмутимость.

Потому что, потеряв невозмутимость, вы потеряете всё.

И англичанин невозмутимо проплыл мимо нас на своём плоту.

— Вот ведь протестантист какой, — только покрутил головой Боцман Наливайко.

Извините, если кого обидел.

13 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXIX)

Но, тем не менее, вокруг всё холодало и холодало. Уже не помогала двойная доза рома, глинтвейн расходовался вёдрами. К исходу недели нам пришлось даже отказаться от плавок, шорт и гавайских рубашек.

В борта корабля бились клювами льдины. На мачтах, там, где весело резвились огни Святого Эльма, выпал снег. Носоглоточному пришлось выдать караульный полушубок.

Не нравилось это нам всё — как-то не походили эти места не те, где мог бы обитать Золотой Срун.

А обычные нам были без надобности.

Наконец, среди ледяных торосов мы увидели огромный остров, не обозначенный на карте. По периметру остров оказался затянут колючей проволокой, а на караульный вышках стояли странные фигуры, обросшие инеем и сосульками.

За колючей проволокой поднимался дым, иначе называемый пар, и всякая птица, залетая в него… Ну, всем известно, что бывает с такими птицами.

Сначала нам неловко было бросать концы в таком месте. Во-первых, везде было написано, что это зона запрещений, зона строгих запрещений и зона отчаянных запрещений. На одном транспаранте, похожем на приветственный кумачовый лозунг, было написано: «Стойте! Стреляем!» — но транспарант был выцветший и дырявый. Стрелять было некому.

Во-вторых, и концы кидать было некому.

Извините, если кого обидел.

13 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXX)

…Хоть мы и нашли пристань, но она была пуста, а кнехты скрыты под сугробами.

Тут я вспомнил, ту фразу, что говорил нам Оракул, и всмотрелся в часовых на вышках.

Предчувствие меня не обмануло. Когда сошли на берег, обнаружили, что на вышках соли заиндевевшие чучела антарктических птиц.

— Лано-лано, — не перестал опасаться Кондратий Рылеев. — Неизвестно, что там внутри, может, у них там всё заминировано.

Но, преодолев страх с помощью рома, мы приступили внутрь с упованьем. Снега на острове никто не убирал, и мы, проваливаясь по пояс, направились к нескольким домикам. Крыши домиков были уставлены белыми шарами, и оттого напоминали пни, поросшие опятами.

Откопав дверь из-под прошлогоднего снега, мы сняли с неё семь замков (все они оказались не заперты) и проникли внутрь.

В огромной комнате был накрыт огромный стол. За ним было занято всего несколько мест.

Предводитель застолья встал и простёр к нам руки.

— Ну вот хоть кто-то, к нам приехал, к нам приехал… Как вас звать, собственно?

Мы церемонно представились.

Предводитель несколько скривился при фамилии нашего Лоцмана, но ему-то, при его собственной, особо задаваться не приходилось.

Фамилия предводителя была Шарашкин.

Извините, если кого обидел.

14 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXXI)

Контора Шарашкина была забыта на Богом забытом острове. Не помогло даже то, что за выдающиеся научные успехи Шарашкину контору наградили непреходящей Филькиной грамотой. Сотрудники разбежались, охрана была демобилизована. Шарашкин нарядил чучела пингвинов в караульные полушубки, расставил по вышкам, а сам сел за стол с оставшимися друзьями.

Собственно, они были перед нами: Казанская Сирота, Гороховый Шут и Сонная Тетеря.

— Похвастаться разнообразием мы не можем, но вот вам тёртый калач.

Хозяева предложили нам и сгущенную кровь с молоком, но, мы вежливо отказались.

Но более о нас неприятно удивил вид стола — весь он был завален объедками и грязной посудой. Огромный, длинный занимающий почти всё помещение, напоминающее ангар или гигантскую лабораторию, стол был завален костями, грязными вилками, надкусанными кусками хлеба, перевёрнутыми стаканами, пустыми бутылками и горами крошек.

Собственно и сесть-то нам было негде.

Когда наши хозяева вернулись на свои места, они потерялись в этом безобразии.

Как бы угадав наши чувства, Гороховый Шут крикнул из своей кучи мусора:

— Да! Да! Да! Хорошо сидим! Давно сидим!

Казанская Сирота пошла дальше — заломив руки, она запричитала:

— Да что вам наш калач? Не к чему вам наш калач, мы вот люди бедный, прозябаем в унынии, на науку денег не дают, вы бы господа хорошие, иностранцы приезжие сами бы что поднесли. Хоть бы Хны нам, хоть бы Хны…

А Глухая Тетеря только зааплодировала — совершенно непонятно чему.

Чтобы сгладить неловкость, Шарашки выкатился из-за стола и забормотал:

— Да и что, собственно. У нас тут неприбрано, грязновато тут у нас. Давайте я покажу вам, что не пропала наша наука, что зарубежные аналоги, а наша конструкторская мысль, что менее затратные и более неприхотливые, что невзирая на недостаточное, и вопреки отключению. А?..

Чтобы не спорить, мы прошли за ним.

— Вот смотрите, бормотал Шарашкин, ведя нас мимо бесконечных стеллажей:

— Вот разводили мы турусы на колёсах Вона, смотрите какие… А!? Не видели!

Признаться, мы действительно ничего не видели — в небольшом картонном ящике действительно что-то лежало. На поверку оказалось, что это несколько шахматных ладей с приделанными внизу колёсиками.

— При хорошем уходе вырастает в дом величиной! Купить не желаете?! — орал Шарашкин нам всем одновременно в разнообразные наши уши.

— Некоторые разводили антимонии, все в сурьме как в опилках, а толку — никакого. Зато…

Он достал откуда-то из темноты бутыль с надписью "Квинтэссенция".

— А!? Видели!? Понюхайте!

Наливайко, как самый отчаянный, понюхал.

— Вроде спиртом пахнет. Или эфиром.

— Ага! Понимаете, да? Квинтэссенция, вот как! Купите, гости дорогие, по дешёвке отдам, самому нужно, а вот для вас ничего не жалко.

Потом он провёл нас в гигантское пустое помещение. В его центре, на бетонном постаменте, лежал большой грязный шар, с одного бока покрытый плесенью. В остальном шар напоминал обгоревшую капсулу космического корабля.

— Ну, и что это? — спросили мы.

— Как что? Это — Боевой Колобок. На страх врагам, на зависть людям. Страшное оружие. И съесть его никто не может. Возьмёте?

Только помните — он один на свете, оружие уникальное. Но только в долларах — у нас, ясное дело, был тут лет десять назад обмен конволют, но закрылся давно. В долларах, а?

Но мы перебили его.

— Это всё чудесно, и мы очень рады за вас, — сказал веско капитан. — Но нет ли у вас Золотого Сруна?

— Коне-е-ечно! У нас есть Срун! У нас множество Срунов! И один из них действительно золотой. Это вам будет стоить всего…

— Но наш Капитан, который умел быть внушительным, снова прервал его:

— Благодарю вас. Но мы сначала осмотрим товар.

Оказалось, что Срун пасётся на воле, среди снегов.

Мы оделись, и, оставив Шарашкина в тепле, вышли. Всего несколько часов понадобилось нам, чтобы достичь противоположной оконечности острова и увидеть, что действительно, среди белизны мелькает что-то жёлтое.

Извините, если кого обидел.

15 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXXII)

Мы вздохнули достаточно глубоко, чтобы соответствовать серьёзности момента.

И приступили вперёд с упованьем.

Но что-то внушало нам недоверие в огромной печальной фигуре на прибрежных камнях.

— Нет, не похож он на Сруна, это точно, — Рылеев помотал головой.

Но мы всё-таки подошли поближе. Странный человек сидел на ветру, повесив на ладонь свою голову.

Мы выслали парламентёров. Наливайко дружески попинал его в металлическую ногу, а Себастьян Перрейра, изловчившись, попал снежком в лоб.

— Простите, — сказали парламентёры. — Мы дико извиняемся, но не вы ли знаменитый Золотой Срун?

— Фигура очнулась и воспряла.

— О! Люди?! О как. Интересно. Но я не Срун. И вовсе не золотой. Хотя я имею некоторое содержание драгоценных металлов, но позолочено у меня лишь сердце. А корпус просто покрыт жёлтым титановым напылением.

Вот так.

Оказалось, что это существо сделали в Шарашкиной конторе как человека будущего. Да только, когда он забарахлил, его просто выгнали на мороз. Человек будущего имел почти золотое сердце, электронную голову и ничего не ел, потребляя только солнечную энергию. Очевидно, что он просто не мог быть Сруном.

Наши неметаллические сердца сжались от жалости. Всадница без Головы всплакнула, а боцман Наливайко залез в карман и достал свой ремонтный набор из восьмисот четырнадцати предметов в аккуратной коробочке.

— Всего, конечно, не починим, но порядок наведём.

Я вызвался быть помощником, и вот мы полезли вверх по гигантской титановой ноге.

Извините, если кого обидел.

15 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXXIII)

Мы ползли довольно долго, пока не достигли дверцы в груди, что с металлическим лязгом хлопала на ветру. Внутри было холодно и пусто. Вдруг раздался дробный грохот, будто бригада плотников начала прибивать разом жестяную крышу. Мы с боцманом втянули головы в плечи, но голос Человека Будущего раздался сверху, упреждая наше волнения:

— Не бойтесь, товарищи! Это мурашки побежали — тут поживёшь без надзора, и не так запаршивеешь.

— Да, — заметил боцман, переводя дух. — Мурашки — это ничего. Мурашки — это пустяк. Вот цыпки пошли — это да… С цыпками нам бы не совладать. И мы полезли по внутренней лесенке ещё выше.

Там, наверху, качался толстый кабель с разъёмами и пульсировало Позолоченное Сердце.

Боцман подёргал кабель и тут же сверху раздалось:

— Душу не скребите, не надо. Саднит душа-то.

— Вот козлы-то, — сказал Наливайко тихо. — На изоляции сэкономили. Ладно — вижу я, в чём дело.

На огромном Позолоченном Сердце лежал огромный камень.

Мы поднатужились и выпихнули его в дверцу. Камень мягко ухнул в снег, и Человек Будущего вздохнул облегчённо.

Боцман ещё долго ковырялся в проводке, пару раз его стукнуло током. Он пыхтел и чертыхался, но дело шло на лад — внутри становилось теплее, суше, и я, чтобы подсобить, согнал с огромной трахеи несколько ледяных жаб, что душили хозяина.

Мы с боцманом присели перекурить:

— А работа-то знатная. Теперь так не делают… — удовлетворённо заметил Наливайко. — На века.

Мы полезли наружу тем же путём.

Человек Будущего смотрел на нас с немым обожанием и видимой благодарностью.

— Не зачахнете? — сочувственно спросил наш Капитан.

— Нет, я вечный. Только скучно тут. Не к эти же упырям возвращаться, — ответил Человек Будущего. — Они вам, кстати, Колобка продать не хотели?

— Хотели, — ответил Себастьян Перрейра. — Только мы не дались.

— Ну и правильно. Колобок у них подгоревший. И пряжён в машинном масле — и не вкусный, и не действует. Оттого его никто и не ест. Это ведь начальники там сидят — и сплошь бестолковые.

— Мы бы тебя взяли с собой, — сказал Боцман. — Но у нас корабь тебя не выдержит.

— Да я и не думал, — отпустил нам грех Человек Будущего. — Мне и тут ничего, только скучновато. У вас, может, почитать чего есть?

Кондратий Рылеев подарил Человеку Будущего книгу своих стихов и мы отправились к кораблю, тщательно обходя корпуса Шарашкиной конторы. Мы всё же боялись, как бы её обитатели не взяли нас на пушку — кто знает, что у них из вооружения осталось.

Извините, если кого обидел.

15 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXXIV)

Но, вернувшись к кораблю, мы обнаружили, что он крепко вмёрз в гигантскую прибрежную льдину.

Матросы притоптывали на палубе, прихлопывали снежных мух и прикалывали топорами наросшие сосульки. Носоглоточный Храповицкий судорожно глотал остатки горячего чая.

Делать было нечего, дело было к вечеру, и мы укутались в вороха одеял, обнявшись как сорок тысяч братьев. С надеждой на лучшее пробуждение, засопели мы в восемьдесят тысяч дырочек и задали Храповицкого. Он несколько возмутился, но вскоре тоже уснул.

Поутру ситуация не изменилась.

Надо было взять её в свои руки, и для этого мы взяли в руки пилы. Наливайко досталась двуручная пила «Дружба-2», а остальным — ножовки.

Мы обпилили льдину со всех сторон и незамедлительно начали дрейф. Капитан хватал отставших матросов за волосы и так переносил со льда на палубу. Льдина набирала ход, свежий ветер наполнил паруса «Алко», а мы наполнили стаканы. Это ничего, что где-то идёт дождь, зато у нас идёт путешествие.

И мы запели, сжав зубы и прикусив языки:

Извините, если кого обидел.

16 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXXV)

Именно в этот момент… Именно в этот… Именно в момент дрейфа во льдах нами была обнаружена нехватка провизии.

Собственно, это обнаруживают все путешественники в тот момент, когда их судно зажимают льды. Таково суровое правило морских путешествий.

— В старые времена путешественники съедали мокасины, а потом — собак. Или сначала — собак, а потом мокасины… — сказал уныло Носоглоточный Храповицкий.

— Магазины? — заинтересованно спросил Себастьян Перрейра.

— Не помню, — отвечал Кондратий Рылеев.

Уже кончились строганина, солонина и табуретовая настойка. Наша чаша терпения опустела. Костлявая рука голода лезла нам за пазуху. Корабельные кошки, вместо того, чтобы ловить мышей, скреблись у нас на душе. С сожалениями, причитаниями и песнопениями мы вспоминали те дни, когда у нас были маслянистые мослы, с которых текло по усам, кому попало в рот, как мы бесились с жиру, шкворчали как бекон, когда чепуха на постном масле обдавала нас картофельным духом, когда ещё не обсохло у нас на губах молоко и мы точили зубы на молочного поросёнка до еды и чистили после, когда мы топили пожар в ложке воды, а если была бутылка — то лезли в неё сами. Всеми печёнками и всеми фибрами наших очерствелых душ мы мечтали о печатном прянике и бланманже с профитролями. Но на камбузе было пусто, поварская печь заросла трын-травой, не годной в пищу, а в рундуках остались только несколько бутылок с хорошо выдержанным характером.

Отхлёбывая из них, мы, отдавшись на волю ветра и отсутствующих волн, продолжали мужественно исполнять наше предназначение.

Мы держали ухо востро, а язык за зубами, ноги в тепле, а голову в холоде, и, вглядываясь в ледяные поля, искали глазами пищи.

Однажды, правда, к нам залетел какой-то дурацкий голубь с бутылкой пальмового масла в клюве. Но голубь был маленький, и тем, кто зазевался, его не хватило.

Извините, если кого обидел.

16 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXXVI)

На следующий денно перед нами возник гигантский Горизонт. На нём возвышался остров — мы даже не стали проверять, его название по лоции. Лоция врала нещадно, курс искривился, непротёртые оптические оси сместились. Одно слово — земля, и нам было уже неважно какая.

Всадница без Головы даже не стала делать себе укладку и макияж, прежде чем сойти на берег. Но пока никакого берега не было.

Мы искали место, а удобного места не было — хоть дни шли за днями.

Как-то, под вечер, в уют-компанию зашёл Носоглоточный и вразвалочку проследовал к своему месту.

Надо сказать, что он сдал больше прочих — таковы были его профессиональные риски. Ноблесс, так сказать и оближь.

Носоглоточный отодвинул кресло и мимоходом заметил:

— Кстати, там, в пределах прямой видимости — Сфинкс.

— Какой-такой Сфинкс?

— Обыкновенный. Ну, тот, который утром ходит на двух ногах, вечером — на трёх, а ночью на четырёх.

— И чё? — спросили все на перебоё.

— А ничё. Загадки будет загадывать, — ответил за всех начитанный Кондратий Рылеев. — Неправильно ответите, сожрёт, правильно — тоже сожрёт. Но накормит перед смертью.

— Это нам подходит, — ответил за всех капитан. — Помереть, так мы все помрём, рано или поздно. А есть хочется сейчас. Рулите к берегу.

Извините, если кого обидел.

16 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXXVII)

Сфинкс лежал у костра. У него был перебит нос, да и одет он был довольно странно — на Сфинксе была меховая кацавейка, очень похожая на те, что одевают на своих болонок старушки среднего достатка. Кацавейка была прожжена в нескольких местах и выглядела засаленной и грязной. Вокруг него царило мычание и блеяние — местный Сфинкс был пастухом своих коров. Коровы шмыгали вокруг него как тараканы. Вокруг, впрочем, виднелись райские кущи — и это привлекало нас больше всего.

Перед Сфинксом в котелке булькал рыбный супчик. Пожалуй, это была уха из демьяний — чрезвычайно редкая, эта рыба водилась тут в изобилии.

Мы начали выталкивать вперёд Кондратия Рылеева, который прочитал столько книг, что мог ответить на любой вопрос.

Кондратий, однако, не выталкивался. Очевидно, он не хотел общаться со Сфинксом

— Ну ты же наша ходячая энциклопедия? — попробовал было возмутиться Капитан.

— Так приделаёте ноги к какой-нибудь другой энциклопедии, — бурчал Кондратий и запихивался обратно.

— Ладно, я пойду. — Сказал вдруг Боцман Наливайко, — моритури те салютант и всё такое.

Всадница без Головы посмотрела в удаляющуюся спину с любовью и нежностью. Так женщины всегда смотрят на мужчин, которые не могут больше доставить им никаких забот.

«Ну и ладно», — подумал я. — «Я тоже могу. Как Боцмана съедят, так я пойду».

Извините, если кого обидел.

17 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXXVIII)

Наливайко сел перед Сфинксом и приготовился отвечать на вопросы.

— Вот слушай, что такое: утром ходит на двух ногах, потом на четырёх, а к вечеру — вовсе не ходит?

— Дурацкий вопрос, братан. Это ж я!

Сфинкс как-то скуксился.

— Ещё три головы не сносил, а всё туда же… Ну, ладно, теперь моя игра. — Наливайко вынул из кармана три алюминиевых кружки. — Вот смотри, братан: вот шальмугровое яблоко, а вот три кружки… Где яблоко? А?

Сфинкс показал и тут же пожалел об этом. Потом Сфинкс пожалел снова и снова. Наконец, Сфинкс сдался и, обиженно рыча, погнал своих коров прочь.

Наливайко встал и пошёл обратно. Всадница без головы смотрела на него взглядом, полным любви.

Боцман махнул рукой, и, приняв это за особый знак, мы разбрелись по райским кущам, срывая разрешённые и запретные плоды.

Вокруг стояли ящики с колбасами, бутыли с вином и корзины с сырами.

Мы набили трофеями карманы, шляпы, подолы и кошельки. Можно было пить и есть, и никто не смел нам задавать дурацких вопросов об этикете и кулинарии.

Внезапно из-за леса и невысоких гор, в окружении своих коров, появился Сфинкс.

— Ну, пожалуйста, — попросил он. — Я знаю ещё хорошие загадки. Про самолёт на транспортёре, например.

Но его никто не слушал — все жевали.

Мы набрали вдоволь еды, а что не смогли съесть или забрать с собой, то пообнюхивали.

На корабле был устроен пир, по случаю праздника откупорили даже сорок бочек арестантов.

Сыр, правда, оказался несвежим, и был выброшен нами за борт.

Извините, если кого обидел.

17 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XXXIX)

Наутро, в состоянии изрядного похмелья, я сидел на палубе, привалившись к мачте. С другой стороны сидел Боцман Наливайко. Я знал старого морского кабана давно, но всё же завидовал его подвигам и успеху в глазах Всадницы без Головы. Не был я готов примириться с завистью. Он всё равно лучший, всё равно…

Боцман первым нарушил молчание.

— А ты знаешь, у меня в Питере любовь была… — Боцман вздохнул. — Там, знаешь, на улице Ракова есть гастроном, который построил зодчий из Кракова… Эх, да что и говорить. Как-то так вышло.

Я, знаешь, всегда хотел быть скрипачом

А вышло иначе, охрип и осип, даже на войне ранили. В живот.

— На какой войне? — не утерпел я.

— Между арабесками и иудами, — ответил Боцман Наливайко.

— Что за война такая? — возмутился я.

— Ты молчи, не перебивай. Я лучше тебя знаю — какая. Ты меня ещё спроси, на чьей стороне мы были.

Я, пользуясь возможностью, спросил, но он не ответил.

— Да. Я вот теперь, среди акул и альбатросов, с трубкой рассекаю, команда собакой называет, гейши валюту требуют. Пью много… А ведь сейчас стоял бы себе во фраке, пиликал бы людям на радость, в Милан позвали бы, в Париж… А тут наелся гнилого сыра и рад.

— Да нет, всё правильно. Так лучше. Скрипачам тоже не сладко… — забормотал я и понял, что чувство зависти к боцману окончательно оставило меня.

Извините, если кого обидел.

17 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XL)

Веселясь и танцуя, порыгивая и попукивая, продолжали мы свой путь. Штиль сменился лёгким ветерком, затем сильным попутным ветром. Он усиливался и, наконец, набился нам в уши и заткнул рты. Подгоняемые этим ветром мы летели наискосок через параллели и меридианы. Какой-то полуостров без материка проскочил слева, а какие-то острова — справа. Когда мы проплывали мимо них, ветер на секунду утих, и чей-то голос над ухом выдохнул:

— Лимбургский сыр умер.

Но что это означало, никто не понял.

Ветер крепчал и вскоре достиг сорока и более градусов. Что было делать? Мы поступили как обычно — с упованием на журнал Mariner’s Magazine из судовой библиотеки и Кондратия Рылеева, который вытащил на палубу целую стопку книг классиков и начал руководить спасением корабля. Повинуясь им всем, мы убавили блинд и приготовились убрать фок-зейль. Но погода становилась хуже; осмотрев, прочно ли привязано наше зенитное орудие, мы убрали бизань. Корабль находился в открытом море, и было решено лучше идти под ветром, чем убрать все паруса и отдаться на волю волн. Мы взяли рифы от фок-зейля и поставили его, затем натянули шкот. Румпель лежал на полном ветре, точно так же как и лежала половина команды. «Алко» стоял пистолетом при полной волне. Мы закрепили спереди нирал, но парус с грохотом лопнул. Тогда мы спустили рею, сняли с неё парус и рассовали по сусекам весь такелаж.

Теперь ветер был ужасен, гадок, отвратителен и противен. Совершенно невозможно было понять даже — куда он дует. Мы натянули тали у ручки румпеля, чтобы облегчить рулевого. Рулевой облегчился, но это делу не помогло. Мы не думали спускать стеньги, но оставили всю оснастку, потому что корабль шел под ветром, а известно, что стеньги помогают управлению кораблем и увеличивают его ход, тем более что перед нами было открытое море. Когда буря стихла, поставили грот фок-зейль и легли в дрейф. Затем мы поставили бизань, большой и малый марсели, а так же страсбург. «Алко» шёл на северо-восток при юго-западном ветре, хотя, может, всё было наоборот. Мы укрепили швартовы к штирборту, ослабили брасы у рей за ветром, сбрасопили под ветер и крепко притянули булиня, закрепив их. Мы маневрировали бизанью, стараясь сохранить ветер и поставить столько парусов, сколько могли выдержать корабельные мачты.

Наконец, мы заебались так, что самим стало тошно.

— А может, на машинном ходу пойдём? — спросил, наконец, Кондратий Рылеев.

— А что, у нас ещё и машина есть? — заинтересовался Капитан.

— Ну, есть или нет — я не знаю, — отвечал расторопный Боцман, — но три механика пайку жрут, нос не воротят. На авральные работы их из машинного отделения не выманишь.

Мы спустились вниз и открыли дверь в машинное отделение. Там аккуратно, рядком, спали три механика — старший, средний и младший.

Мы подняли их, изрядно недовольных, и заставили запустить машину. Заревел огонь, забурлила вода, что-то потекло по медным трубам. Застучало, заскрежетало всё. Воздух наполнился судорогами и смятением.

«Алко» встрепенулся, горделиво повёл корпусом и полетел вперёд, разбрасывая вокруг обрывки волн и мыльные пузыри земли, иначе называемые морской пеной.

Извините, если кого обидел.

17 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLI)

Всех встреченных путешественников мы расспрашивали о Золотом Сруне, но они явно были некомпетентны, а те, кто был компетентен — были неразговорчивы. А те, кто был разговорчив, тот был некомпетентен. В общем, дело было дрянь с нашим информационным обеспечением.

Мы переболели золотой лихорадкой, посетили немало злачных мест и познакомились с огромным количеством золотой молодёжи. Надо было бы остановиться на Золотой Середине, да откуда ж её было взять.

Как-то мы сидели в уют-компании и обсуждали наш маршрут и меню на следующий день.

— А нужен ли вообще нам этот Золотой Срун. — Всадница без Головы поджала губки. — Золото так обманчиво и так ненадёжно. Мне вот как-то обещали Золотой Дождь, я разлеглась, как Даная… А вышла одна срамота…

— Да, тянутся перед нами глухие окольные кильваторные следы, а Сруна как не было, так и нет.

— Давайте, сначала найдём Золотую Середину, — предложил Носоглоточный Храповицкий.

— Да Золотая-то Середина у нас всегда под рукой — вон, миль двадцать к северу остров Золотой Середины.

Мы решили посетить остров Золотой Середины — не так, чтобы для пользы, но хотя бы для отдохновения души. Рылеев вынес в уют-компанию несколько путеводителей, и мы принялись изучать свойство и строение Золотой Середины.

— Там есть пуп земли, — обрадовано воскликнул наш Капитан.

— Нет, там есть шишка на ровном месте! — отвечала Всадница без Головы.

— Кому пуп, а кому шишка, — примирительно заявил Себастьян Перрейра. — Поедемте кататься. Надо же хоть какого-то золота повидать.

Извините, если кого обидел.

19 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLII)

…Остров был гол как сокол. Собственно, да и островом это можно было назвать с большой натяжкой — он едва лишь на палец возвышался над поверхностью океана и был плоским как блин. Сравнение это, однако, хромало. Никакой ноздреватости или сальности, что отличает хороший блин, здесь не наблюдалось.

Была у нас под ногами ровная шероховатость, как на хорошо уложенном асфальте. В бело-серую крапинку. Получался тот цвет, что иногда называют маренго. Впрочем, доподлинно известно, что никто не знает, что за цвет — маренго. Маренго… Тьфу, скажут тоже.

Но это, согласитесь, всё это изрядно настораживает.

Себастьян Перрейра первым спрыгнул со шлюпки на то, что назвать землёй не поворачивался язык. Очень странное это было место, вполне математическое.

— Но где же шишка? Ровное место я вижу, но шишка-то где? — голос Всадницы без Головы задрожал. Она была несколько разочарована.

— Да и пупа я не вижу! — вторил ей Капитан.

Внезапно Носоглоточный Храповицкий замахал руками, подзывая нас.

Мы бросились к нему и увидели крохотный пупырышек на поверхности.

Это был действительно пуп земли.

— А чего это он выпуклый? — спросил пространство Капитан, рассматривая свой собственный пуп. Его пуп был действительно вогнутый, и в него вмещалось десять унций розового масла.

— Может, это не Пуп земли, а просто шишка на ровном месте.

— Нет, это, наверное, пуп земли похожий на шишку. Собственно, даже наверняка это — пуп земли, который является шишкой на ровном месте.

Боцману Наливайко это место не нравилось больше прочих. Он хотел куда-нибудь плюнуть, но чертовски сложно плюнуть, когда непонятно куда это сделать. Здесь не было не только специально отведённых мест для плевания, но и неспециальных мест для этого. А плюнуть на пуп земли Боцману мешало абстрактное уважение.

Извините, если кого обидел.

20 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLIII)

…Про окурки никто и не заикался. Никто даже и не попробовал закурить.

— И ведь никаких следов человека… — изумились мы все.

Но Храповицкий, тупо рассматривая поверхность острова, недоумённо сказал:

— Никаких следов, говорите? Да вот же они!..

— Кто они? — также недоумённо сказал Капитан.

— Где? — спросила Всадница без Головы.

— Какие следы? — спросил Себастьян Перрейра.

— Куда ведут следы? — задал я действительно умный вопрос.

— Да вы поглядите под ноги, дураки, — невежливо ответил всем Носоглоточный Храповицкий.

Мы поглядели под ноги, ещё раз поглядели и увидели, что вся поверхность гладкого острова исцарапана. То, что мы принимали за крапинки, было следами острых орудий. Остров был испещрён человеческими письменами. Чего и кого тут не было — здесь были Васи и Джоны, хитрыми математическими путями сочетались Кисы и Оси, а некоторые инструменты этих сочетаний даже были нарисованы.

Извините, если кого обидел.

20 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLIV)

..И мы поразились величию человеческого духа, что тащил путешественников практически на реактивной тяге к этому острову и заставлял их, пыхтящих и пукающих, царапать его алмазную поверхность. Я представлял себе целые экспедиции, наподобие экспедиций к Северному полюсу. Было понятно, что никакого Белого безмолния, никакого Северного зияния тут нет — приплыли, увидели шишку на ровном месте, уплыли обратно. Им давно уже надоели все эти идиотские путешествия, и хорошо бы, заработав денег осесть на какой-нибудь подмосковной станции или на берегу Финского залива. Но сколько им нужно ещё проехать, проплыть и пролететь, пока они не заработают достаточно денег, никто из них не знает. И вот они, ломая свои швейцарские ножики, принимаются за свои вычисления. Потом на остров приплывает следующая экспедиция, что встретилась с первой по дороге и заняла у неё чайники, термосы, несколько палаток, фляги с моржовым маслом, солонину, строганину и вяленую оленину. Вторая экспедиция достаёт шанцевые инструменты и начинает процарапывать на твёрдой поверхности весь этот список, помечая, сколько дней чужие вещи в её пользовании. И вот вторая экспедиция писала этот скорбный список, потому что список чужих вещей, которые необходимо потом отдать, всегда скорбен и уныл. Потом начальник экспедиции визировал всё это своим именным кавказским кинжалом, подарком Вождя к благополучному возвращению из прошлого путешествия. А его малолетний сын в углу оставлял памятную характеристику своей мачехи «Марья Ивана — сука», начальник особого отела специальных путешествий тайком рисовал несколько крестиков — по числу уничтоженных шпионов, политический руководитель оставлял ненужный донос «Соколов — предатель», а механик, узнавший о доступности судовой буфетчицы, сообщал мирозданию, что Катя дала старпому, механику и всем-всем-всем. Потом на остров прибывала иностранная экспедиция и ватники с полушубками сменялись хрустящим на морозе капроном. Иностранные путешественники разжигали примусы и разворачивали радиостанцию, рассказывая о своих впечатлениях между делом упоминая грибные бульонные кубики, которые помогли им достигнуть шишки на ровном месте, иначе называемой «пуп земли», специальная машина высекала на алмазной поверхности острова название этих кубиков, но вот уже на берег высаживалась молодежная банда, с цирковыми приспособлениями для рок-концерта. Они писали что-то поверх имени бульона и имени кубиков, и в конце концов большинство букв становились неразличимыми. Рокеры отплывали, отпихиваясь от берега электрогитарами, на их место приходили влюблённые парочки, школьная экскурсия, предсмертный круиз пенсионеров, гуманитарное путешествие слабослышащих, после кораблекрушения на берег выкидывало труппу лилипутов, и история, наконец, возвращалась. Лилипуты жили на острове, ожидая, когда за ними приедут гулливеры. В этом ожидании они писали свои записки на твёрдой поверхности, а гулливеры, достигнув острова, меняли лилипутов на несколько сообщений о собственной жизни.

Поэтому на острове близ шишки на ровном месте, как в машине Лиувилля, были представлены все слова, все фразы и все сочетания — на всех языках мира.

Мы провели несколько часов, разглядывая удивительные переплетения разнообразных буковок. И Носоглоточный Храповицкий ещё раз доказал зоркость своих глаз. Он обнаружил надпись следующего содержания «Слыхали Пустой звук, а потом поедем смотреть Золотого Сруна. Догоняйте, друзья. Дима, Ваня, Алёша. 1881».

Мы восприняли это как руководство к действию. Непонятно только было, где найти пустой звук.

Извините, если кого обидел.

20 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLV)

«Алко» неутомимо пробирался вперёд, карабкался на крутые волны и падал в водяные пропасти.

Да уж, мы сильно изменились во время нашего путешествия — например, боцман Наливайко перестал бриться, а я, наоборот, начал.

Всадница без Головы всё реже теряла голову. Конь её давно не валялся, и на одном из встречных островов был подарен индийскому принцу. Тот долго смотрел дарёному коню в зубы, плевался, лопотал что-то, но подарок принял.

Однажды ночью я вышел на палубу. Надо сказать, что мы все стали очень странно спать — половина команды спала в обнимку, некоторые спали под мышкой, другие насмарку. Я же мучался бессонницей. У нашей зенитной пушки я увидел огонёк сигареты.

Это был Кондратий Рылеев. Мы помолчали дружески часа полтора. Вдруг Рылеев сказал:

— Эге! — и уставился в черноту ночи.

Я уставился туда же.

— Знаешь кто это? — спросил Рылеев совершенно риторически. — Это «Ползучий Нидерландец», корабль, который принадлежал раньше Брэнду Фоккевульфу, что ходил под парусами даже ночью, за тридцать три месяца от Батавии до Амстердама. Потом «Ползучего Голландца» купил путешественник Ван Страатен и с доброй надеждой задул в мыс Горн. Но спонсорами путешественника была сталелитейная компания и они ему склепали паруса из железа. И вот, поскольку их спустить нельзя, они до сих пор плавают по морям и по волнам.

Я вздохнул. Мне было жалко нидерландцев.

Между тем, нидерландец приблизился к нам и пошёл борт в борт. Прямо напротив нас на его палубе, рядом с огромными бочками, сидел маленький человек в комбинезоне. Нос его был красен, а борода — седа.

— Я конопатчик Абрам Клабаутерманн. В бурю сижу на мачте. А сяду на рею — жди беды.

По палубе, впрочем, сновали и другие члены экипажа, но они не обращали на нас никакого внимания.

— Да, есть в этом некоторая неловкость, — согласились мы. Наконец, нам надоело перекрикиваться, и достав бутылку рома, мы полезли в гости. Носоглоточный Храповицкий, что нёс собачью вахту, посмотрел на это неодобрительно, но ничего не сказал.

Извините, если кого обидел.

21 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLVI)

Два корабля шли вровень, полная Луна путалась в снастях то одного, то другого. Конопатчик рассказывал нам матросские байки про «Ноев ковчег» и «Титаник». И нам начало отчего-то казаться, что лучи нашей судьбы уже начинают собираться в фокус. Мы с Рылеевым думали, что матросы чужого корабля сделают нам замечание. Но, эти непостижимые люди, погруженные в размышления, смысл которых мы не могли разгадать, проходили мимо. Прятаться от них было в высшей степени бессмысленно, ибо они упорно не желали видеть нас.

Вдруг он шикнул на нас. На палубе появился чужой капитан в широкополой ковбойской шляпе. На нём был широкий рваный цирлих, подпоясанный широким ремнём. На ремне, в жёлтой кобуре, болтался манирлих. Отчего-то стало понятно, что он нам не будет особенно рад.

Так и выходило.

— Вы нашего капитана не трогайте, у него жена утонула, — предупредил Клабаутерманн.

— Надо спрятаться, — согласился Кондратий Рылеев.

Конопатчик с этим согласился и побежал куда-то по своим делам.

— А что ж не спрятаться, давайте спрячемся, — сказал и я. Едва успели мы начать подыскивать себе убежища, как звук шагов рядом заставил нас ими воспользоваться.

— Я, пожалуй, как советуют книги, спрячусь в этой бочке, — решил Рылеев и полез в бочку из-под яблок.

Мне досталась бочка из-под солёных огурцов. Дух в ней стоял тяжёлый и было довольно сыро.

Рылееву повезло больше — бочка у него была уютная, и он тут же забормотал:

— Для того, чтобы услышать что-нибудь интересное, нужно хорошенько спрятаться.

Извините, если кого обидел.

21 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLVII)

Я совершенно не понимал, что мы тут можем услышать, и, к тому же, меня тревожило другое обстоятельство. Ну, как сейчас отвернёт Храповицкий с курса, и будем мы с местной нидерландской командой по гроб жизни общаться. Мимо моего укрытия тихой, нетвердой поступью прошел капитан. Лица его я разглядеть не мог, но имел возможность составить себе общее представление об его внешности, которая свидетельствовала о весьма преклонном возрасте и крайней немощи. Колени его сгибались под тяжестью лет, и все его тело дрожало под этим непосильным бременем. Слабым, прерывистым голосом бормоча что-то на неизвестном мне языке, он подошёл к палубному ларю, где были свалены в кучу какие-то диковинные инструменты и полуистлевшие морские карты. Вся его манера являла собою смесь капризной суетливости впавшего в детство старика и величавого достоинства бога.

— Главное, прислушаться. А там наверняка что-нибудь будет. Мы узнаем страшные тайны… Ну, или какие-нибудь не очень страшные тайны. Так в книгах пишут: если залез в бочку на палубе, то это обязательно произойдёт, — говорил образованный Кондратий Рылеев.

— Кондратий, а как вы к нечистой силе относитесь? — спросил я громким шепотом.

— Никак не отношусь. Что я, висельник какой?

— Не в этом дело. Вот на кораблях ведь тоже корабельные привидения есть, делу не полезные, а имуществу и личному составу очень даже вредные.

Вон адмирал Ушаков на всех судах эскадры сам кадилом махал.

Извините, если кого обидел.

21 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLVIII)

— Это совершенно не важно, — перебил меня Кондратий Рылеев. — Я слышу Пустой Звук.

Я высунул голову из бочки.

Чужой капитан, одетый в дурацкий затрапезный цирлих, запрокинув голову, тихо выл на луну.

Мы ждали Пустого Звука, и вот он пришёл. Никто из нас не знал, каков он на слух, но тут мы сразу поняли, что это он.

— Вот, блин, — охнул издали Носоглоточный Храповицкий вдали. Видать, он тоже прислушался.

Действительно, Пустой Звук плыл над нами, завораживая, обволакивая и облекая нас. Пустой Звук нёсся над кораблями и летел к Луне. Всё садилось на свои места, направления вставали в пазы, пунктиры превращались в линии, когда мы слышали Пустой Звук капитанского воя.

Нам сразу стало понятно, что теперь «Ползучий Нидерландец» будет следовать за нами, и вместе мы достигнем Золотого Сруна. Объединив усилия, мы достигнем его, да.

И тогда мы тихонько запели нашу песню.

Сначала, невесть откуда узнав слова, её подхватила чужая команда, потом Носоглоточный Храповицкий, а затем и проснувшиеся наши товарищи.

Солнце золотило океан, готовясь вылезти из восточной розовой полосы. И мы полезли по верёвке обратно к себе на палубу.

Извините, если кого обидел.

21 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLIX)

По случаю праздника объединения мы решили сделать приборку. С «Ползучего Нидерландца» с восхищением смотрели за нашими подвигами.

За борт был сброшен весь мусор. Впрочем, мусора не хватило, и за борт отправилось так же огромное количество полезных вещей. Были отчищены с палубы макароны по-флотски и выкинуты прочь окурки, забившие шпигаты.

Внезапно наш ударный труд прервал мрачный Капитан. Он навис над нами, как грозовая туча над жнивьём, что так часто изображают пейзажные лирики.

— Кто забыл топор у компаса? — сурово спросил Капитан.

Наступила долгая, как девичьи ноги, пауза. Мы знали, что такой вопрос можно задать только тогда, когда рушится всё и наступает великий час философии.

— Я, — виновато развёл руками Себастьян Перейра.

Мы вспомнили, что именно Себастьян резвился с топором, подобранным на острове Развивающихся Дикарей. Не сказать, что мы сразу ободрили нашего Лоцмана. Только Кондратий дружески хватил его веслом по спине.

Но горевать было как-то бессмысленно. Всё равно непонятно, где мы теперь находимся. А если неясно, куда плыть, то не страшно и находиться неизвестно где.

Мы решили не убирать топор от компаса и продолжить плавание в прежнем направлении.

Через несколько дней мы увидели сильно изрезанный берег.

Мы шли вдоль него галсами. «Ползучий Нидерландец» приближался к нам в тёмное время суток, а днём неразличимой точкой маячил на горизонте.

Извините, если кого обидел.

21 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLX)

Наконец, в самый ответственный момент, когда нервы натянулись как жилы, а неизвестность выпала в осадок, Капитан прошёл в каюту и отворил капитанский шкаф.

В шкафу висела аккуратно отглаженная рубашка — та самая, в которой он родился много лет назад.

Капитан облачился в неё и стал просто рубаха-парень. Затем он достал из ящика стола председательский колокольчик.

Колокольчик дрогнул и зазвенел всеми цветами радуги.

И мы поняли, что лёд тронулся.

Первым признаком потепления появились мухи. Может, конечно, у нас что-то протухло, но хотелось верить в лучшее. Одна из этих мух нас перекусала. Часть экипажа нас заснула, а часть начала веселиться и играть как дети.

Мы витали в облаках и строили там замки. Но радость была не беспочвенна — то был не знак, а знамение.

И действительно вечером того же дня мы достигли искомого берега. Мы достигли того места, где уже были видны берега Ставриды, колосились горы этой невиданной страны, набухали её почки и цвели её озёра и реки. Наш труд пропал не даром.

Там, невидимый ещё глазу, ждал нас Золотой Срун, сам не ведая того.

Берег был всё ближе. Скоро стало видно, что на этом берегу стояла Коломенская Верста, цепляясь за облака. На ней, однако, не было никаких явных цифровых обозначений.

Извините, если кого обидел.

21 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLXI)

…Капитан задумался.

— Скажите, Кондратий, — спросил он, окончив задумываться и раздумав, — кто, по вашему мнению, тут живёт?

Рылеев, впрочем, спал. Себастьян Перрейра, решив снова послужить обществу, вынул у него из-за пазухи изящный сафьяновый томик и прочитал вслух:

— Племена, эти многочисленны и загадочны, как население Средиземья. Местность подальше на этнографических картах заляпана зелёным помётом точек, означающим редкое население. Севернее живут нганасаны, южнее на карте красные кружки кетов, тех, что зимой в окна землянок вставляли льдину. А вот эвы, живущие также и в Китае топают оленьими камосами по серому цвету карты.

«Их обеспеченность оленями была невелика» — скорбно вздыхают о них справочники. Ламуты и сами называющие себя «орочель», что значит «оленные», имеют в загашнике, за плечами и в сундуке культ медведя, тайги, огня воды и солнца. Многочисленные долганы, селькупы, ворочаются сейчас ближе к нам. Жёлтый цвет на моей карте присвоен племенам даргинцев и шорцев. Есть тут и каргасы. Языки их всех спутаны и исчезающи — как исчезающи они сами. Сгинувшие от болезней сымско-касские кеты, что осенены крестом, но духи и дух анимизма до сих пор гуляют над их лесами, дымной памятью об исчезнувших. Около большого озера карта окрашивается салатным цветом — цветом ленточек на ветках близ священных мест — родников и камней.

И повсеместно здесь отмечены в проживании люди, называющие себя русскими, народность, куда более загадочная, чем маленькие ежи, притворившиеся северными оленями.

Мы переглянулись с гордостью.

Переглянулся даже Себастьян Перрейра, решив отныне навсегда зваться Егоровым. Или, хотя бы принять двойную фамилию.

Извините, если кого обидел.

21 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLXII)

На берегу стоял храм Свечки и Кочерги. Двери его были заперты, настоятель, а равно как и прихожане отсутствовали.

— Экуменисты хреновы, — Наливайко пнул дверь, и мы начали искать местного жителя или, хотя бы, телефонную книгу.

На пустой площадке стояла огромная колода и не менее огромный пень.

— Это метафора бытия, — сразу сказал Кондратий Рылеев.

Но обнаружилось, что мы всё же не одни. Из-под колоды резво выползла подколодная змея. Сразу было видно, что это настоящий Гад Полосатый.

Змея посмотрела на нас и снова спряталась.

— Нет, это больше, чем метафора, — сказал Кондратий Рылеев. — Это Знамение. Я вернусь на корабль.

И сколько мы не упрашивали его, он исполнил своё намерение беспрекословно, точно и в срок.

— Мы вступаем на особое пространство, территорию неожиданностей и случайностей, — сказал Носоглоточный. Он должен был сказать это по долгу службы, и, сказав, счёл свой долг исполненным.

Мы радостно согласились, что только это нам и нужно. Действительно, случайности и неожиданности — о чём ещё только и можно мечтать.

И мы приступили к ним с упованием.

Извините, если кого обидел.

22 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLXIII)

Кондратий Рылеев, верный Знакам и Знамениям, больше не хотел сходить с корабля. Мы, правда, поняли, что он просто боится разочароваться. К тому же кому-то надо было остаться за капитана и привести корабли в бухту, поближе к Дарьиной роще.

Они о чём-то посоветовались с нидерландским капитаном и решили не сходить на берег.

Впрочем, поскольку мы собирались забрать с собой Золотого Сруна, Кондратий Рылеев надеялся рассмотреть подробнее и пристальнее нашу добычу позднее.

Мы же решили большую часть пути сделать по суше. И эта суша стоила того.

Перед нами был весь мир. Здесь, на острове, к которому мы плыли столько лет, было всё — и арбузные груди, и мослы с козлами.

Здесь были грецкие орехи и брюссельская капуста, бенгальские огни и краковская колбаса, исландская сеть и чешское пиво, бразильский кофе и шведские спички, французская любовь и русская водка, восточные сладости и западный образ жизни, банановые шкурки и бешеные огурцы.

Чем дальше мы продвигались, тем более пересечённой была местность. Она прямо-таки была иссечена и зачёркнута.

Не задорого мы наняли провожатого и следующим утром отправились в путь. Перед нами лежала скатерная дорога, кюветы были расшиты крестиком, осевая линия — гладью, а кое-где дорога хранила следы от еды.

Извините, если кого обидел.

22 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLXIV)

Перед нами простирались предгорья среднего класса. На горизонте сияли восьмитысячники высшего света. Раскинулась перед ними равнина пролетариата.

Были тут и крестьянские низменности и урочища, скальники и обрывы Растиньяков.

А где-то вдали, отражённая лишь на карте, зияла Марианская впадина бомжей.

На плоскогорье мы увидели широкую белую полосу. Она шла по холмам, спускалась вниз, поднималась наверх, и со стороны этой полосы раздавалось громкое чавканье.

— Это что? — спросили мы провожатого.

— О! — отвечал он, и голос его дрожал, — это Широкий читатель.

— Что-то не похож он на читателя, — сказал Боцман Наливайко.

— Это совершенно не важно, на что он похож. Собственно, никто его не видел. Что вы, видели в глаза Широкую Масленицу, что смотрели ей в глаза? А? А видели Длинный Рубль? Но сколько глупостей совершают люди, чтобы подержать Длинный Рубль в руках. Сколько из людей погибло от этого желания. Одним словом, давайте держаться в стороне, иначе мы вдруг станем доступны Широкому Читателю, а ни один человек после этого живым не возвращался.

Путь до Дарьиной Рощи был долог. Тянулись перед нами глухие окольные тропы.

Наконец, мы вступили в горы Ставриды.

Потом мы прошли ещё дальше и увидали Дарьину Рощу.

Она была невелика — всего три сосны. Правда, за этими деревьями совершенно не было видать леса.

В середине этой рощи на дереве что-то виднелось.

Тяжело было так — разом — завершить наше путешествие. Ведь когда цель близка, понимаешь, что путь к ней сам по себе был бессмысленным подарком судьбы. И мы, разбив лагерь на опушке Дарьиной рощи, стояли в нём до лета.

Извините, если кого обидел.

22 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLXV)

Когда же подошёл срок, отгрохотали майские грозы, закуксился июньский дождь, мы вспомнили о Золотом Сруне.

— Какой сегодня день? — спросил капитан, отряхая брабантские манжеты своего парадного кителя.

— Четверг, — ответил ему неизвестно кто.

— Отлично! — бодро крикнул Капитан. — Дождь уже кончился. Приступаем!

Поднявшись с ягодиц и колен, как были, мы приступили к нашей цели с упованьем.

Мы запели:

Затрещали под нашими ногами сухие ветки, свистнули раки в проёмах близлежащих гор, и, наконец, мы вышли к огромному дереву.

На дереве действительно сидел Срун. Воняло вокруг гадостно, даже подойти ближе было тяжело.

— Н-да, — сказал Боцман Наливайко.

А Всадница Без Головы воскликнула:

— Но он же не золотой!

Женщины вообще очень часто говорят мужчинам обидные слова.

Срун печально поглядел на нас.

Мы ждали объяснений, нервно притоптывая ногами.

— Сначала я был золотым, и прославился этим. Но потом меня долго и много трогали и хватали, тем самым они стёрли всю мою позолоту. Некоторые норовили вытирать меня полотенцами, носовыми платками и туалетной бумагой — так от этого стало ещё хуже.

Устыжённые, мы пошли к шлюпке.

— Ну вот, что я скажу Кондратию Рылееву, — говорил Боцман Наливайко. — Срун оказался всего лишь позолоченным, да и вдобавок каким-то потертым. Как меня хватит Кондратий, своих не узнаю!

— Пожалуй, возвращаясь домой, мы обогнём остров Робина с Кукурузой, — заявил наш Капитан, — Обогнём по дуге Большого Круга. Неловко как-то, не стоит рассказывать ему о нашем разочаровании.

И мы спустились в бухту, где уже ждали нас наши корабли.

***

Извините, если кого обидел.

22 января 2004

История про путешествие за Золотым Сруном. (XLXVI)

Окончен скорбный труд. Иль не окончен? Мне должно после долгой речи и погулять и отдохнуть. Впрочем, как нибудь. Миг вожделенный настал, что ж непонятная грусть тайно тревожит меня? Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный, плату приявший свою, чуждый работе другой? Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи, и летопись окончена моя. Исполнен труд, завещанный от Бога мне, грешному. Недаром многих лет свидетелем Господь меня поставил и книжному искусству вразумил. Пойду нажрусь.

Извините, если кого обидел.

22 января 2004

История про послесловие (I)

Всякой вещи нужно предисловие, послесловие, комментарии, многословие и суесловие. И непонятно, где кончились буквы и началось всё остальное. Поэтому я расскажу про грустного сказочника, у которого учился.

Итак, это грустная история про Путь и Шествие, пергаментное путешествие и сошествие ангелов. В ней слишком много горечи.

Настоящие книги — это истории про путешествия. Путешествия очень любят дети — занятие это интересное и немного страшное, а дети ещё не разучились бояться. Бояться — это ведь тоже наука.

В богатых странах люди начинают путешествовать тогда, когда накоплены деньги, но детство далеко позади, тогда, когда оно мыльным пузырём вылетело из памяти. Все континенты полны стариков и старух, вытягивающих черепашьи шеи. Они разглядывают мир в просветлённую оптику своих видеокамер. Эти странствия почти безопасны. но это чужие непонятные путешествия.

Наша традиция иная. Мы путешествовали в детстве — по джунглям и пустыням. Сорок тысяч непонятных единиц измерения под водой и десятки понятных дней вокруг света и ещё сколько-то по направлению к Луне. По стране таинственных трав, и вместе с Незнайкой — в страну капиталистических коротышек.

Я сам путешествовал на электрическом поезде по книжной странице. Вёз с рынка в мешке поросёнка, который потом окажется псом.

Путешествовать можно было только в книгах, но мы читали верные книги.

Коваль был правильным путешественником.

Извините, если кого обидел.

26 января 2004

История про послесловие (II)

Итак, Коваль написал книгу «Суер-Выер» — про то, как все мы отправились в плавание, в путь в море среди островов, что барахтаются как фрикадельки в супе. Как настоящая книга странствий, она недописана, или кажется недописанной. Как правильная летопись путешествий, пергамент говорит многозначительным языком, в котором есть клетчатые звуки и жаренные запятые, кабанчики вокабул и серпилии пальм. Там есть усечённые звуки, клещи-хваталки, грубоидальный ромбодендрон и равноапостольские братья.

Это не детская книга, эта книга для несостарившегося читателя. И именно потому что это такая книга, она полна непонятных слов и по-разному понимаемых суждений.

У Коваля есть ученики. Сравнивать их с учителем бессмысленно — учеников и учителя не сравнивают. Они разные, другие. Они непохожи на учителя и непохожи друг на друга.

Я тоже числюсь учеником, хотя я был не учеником, а примазавшимся. В первый раз я совершал путешествие к Ковалю так же, как совершал вояж в Берн примазавшийся к разведке профессор Плейшнер. Меня встречали с паролем у высотного здания, потом вели мимо длинных труб с говном — вдоль набережной. Дверь отворялась, и я оказывался на лавке. Нет, не на лавке — в сказке я оказывался, вот в чём дело. Надо мной висел какой-то кабан. Это был страшный оранжевый кабан, что рыл копытом землю.

Там, на лавках, читали сказки и стихи. Я тоже читал, но это неинтересно: сказки мои были кривы и предназначены для внутреннего употребления.

Путешествия Коваля сгущались из воздуха. Однажды в его мастерской ко мне подошла женщина и, посмотрев на мою чадящую трубку, сказала:

— Я работаю в журнале. В редколлегии у нас есть Буратино и Чипполино. У нас есть Дюймовочка. По-моему вы капитан Врунгель.

Дома я проверил паспорт. Я не был уверен в том, что там написано.

В этом была сила Суера и Выера, фрегата «Лавр Георгиевич» и правильных путешествий, про это написана последняя книга Коваля.

Пергамент «Суер-Выера» — это кроки. Кроками называется рисунок, замещающий карту. Карт для путешествия по жизни нет, их нужно рисовать самостоятельно.

Извините, если кого обидел.

26 января 2004

История про послесловие (III)

Я говорю, что это путешествие с привкусом горечи, потому что, остановившись, сразу тянет посмотреть назад. На одном из островов попадают сказочные путешественники к девушке с персиками.

— Да, да, — говорит капитан. — Та самая. С персиками.

И на краю её стола видно прошлое и будущее.

«Мы призадумались, и я внимательно глянул туда, в даль стола. Кажется, там было и прошлое. Поначалу я видел только стены и зеркала, реки и фрегаты, вдруг Лаврушинский переулок, ресторан-поплавок возле кинотеатра «Ударник», трамвай на Малой Пироговке, Хоромный тупик, толпы, толпы, кто-то читает стихи».

И этого времени больше не будет. Впрочем, грустить о прошлом — занятие преступное.

Потом Коваль исчез. Я думаю, что он уплыл на самом лёгком фрегате в мире. Он ушёл на нём по Яузе, никем не замеченный, и отправился в плавание к Островам.

Среди прочих книг остался «Суер-Выер».

Были ещё его дневники, написанные для себя, совсем не предназначенные для детского чтения. Какие к чёрту дети, когда там написано про Ялту: «Прогулка по набережной без всякого сомнения, — всегда любопытна. Вот курортные молодцы шастают взад-вперёд, глазами излавливая девиц. Да немного ныне на свете девиц — так, не поймёшь чего шандалит по набережной — и недоростки, и переростки, и откровенно поблёкшие бляди». Да и ещё рисунок с автографом: «Вот и девки, ждущие женихов». Такие, однако, толстопопые. Какие уж тут, к чёрту рекомендации для детского чтения.

Но, между тем, это детская книга. Не потому что она написана детским писателем, который кисточками и карандашами собирает детскую картину мира, когда всё под рукой — вот бабочка пролетела, вот жучок ползёт, вот дядька в валенках, а вот собака писает, а вот тётка с сапогами через плечо. Сапоги верёвочкой связаны, чёрные. Страшные!

Извините, если кого обидел.

26 января 2004

История про послесловие (IV)

…Впрочем, про сапоги, кажется, это я придумал. Но дело не в них, дело в том, что Коваль глядел в мир не через маленькое отверстьице для крохотных жучков, а так, невооружённым взглядом. Широко распахнутыми глазами. Внимательно.

И литературную жизнь, он, кажется, воспринимал будто мальчик со стороны — глядя по-доброму, не научившись занудной науке литературной злости.

Вот Ковалю очень нравился критик Владимир Лапшин, он к нему относился очень нежно и уважал. И вот однажды он вышел с Бэлой Ахмадуллиной из главного корпуса писательского заказника «Переделкино.

«Вдруг встретился Лакшин. — Добрый вечер, Владимир Яковлевич, — сказал очень дружелюбно. — Здравствуйте, Бэлочка, — ск. Вл. Як. Б.А. повела плечами:- Простите, не будучи представлена… — Да ведь это… — засуетился я, — … — Не знаю, не знаю… — сказала Б.А. — Напрасно вы так, — сказал я попозже. — Он — добрый человек. — Но о нём плохо писал Солженицын, — заметил Андрей Битов, бывший с нами. — Видимо, это я и имела в виду, — ск. Б. А.».

Коваль всё время ошибался в этой игре. Например, он как-то по-детски хотел Государственную премию. Большой печальный Коваль очень хотел Государственную премию, а ему её не дали. На кой хрен она ему была нужна, совершенно непонятно. Но он по-детски очень её хотел.

И вот устроили какое-то собрание по выдвижению, разные люди говорили о нём правильные хорошие слова.

Говорят, потом одна поэтесса, сочинявшая пионерские речёвки, кричалки и вопилки, позвонила какому-то начальству и попросила прекратить это «нескромное мероприятие» Так одним движением пальца в наборном диске, она одним махом разрушила этот карточный домик.

И не дали Ковалю никакой премии. Так и остался он негосударственным. Это очень обидно, потому что государству это стоило мало, а человеку — радость. Немного в общем, человеку нужно.

Извините, если кого обидел.

26 января 2004

История про послесловие (V)

Коваль был особенным человеком, будто выдернутый из не настоящего, а придуманного поэтами Возрождения. Если этого никто не сказал, так я скажу. Суть этой мысли заключается в том, что в нём сочетается живопись, гитарная струна, стихи и проза. Ну ещё охота сочетается… И ещё что-то, а потом ещё что-нибудь можно вспомнить. Он занимался всем. И никакое из этих занятий не было в ущерб другому. Вот в чём дело.

Однажды Коваль, проснувшись ночью, чтобы попить молока, написал стихи:

Однажды я попал в страну, Где Таракан бодал Луну, А Солнце плакало и пело. И долго жил я в той стране, Верхом катался на ЛунеА у неё внутри скрипело. Там королём Сибирский Кот, Он каждый вечер ест компот, Сидит на троне, свесив ножки. И с контрабасами в рукахВокруг сидят на сундукахИ Моцарта играют кошки.

Это, видимо, к нему ночью приходил ангел. Удостоверится в правильности сочетаний.

Извините, если кого обидел.

26 января 2004

История про сны Березина № 110

Я нахожусь в арабском огромном городе, где куда ни шагнёшь всё помойка. И вот бреду по огромному пустырю, где ветер гоняет пластиковые пакеты, какие-то обёртки и прочую дребедень. Из-за чего-то я боюсь опоздать на автобус в другой город.

И в этот момент вижу группу людей в старой советской военной форме — мешковато сидящих солдатских повседневных рубахах. В синих петлицах у них, правда, гнездятся Советские гербы.

Эти люди заговаривают со мной, но я притворяюсь местным жителем.

Меня, однако, отвозят в какое-то здание, и держат в большом зале, похожем на университетскую аудиторию.

Нас всех выпускают, обязав предварительно не разглашать государственную тайну (непонятно, какой страны), я понимаю, что у меня есть время до следующего автобуса. Зачем-то я покупаю билет на экскурсию по городу в маленькой лавке. Можно немного прогуляться, я делаю несколько шагов по бульвару и обнаруживаю стол, за которым сидят местные жители. Они жестами приглашают меня присесть — я сажусь и, будто гномы, они меня вынимают из реального времени на годы.

Извините, если кого обидел.

27 января 2004

История про Ивана Таранова

Я никак не могу быть уверен, что это стихотворение мне приснилось, поэтому оно не попадёт в опись снов. Но что это было некое видение — это точно.

Итак, мне представлялось новогоднее мультипликационное небо, окружающее избушку полярной станции. Рядом, почему-то на цепочке, как караульная собака, стоит самолёт Ан-2, уменьшенный до размера небольшой лошади. В избушке в чёрных семейных трусах сидел пивовар Иван Таранов. Он задумчиво бренчал пустой тарой, а потом выходил на крыльцо. На его плечо падал комок снега.

И тогда раздавалась знакомая песенка с неожиданным финалом:

Извините, если кого обидел.

28 января 2004

История про сны Березина № 110а

Мне нужно жить в некой европейской стране — кажется, стране преимущественного немецкого языка. Несмотря на отсутствие необходимости, у меня объявляется гид — женщина чуть старше средних лет.

Она всё время порывается меня куда-то отвезти, но я занят, дела отвлекают меня от встречи.

Наконец, мы назначаем рандеву в каком-то кафе.

Следует ненужный и раздражающий меня разговор, в ходе которого у неё отказывается мой мобильный телефон, а мне достаётся — её.

Мы несколько раз созваниваемся, нужно всё-таки обменять наши телефоны, но всё больше меня раздражает то, что эта женщина копается в моей телефонной книге и архиве телефонных сообщений.

Да и её телефон какой-то облезлый и дурноработающий.

Кажется, мне так и не удаётся с ним встретиться.

Серая страна, некое уныние наполняет меня, при этом я помню, что нужно найти совершенно другую барышню, а телефон мой в чужих руках — она мне если позвонит, то услышит голос моего злого демона.

К этому сну приверчены странные стихи, что сочинил внутри него не то я, не то кто-то ещё:

Извините, если кого обидел.

28 января 2004

История про сны Березина № 111

В этом сне действие развивается как бы параллельно — я одновременно являюсь героем очень романтического сюжета и вполне исторической, социальной драмы.

Первый сюжет построен на том, что мой alter ego — сын эмигрантов первой волны, живущий во время нацистской оккупации Франции в пригороде Парижа. Это огромный дом, соединяющий в себе и собственно дом, и внутренний сад, окружающие его часть парка, внутренний садик, несколько ресторанчиков, гостиницу и даже публичный дом — одним словом, дом-муравейник.

Молодой человек знаком с командиром из маки, причём этот эмигрант ведёт при этом свою подпольно-террористическую работу, вполне независимую.

Командира преследуют, и он прячется в борделе — это вполне кинематографическая традиция Франции.

Молодой человек при этом, застрелив какого-то немецкого офицера, уезжает в другой городок — за много сотен километров. Что самое забавное — оттуда он звонит консьержу по мобильному телефону, чтобы договорится об алиби. Все переезды осуществляются на роскошном кабриолете, внутри отделанном красным деревом. Внутри машины блестит хромированная отделка, пахнет кожей сидений — впрочем, появляется и обязательная дырка в стекле от пули.

Что интересно, так это то, что у борца за свободу, командира маки — почти такой же автомобиль.

Что-то у молодого русского связано и с публичным домом — для полноты множества в сюжете он должен потерять там невинность или влюбиться в одну из работающих там девушек. Какие-то сексуальные эксперименты на периферии этого сна определённо он совершает, но они явно не главное.

Главное в другом — очень редко во сне ты видишь лицо главного персонажа, то есть — себя. Ты — он, но редко подходишь к зеркалу. А тут всё видно отчётливо, до деталей. Мой alter ego очень молод, лицо юноши, тонкая шея из отложного ворота рубашки, усики в ниточку, совсем не делающие его лицо мужественным, шляпа с мягкими ролями…

Второй сюжет отправляется от того, что в конце Второй мировой войны молодого русского немцы хотят призвать в армию. Однако ясно, что призвать его хотят не в вермахт, а в РОА. Откуда-то известно что всех переселенцев и увезённых на работы тогда ещё не эмигрантов второй волны должны призвать в какие-то вспомогательные части — охранять границу с Норвегией. У Третьего Рейха вроде не должно было бы быть какой-нибудь границы с Норвегией. Но, тем не менее, опасность принудительного путешествия туда существует. Обогащённый моим историческим знанием, персонаж сна понимает, что служить у немцев в Норвегии — последнее дело. Не возьмут в плен советские войска, рвущиеся на Киркинесс, так поймают сами норвежцы и совершенно справедливо отпиздят, не те не поймают, ни другие — так повяжут англичане, выдадут советской оккупационной администрации где-нибудь в Австрии, и придётся сигать головой вниз с моста головой в бетон. Поэтому герой стремится избежать мобилизации, пытается доказать то что он не второй волны, а первой, собирает справки от врачей.

В общем, второй сюжет хлопотлив и совсем не романтичен.

Оба они, правда, стороны одной медали.

Извините, если кого обидел.

29 января 2004

История про сны Березина № 112

Приснилось, что я частный детектив, сухощавый немолодой француз, взятый из какого-то сериала. В этом сне всё напряжено и нервно — около бензоколонки, где я собираюсь заправить машину, маячат странные личности. Не заправившись, я отправляюсь домой, зная, что дома ожидает засада.

Происходит это на Красносельской улице — вверх по ней от метро. Я очень хорошо помню этот поворот — там в восемьдесят девятом году… Нет, об этом не будем. Зато потом я пьянствовал там на углу со Степанцовым, и именно на месте этого заведения и стоит бензоколонка, мимо которой я французским плешивым сыщиком проношусь на фантомасовском «Ситроене».

Извините, если кого обидел.

30 января 2004

История про сны Березина № 113

Меня пригласили на конференцию — собственно, по дороге я пронимаю, что это не конференция, а, скорее, мемориальный вечер. Наконец, я осознаю себя на кладбище — но туда-то мне и надо. Уже поздний вечер. Я пробираюсь между могил, пока неизвестно куда.

Оказывается, что по соседним дорожкам тоже идут люди. Некоторые вполне дети, что меня не очень удивляет.

Оказывается посередине кладбища стоит двухэтажный дом, чем-то напоминающий здание, в котором находится Овальный зал библиотеки Иностранной литературы, но гораздо меньших размеров. Я бы назвал его бывшей часовней, но нет. Не назову, пожалуй.

Люди стекаются туда, и вскоре зал забит под завязку. Однако, сначала мне приходится высидеть чрезвычайно интересное профсоюзное собрание кладбищенских работников. Из него я запомнил только, что работников этого кладбища более всего удручают остовы старинных изб, которые с трудом удаляются из земли, а морёные брёвна очень тяжело транспортировать за ограду на кладбищенских тележках.

Некоторые из кладбищенский работников не уходят с окончанием своей части, тем более, видны приготовления к роскошному банкету — несколько женщин в закутке брякают тарелками. Время от времени по проходу проносят огромные горшки, что зазывно пахнут солянкой, тонко звенят подносы с рюмками за занавеской.

Но вот начинается и моя, литературная часть, во время которой культуртрегер Н. с гордостью протягивает мне журнал, в котором напечатан какой-то мой текст.

Журнал этот вполне мелкопоместный, гордится как-то особо нечего, но я, отвлёкшись от скучного доклада, начинаю перелистывать страницы. Там напечатано несколько моих текстов, но я с удивлением вижу, что над последним, моим любимым и написанным кровью сердца вставная строка: «Из работ В.И.Панина. Его музе Коре посвящается. Не будь её, не было бы и этой книги».

— Что за ёб твою мать! — бормочу я. — … Ты что наделал, гад! Падла ушастая! Недопёсок! Какая на хуй Кора? Какой, блядь, Панин?!

Убью!

Он только виновато улыбается, разводит руками и втягивает голову в плечи.

Извините, если кого обидел.

30 января 2004

История про хрустящие купюры

Был я молод и не учён жизнью. Читал я тогда Рабле, читал и Бахтина. Однако (возвращаясь к Рабле), тогда заметил, что некоторые главы Рабле писал конспективно. Например: «Глава II. Здесь приводится стихотворение в 112 строк, заполняющее всю главу, очень сложное по конструкции и тёмное по смыслу». Сначала я думал, что таким нехитрым способом автор издевается над своим анаграммическим Алькофрибасом Назье, однако, уже во второй книге, в главе, повествующей о том, как Панург учил строить стены вокруг Парижа по совершенно новому способу, я обнаружил следующее:

— А вот, кстати, перед ужином я вам расскажу одну историю из книги брата Любинуса «О выпивках среди нищенствующих монахов»…

…Когда вылечившийся лев прогуливался по лесу, он наткнулся на старуху, подбиравшую хворост. Увидев льва, она от страха опрокинулась навзничь, платье и рубашка поднялись у неё до плеч…».

А далее? «Далее следует вольный анекдот про старуху, льва и лисицу». Хруст сделанных кем-то купюр ударил мне в уши.

— Ёб вашу мать! — закричал я тогда. — Кто это взялся решать, что мне нужно читать, а что — нет?! Кто это взялся рядить о моей нравственности?! Кто это? Уж не переводчик ли В.А. Пяст? Или Гослитиздат, собравшийся в одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году в любимом мной городе Ленинграде, чтобы помешать мне насладиться шедевром мировой литературы в полном объёме? Чай ведь не «Детская литература» какая, не издательство «Малыш»! И нигде не написали честно, что, дескать, хрен вам на рыло, а не старуха с лисицей. Кто это сделал, сознайтесь, ничего не будет!..

Но мой вопрос остался без ответа.

С тех пор я, признаться, не поумнел. Всё жду, когда мне расскажут всё полностью.

Да.

Извините, если кого обидел.

02 февраля 2004

История про усатых мужиков

Я снова увидел в телевизоре того самого усатого мужика, что ездит по всему миру и всем мешает. Начнут какие-то голые грязные люди крокодила ловить — он тут как тут. Ну крокодила за хвост дёргать, голых людей отпихивать. То, что крокодил уплыл восвояси, обычно не показывают. Или соберётся какой-нибудь вполне одетый индус сделать себе соломенную циновку, как прибежит этот усатый мужик, всю соломку разбросает, что не разбросает, то помнёт, да и убежит восвояси.

Это довольно странный мужик, потому как его живучесть удивительна. Я-то думал, что аборигены какой-нибудь страны давно навалились на него и прекратили это безобразие. Но нет, он ещё жив — только пообтесался немного. Приехал к сирийцам и ну запускать свои волосатые лапы в ресторанный фарш. Потом лапы вымыл, сел за стол. Правда, как он это всё ел, да и ел ли — не ясно. Опять не показали.

Я, впрочем, подозреваю, что он сидит в студии, а к нему время от времени подвозят разных людей из Третьего мира, нанятых за восемь долларов. Их подвозят, они на фоне задника в студии, а мимо на верёвочке протаскиваются два пластмассовых крокодила. Усатый мужик суетится, прыгает, дёргает пластмассовые хвосты, а потом прощается до следующей недели.

С другой стороны, если расскажут, что усатый мужик каждый раз нанимает двойников, я не удивлюсь. То есть, отчаявшихся и разуверившихся в жизни граждан гримируют, наклеивают усы и отправляют к голым людям. Они в течении пятнадцати минут мешают им ловить крокодила, а в начале шестнадцатой минуты их протыкают копьём. Потом гримируют нового и успевают снять ещё четверть часа — пока озверевший индус не затопчет его священной коровой.

Но это не важно — есть ли этот усатый дурак на самом деле, нет ли его — не наше дело.

Интересно другое — раньше, по определению одного кинематографического персонажа, наука была средством удовлетворения своего любопытства за государственный счёт. Теперь же этим средством стала журналистика. Хочешь на крокодила посмотреть — езжай снимать про него репортаж. Понятно, что просто снять тебе его не дадут — нужно прыгать, кривляться, говорить всякие глупости. Если сумеешь увернуться от справедливого гнева — хорошо, нет — уступи место другому.

Потому как если не кривляться, не мешать никому — удовлетворяй своё любопытство за собственный счёт. Или дома сиди — смотри в телевизоре, как индус солому плетёт.

Торопится. Знает, что сейчас усатый мужик прибежит.

Извините, если кого обидел.

03 февраля 2004

История про Георгия Гачева (I)

Гачев мне внушал какое-то недоверие — всё было вроде нормально, я его даже читал, ещё в то время, когда читать было особенно нечего. Сын болгарских политэмигрантов Георгий Гачев был известен довольно давно и широко, он родился в 1929 году, и, кажется, ещё в пелёнках стал каким-то знахарем и мануальщиком от культурологии.

Давным-давно я думал, что он даже стал персонажем романа Юрия Трифонова. Слух об этом ширился, но сам Трифонов написал в дневнике: «Отчего-то некоторые из жителей «Аэропорта» решили, что Гартвиг — это Георгий Гачев. С глузду съехали что ли? Что за пошлость! Будто я и увидеть и придумать не способен. Только «списывать». Гачев — совсем другой: наивный бессребреник. В нем очень сильна качественная болгарская кровь».

При этом сам Гачев не обиделся, а вполне восторженно говорил с Трифоновым по телефону, судя по тому же дневнику.

Вдова Трифонова писала, что это

«Удивительный разговор двух очень достойных и очень талантливых людей. Юра глубоко почитал Георгия Гачева. Как-то мы обедали вместе в Центральном Доме литераторов и, прощаясь, Гачев даже несколько пылко поблагодарил за интересное общение. Когда мы остались одни, Юра засмеялся и сказал примерно так: «Какой редкостный человек! Ведь он поблагодарил совершенно искренне, хотя по его уровню все это была зауряднейшая болтовня. Он — человек гениальный, но как трогательно, что сам он не сознает этого».

Извините, если кого обидел.

03 февраля 2004

История про Георгия Гачева (II)

Собственно, в романе Трифонова о Гачеве было написано следующее:

«Я сам не люблю" голубоглазых оптимистов и всегда смотрел и смотрю на мир, на людей критически, но такое отношение к окружающим, как у Гартвига — тайная насмешливость надо всем и вся, — приводит меня в ярость. Я становлюсь бешеным ортодоксом, мне хочется взять большую дубину и лупить по этой даровитой головке. Да, он способный тип, я знаю. Он кандидат наук, занимает хорошую должность в научном институте, что-то пишет, где-то преподает — устроен преотлично. О господи, но отчего же тогда? Ведь столько людей не устроены в этой жизни. Стремятся чего-то достичь, но не могут, не в силах. Вот тут-то и скрыт секрет Гартвига. С легкостью достигает он того, из-за чего другие бьются всю жизнь, и, добившись, может наплевать на своё достижение. Говорят, ему предлагали место заместителя директора в институте, но он отказался. А сколько кругом людей больных, одиноких, несчастных по разным причинам, умирающих в раннем возрасте!

Нет, это здоровяк, каких мало. Ему тридцать семь лет, он смугл, жилист, на лыжах бегает, как эскимос, а на велосипеде гоняет по шоссе — его любимое занятие, — как истинный гонщик.

Своей короткой стрижкой и черной бородкой смахивает на француза. (Говорит, что мать гречанка, а отец из обрусевших немцев.) Одевается как попало. Чаще всего он появлялся в нашем доме в каких-то полутуристских-полуспортивных обносках, в лыжных штанах, вылинявших куртках, кедах. Конечно, когда дело доходило до Глюка, он наряжался — тоже не бог весть во что: дешевенькое, купленное с ходу в универмаге. Эта часть жизни не интересовала его напрочь. Несколько раз он приходил на урок к Кириллу небритый. Однажды явился босой. По словам Ларисы, он был дважды женат на ярких женщинах, на кинозвезде и на цыганке из театра «Ромэн», танцовщице, но разошелся с обеими и сейчас живёт с некоей Эсфирью, врачихой, страшненькой, но очень доброй, она разрешает ему все его чудеса. Мне он сказал: «Красивые женщины меня уж не волнуют. Этот этап я, слава богу, прошёл». Не знаю, что тут было: бравада или неуклюжее заверение в том, чтобы я не беспокоился. Я, разумеется, принял последнее, почувствовал себя задетым и сказал грубо: «Но вы-то красивых женщин когда-нибудь волновали»? — «Мно-гаж-ды»! Вот такой фанфарон.

И при всем фанфаронстве — интеллигентнейший господин.

Знает четыре языка, читает латинских авторов в подлиннике.

Занимается он ранним средневековьем, историей религии. Фома Аквинский, Дунс Скот и так Далее. Рита заинтересовалась — от безделья, голова-то праздная — всей этой муровиной, и иногда за ужином разыгрывались схоластические диспуты. Например, так: что более ценно — воля или разум? Рита стояла на точке зрения Фомы Аквинского — за примат разума. Приводила примеры из собственного житейского опыта. Она, кстати, считает себя в высшей степени homo sapiens. Кирилл был на стороне Дунс Скота: защищал волюнтаризм. Он говорил: «Если б не моя железная воля, разве я поступил бы в институт?»…

Но Гартвиг — то особь статья. О каком же добре речь!

Главное, что сидел в нём, в сердцевине, — взор ледяной, изучающий. Кроме древностей, отцов церкви, интересовался он и современными делами: писал что-то по вопросам социологии.

Связывал как-то старину и современность, не знаю уж как. Он и веру, и древность, красоту, музыку, людей кругом себя трогал с одинаковым ледяным рвением — изучал. Не просто узнавал, а изучал, то есть до последней капли, до дна. И куда другие заглянуть не решатся, он заглянет, не смутится ничем. Это я сразу в нем почувствовал. Истинный ученый, такие только и добиваются и творят. Но — подальше от них. И женщина для него экспонат, и добрые знакомые — объекты для изучения, вроде какого-нибудь мураша или лягушки».

Извините, если кого обидел.

03 февраля 2004

История про Георгия Гачева (III)

Итак, герой трифоновского романа ненавидит этого квази-гачева. Но и у настоящего, реального Гачева репутация соответствующая — как у городского сумасшедшего. Однако на него были падки зарубежные грантодатели и не очень образованные русские интеллигенты. Жена его, Светлана Семёнова, при этом организатор Фёдоровского общества — общества почти религиозного.

Но главное в том, что где появится призрак Гачева, там добра не жди.

Мне не очень хочется демонизировать Гачева, потому что это определённый род недотыкомки. Тот род нечистой силы, что вместо того, чтобы растлевать души, спорить с ангелами, и быть врагом рода человеческого, говорит заунывные речи с претензией.

И правда, вот залетит подобная нечисть в учёное собрание — заголосят учёные мужи пошлости про национальное сознание и русскую соборность. А потом, идя домой, всё будут прятать глаза от прохожих — что, дескать, за бес попутал.

Зайдёт разговор о религии и духовности, святые отцы появятся и жёны непорочны — и вдруг глянет недотыкомка в дверную щель. И всё приобретёт привычную плоскую форму — ходь под стол для ровности засовывай. И зыркнут собеседники друг на друга с каким-то сумасшедшим отсветом в глазах, увидят, что у жён непорочных трупная зелень на запястьях — заместо наручных часов. Тут и поймут, что это вовсе и не святые и непорочные, а упыри-кровососы.

А поздно.

И вместо благостной беседы, разговор пойдёт криво и сгустится из липкого воздуха тема оживших покойников.

Прилетит философская недотыкомка на кухню — а там и молоко скиснет.

Извините, если кого обидел.

03 февраля 2004

История про полиглота

Сегодня в телевизоре я увидел старого знакомца. мы познакомились с ним давно. Это было лет десять назад, а то и больше. Этот человек читал стихи на неизвестном мне языке.

Меня такое не удивляло — языки мои давно разбежались, как зверушки из-под шляпы волшебника.

Но потом оказалось, что человек этот познал около сотни языков. Он читал оду Москве, как по его словам, она звучала бы в устах норвежского воина. Было читано множество стихов, на урчащих языках, рычащих языках, языках квакающих и чавкающих. Этот давний мой знакомец сочинял стихи на языках улюлюкающих и языках хрюкающих, языках гундосых и языках вовсе безносых.

Однажды мы сидели с писателем Шишкиным в его квартире и тупо глядели через окно на церковь Рождества в Путинках.

— Как ты думаешь, он всё врёт? — спросил я.

Каждый из нас переживал в то время большие перемены в жизни, и хвастаться нам обоим было нечем. Шишкин сразу понял, о ком я говорю.

— Ты знаешь, я его давно знаю, и несколько раз задавался этим вопросом. Проверить древнеирландский язык я не могу, и старофранцузский не могу. Зачем думать о человеке сразу так плохо?

— Знаешь, — придумал я выход. — Давай будем изначально считать, что он действительно знает все свои сто языков и тогда нам будет счастье. Пионеры нового времени придут к нам расспрашивать. как мы познакомились с гением, а потом мы заработаем мемуарами.

Прошло много лет, я время от времени встречал полиглота. Какой-то человек объяснял мне специфические способности гения тем, что в солдатское время на южной стороне его садануло по голове осколком. Другой человек показывал мне фотографии — полиглот оказался ещё и фотографом.

Но вот я, обсыпанный кирпичной пылью, сидел, отдыхая от ремонта. Разглядывая хитроумную конструкцию книжных полок, я думал — ёбнется ли она сразу, или провисит ещё лет тридцать. Работал телевизор, и я лениво поменял программы.

На первой же, случайной — был он. Полиглот сидел с несколькими другими полиглотами в студии и рассказывал как он дошёл до жизни такой. Я чувствовал, что сейчас произойдёт что-то ужасное, но не мог оторваться.

В телевизионной толпе встали две женщины филолога. Одна из них специализировалась на древних языках, а другая, кажется, на европейских. Полиглотов проверяли.

И все они начали сыпаться. Выяснилось, что они, как птицы курлыкали и урчали, рычали и квакали, но ничего осмысленного сказать не могли. Не могли они и ничего перевести.

Не избежал этой участи и наш полиглот. Все эти старинные языки оказались придуманными, сочинёнными — печальным урчанием и рычанием.

Было понятно, отчего все эти полиглоты козыряли именно забытыми экзотическими языками, а не употребительными европейскими.

Тоска охватила меня, и впору было заколоться отвёрткой. У меня отняли будущие мемуары, будущие пионеры плевали на меня — я был лишён знакомства с гением.

Но сегодня я снова скосил глаз в телевизор. Там представляли поэта, знающего девяносто пять языков. Это был он, наш знакомый полиглот.

На мою улицу пришло счастье. Я догадался, что за прошедший год полиглот потратил на то, чтобы по-настоящему выучить всё хрюкающее и чавкающее, квакающее и улюлюкающее.

Я всегда верил в этого человека.

Извините, если кого обидел.

04 февраля 2004

История про писателя Богомолова (I)

Всё это написано как бы к сороковому дню.

В новогоднюю ночь писатель Богомолов был в морге. Так, наверное, это было — хотя я не представляю себе, как встречают Новый год в морге.

И вот те, кто любил его пили вместо бестолкового шампанского поминальную водку. И всё потому, что писатель Богомолов умер за день до Нового года. Богомолов был писателем особым — как не пробуй, с какой человечьей стаей его не сравнивай, он был вне всех.

Существует понятие «лейтенантской прозы» — это книги хороших крепких писателей, часто угнездившихся в начале алфавита — Быков, Бакланов, Бондарев. Это не значило, что писатели на другие буквы были хуже, но даже в алфавитном порядке была некоторая общность. Часто это были артиллеристы — может, оттого, что они выживали чуть-чуть чаще, чем пехота. Потом бывшие лейтенанты занялись политикой и общественной деятельностью, становясь понемногу бывшими писателями.

Что до Богомолова, то он приписал себе два года и попал на фронт в сорок первом. Надо понимать, что тогда приписать себе лишние годы было не так сложно. Богомолов родился в подмосковной деревне, а деревенский люд вовсе не имел паспортов. Для него красноармейские книжки стали первым удостоверением личности. Богомолов уходил в противовоздушную оборону, осенью он стал пехотой, а потом — разведкой. Войну он закончил, командуя ротой. Потом была другая война — с Японией, была страшная служба на Чукотке, в предчувствии новой войны с теми, кто за проливом. Он демобилизовался довольно поздно, в 1952-м.

Но, несмотря на общность биографии, Богомолов не вписывается в «лейтенантскую прозу».

Говорят, что Владимир Богомолов как-то выпустил сборник детских стихов. Я с трудом могу представить, что за стихи мог написать будущий автор романа о СМЕРШевцах и повести о чукотской службе. Ссылки на этот сборник есть только в одном библиографическом списке, и ему веры мало. Но так или иначе, большая литература для него началась с повести «Иван». Вообще говоря, собрание сочинений Богомолова помещается в одной книге — («Иван» 1958 года, несколько крохотных рассказов начала шестидесятых, «Зося» 1965, роман «В августе сорок четвёртого», написанный в 1973-м. Не то зачаток романа, не то рассказ «В кригере» напечатан в 1993-м).

Извините, если кого обидел.

06 февраля 2004

История про писателя Богомолова (II)

…«Иван» сначала казался оборотной историей пасхальной сказки Катаева о Ване Солнцеве. Эти герои парны — как миф и реальность, как мир и война. Их имена одинаковы, а отличаются они как отличается живой человек от своего личное дело с подшитыми туда казёнными характеристиками. Только картонная папка всегда более живуча, чем мягкое и податливое человеческое тело.

Поэтому один мальчик убит немцами, а другого сгустившийся из воздуха Суворов ведёт к государственной службе по мраморной лестнице училища.

Катаев написал своего «Сына полка» в сорок четвёртом, как раз в то время, когда герои богомоловского романа с двумя названиями бегали по огромному белорусскому лесу в поисках немецкой разведгруппы.

Извините, если кого обидел.

06 февраля 2004

История про писателя Богомолова (III)

«Момент истины» или «В августе сорок четвёртого» стал одной из лучших книг о войне, и уж точно лучшей прозой о советских спецслужбах.

Эта книга похожа на многослойный пирог. В ней есть детектив, есть множество историй, крохотных внутренних романов со своими героями, сотни деталей, пресловутые документы. То есть, те самые шифрограммы и донесения, из-за которых Богомолова по легенде вызывали серьёзные строгие люди в штатском и интересовались, откуда он их взял. И тот, отвечал, что придумал эти справки и приказы от начала до конца.

Знаменитый роман очень интересно написан, он говорит разными голосами, время в нём убыстряется, раскручивается, а под конец летит камнем. Из четырёхсот страниц четверть — рассказ о том, что проходит за полчаса на лесной поляне.

Там есть дух времени, гусеничный лязг его, сладкий трупный смрад и горькая пороховая вонь, движение миллиарда казённых бумаг и миллионов людей — всё, что позволило Константину Симонову сказать, что «В августе сорок четвёртого» — роман не о контрразведке, а советской государственной машине и типичных людях того времени.

Там есть тема внутреннего противостояния этой машины и людей eх machina — с другими людьми, по иному понимающими служение машине. Боевой офицер, который по ранению попал в комендатуру, и которого через час убьют, кричит: «

Я в армии четвертый год и вашей "спецификой", поучениями о бдительности не то что сыт — перекормлен! Однако ни одного шпиона даже во сне не видел!.. Дезертиры, паникеры, изменники встречались — двоих сам расстреливал… Власовцев видел, полицаев, но шпиона — ни одного! А вас, охотничков, — как собак нерезаных!.. НКВД, НКГБ, контрразведка, прокуратура, трибуналы… И ещё милиция»!..

И у него своя правда. Она есть и у десятков тысяч солдат, которых, может, не убьют, если немцы не узнают русской тайны. Или их убьют на неделю или на месяц позже, а может их убьют всё равно, то жаркое имя военной тайны как парапсихологические нимбы на фотографией висит над головами людей. Судьбы слиты, одного нет без другого. Как удивительно хорошо повернулась бы жизнь, если бы можно было бы вывести породу людей, что только грабят и породу тех, что только дарят, тех, что только защищают, и тех, что мучают побеждённых. Не им, так потомкам было бы весело и радостно жить.

Извините, если кого обидел.

06 февраля 2004

История про писателя Богомолова (IV)

Герои Богомолова таскают в карманах удостоверения военной контрразведки СМЕРШ, просуществовавшей всего три года — с 1943 по 1946. Но имя её до сих пор будоражит умы — даже одним своим шипяще-шелестящим названием. С одной стороны — тысячи реальных немецких шпионов и диверсантов, с другой стороны угрюмая судьба военнопленных и надзор за неблагонадёжностью. Всё сплавлено вместе — вот в чём момент истины.

Ну и, наконец, есть безумно популярный роман "В августе сорок четвёртого…", изданный сто раз и переведённый не то на тридцать, не то на сорок языков. Роман, из которого по уже нашему языку разбрелись и «момент истины», и «качание маятника», и «стрельба по-македонски».

Впрочем, все другие мысли по этому поводу я изложу завтра.

Извините, если кого обидел.

07 февраля 2004

История про писателя Богомолова (V)

Ещё один шаблон, который не походит к Богомолову — это деление на «патриотов» и «западников» в восьмидесятые и девяностые. Сами эти определения за десять лет несколько раз поменяли свою суть. Потому как, скажешь в унынии — «разворовали страну, обобрали народ», так какой бы правдой это не было, загорится у тебя во лбу партийная звезда. А признаешься в жалости к жертвам 9.11, так попадёшь в душители Ирака. То же было и с главной идеологемой полувека — Отечественной войной.

Особенность нашей истории заключатся в том, что тех людей, которые воевали в сороковых, очень долго покупали. Им шептали в ухо, что они лучшие, что они сделали главное дело в мире. По факту того, что им удалось выжить, они стали героями. Всё это было правдой, но правдой неполной. Ветераны заходили в школьные классы, сидели на торжественных мероприятиях — и превращались в глазах государства в священных коров. И в этом была трагедия.

Очень сложно остаться беспристрастным, когда год за годом тебя уговаривают, что ты уже всё сделал, и что ты — лучший. Тогда самый озлобленный человек начинает забывать о бессмысленности войны, об ошибках командования, о страхе и ужасе, о том, как в спину ему пулялся заградительный отряд.

И вот он, нормальный человек, как и все мы, но которому, в отличие от нас, привелось воевать и победить, сам стремится забыть об оборотной стороне войны. А ведь Великая Отечественная война была прежде всего — Большая Общественная беда. То есть сплав общего страдания, мужества и всякой дряни. Это для американцев, может, это была война, а для нас сплошь подвиги и трагедии.

Впрочем, как всегда, потом приходят другие люди и начинают голосить о том, о чём говорить вслух было не принято.

Извините, если кого обидел.

07 февраля 2004

История про писателя Богомолова (VI)

Вообще, эпиграфом к прошлому рассуждению нужно было взять стихи Глазкова:

Но, впрочем, это уже не важно. Я остановился на том, что пришли люди и закричали всё то, о чём раньше говорили тихо и тайком. так вот, Чернышевский писал в своём знаменитом дневнике, с беззащитно-идиотическим названием следующее: «Меня возмущает всякое неравенство. Женщина должна быть равной мужчине. Но когда палка была долго искривлена на одну сторону, чтобы выпрямить ее, должно много перегнуть ее на другую сторону. Так и теперь: женщины ниже мужчин. Каждый порядочный человек обязан, по моим понятиям, ставить свою жену выше себя — этот временный перевес необходим для будущего равенства». Примерно тоже самое происходило и с русской историей — палка была выгнута в обратную сторону.

Поэтому так важно, что имя Богомолова связано с известной полемикой вокруг романа Владимова «Генерал и его армия». В праздничном, на 9 мая 1995 года номере «Книжного обозрения» были опубликованы размышления Богомолова по поводу владимовского романа. Это называлось фрагментом книги «Срам имут и живые, и мёртвые, и Россия…». Собственно, полемики тогда не получилось. Получилось то, что называлось «флейм», ругань без рождения истины в этом споре. Владимов писал Богомолову примерно так: «Рядовому публицисту с Лубянки я бы не стал отвечать, но приходится делать исключение для автора «Ивана», автора «Зоси»»…

Дело в том, что это был спор двух людей, что стоят по разные стороны от цифры, нарисованной на асфальте — для одного из них это «6», а для другого «9». Что военная история наша трагична, что она лишена изначальной жалости к человеку, стало давно ясно. И роман Владимова, тоже не штатского совсем уж человека, суворовца, роман, говоривший о небрежении солдатской жизнью, этим был и силён. Но палка была перегнута, и, увы, карикатурные сотрудники СМЕРШа, что могли застрелить генерала из пушки, выглядели дурно и не лезли ни в исторические рамки, ни в рамки здравого смысла.

В этом уже забытом сейчас споре двух писателей можно увидеть зародыши многих нынешних суждений, политической газетной ругани, тесты сотен статей о войне и России. Что не абзац, то повод для грызни. Правда, участники этого куда менее авторитетны. Никто не скажет «отвечаю вам как автору «Ивана», и уж подавно — «говорю с вами как с автором «Верного Руслана».

Может быть книга «Срам имут…» и превратилась бы в авторитетный текст, без выгибания пресловутой палки вправо и влево, но верится в это плохо, да теперь об этом судить бессмысленно.

Извините, если кого обидел.

07 февраля 2004

История про писателя Богомолова (VII)

Третья человечья стая, куда не вписывался Богомолов, была писательская. Он был вне этого цеха, вне писательской среды и вне служебной писательской лестницы.

В 2001 году Богомолову присудили премию Андрея Синявского. Ему под конец жизни присуждали разные премии, от которых он неизменно отказывался. Ну, много кто от чего отказывался — бывало, писатели и от Нобелевских премий отказывались.

Тут дело в другом — Богомолов постоянно отстаивал свою непубличность. Публичность в его глазах превращалась в ангажированность. Он написал письмо в «Новую газету, где, в частности, говорил: «…принять эту премию, как, впрочем, и любую другую, я не могу в силу своих убеждений. Я убежден, что литературное произведение после опубликования должно жить самостоятельно, без каких-либо подпорок и поддержек, а автор должен обходиться без каких-либо поощрений, без различных ярлыков и этикеток. Это не сегодняшняя моя позиция — в этом убеждении я пребываю уже несколько десятилетий. В конце 1975 года мне сообщили, что роман выдвигается на Государственную премию и для представления надо оформить какие-то документы. Я поблагодарил за внимание и, естественно, отказался. При повторном звонке меня попросили изложить отказ письменно, причем в два адреса, что я и сделал. В 1984 году в связи с 50-летием Союза писателей, в котором, кстати, я никогда не состоял, меня наградили орденом Трудового Красного Знамени, за что я тоже вежливо поблагодарил, но получать, разумеется, не стал. При последнем звонке из наградного отдела я разъяснил, что орден не может быть принудительным, и меня больше не беспокоили. В последние месяцы в Москве и Екатеринбурге озаботились тем, что я уйду из жизни, не имея никаких поощрений, и еще в сентябре я узнал о присуждении мне двух других премий, в том числе и восстановленной в этом году — имени замечательного разведчика Николая Кузнецова. В обоих случаях я благодарил за внимание, но в силу своих убеждений, разумеется, отказывался. Разъясняю здесь все это, чтобы было ясно, что это моя давняя и твердая позиция в отношении любых премий и поощрений. Я не претендую на непогрешимость и никогда не предлагал другим свой образ жизни и поведения, хотя и не считаю их неверными».

Этот текст есть в Сети, и я привёл его так, на всякий случай.

Извините, если кого обидел.

08 февраля 2004

История про писателя Богомолова (VIII)

У Богомолова есть короткий рассказ, что называется «Второй сорт». Он рассказывает о провинциальном мальчике, студенте, что попал в столичный дом. Там толкутся люди, приехал в гости знаменитый писатель с машиной и личным шофёром. Писатель гладок, вальяжен и дарит хозяевам чашку, из которой пил сам Горький.

А провинциал потом её рассматривает и видит, что на донышке написано «Дулёво, второй сорт 1951 год». И наступает момент истины — понятно, что это враньё, и чашка, и писательское величие — всё дрянь, прах и глупости.

Вот чего бежал Богомолов, вот какой цеховой корпорации. Потому что уж с кем-кем, а с обобщённым дарителем чашек он никогда не объединялся.

И вот Богомолов умер. Он не первый, и, увы, не последний в череде смертей авторитетных людей того времени. Авторитет этот был заработан. Теперь остались, только буквы, из того мира, где мальчики ещё живы, где "Ja cie kocham, a ty spisz!..", где сердца нашего боль и где, наконец, «Ба-бушка!.. Бабулька приехала»!

Извините, если кого обидел.

08 февраля 2004

История про интербригаду

Я прочитал свежего Переса-Реверте. Правда, оказалось, что мои размышления про него слишком длинные, все отних откусывали и отъедали, оттого выложу-ка я эти рассуждения здесь.

Есть такое понятие — narcocorridos. Это что-то вроде песни Владимирском централе, только на мексиканский лад. Говорят, что Перес-Реверте следовал интонации narcocorridos группы Los Tigres del Norte, одна из которых называлась «Romance and Treason». После выхода романа Переса-Реверте, правда, и сами «Тигры» написали балладу «Королева юга». Я пошёл, стати, слушать эти разбойные песни, да только ведь не поймёшь, не зная языка, что тебе поставили. Может это баллада не убитом наркобароне, а о славном Панчо Вилье.

Это, впрочем, к слову. Баллада в прозе, о которой идёт речь, не совсем воровской роман. Это не баллада о жигане и начальнике. Внешне — это описание того, как становится на ноги могучая транспортная и промышленная наркоимперия.

Если на эту тему пишет американец — то получается «Крёстный отец», если русский, то выходит «Бригада», а если испанец — то «Королева юга». В отличие от романа Пьюзо, это не жизнь династии, а баллада об одиночке. Когда сгорит, пробитый пулями в своём самолёте её первый суженый, то инстинкт шепнёт мексиканской девочке «Беги, Тереса, беги». Это инстинкт человека, что живёт в городе, где три четверти торгуют наркотой, а оставшиеся их ловят.

И она побежит, пока не оказывается на африканском побережье — напротив Гибралтара. Там три четверти населения будут возить контрабанду, а ещё четверть — ловить их меж Геркулесовых столпов. Там, на своём чёрном катере, погибнет её вторая и последняя любовь. «Ей слышался рокот двигателя «Сессны» и мотора «Фантома», а ещё голос Луиса Мигеля, поющего из магнитофона на тумбочке: «Если позволят нам, если позволят, будем друг друга любить мы всю жизнь».

Посередине этого же моря убьют отца её ребёнка через десять лет — убьют по её же приказу: «Лучше б он успел надеть ботинки. Не дело мужчине умирать в одних носках. Она услышала приглушённый выстрел в тот момент, когда взялась за перила трапа, чтобы подняться на палубу». Это всё из разряда русского шансона: «Как бы так подгадать, что б не сам, что бы в спину ножом» и «За хлеб и воду, и за свободу спасибо нашему советскому народу, за ночи в тюрьмах, допросы в МУРе — спасибо нашей городской прокуратуре».

Бригада, сколоченная мексиканкой на испанской земле вполне интернациональна. Вся Европа и обе Америки. А один из самых симпатичных её подельников — представитель русской мафии, и верный своей солнцевской корпоративной присяге как настоящий солдат.

Кстати, времена и география странно обручены — советские лётчики и танкисты ехали в воюющую Испанию с мексиканскими паспортами, а уж связь самой Мехсики с мировой революцией общеизвестна. От того самого Панчо Вильи до ледоруба на московской службе. Мексика-Испания-Россия — какой отечественный читатель не отреагирует на эту связку. Но ассоциаций у Реверте куда больше.

Только посередине толстого тома читатель понимает, что его надули. Он понимает, что ему пересказывают историю фальшивого графа с острова Иф. Только вместо аббата Фарио ему рассказывают о весёлой и распутной подруге из тюрьмы, а золото и драгоценности превратились в ничейные полтонны кокаина.

А потом читатель понимает, что его ещё больше надули, потому что романтики, которая так привлекает в интернациональном «украл — выпил — сел». Никакой баллады не выходит, а всё сплошь ужас и дрянь, а самым близким человеком, за неимением лучшего, станет недостреливший тебя киллер.

И придёт край, пора мстить первым врагам и умирать на родине. Успеть завалить гильзами лестницу чужого дома, услышать предсмертный хрип друга-телохранителя, упасть в грязь, боясь одного — как бы не заклинило сдвоенный магазин. Понять, что ты навсегда одинока, выйти на улицу, наконец — под вспышки набежавших репортёров.

А наутро уничтожить политическую карьеру продавшего тебя много лет назад наркобарона.

Роман претворяется документальным повествованием. Рассказчик бредёт по свидетелям и участникам, будто опрашивая барона Данглара, несостоявшуюся мадам Дантес и случайных свидетелей растянутой на десятилетия мести. Время действия — здесь и сейчас, но концы в воде, баки слиты, а вёсла высохли. Героиня растворилась в неласковом мире.

Так что роман на поверку оказался об одиночестве и страшной силе судьбы, что выламывает человечье из груди, оставляя звериное.

Такие вот песни, такая коррида.

Извините, если кого обидел.

09 февраля 2004

История про питание

Спасибо тебе Господи! Спасибо, что я сижу посредине ночи и ем фасоль в томате. С хлебом и маслом. Нет ничего совершеннее тушёной фасоли в железной сверкающей миске. Ты, Господи, даровал мне это счастье потому что я не смотрю футбол и не пью пиво из банок, да. Я знаю Господи. Я ем жирное и горячее. Я жру по ночам и счастлив. Да.

Извините, если кого обидел.

10 февраля 2004

История про запивку

Беда в том, что у нас сформировалось странное понятие запивки. Мы запиваем пельмени пивом, а котлету водкой, вино течёт рекой, и нету в этом спасения. В старой поваренной книге, знаменитой «Книге о вкусной и здоровой пище» было написано, что «сухое вино прекрасно утоляет жажду». Да помилуйте, кто ж тогда пил сухое вино для утоления жажды (кроме, разумеется, его грузинских и молдавских производителей)?

Бухло было квинтэссенцией жизненной правды, предметом счастья, запасом на зиму и жидкой валютой.

Уж тогда оно не было запивкой. Это еда была закуской.

Зато потом пришла пора запивок. Разрешённое повсеместно — хоть со школьного возраста — пиво потекло рекой, смыло из памяти озёра спирта «Рояль» и реки пакетированного вина.

Пива у нас безумно много, и, по большей части дурного, приспособленного только для того, чтобы сжимать его тёплую бутылку на улице, ехать с ним в метро, залить пустые глаза жёлтой жидкостью ценой в батон хлеба. Эта жёлтая жидкость в застолье усредняет под себя любой вкус, превращает еду в жратву.

Потом нам скажут, что еду нужно запивать вином — устрицы обручены с одним, жареное мясо с другим, а фуа-гра с третьим. Точно так же, как рюмка водки соединяется жаркой солянкой, точно так же, как сама солянка соединяется с маслинами и каперсами — одно без другого никуда, не отделить, не отставить друг от друга.

Но только это особая статья, придуманное сочетание, где вино или водка сварены, сжарены, сплавлены в единый ансамбль с блюдом.

Запивка — совершенно другое. И вот мы приходим к новой философии запивки.

Нужно отказаться от бухла. Да и не только от него. Жратву можно запить бухлом, а еду — невозможно. Это всё равно как запивать изысканное блюдо апельсиновым соком.

Апельсиновый сок не виноват, да и пиво, хорошее пиво, в котором бархат и мёд, в котором пшеница или, наоборот ячмень обручены в горе и в радости, до самой смерти — тоже.

Но это не запивка.

Лучшая запивка — обычная вода, не газированная, простая чистая вода в простом стакане. Именно с ней проявится лучше вкус любой пищи. И чем тоньше вкус и аромат, тем громче они зовут стакан с чистой водой.

А всё остальное — отдельно, до того и после того. В рюмках, фужерах и кружках. В мыльнице в подъезде и в хрустале у камина.

Я за отделение овец от козлищ, питья от запивки и еды от бухла.

Извините, если кого обидел.

12 февраля 2004

История про водку

В нашей стране, стране водочно-наливочной, до смешного мало знают о водке. То есть, была одна классическая — текст покойного Вильяма Похлёбкина. Но все любители этого дела знают, что она была написана как оправдательный документ, чтобы отбиваться от поляков, что пытались отспорить право на коммерческое название.

Основополагающей книги нет. Поэтому найдёшь что — всё радость. Я как-то обнаружил путеводитель по водке. Бумага толстая — почти альбом, фотографии соответственные, печать в Словакии. Это скрещение книги и приличного глянцевого журнала. Мужского, разумеется — хотя водка у нас женского рода и потребители её далеко не все носят усы и бороды. Как в гламурном журнале — внушительный рекламный сегмент (Это такое свойство современных книжек об алкогольных напитках, где между страниц вклейки спонсоров — не избежала этого в своё время и вполне приличная книжка об абсенте Беккера, которую выпускало «НЛО»).

С другой стороны, у меня нет никаких претензий к глянцу и модным энциклопедиям.

Со временем вся эта реклама превращается в подобие факта истории — точно так же, как и надписи «Летайте самолётами «Аэрофлота»» и «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы». Чуть-чуть — лет двадцать — и эта реклама если не субъект искусства, то ностальгическое воспоминание. Ликёро-водочные этикетки и советские плакаты, водитель, не пей за рулём, злодейка с наклейкой, папа, тебя ждут дома.

То, что в рюмке отчего-то известно меньше, чем то, что в бокале. Всё известно мало — история продукта, технология производства, современные производители. Водка употребляется у нас повсеместно, очень мало людей осведомлено не то что об истории (по этому поводу было много публикаций), но о том, что они собственно пьют.

Меж тем, процесс приготовления водки чрезвычайно сложен и сравним с винодельческим — сначала приготовление солода, затем переработка сырья; приготовление солодового молока для крахмалосодержащего сырья; затирание основного затора (то есть процесс превращения крахмала в сахара)…

Потом происходит брожение основного затора (получение бражки, при котором сахар переходит в спирт), её перегонка, очистка спирта и, наконец, бутилирование. Подробности процесса от стадии к стадии всё меньше раскрываются производителями. Чем тоньше вкус, чем специфичнее брэнд, тем глуше говорят о технологиях заводчики.

Ну, что об этом говорить, когда общественность не очень понимает, что, собственно, пьёт. Ну, смесь спирта с водой — это понятно. Численное значение стандарта крепости в сорок оборотов-градусов был не случаен.

Бородатый химик, увидевший во сне загадочную таблицу в 1864 году защитил диссертацию на тему «Рассуждение о соединении спирта с водою». Менделеев описал типы смесей спирта с водой, по трём типам гидратов, иначе по преобладанию определённых «сцепок» молекул. Сцепки разнятся тем, что на одну молекулу спирта могут приходится в первом случае — одна, в о втором — три, в третьем — двенадцать молекул воды. Если смесь крепче 40 градусов — то преобладают сцепки с одной молекулой воды, вязкость повышена, во рту сушит, если меньше, то преобладают сцепки, где на молекулу спирта приходится двенадцать молекул воды. Это наоборот, разочаровывает, кажется, что счастье украдено, а, говоря о химии, скажем — вязкость низка. А посередине, в сорокаградусной смеси — основная часть молекул спирта связана с тремя молекулами воды — мир, радость, и в человецах благоволение.

Собственно, не Менделеев открыл этот стандарт, стандарт экспериментальным путём был выведен и раньше. Менделеев вошёл в историю водки тем, что объяснил его и всемерно насаждал. И, наконец, нужно знать, как должна выглядеть идеальная ёмкость для водки. А выглядеть она должна так — это небольших размеров стопка, без дурацкой ножки, с широким дном, хорошо ложащаяся в пальцы.

Взял, перекрестился, да выпил.

Извините, если кого обидел.

17 февраля 2004

Одна из историй про закуску

Всем чрезвычайно хорошо известна сентенция про закуски, которую изрекает знаменитый профессор. То-есть, очень часто цитируется мысль о превосходстве закусок горячих над закусками холодными. Но мало кто задумывается, какую закуску предпочитал сам профессор:

Как вы думаете, что имелось в виду под чем-то похожим на маленький хлебик?

Свои версии я не буду пока озвучивать.

Извините, если кого обидел.

17 февраля 2004

История про колонны

Итак, меня попросили рассказать дальше. Про колонны.

Но ведь как начнёшь про колонны, как начнёшь строить русского человека, или нашёптывать ему про загадочную пятую колонну, так всё выйдет про водку.

Часто потребитель не знает даже, как изготавливается сам продукт. Многие мои сограждане думают, что на ликёро-водочных заводах стоит по огромному самогонному аппарату, или, по крайней мере, по сотне маленьких.

Однако перегонные кубы, больше похожие на перегонные эллипсоиды, или даже на перегонные луковицы — это удел промышленного виски.

Я и сам как-то приобщился к этому опасному делу. Ещё не отзвенел горбачёвский указ, как я поставил на кухне самогонный аппарат. Гнал я гороховый самогон, но в какой-то момент хитрую конструкцию, висевшую на растяжках повело, лопнули тросики, зазвенело лабораторное стекло. Отскочила и покатилась крышка бачка.

Я уже знал многое про промышленные аварии, но тут испугался не на шутку. Я представил себе как полыхнут мои запасы спирта… Оставляя клочья кожи на металлических деталях, я блокировал процесс. Через неделю, как гигантский самогонный аппарат, рванул четвёртый энергоблок Чернобыльской АЭС.

Настоящая промышленная линия на водочном заводе пользует не самогонные аппараты с весёлыми змеевиками-охладителями, что вымирающие поколения помнят по фильму «Пёс Барбос и необыкновенный кросс», а ректификационные колонны.

Это устройства высотой с пятиэтажную хрущобу, напоминают книжный шкаф — вниз закачивается бражка. Её греют раскалённым паром, отчего спирт поднимается вверх. Если хозяин хочет получить чистый спирт, он снимает книжку с верхней полки. Если хочет оставить в ней вкус исходной браги (гороха в моём случае, вынимает результат с полки пониже.

Чем-то это напоминает крекинг, разделение нефти на фракции. И то верно, пока нефть разделённая и нет, течёт по трубам на запад и восток, пока её набухают артерии моей страны, пока из этой нефти делают хлеб для старух, ракеты для армии и пока ей смазывают лыжи тех, кто катается в австрийском городе, название которого я забыл — пока происходит всё это, разные фракции водочного процесса текут по жилам моих сограждан.

Извините, если кого обидел.

19 февраля 2004

История про сроки хранения

Иногда русский человек, всмотревшись в надписи, буквы и цифры на этикетке (делает он это редко, но всё же иногда делает), начинает хохотать. Он заливается весёлым смехом ребёнка, надувшего лягушку через соломину, неукротимым смехом школьника, только что утопившего брикет карбида в учительском туалете.

Это происходит тогда, когда русский человек обнаруживает, что на водке написан срок её годности.

— Протухнет! — гогочет он, — Перегорит! Испортится!..

Между тем, действительно существует государственный стандарт, согласно которому срок хранения экспортной водки составляет пять лет, особых водок — полгода, а обычных — год.

Происходит это из-за того, что водка начинает взаимодействовать с бутылочным стеклом. Хоть мы пьём не царскую водку, что как известно, растворяет даже нобелевские медали, но и наш национальный напиток весьма химически активен.

А стеклянная обёртка русской книжки далеко не всегда так же крепка, как наша броня.

Извините, если кого обидел.

19 февраля 2004

История про обёртку

Итак, стеклянная обёртка русской книжки далеко не всегда так же крепка, как наша броня.

Броня и знаки различий, впрочем, стоят денег.

И вот мы подходим к концу нашего повествования, тягучего, как очередь в винный отдел образка 1985 года. Что брать — дурацкий стеклянный автомат «Калашникова», похожий на подкованную блоху, разучившуюся танцевать? Сунуть руку в стадо пингвинов Kauffman? Выйти к Киевскому вокзалу, где торгуют водкой с недоливом, дефектными бутылками, украинской палёной водкой за восемнадцать рублей? Бог весть.

, «Человек есть мера всех вещей, существующих, как существующих, и несуществующих, как несуществующих» — если вы попив какого-нибудь «Русского Стандарта» им. Рустама Тарико, закусите основательно и выпьете рюмку вполне вменяемой водки на сто рублей дешевле — ничего с вами не произойдёт. И, наверное, вы и разницы не заметите.

Ну, а если уговорите два-три стакана "паленки" с того самого Киевского вокзала, в которой фурфурола по самый край — то уж нет, ясен перец, добра не жди. Если вы, дорогой товарищ, употребите первую под масляную гренку, вторую — под соляночку, туда же опустите третью… То ей Богу, водки класса "Премиум" не будут отличаться по произведённому эффекту от водок средней цены. Это давно описанная пляска этикеток, битва самолюбий, сражение форм, а не содержаний.

Нет, достойные люди, конечно, будут настаивать, говорить нам в стоптанное ухо, что у вас были дегустаторы, что сначала из этой, потом быстро из этой, а потом рот прополоскать, что вот ихний чемпионат, вот медали — слава Богу. И эту позицию надо уважить. Я отношусь к ней с пониманием.

Только я не дегустатор. Я знаю, что есть общественные вкусовые границы. Зачем мне хитроумный музыкальный ящик с верхним пределом производимых частот в 50.000 Герц? Что я, летучая мышь? Я и стандартных-то 20.000 Гц не услышу.

Прочитав этикетку — налейте в графин, там разберёмся, стоит ли искать особой прелести в винтажных водках. Эй, собутыльник, хочешь ли ты узнать в чаду встречи товарищей по оружию, что Kauffman сорта Spesial настоян на лимоннике? Эй, командир, будем макать твою медаль «За отвагу» в Soft на женьшене, или в Hard на пантокрине? Эй, буржуй, куды котисси, дай налью «Топаза» в кружку, домой не воротисси…

Чем измерить веселие Руси? Тебе решать, дорогой мой товарищ. Тебе мерить вещи рюмками стаканами.

Извините, если кого обидел.

19 февраля 2004

История про фантастов (I)

Я тоже вспомнил кое-что о своих встречах с фантастами. Потому что так положено — увидел фантастов — ну, сразу вспоминать сопутствующие обстоятельства. Я их видел часто и много лет. У меня — стаж. Причём, как увидишь, залезешь в Сеть, так обнаружишь, что все люди, сидевшие вместе, только то и делают, что обсуждают то, как они провели время. И все оттого, что они не помнят, что там натворили, и натворили ли что.

По большей части они ничего не сделали, но идентификация Борна — занятие увлекательное.

Я всем говорил, что будь я на месте издателей, то коршуном бы кружил над нетрезвыми писателями, зажав в клюве кабальные договора. Но от чего-то упыри-издатели не так активно едут на Конвенты, чтобы заставить писателей подписывать любое — в этом их писательском состоянии. Мне, правда, объясняли, что писатели и так поднаписывают всякую лабуду.

Эти умные люди говорили совершенно правильно — так оно и есть. Я сам подписывал.

Итак, я обнаружил, что половина Сети, посвященной и подотчётной фантастам посвящена вопросам «Что это со мной было?» и «Ой, неужели это я». Национальный спорт заключается в том, чтобы угадать, с кем человек пил — особенно хороши для этого нечёткие размытые фотографии, сделанные мыльницей.

Но я даже не об этом. Среди фантастов ко мне подошёл красивый нетрезвый юноша и сказал:

— Ты уже перестал писать всякую хуйню?

Меня этот вопрос напугал. Потому как всякий писатель, если он настоящий писатель, не уверен, не написал ли он в этот раз какую-нибудь хуйню. И не отмутузят ли его за это.

Но оказалось. что молодой человек читает мой Живой Журнал.

Я задумался — сразу дать ему в бубен, или подождать.

— А то пишешь про всяких капитанов, путешествия… Что за хуйня? Читать невозможно. Нехорошо. — сурово сказал молодой человек.

Я задумался опять. с одной стороны — дать в бубен — это дело святое. Но как-то надо объяснить — за что. То есть, можно долго-долго говорить о том, что я за то, что пишу здесь, денег не получаю, а даже отдаю. И что, бля, этот человек мне бабла не насыпал, чтобы что-нибудь указывать. (То есть, если бы он мне денег дал — другое дело. Я, как человек, продающий буковки, это понимаю чрезвычайно хорошо). И что дело это частное, хоть я с благодарностью и думаю о тех. кто всё это комментирует. И очень, конечно, хочется, чтобы за тобой бегали читатели твоего, пусть даже и частного дневника и кричали: "Как хорошо, что ты не хуйню пишешь, да! Вот Синдерюшкин — хуйню. И Ева Перонова! И Нина Анаисова — хуйню! Все — хуйню! А ты — нет". Но это, конечно, бессмысленная мечта. Потому как лучше с такими людьми пить и есть, а не читать все эти гипотетические выкрики.

Вообще-то, я всё это рассказал к тому, что скоро, когда я закончу вспоминать про фантастов, я задумаюсь об играх, в которые играют люди. Так что если кто недоволен — смело голосуйте ногами. Дело житейское, я не в обиде.

Извините, если кого обидел.

19 февраля 2004

История про фантастов (II)

Там же, на том же фантастическом мероприятии приключилась со мной история.

Среди шумного пира случайно, в тревоге мирской суеты, ходил я мимо столиков. Хотел я сесть к давнему своему знакомцу. Но рядом с ним уже сидела голорукая и лебединошеея барышня.

Я клянусь, что татуировка на её предплечье изображала колебательный контур. Мой взгляд тупо скользил по катушке индуктивности и сосредоточенной ёмкости…

Но барышня вдруг прервала понтонный подъём моей еле всплывающей из глубин памяти электротехники.

— Сесть хотите? Да садитесь ко мне на колени!..

— Видите ли, барышня, — отвечал я не без беспокойства. — Я человек упитанный, поди раза в два больше чем вы выжимаю на весах. И больше привык, что сидеть в другой слойности. Да.

Но она посмотрела на меня незамутнённым взглядом:

— Да садитесь! Садитесь же! Я санитаркой в сумасшедшем доме работаю, буйных вяжу. У меня таких как вы, по десять за утро бывает!..

И это меня сразу насторожило.

Извините, если кого обидел.

20 февраля 2004

История про фантастов (III)

Дальше следует даже не история, а скорее, ответы на вопросы, которые мне задавали.

На Конвентах широко распространено награждение призами по так называемому "демократическому" принципу — то есть прямым или ступенчатым голосованием участников. Так вот, это голосование себя дискредитировало по крайней мере по нескольким причинам.

Во-первых, в литературе ничего не решается голосованием. Тем более, голосованием, при котором мотивы литературного толка тесно переплетены с личными.

Это не гамбургский счёт. Это базар цирковых уборщиков, нетрезвых зрителей, импрессарио и борцов, что не видели поединка коллег.

Во-вторых, престиж этих премий утерян — они, как я уже писал об этом на бумаге, становятся похожи на медали собачьей выставки. Их много, унизительно много, и они обесценены.

В-третих, будущее, мне кажется, за персональными премиями. То есть премиями, которые присуждаются ограниченным количеством людей, но все они известны, и все отвечают за свой выбор.

Это и формулирует моё отношение к премиям. Лучше меньше, да лучше.

По крайней мере, рассказ "Хомка" мне кажется единственным, чьё присутствие кажется в лауреатской обойме бесспорным. То есть, в нём единство формы и содержания. Есть ещё нескоько текстов, что мне были интересны, но надо понимать, что к книгам я отношусь как паталогоанатом, получаю деньги за их чтение. оттого слово "интересный" довольно высокая похвала в моих устах.

Наконец, несколько замечаний, что не имеют прямого отношения к премиям. Отчего-то на "РОСКОНе-2004" очень много обсуждалась идея профессионального союза писателей-фантастов. Это очень странные, испуганные обсуждения, которые я встречаю часто — и в Сети. Потому как я наблюдаю робкие попытки создания бюрократического писательского профсоюза. Но это движение взволновало огромное количество людей.

Сразу закричали разные люди (В этих криках часто повторялась знаменитая либеральная фраза "Нас опять заставят ходить строем"). Это всё совершенно не интересно. Потому как профсоюз — одно, одинокое писательское творчество — другое, а хождение строем третье.

Нужно отделить мух от котлет, а ром от бабы. А начинания судить по результатам. Впрочем, я об этом давно сказал вот здесь.

В заключение я вот ещё скажу — всем на "РОСКОНе" подарили какую-то космическую ручку. Я вообще-то пишу только гелевыми чёрными ручками за десять рублей, а тут её цапнул радостно. Потому как она красивая, серебристая, а присмотришься — так чистое дильдо.

Надо подарить кому-нибудь.

Со значением.

Ага.

P.S. Израсходовано воды для приготовления зелёного чая — семь литров, вина красного — три литра, вина белого — два литра, табака — полста грамм; выражается благодарность устроителям всей этой вакханалии за то её устроили, и что я только там смог, наконец, выспаться до хруста — впервые за два месяца — в своей комнате, выморозив сам её предварительно открытым окном, создателям фильма "Ночной дозор", рабочий материал которого похож на клип, динамичен и внятен, как рекламный ролик, "Зимовью зверей", что год от года нравятся мне всё больше, Вадиму Нестерову за возможность попариться в дальней бане и беседы про Дальний Восток, Эдуарду Геворкяну — за историю про чёрных собак и Пелевина, Кириллу Бенедиктову за рассказ про адвоката и пидораса, фотографу Митричу за истории про ночные пижамы, Леониду Каганову за совместное стихоплетение, соседям — за сюжет о двух девушках и кузнеце, городу Харькову за то что там живут люди и кони, а загранице — за сладкую конфетную жизнь.

Ага.

Извините, если кого обидел.

21 февраля 2004

История про фантастов (IV)

Чем интересны сходки фантастов, что помимо призов, награждений и голосований там есть ещё и доклады.

Я как-то сидел на одном таком докладе. Делал его городской сумасшедший. Есть такое правило — если человек выглядит как городской сумасшедший, ведёт себя как городской сумасшедший, говорит как городской сумасшедший, то он городской сумасшедший и есть.

Так вышло и здесь.

Я, впрочем, часто манкирую правилом определения городских сумасшедших, за что меня жизнь наказывает. С другой стороны они часто становятся предвозвестниками удивительных и сакральных истин.

Итак, я сидел во втором ряду конференц-зала и слушал доклад про Россию и Европу. За свою жизнь я прослушал не менее сотни докладов на эту тему, оттого я знаю, что вся эта тема сводится к тому, что на слово "Россия" в русском языке нет неприличной рифмы, а на слово "Европа" — есть.

Докладчик тут же сказал, что «Европа на протяжении последнего тысячелетия была централизованным государством». Он продолжал говорить, а я терпел. Докладчик, собственно развивал мысль, что оттого, что Россия и Европа имеют христианские ценности, они (Россия и Европа должны объединиться).

У меня был как-то конфуз с либеральными ценностями — однажды я видел живого министра. Правда министр был бывший, но это дела не меняет. Министр читал лекцию про Вебера и протестантскую этику. Говорил он и про либеральные ценности.

Министр был из той породы людей, что были выпестованы в особое время, людей успешных, но отчего-то с жаром пересказывающих вчерашние новости и вчера прочитанные книги, забывая, что кто-то мог прочитать их в и прошлом году.

Министр блеснул юношеской любовью к Дос Пассосу, но отказался говорить о литературе нынешней.

Такие как он, в шестьдесят прочитали то, что большинство студентов теперь читают на втором курсе, а более продвинутые их шестидесятилетние сверстники прочитали давным-давно, когда выучили иностранные языки.

И вот запоздалое открытие так удивило эту особую породу людей, что все они превратились в старинно-рекламных продавцов колбасных отделов, которые, прежде чем что-то взвесить, долго трут бляху отличника торговли. Но то, что они норовят взвесить, давно описано в истории про коньяк, что выпила преподавательница французского языка, всю жизнь воздерживавшаяся от алкоголя.

Эту историю рассказывает Остап Бендер, кстати.

Я был готов простить правым и, кстати, этому министру, криво воплощённые программы, но вот криво написанные, плохо рассказанные — нет. Дело в том, что идея либерализма в России скомпрометирована. А успех любых радикалов не в их идеологической или эстетической красоте, а в том, что нормальный обыватель разочарован в либералах, которым дали руководить страной десять лет. После нашей встречи я нашёл официальную статью, которая написана примерно таким языком: «Это дополнение выводит нас за пределы смыслового поля идеального типа, но оно существенно для прояснения некоторых особенностей сознания именно российских граждан…». В этой статье был и список либеральных ценностей, что состоял из знаменитой триединой формулы Великой французской революции — только братство заместилось терпимостью, и всё это дополнено частной собственностью и государством…

Но и тогда, и сейчас я не был уверен в этом списке.

Итак, министр говорил сам, говорили и другие люди, причём все говорили об этих виртуальных ценностях, хоть мой приятель и заметил, что у нас часто исторические привычки называются духовными ценностями

Тогда-то я поднял руку и спросил о том, нельзя ли мне узнать список этих либеральных ценностей. Отчего-то министр начал гнуться и ломаться как пряник. Вернее, он начал на меня глядеть как партизан на допросе, но, путая след, говорил и о либеральных ценностях и о ценностях демократических.

— Да я вам вышлю, — сказал он, наконец. — вышлю, не сомневайтесь.

Я, встав, и пройдя сквозь ряды столов положил ему на кафедру свою визитную карточку.

И, ясное дело, хоть прошло немало времени, по-прежнему живу без либеральных ценностей. И без демократических — тоже.

Это горько и обидно, потому как я как раз честно хотел приобщиться к правильному знанию.

Поэтому я решил приобщиться хоть к христианским ценностям — они-то, думал я, прочнее. Они никуда не убегут.

Извините, если кого обидел.

Но…

22 февраля 2004

История про фантастов (VI)

Итак, я сидел на каком-то докладе в секции хлопобудов и будохлопов.

Сидел во втором ряду конференц-зала и слушал доклад про Россию и Европу.

Докладчик тут же сказал, что «Европа на протяжении последнего тысячелетия была централизованным государством». Он продолжал говорить, а я терпел. Докладчик, собственно развивал мысль, что оттого, что Россия и Европа имеют христианские ценности, они (Россия и Европа) должны объединиться.

Наконец, он сказал, что «христианские ценности сформулированы в двенадцати заповедях». Это меня очень взволновало, потому что я как-то уже потерпел поражение с либеральными и демократическими ценностями. Про это я только что рассказал. Теперь — мой час.

Докладчик посмотрел на меня, как на лоха. Он посмотрел на меня, как на последнего Сруна.

— Христианские ценности сформулированы в двенадцати заповедях, — сказал он.

Вот это было круто. Я понял, что для лохов у Моисея было десять заповедей, а ещё две — для правильных пацанов. Вместе с барабаном, да.

Тут я набрался мужества и попросил перечислить.

Докладчик перечислил.

Я понял, что не узнал в этом изложении ни одной. Это всё были другие заповеди.

Они были вообще другие, и я не мог запомнить ни одной. Не про меня была эта честь, я был помечен как шельма.

Оставалось стать в переходе со скрипочкой.

Извините, если кого обидел.

22 февраля 2004

История про Сетевые войны

В последний час Прощёного воскресенья, для душевного спокойствия и умиротворёности, я расскажу следующую историю.

На одном и собраний фантастов я посетил доклад «Современные войны в Интернете. Теория и практика».

То и дело в докладе всплывали Виктор Резун, правые и левые.

— Рунет вопрос Резуна уже решил. — Камня на камне не оставили мы от этих концепций…

— Сколько крови мы перепортили эспээсовцам и яблочникам, — продолжал докладчик — неплохой, кстати, человек.

И становилось понятно, что доклад должен был называться «Сетевой флейм как способ времяпровождения. Теория и практика». Забормотали там какие-то люди, застучали подошвами об пол. И нчалась битва пикейных жилетов. Начали говорить о каких-то методиках пропаганды, о том, что работать нужно только с поддающимися, выплали как резаная карта Югославия и Ирак.

Я при этом думал, что есть распространённый вид сетевой паранойи — ругаясь на форуме или в чате, думать, что принимаешь участие в битве добра со злом. Ведь приглядится кто со стороны, так сразу поймёт, что не добра со злом, а бобра с козлом, жизнь победила смерть двумя неизвестными способами, а весь этот стук по клавишам — заурядное психотерапевтическое выговаривание.

Сеть стала чудесным инструментом для психотерапии — бродят по ней миллионы людей, кто расслабленно бормоча «Еh bien, mon prince. Genes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья de la famille Buonaparte», а кто горячась, как расслабленный увалень в очках. Многие из них и живут, и питаются сетевыми эмоциями.

Что с этим делать? Да ничего. Всё сказано в эпиграфе.

Извините, если кого обидел.

22 февраля 2004

История про фантастов (VII)

Проживая в иностранном городе А. читал невесть откуда взявшийся в моём багаже сборник «Фантастика-2001» Я обнаружил там интервью Мельника с Зоричем, рассказ о еврейском фантасте Амнуэле, что переигрывал еврейскую же историю, вполне вменяемого Володихина и рассказ всё того же Зорича «из заграничной жизни».

Собственно, хорош был рассказ Головачёва — квинтэссенция всех его романов, вместе взятых. Собственно, можно было читать не весь рассказ, а один из первых абзацев в нём: «Мише Потапову исполнилось недавно двадцать девять лет. Работал он в Оперативном управлении антитеррора Федеральной службы безопасности под командованием полковника Щербатова. Служил в армии, в десантных войсках, закончил юрфак МГУ, с малых лет занимался рукопашным боем, много читал, увлёкся эзотерикой и даже женился — в двадцать один год — но прожил с молодо женой всего четыре месяца, после чего она погибла — утонула при невыясненных обстоятельствах в Киргизии, на озере Иссык-Куль, куда поехала отдыхать с подругой».

Вот уж не прибавить, не убавить.

Извините, если кого обидел.

24 февраля 2004

История про казанскую географию (i)

Город Казань — хитрый город. География его непряма, и недаром его прославил знаменитый ректор местного университета. Геометрия города крутила ректора так, что параллельные мысли пересекались. При этом в голове самого ректора никакой битвы параллельных, признаться не наблюдалось.

Существует миф о содержании пятого постулата, от которого отказался Лобачевский миф о его внутреннем содержании, при том, что никто не помнит о первых четырёх. Этот миф так же живуч, как миф о том, что истинный смысл названия знаменитого романа Толстого «Война и мир» был утерян во время реформы орфографии. Скоро эти мифы окончательно укоренятся в общественном сознании, о них скажут тысячу раз, и гробовой крышкой прихлопнут первоначальное знание.

На могиле Лобачевского, похожей на старинный буфет, герб со щитом Давида, похожим на два школьных угольника и жужжащая пчёлка. Герб Толстого не в пример затейливее. Но обо всём по порядку.

Этот город настолько задурил голову студенту Ульянову, что этого студента вышибли из университета через три месяца после поступления. И после этого он уже больше нигде не учился. Даже он оказался слишком нормальным для этого города. Казань перекрутила его, и он пошёл по жизни ушибленным пересекающимися параллельными, исключёнными точками.

Вынула Казань из Володи пятый постулат, вынула как пятый элемент, и настал потом всем квинта и эссенция, а так же полный перпендикуляр.

Извините, если кого обидел.

25 февраля 2004

История про казанскую географию (II)

Именно в этот город, в казанский мир, попадает подростком Толстой. На его пути вырос один из самых странных городов Империи — не холодный чертёж Петербурга, не мягкая, как грудь кормилицы, матерь городов русских, не баранки-кольца и самоварные храмы Москвы.

Именно Казань формировала и формовала Толстого зычными криками Востока.

Казань холмиста, и, более всех других российских городов, зеркальна Москве.

Отражением храма Христа Спасителя возводится там, в казанском Кремле, мечеть Кул-Шариф, есть там свой пешеходный Арбат, строящийся подземный торговый центр и не построенное метро. Это реальное сочетание Руси и Востока — будто зеркало битвы московского мэра и татарского президента.

И дух этого города немногим изменился с тех пор, как Толстые переехали в Казань в ноябре 1841 года. Нужно только принюхаться к городскому воздуху, отделить запах верблюжей шерсти от бензиновой гари, и заводской дым от резкоконтинентальной дорожной пыли.

Толстые ехали через эту пыль, через Владимир и Нижний, через Макарьев и Лысково, Васильсурск и Чебоксары. Они совершали долгий путь для того, чтобы осесть в доме Горталова на Поперечно-Казанской улице. А потом, в августе 1844-го переехать в дом Киселевского на углу Арского поля.

Извините, если кого обидел.

25 февраля 2004

История про казанскую географию (III)

Я видел эти толстовские дома. Один из них находится рядом с тюрьмой — добротной старинной тюрьмой, вполне нормально функционирующей. Развалины толстовского дома были завалены битым кафелем и обычной унылой трухой. Это отражение в кривом зеркале, особое преобразование, при котором русская дворянская роскошь, смешанная с азиатчиной, превращается в азиатскую нищету советского времени.

Университет восточного города был настоящим восточным университетом. Недаром, Лобачевский, ставший попечителем Казанского учебного округа, заведовал огромной территорией. Границы этого округа уходили параболой к Ледовитому океану с одной стороны, и рушились в пустыню с другой. Восточной границы у этой параболической территории не было.

Университет был воротами на юг и восток. Южное и восточное знание выплавлялось на лекциях, где персидские и арабские слова мешались, кривые, как ятаганы арабские буквы бились со встречной строкой латыни.

Младший Толстой сдаёт вступительные экзамены в Казанский университет неважно, потом позднее пересдаёт. Тогда это было неловко, но возможно. Примерно в то же время, когда Толстой пишет прошение о дополнительных экзаменах у гоф-медика Берса рождается дочь. Дочь существует отдельно, время длится, эти двое существуют пока параллельно, геометрия Лобачевского еще не прогнула эти прямые.

С. А. Толстая в «Материалах для биографии Л. Н. Толстого» называет ещё одну статью «О симметрии». Летопись его учебной жизни однообразно симметрична. Учению товарищей соответствует созерцательность. Зубрёжке — некоторая лень, усидчивости — ветренность.

Матрикулы и прочие бумаги состоят из унылого перечисления неявок и неудовлетворительных оценок. «1845 — на полугодичный экзамен по истории общей литературы не явился… Арабский — два… Не допущен к переводу на второй курс восточного разряда философского факультета… Январь 1846 — карцер за прогулы лекций (уже на юридическом факультете)».

Извините, если кого обидел.

26 февраля 2004

История про казанскую географию (IV)

При этом откуда-то взялось стремление быть Диогеном — Толстой сшил себе длинный парусиновый халат, полы которого пристёгивались пуговицами внутрь. Халат служил так же постелью и одеялом. Время смыло и этот халат и вид его напрочь, унесло куда-то Волгой за границы Казанского ханства.

И, наконец, 12 апреля 1847, было подано прошение об увольнении — «по расстроенному здоровью и семейным обстоятельствам».

Сам Толстой, в своей заметке для Бирюкова, писал, что «Причин для моего выходя из университета было две: брат кончил курс и уезжал, 2) как это ни странно сказать — работа с «Наказом» и «Esprit de lois» Montesquieu (она и теперь есть у меня) открыла область умственного самостоятельного труда, а университет со своими требованиями не только не содействовал такой работе, но и мешал ей».

Совершенно, непонятно, что было бы, если Толстой прогнул себя под криволинейный мир Казанской цивилизации, что было бы, если он с блеском закончил Университет — безусловно, один из лучших в мире.

Он был бы другим, это бесспорно. Может быть, он встретился с Исламом в качестве посланника, а не артиллериста.

Но тогда другие люди собирали разложенную в ряды функцию писателя. По-другому бы легли слова и строчки.

Кстати сказать, в Казани у человека меняется почерк — даже я cfv стал писать какой-то вязью. У букв появились странные хвосты и началия.

Извините, если кого обидел.

26 февраля 2004

История про казанскую географию (V)

Я жил тогда в странной квартире с кривыми трубами и взрывоопасной газовой колонкой. Давление воды в трубах внезапно падало, и из крана начинал рваться пар — тогда нужно было бежать на кухню, шлёпая голыми пятками и гасить пламя. Из колонки сыпалась сажа и густыми хлопьями покрывала пол.

Стекло на кухне было выбито, но батареи жарили немилосердно. Я обливался потом, просыпаясь под завывание ветра, разглядывая снег, выпавший на карниз.

Внезапно отопление отключали — обычно это бывало под утро — и комнату заносило снежной крупой.

Как-то я пошёл в Казанский музей смотреть местного художника Николая Фешина, что давным-давно уехал в Америку. Я смотрел на Дюрера и Брейгеля, а сам думал о лицах казанских женщин — поражала меня какая-то дуга от глаз к носу, вытянутость этих лиц. Мой приятель говорил, что это свойство макияжа, но, какой макияж, думал я, может изменить форму головы? От вида одной такой женщины у меня мгновенно проступил пот между лопатками — я понял тех русских, что готовы были забыть веру и землю, что дурочкой лезли в сёдла и оставляли свой кров — вслед за этими вытянутыми глазами.

Холмист город Казань, думал я так же, бредя в ночи мимо двухэтажных турецких домов, а потом карабкаясь к своему вымороженному дому на Бойничной, холмист он — а от того мысли мои не прямы.

Извините, если кого обидел.

26 февраля 2004

История про казанскую географию (VI)

История на берегах Волги гнулась всегда — булгары были данниками хазар, но в 965 году киевский князь Святослав Игоревич отпиздил хазар, которым, впрочем, ещё раньше наваляли печенеги. Каганат пал. А в 1164-ом Андрей Боголюбский отпиздил и булгар. Такое впечатление, что жена-булгарка запиздила и самого Боголюбского. А монголы окончательно отпиздили всех без разбору.

Пространство сжималось, прямые гнулись, а я помнил, что для мусульманина храм может сжаться до размера молитвенного коврика или даже сердца человека. Согласно преданию, ближе к концу времён все храмы стянутся к мечети Аль-Акса, и даже Кааба, как невеста, прибудет туда.

Про судьбы мечетей мне рассказывали местные и пришлые архитекторы, что, как известно, означает «надзирающие за устойчивостью». Потому как в этом городе, в свободное от других дел время, я попал на собрание. Там мне рассказывали и о надписях, оставленных воинами в чужих городах. Мне говорили о военном туризме, о кривых письменах, оставленных английскими полками в Персеполе. А я вспоминал Рейхстаг и Кёнигсберг. И гробницы фараонов, на стенах которых нацарапаны французские имена и имена британских офицеров.

Мы говорили о минаретах, которые только ленивый не сравнивает с ракетами. И я узнал, что у Мухамеда вовсе не было минарета, и он призывал с крыши.

Извините, если кого обидел.

27 февраля 2004

История про казанскую географию (VII)

Возвращение к храму сейчас было возвращением к детству. Дорога к храму была дорогой к родительному падежу — тому, чего нет. Вопрос мог звучать и как «Нет чего?». Надо было склониться перед желанием старух повесить рушники и цветы в храме, цветы и рушники, не предусмотренные никакими канонами.

Один умный человек говорил среди надзирающих над устойчивостью: «Мы знаем крепких хозяйственников и братков в митрах, и знаем пастырей среди воинов и учёных». При этих словах два присутствовавших священника заметно напряглись. И еще сказал он: «Мы — народы Книг, а не архитектуры. Вся архитектура у нас сосредоточилась до письменности. А нынче наша модель мира не здание, а Книга». Поэтому я вспомнил именно о книгах.

Извините, если кого обидел.

27 февраля 2004

История про казанскую географию (VII)

Итак, я вспомнил именно о книгах.

Любители ролевых игр, заполняющие Казань в ноябре, никогда не имевшие храмов, имеют, как бухгалтеры свою главную Книгу — известную до затасканности — того писателя, что переписал «Войну и мир» при наличии буквы «i». Толкиен лишь вручил французским и русским кельтскую внешность, Наполеона и Кутузова сделал магами, а Пьера Безухова отрядил хоббитом в дальние волшебные странствия. Толкиен стал Писанием этого народа, моделью высшего мира — в какие бы игры они не играли, какие бы книги они не использовали.

Кочующие племена ролевиков осаждают Казань каждый год не менее упорно, чем войско Ивана Грозного. Тот, правда, взял Казань второго октября, а эти заполняют север города тем же числом, но месяцем позже. Но, путешествуя по запутанным переходам Дома культуры имени Гайдара и соседнего ДК им. Ленина, я думал, что мечей и кольчуг здесь не меньше, чем четыреста пятьдесят лет назад.

Извините, если кого обидел.

27 февраля 2004

История про казанскую географию (VIII)

Если вдруг сгустится из бумаги с примесью типографской краски Средиземье, то народ, готовый населить его, уже есть — он рассеян по миру. Судя по всему, и аэропорт, годный к приёму драконов, будет называться там JRRT — согласно инициалам основателя Джона Рональда Руэла Толкиена. Среди расписания семинаров толкиенистов я обнаружил следующее — «Вопросы фонетики эльфийских языков и связанные с ними проблемы», а так же доклад на тему «Некоторые замечания об имени Эарендиль».

Но ролевики дополнили Книгу (тут всё, как в фэнтези пишется с большой буквы) — Мечом.

Казань тяготеет к оружию, военная память живёт и в том базаре боевой амуниции, что лежит на столах базара конвента «Зиланткон». Вот груда шлемов, похожих на хромированные ночные горшки, вот те самые сабли и мечи, о которых шла речь, вот покупатель придирчиво выбирает кольчугу. А вот уже гости и хозяева стучат железом о железо с радостным кастрюльным звуком.

Это жизнь и кураж имени Долохова.

Извините, если кого обидел.

27 февраля 2004

История про казанскую географию (IX)

Среди ролевых игр, что ставятся по книгам фэнтези, все — военизированы, нет ни одной, что была бы сосредоточена на строительстве города. Игроки не прозелитичны, замкнутость их очевидна. Общество платит ролевикам издёвкой, но они хранят свою монашескую правду книг. В капроновом рюкзаке они хранят меч.

Эта история рассказана здесь потому, что та Казань, что увидел Толстой — ещё жива, жива смесь времён, пыли и славы. Напоена нефтью татарская земля, булькает человеческое варево — мешающее татар и русских, крещенов и староверов, буддистов и хлыстов, скопцов и харизматиков — всё это сотая часть значков с карты религий Приволжского федерального округа.

Есть история, которая могла случиться только в Казани…

Извините, если кого обидел.

28 февраля 2004

История про казанскую географию (X)

Итак, есть история, которая могла случиться только в Казани. Профессор Гамулин рассказал про то, как несколько лет назад в Казани и её окрестностях снимали фильм «Время Великих Булгар». Киностудия заказала какому-то казанскому заводу чуть ли не сотню бутафорских мечей. Но завод как-то неверно истолковал этот заказ, или же, наоборот, отнёсся к нему излишне серьёзно. Рабочие изготовили все мечи настоящими — из рессорной стали.

Каскадёры сказали, что даже они не рискнут биться этим оружием. Партия мечей замерла без движения.

Потом явились милицейские люди, осмотрели заводское творчество, и вынесли свой вердикт: «И, правда, оружие». И велели, поэтому, выбить на каждом мече номер, как и положено это делать на всякой боевой стали.

Что и было сделано. После этого к мечам все охладели. Так и лежали они в недрах милицейского склада несколько лет.

Дальнейшая их история мне неизвестна. Может, именно с одним из них, завёрнутым в дерюгу, шагает через трамвайные пути престарелая толкиенистка.

Извините, если кого обидел.

28 февраля 2004

История про казанскую географию (XI)

Каждый ищет свою зелёную палочку. Каждому — своя вера.

Вылился на татарскую землю жидкий холод, выморозил внутреннее и внешнею Оттого худо было мне, хотелось не выходить из дому вовсе, а спать как сурку и не изучать утренних теней. Тем не менее, я пошёл в университет и стал там говорить с профессором Гамулиным о том, как отец Василия Тёмного, разоривший булгарские города взял себе титул-имя князя Боголюбского.

Когда Гамулин говорил о русском протекторате над Казанью, мне казалось, что он говорит о битвах греков и персов, но для него это было вполне вчерашнее время, примерно так же чеченцы вспоминали свою депортацию, а старики-красноармейцы — время страшных поражений 1941 года.

Мы вышли из тёплого, натопленного и надышанного старого здания и, обогнув новое, пошли к Кремлю.

Заговорили о евроисламе — по ассоциации с евроремонтом — «один еврей, что…». Я про себя думал, что странное обстоятельство определяет жизнь религии — ислам обручён с нефтью и газом. Особая воля Аллаха, помноженная на частную собственность — такого подарка не было ни у кого.

Впрочем, мы перекидывались давно придуманным. Это в давние года, на экзамене по богословию спрашивали — отвечать с рассуждением, или отвечать без рассуждения.

Мы разговаривали без рассуждения, но об извилистом и тайном.

Что объединяло разноверцев, так это хлебное вино, им, как и нефтью, делились разные народы моей страны. Мы купили украинской водки и принялись пить её ввиду памятника русским воинам, кривой кремлёвской башни и странной летающей тарелки, на которую походило здание цирка.

Гамулин посмотрел в замороженную воду и сказал, как заклинание:

— Сююмбека имела мужей следующих — Джан Али, Сафа Гирей и Шах Али — князя в Касимове.

Извините, если кого обидел.

29 февраля 2004

История про казанскую географию (XII)

Как-то вечером в ресторане казанские девушки плясали танец живота. Они плясали его так, будто за окнами был ночной Стамбул. Молоденькие татарки вертели пупками со следами пирсинга, но вот они сорвали платки с лиц и сплясали что-то латиноамериканское, но татарские лица скрыть было совершенно невозможно.

Я снова вернулся к надзирающим за устойчивостью. Там по-прежнему все начинали речи словами «Мне кажется». Эта восточная осторожность, намекающая на видения, мне нравилась.

Я знал, что большая часть всех глупостей, что говорят люди, предваряется словами «На самом деле…».

— На самом деле… — произносит человек и на секунду замирает, потому как не на самом, и дела там никакого, и эта формульная фраза только началие, поднятая рука.

Впрочем, через несколько дней какой-то блюдущий устойчивость Саурон схватился с надзирающим Гэндальфом. я посмотрел на своего друга, сидевшего рядом. Это был примечательный человек.

Кроме былых надзираний за устойчивостью, он писал детские книги и занимался поэтическим измерением земель. Назовём его Балдин.

Пока Гэндальф бился с Сапуроном, я успел понять, что не могу, как жителей зверофермы, отличить их друг от друга. В вытаращенных глазах Балдина сверкнуло безумие. Оно, быстро налилось в белки и выгнуло надбровные дуги.

Балдин не видел толкиенистской поножовщины и вообще был человеком мирным. Видимо, он вспомнил, как несколько столетий назад восточные люди били кривыми саблями по шеям его предков.

Это был настоящий арзамасский ужас, про который он мне сам и рассказывал. Дело в том, что последним днём августа 1869 года Толстой поехал из Ясной Поляны в Пензу. Он хотел купить там Ильмино, имение князя Голицына, и вот, отправился в странствие со слугой Арбузовым.

Через Тулу он приехал в Москву, первого сентября уже отправился в Нижний, приехал туда утром, а к вечеру второго сентября доехал до Арзамаса. Город Арзамас был довольно странен и парен селу, на противоположном берегу. Два белых храма стояли друг напротив друга, улицы были пусты и гулки. Толстого поселили в странной квадратной комнате, а всего квадратного он не любил. И вот в этой квадратной комнате он испытал необъяснимый панический ужас — ужас такой силы, что о его действии он вспоминал потом всю жизнь.

Теперь арзамасский ужас пришёл к нам.

Я пошутил, о чём-то, Балдин разговорился со старыми друзьями, Гендальф победил Саурона (или же наоборот). Всё успокоилось.

Но той же ночью…

Извините, если кого обидел.

29 февраля 2004

История про казанскую географию (XIII)

Итак, покинув танцы и пляски, я поехал домой, но отчего-то слез с трамвая раньше, чем думал. Хмель, что накатывал волнами, выгнал меня на мороз. Чернота обняла меня и заткнула рот мокрым ветром.

Я шёл мимо распаханной местности, местности бесхозной и ничейной, приготовленной на архитектурный убой. Временами я останавливался, чтобы набраться сил, вздыхал, пил зимний туман, и он вытеснял часть хмеля из головы.

Там, рядом с отсутствующими домами остались деревянные лавочники. Старики, выселенные из центра в бетонные муравейники, съезжались к своим исчезнувшим воротам и дверям и усаживались вместе — так, как они делали много лет подряд. Они редко-редко обменивались парой слов, а так — всё больше курили, глядя в пустоту.

Назад они не смотрели, и оттого деревянные дома с причудливой резьбой и скрипучими полами, дома наполненные коврами, жёнами и детьми для них существовали.

Лавочки стояли, а старых улиц уже не было.

Но сейчас не было видно ничего, лавочки были пусты, растворены в сырости и холоде.

Я начал пробираться через проулки, пошёл мимо развалин мастерских и долгого забора, свернул налево, увидев огни.

Тут ко мне подошли трое. Вернее, они как-то возникли рядом.

Он сказали что-то по-татарски. И я понял, что прикатился ко мне мой личный драндулет-шибболет, и сейчас меня будут убивать. Это всегда понятно сразу.

Был я крайним за нефть и за рубль, и за бесноватого царя, которому было всё равно, резать ли новгородцев, татар ли. И за кровномешанного-смешанного Ленина сейчас я отвечу, за и Сибирь и за Кавказ, за Власть Советов и Красное Знамя. И за крест на груди.

Я привалился к забору и ощутил через куртку, как он шершав и стар. Как грязны и пыльны его доски. Драться не имело смысла — не потому, что плохо менять свою жизнь на другие, а оттого, что драться я тогда не мог.

Один из ночных людей всмотрелся мне в лицо. Взгляд его был спокоен и беззлобен — так мясник смотрит на телка, потому что телок уже мёртв, и только кажется что он дышит, что его бока опадают в такт дыханию — ничего этого нет, вот мясник строго и ласково берёт его левой рукой и гладит шею, потому что плохо, когда зверь бьётся и пугается перед смертью. И вот этот человек заглянул мне в глаза и снова повторил свою фразу.

Я замычал как телок. А потом, откусив большой кусок сырого воздуха, разжевав, размешав его во рту, произнёс, так и не поняв вопроса:

— Вождан кушканча. — Как мог, я правильнее произнёс первый слог, где вместо первого "о" пишется подобие фиты, и надо, надо произнести его как можно мягче. И от этой мягкости, мне казалось, всё и зависело.

Это было сложное усилие, и я очень устал, договорив два этих слова.

Сырые ночные люди переглянулись, и старший, засмеявшись, ударил меня по плечу. С трудом я удержался на ногах.

Они заговорили о чём-то своём, отвернулись и скоро растворились в темноте.

А я побрёл к себе — сквозь мрак и туман. Мимо заборов, мимо пустых стариковских скамеек, мимо реки и озёр, новых и старых мечетей, мимо памятников Толстому и Ленину, мимо спящих эльфов и дремлющих хобиттов, мимо того и этого этого — к беспричинному и вечному арзамасскому ужасу продолжающейся жизни.

Извините, если кого обидел.

04 марта 2004

История по порядку ведения

Я простудился. Заранее прошу прощения у людей, с которыми обещал делать какие-то дела, и у тех, с кем никакие дела делать не собирался.

Это всё немного погодя.

Дело погодное, сезонное и скоро пройдёт.

Извините, если кого обидел.

05 марта 2004

История про еврейскую рыбу

Тут некоторые уже празднуют, скачут, аки бесы, с ветки на ветку. Поэтому я расскажу страшную историю про еврейскую рыбу. Я открыл еврейскую книгу, в которой говорится, что евреи делают с едой. Там рассказывают всякие ужасные вещи, но дошла там речь до гефилте фиш. Уже одно настораживает — фраза "Купите в магазине филе лосося — и приготовление этого блюда окажется очень простым". Но нет, мы всё же изучим раздел фаршированной рыбы. Раньше, пишут авторы: "Прежде тушку рыбы разделывали на филе, перемалывали его в мясорубке, а затем рубили в деревянной миске. Теперь процесс изготовления гефилте фиш не столь сложен". Так и что хотят делать эти люди?

Сварите, говорят бульон из рыбных голов. Измельчите, говорят, рыбу, перемешайте с яйцами, сделайте рыбные тефтельки и отварите их в рыбном бульоне.

Тефтельки! В бульоне!

И эти люди запрещают ковыряться нам ковыряться там и сям.

Извините, если кого обидел.

05 марта 2004

История про труд и еду

Школьное детство советского времени включало в себя обязательные уроки труда. Девочкам согласно коричневому цвету их форменных платьев и чёрному (или белому) их фартуков, выпадало, странное слово «домоводство», а мальчикам — куда более понятный «труд». Мистичность этих терминов в их чистом виде очевидна.

Мальчики строгали, пилили да шкурили, девочки варили, жарили и парили.

Хотя и то и другое — домоводство, и уж и подавно — труд.

Сейчас подросшие мальчики кашеварят, а девочки сноровисто чинят собственные автомобили. Они, пыхтя, меняют колёса и лезут внутрь горячего двигателя. Но романтика стали и внутреннего сгорания — дело особенное. Мне больше интересна поэтика еды. Один из персонажей знаменитого романа «В августе сорок четвёртого…» старший лейтенант Таманцев замечал: «Как говорил товарищ Мечников, еда — самое интимное общение человека с окружающей средой. А уж он-то соображал»…

Большая часть застольных суждений испорчена цитированием Михаила Булгакова, чаще всего того знаменитого места, когда профессор-живодёр, врач-вредитель, заложив хвост тугой салфетки за воротничок, проповедовал:- Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте себе — большинство людей вовсе есть не умеют. Нужно не только знать что съесть, но и когда и как. (Филипп Филиппович многозначительно потряс ложкой). И что при этом говорить. Да-с.

Время торгует интимностью — оттого кулинарные книги самые популярные из тех, что имеют отношение к мистике домоводства.

А книги о еде условно делятся на три группы.

Первая — дорогие, похожие на альбомы живописи с глянцевыми репродукциями, кулинарные издания. Последней отечественной книгой в этом ряду, книгой, что была известна всем, этой книгой стала «Книга о вкусной и здоровой пище» — о ней написано много, но интересно и то, что толстый том пестрел огромным количеством иллюстраций во всех оттенках фиолетового и розового техниколора. там были несбыточные, как конструкции Дворца Советов, как Пантеон Героев — пирамиды шпрот и консервированных крабов. Там были немыслимые блюда и частокол бутылок грузинского вина, лишённого имён и снабжённого только номерами. Кника о вкусной и здоровой пище, впрочем, была книгой номенклатурной, чем-то вроде «Краткого курса ВКП(б)».

Чтобы избежать ранений в кухонной битве (мой микояновский шедевр имел круглую отметину от какой-то горячей кухонной утвари), книги прорываются в третье измерение. Некоторые из них снабжены подставкой, листы висят перед человеком вертикально, а сюжет рецепта кончается к обрезу страницы. Переворачивать не нужно — руки можно помыть позже.

Главная проблема книг первой группы это искушение гламурной победой. Это победа формы над содержанием, фотографии борща над его смыслом.

Вторая группа — недорогие издания, но не обязательно изданные на туалетной бумаге. Это рассказка про любимую рисовую котлетку Толстого или наполнившие Россию книги мученика Похлёбкина. В них мало иллюстраций, а уж цветные — и вовсе редкость. Однако именно тут можно найти вменяемый рассказ об истории пожарской котлеты, сведения о том, чем наслаждался Ниро Вульф и что жевали русские купцы.

Рядом с ними, будто свора собак, бегут сборники, незатейливые книжки-подборки домовых рецептов. Главная беда самых дешёвых из них — частое воровство рецептов из Сети и модных журналов.

Третью группу составляют справочники не по приготовлению еды, а по её потреблению. Это ресторанные справочники. Впрочем, даже переплетённые в кожу, упитанные, толщиной в палец меню повара зовут книгами. Справочники потребителя — это каталоги вин и прочих напитков, нормативные правила опрокидывания бокала, руководство по скрещиванию ножа с вилкой и краткий лексикон для разговора с половым.

Впрочем, третьи, безусловно полезные и необходимые — относятся к труду выбора и пережёвывания, обряду очерёдности и тайне чаевых.

Это, разумеется, не домоводство.

Но всё это — труд еды.

Извините, если кого обидел.

06 марта 2004

История про сны Березина № 114

Часто во снах я попадаю в чужие города. Это города синтетические, составленные из черт и примет разных местностей и городов, но иногда кажется, что это именно один чужой город, только с разными районами.

Как-то, путешествуя по нему, я жду на остановке трамвая. Трамвай подходит очень красивый, похожиё на те, в которых ездят по своим городам европейцы — серебристый, с узкими стеклянными дверями и кожаными петлями под потолком, что резко пахнут своим дублением. Людей, впрочем, много.

Я в последний момент вдавливаюсь в вагон. Там люди стоят плотно, вздыхая по команде. Тут я понимаю, что у меня нет денег, а по вагону протискивается женщина-кондуктор с почтальонской сумкой на ремне.

Наконец, она, достигнув меня, протягивает мне несколько белых монеток.

Я приглядываюсь, и понимаю, что это украинские копейки.

На мой немой вопрос кондуктор объясняет мне, что это плата за пересечение украинской границы, которую берёт на себя моё правительство. Но вручить символические деньги пограничникам могу только я сам.

Впрочем, думаю я, зачем мне туда, у меня и документов нет. Не говоря уж о том, что я сел в трамвай, а еду, такое впечатление в Харьков. Зачем мне в Харьков, зачем? Сердце там мучить, женщинам кланятся, на завод имени Малышева в дырку заборную глядеть, слушать как траки о снег шлёпают, как дизель ревёт.

Ничего не понятно.

Извините, если кого обидел.

08 марта 2004

История про сны Березина № 115

Я приезжаю в странный город. Судя по всему, это разросшийся город Саров, бывший Арзамас-16. На огромной площади между циклопическими зданиями мне показывают какие-то вооружения. К трёхколёсному мотороллеру привязана какая-то серебристая конструкция размером с тот же мотороллер. В этом изделии прорезаны большие иллюминаторы, через которые виднеются какие-то свёртки.

— Это, — объясняют мне, — смертоносная начинка.

Впрочем, в этом изделии на колёсиках есть сзади специальная крытая подножка, как на товарных вагонах старого образца. Старичок-разработчик жестом приглашает меня туда, и вот мы едем внутри этой бомбы на колёсиках по заснеженной площади, огромной и пустой.

Потом мне надо уезжать из этого города — оказывается, он стоит на море. Длинная улица, самая длинная ведёт через весь город и называется Красноармейская. Именно по этой улице вошла в город Красная Армия и долго ещё на набережной тыкала пальцами и палила из винтовок в удаляющиеся пароходы белогвардейцев.

И только сейчас город стал кузницей смертоносной начинки и местом производства изделий на колёсиках.

Я помню, как, приехав в этот город летом, ездил по этой улице на велосипеде, выезжал на набережную и, привалив велосипед к кнехтам, сидел и плевал в воду.

В этот раз мне нужно пройти чуть ли не всю эту улицу, чтобы добраться до вокзала. Уехать я должен вместе с Профессором Гамулиным, и вот стою и курю у вагона.

Но Гамулина нет.

Он не просто опаздывает. Выясняется, что Гамулина арестовали, он с женой, и ещё одной супружеской парой, пошёл в ресторан. И там его знакомый, сидевший с ним за столом, скончался от отравления.

— Ну, ладно, — сказал следователь. — Возьмите бумажки, и пусть убийца честно поставит крестик, что бы мы знали.

Чего и как знали — не понятно.

Все сдают следователю чистые бумажки и только Гамулин — бумажку, на которой написано: «Кто отдастся блуду, того положат в воду». Всё от того, что он никакой галочки не ставил, а просто вынул по ошибке другую бумажку из кармана.

Тут-то его и арестовывают.

Оказывается, Гамулин скормил своему сотрапезнику маленький пирожок с ядовитым повидлом, пока дамы ходили в туалетную комнату.

Зачем он это сделал, никому не известно, но все верят — без объяснений.

Извините, если кого обидел.

08 марта 2004

История про сны Березина № 116

Полчища крыс, да. Полчища крыс. Причём эти полчища крыс имеют какой-то счёт ко мне. Они движутся по сельской местности. Дело начинается в непоименованном городке, чем-то похожем на Тарусу. То есть никакая это не Таруса, но аналогичное дачно-культурное место.

Я пытаюсь улететь из этого места на дельтаплане с моторчиком.

Дельтаплан сильно пердит, жужжит и воняет, но выше чем метра на два над поверхностью подняться не может. Под ногами я вижу медленно ползущее полчище крыс.

Так я перелетаю в другой город покрупнее. Там, я отчего-то приземляюсь на узкий балкон огромного правительственного здания. Что за здание — неясно. Размеры у него циклопические, а город — явно не Москва. Мне открывают огромную стеклянную дверь.

За ней двое работников ресторана, которые объясняют, что большую часть персонала эвакуировали в связи с нашествием крыс, а они вот сидят и подъедают остатки.

Я сажусь вместе с ними за столик в пустом зале, и начинаю закусывать. На огромном экране перед нами строит рожи телевизионный ведущий, рассказывая, куда продвинулись крысы. и что ещё интересного происходит в мире.

Надо бы лететь дальше, но куда — совершенно не понятно. К тому же дельтаплан мне ужасно надоел.

— А крыс-то не боитесь? — спрашиваю я официантов.

— Нам эти крысы по херу, — отвечают мне они. — У нас здание герметичное.

Я заглядываю на лестницу, и вижу, что все дверные проёмы наглухо уплотнены какими-то механическими распорками.

— Сиди с нами, товарищ, — говорят мне официанты. — Ты мужик вроде свойский, а у нас тут жратвы навалом. Год просидим, всё не сожрём.

— Нет, — отвечаю. — Не могу.

Внезапно я оказываюсь на плоской крыши этого здания. Кругом вымерший город, который сверху оказывается гораздо больше, чем я думал. Рядом со мной на этой крыше, откуда ни возьмись, оказывается Девушка Несказанной Красоты. Собственно, такие девушки водятся только в американских фильмах, где их поселяют всякие компьютерные художники.

— Знаешь, — сообщает мне она. — Мы тут думали (и сразу становится понятно, что её не официанты подговорили, а она представляет какие-то высшие силы), мы подумали тут, не сдать ли тебя этим крысам. Но решили крысам не сдавать. Потому как крысы нам не понравились. Так что давай съёбывать отсюда вместе.

И я снова завожу свой дельтаплан с моторчиком и подвигаюсь на стульчике, чтобы дать девушке место.

Извините, если кого обидел.

08 марта 2004

История про сны Березина № 117

Приснился очередной апокалиптический сон. Я очутился в Москве, в здании Московского университета на Ленинских горах. Это, правда, особое, другое здание университета, нежели чем то, что всякий может увидеть воочию, или, хотя бы на открытках и живописных полотнах.

Это огромное здание с толпами атлантов, подпирающими какие-то античные портики, с цепочками внутренних двориков, цирками и катерами.

Но, присматриваясь к какой-то колонне, я вижу, что она еле заметно для глаза вздрагивает, крохотные трещины на ней дышат. Всё оттого, что под Москвой ползает Гигантский Земляной Червяк, живущий в метрополитене.

Но это не единственная напасть — повсюду в городе начинают видеть большой гипсовый бюст Сталина, что без рук, без ног, но передвигается по городу. Это облупленный, кое-где в чернильных пятнах, но очень большой бюст, величиной с дом. При своём движении он не щадит ничего — прокладывает среди улиц и кварталов широкую просеку. В этой сне я очень ругаюсь на этот символ — бегая туда и сюда по Москве. Отчего мироздание не могло придумать что-нибудь поостроумнее.

Даже внутри сна я понимаю, что это прозрачный намёк на известную песню Александра Галича, а, может быть, и на какие-нибудь выборы. Всё это кажется мне удивительно неуместным — расскажешь кому, а тебя обвинят в подтасовке снов в угоду какой-нибудь хакамаде. Но потом оказывается, что собственно, Сталин не символ зла (или добра), а это терминатор в исконном значении, черта отделяющая тьму от света. Он размечает город, готовя его к Страшному Катаклизму. Поэтому-то этот усатый бюст сам по себе не добро или зло, а грань, их разделяющая. Эта мысль во сне меня, надо сказать, поражает — только всё равно, совершенно непонятно, куда бежать — по ту сторону от проложенной им просеки, или по эту.

Причём в этом сне у меня довольно большое семейство, и я бегаю от этого сумасшедшего бюста, как старик-еврей от немецкого танка. Бегаю взад-вперёд, сбиваю полоумных старух-родственниц с их тазами, дочерей-идиоток и вопящих детей в стадо, чтобы вместе лезть через обломки куда-то.

Тьфу, пропасть. Нас будет трое, из которых один раненый, и в придачу юноша, почти ребенок, а скажут, что я про выборы.

Извините, если кого обидел.

10 марта 2004

История про сны Березина

Пошёл дальше спать. Не нравится мне окружающий мир.

Тем более, ночью в телевизоре одни поющие упыри. Их только ночью выпускают, как зеков на крышу тюрьмы, как мусорные машины на улицу, как рабочих в метро. Нет, днём они посылают к людям каких-нибудь своих более очеловеченных представителей. У этих делегатов только мелкие недостатки — ну, там туловище черезмерно выросло, кривовато сидит тело, ногу подволакивает, глаза как оловянные пуговицы. Но на человека похож. А ночью — их час, их время. Настоящие упыри, и за человека не примешь: какой-то гладкий мальчик со взрослыми песнями, девки в сетчатых колготках, болеющий чумой юноша, две безгрудые девушки-коктейля с кривыми ртами, прочие неизвестные вурдалаки.

Спать, я говорю. Пусть мне приснится египетская жаба. Или то, как утконос яйца несёт. Хоть что-то человеческое, да.

Извините, если кого обидел.

10 марта 2004

История про игры (I)

Я решил рассказывать про игры — дело это долгое, спорное, и те, кому это скучно, лучше на несколько дней прекратить чтение.

Итак, игра — есть слово без значения, что-то вроде артикля. Оно не живёт без дополнения или определения. Без них оно бессмысленно. Слово это само по сути является дополнением.

Его определения множественны и чем-то напоминают определения понятия “любовь”.

Впрочем, понятию “любовь” ещё повезло — его можно определять как “чувство” или “состояние”. С понятием “игра” это сделать сложнее.

Игра — непродуктивная деятельность, которая осуществляется не ради практических целей, а служит ради развлечения и забавы, доставляя радость сама по себе.

Йохан Хейзинга в своё трактате Homo ludens писал, что

“Всякая Игра есть прежде всего и в первую голову свободная деятельность. Она… “для человека взрослого и дееспособного есть функция, без которой он мог бы обойтись. Игра есть некое излишество. Потребность в ней лишь тогда бывает насущной, когда возникает желание играть. Во всякое время игра может быть отложена или не состояться вообще. Игра не диктуется физической необходимостью, тем более моральной обязанностью. Игра не есть задание. Она протекает “в свободное время”. Поначалу вторичные, по мере того как игра становится функцией культуры, понятия долженствования, задания обязанности привязываются к игре. Таким образом, налицо первый из главных признаков игры: она свободна, она есть свобода. Непосредственно с этим связан второй признак. Игра не есть “обыденная” жизнь и жизнь как таковая. Она скорее выход из рамок этой жизни во временную сферу деятельности, имеющей собственную направленность”.

Извините, если кого обидел.

10 марта 2004

История про игры (II)

Таким образом, налицо первый из главных признаков игры: она свободна, она есть свобода. Непосредственно с этим связан второй признак.

Игра не есть “обыденная” жизнь и жизнь как таковая. Она скорее выход из рамок этой жизни во временную сферу деятельности, имеющей собственную направленность”.

Обычно отмечается незаинтересованный характер игры: “Не будучи “обыденной жизнью, она лежит за рамками процесса непосредственного удовлетворения нужд и страстей. Она прерывает этот процесс. Она вклинивается в него как временное действие, которое протекает внутри себя самого и совершается ради удовлетворения, приносимого самим совершением действия. Такой, во всяком случае, представляется нам игра сама по себе и в первом приближении: интермеццо повседневной жизни, занятие во время отдыха и ради отдыха. Но уже в этом своем качестве возобновляемого разнообразия она становится сопровождением, приложением, частью жизни вообще. Она украшает жизнь, она дополняет ее и вследствие этого является необходимой. Она необходима индивидууму как биологическая функция, и она необходима обществу в силу заключенного в ней смысла, в силу своего значения, своей выразительной ценности, в силу завязываемых ею духовных и социальных связей — короче, необходима как культурная функция. Игра удовлетворяет идеалы коммуникации (uitdrukking) и общежития. Место ей в сфере более возвышенной, нежели чисто биологический процесс добывания пищи, спаривания и самосохранения.

К. Гросс говорил о том, что игра — непреднамеренное обучение.

Эрик Берн описывал игры с точки зрения психологии. Он вводил термин “Времяпровождение” — “формальные ритуалы во время встреч предшествуют полуритуальным беседам на определённые темы; по отношению к последним мы будем применять термин “времяпровождение”, и говорил о том, что “Последовательности трансакций, основанные в отличие от времяпровождения, не на социальном, а на индивидуальном планировании, мы называем играми”.

“Времяпровождения и игры — это, на наш взгляд, только суррогат истинной близости. В этой связи их можно рассматривать скорее как предварительные соглашения, чем как союзы. Именно поэтому их можно характеризовать как острые формы взаимоотношений. Настоящая близость начинается тогда, когда индивидуальное (обычно инстинктивное) планирование становится интенсивнее, а социальные схемы, скрытые мотивы и ограничения отходят на задний план. Только человеческая близость может полностью удовлетворить сенсорный и структурный голод и потребность в признании. Прототипом такой близости является акт любовных, интимных отношений”.

Но за определением, которого нет, следуют попытки определить суть этого процесса, его цели и правила.

“В теории игр рассматривается количественная мера “выигрыша” в результате принятия правильной стратегии в данных условиях, исследуются модели наиболее выгодного поведения в условиях столкновения различных сторон, имеющих противоположные цели и интересы (модели конфликтов), общие правила установления стратегии… Математическое описание игры сводится к перечислению всех участвующих в ней игроков, указанию для каждого игрока множества всех его стратегий, а так же численного выигрыша, который он получит после того, как все игроки выберут свои стратегии. Согласно принятому в теории игр “принципу минимакса”, рекомендуется выбирать стратегию с учётом того, чтобы даже в случае самой оптимальной стратегии, принятой противником, выбирающий стратегию понёс наименьшие потери.

После этого игра является формальным объектом, который поддаётся математическому анализу. Основная цель этого анализа состоит в разработке критериев целесообразности поведения игроков, доказательстве существования у игроков оптимальных стратегий, установлении важнейших оптимальных стратегий, формул и алгоритмов для их фактического вычисления.

Итак, не поняв, что суть игра мы определили внутренние понятия и уже занялись классификацией. Игры классифицируются по различным признакам. Например их можно делить так:

1) коалиционные и бескоалиционные (каждая сторона состоит из одного игрока;

2) игры нормальной формы (информация получена до начала игры) и динамические игры (информация поступает игрокам постепенно);

3) конечные и бесконечные (в зависимости от числа стратегий).

Встречается и иная классификация игр:

1) антагонистические, в которых сумма выигрышей игроков в каждой ситуации равна нулю;

2) с полной информацией, в которых все участники располагают полной информацией о сложившейся в игре ситуации в каждый момент времени:

3) матричные — такие антагонистические игры, в которых каждый игрок имеет конечное число стратегий;

4) игры с природой, в которых один из противников не имеет определённой стратегии и целей;

5) с неполной информацией о позициях, сложившихся в игре.

Впрочем, все разговоры об игре превращаются в разговоры об игре в частности Что такое “игра вообще” никому не известно”.

Извините, если кого обидел.

10 марта 2004

История про игры (III)

Впрочем, все разговоры об игре превращаются в разговоры об игре в частности. Что такое “игра вообще” никому не известно”.

Большая Советская Энциклопедия в своём 17 томе второго издания говорит:

“ИГРА — 1) Одно из средств умственного, нравственного и физич. воспитания детей (см. Игры детские, Игротека). 2) Состязание со спортивной целью, напр. городки, теннис, футбол, шахматы (см.), или с целью развлечения, напр. домино (см.), карточная игра (см. Карты игральные) и др. 3) Исполнение на сцене или в кинопостановке драматич. произведения (пьесы, сценария) (см. Сценическая игра). 4) В капиталистич. странах — некрые виды спекуляции, напр. биржевая И. (см. Спекуляция биржевая).

Это сообщение зажато между статьёй о некоем селе, центре Игринского района Удмуртской АССР. Расположено это село на реке Лоза, вблизи железнодорожной станции Игра. (Собственно, и село это носит название “Игра”), и статьёй “ИГРА СЛОВ — словосочетание, основанное на частичном или полном звуковом сходстве слов и смысловом их различии”.

Определение, заключённое внутри тёмно-синего тома энциклопедии мне нравится. Это наиболее честное определение — оно необщее.

Извините, если кого обидел.

10 марта 2004

История про игры (IV)

Ясно, что что такое "традиционные игры" тоже не понятно. Что за традиционные, в чём традиция… Вот — широко распространённые шахматы и карты. Всё остальные пока вон — игру на сцене, турниры, прочие соревнования в спорте (хотя принадлежность шахмат к спорту уже никем не оспаривается).

Придя на семинар к ***, вместо того, чтобы заниматься серьёзными вещами, мы углубились в парадоксоговорение. В частности, было заявлено, что частным случаем шахмат положим шашки, частным случаем карт — кости.

Это упрощённое деление основывается на том, например, что вероятностная схема карт при игре в кости усиливается, и с помощью карточной колоды можно придумать аналог игры в кости.

Извините, если кого обидел.

11 марта 2004

История про игры (V)

«Игра очень тесно связана с временем и с будущим», — пишет Михаил Бахтин, — «Недаром основные орудия игры — карты и кости — служат и основными орудиями гадания, то есть узнавания будущего. Нет надобности распространяться о далеких генетических корнях праздничных образов и образов игры: важно ведь не их далекое генетическое родство, важна та смысловая близость этих образов, которая отчетливо ощущалась и осознавалась в эпоху Рабле. Живо осознавался универсализм образов игры, их отношения к времени и будущему, к судьбе, к государственной власти, их миросозерцательный характер. Так понимались шахматные фигуры, фигуры и масти карт, так воспринимались и кости. Короли и королевы праздников часто избирались путем метания костей… бла-бла-бла, (это я вступаю) бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, В образах игры видели как бы сжатую универсалистическую формулу жизни и исторического процесса: счастье-несчастье, возвышение-падение, приобретение-утрата, увенчание-развенчание. В играх как бы разыгрывалась вся жизнь в миниатюре (переведенная на язык условных символов), притом разыгрывалась без рампы. В то же время игра выводила за пределы обычной жизненной колеи, освобождала от законов и правил жизни, на место жизненной условности ставила другую, более сжатую, весёлую и улегчённую условность. Это касается не только карт, костей и шахмат, но и других игр, в том числе спортивных (игра в кегли, игра в мяч) и детских игр. бла-бла-бла, (это снова я) бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, (это я) бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, (это я) бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, (это я) бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла. Да.

Извините, если кого обидел.

12 марта 2004

История про игры (VI)

Ну, и конечно, Юрий Лотман:: «В функции карточной игры проявляется ее двойная природа. С одной стороны, карточная игра есть игра, то есть представляет собой образ конфликтной ситуации. В рамках карточной игры каждая отдельная карта получает свой смысл по тому месту, которое она занимает в системе карт. Так, например, дама ниже короля и выше валета, валет, в свою очередь, также расположен между дамой и десяткой и так далее. Вне отношения к другим картам отдельная, вырванная из системы карта ценности не имеет, так как не связана ни с каким значением, лежащим вне игры. С другой стороны, карты используются и при гадании».

Извините, если кого обидел.

12 марта 2004

История про игры (VII)

Эпиграф:

Итак, шахматы. Эрик Берн замечает: «Игры, в которые играют люди, передаются от поколения к поколению. Любимая игра конкретного человека может быть прослежена как в прошлом — у его родителей и у родителей его родителей, так и в будущем — у его детей. В свою очередь его дети, если только не произойдет какое-нибудь вмешательство извне, будут учить этим играм его внуков. Таким образом, анализ игр происходит на обширном историческом фоне. Игра может охватывать около сотни лет в прошлом и может быть надежно прогнозирована по меньшей мере лет на пятьдесят в будущее».

Моделирование боевых действий обычно связывают именно с шахматами.

Особое положение приобретает не игра, а часть игры, задача. В задачах (где требуется дать мат в заданное количество ходов) и особенно в этюды (где требуется выиграть или сделать ничью) эстетический элемент достигает наибольшей степени.

Для сравнения можно представить себе современный футбольный матч, который играется с середины второго тайма и судья предварительно расставляет игроков — одинокого нападающего у чужих ворот, вратаря — на своём месте, а всю защиту выбрасывает на скамейку запасных.

Пример шахмат нам нужен для того, чтобы понять — игра действительно эволюционирует вместе с обществом. Партии в шахматы на протяжении нескольких столетий удлинялись — в целях эстетических, для улучшения game-play. Началась пора блочной игры, когда партии основывались на уже известных и содержащихся в памяти игроков комбинациях.

И, наконец, современные шахматы стали шоу.

В рамках массовой культуры совершенно не важно, каким стилем играл чемпион мира — важно, кто им стал. И не было ли при этом какой конспирологической интриги.

Название шахмат производят от персидского шах — государь и арабского мат — умер), про это занятие ортодоксальные источники постоянно повторяют «игра, богатая элементами спортивной борьбы, научного мышления и художественного творчества».

Появившиеся, по-видимому, в Индии, (поскольку упоминание о них, вернее о чатуранге, забытой игре с четырёхцветным и четырёхчастным войском на одноцветной доске и четырьмя игроками относится к VI веку. В чатурангу играли четыре человека, но в отличие от современных шахмат, задача заключалась не к постановки мата, а к истреблению фигур противников.

Что любопытно, чатуранга была симбиозом костей и шахмат в современном представлении — ходы делались в зависимости от броска костей. Например, если выпадала одна цифра, то ходила соответствующая ей фигура, если выпадала другая — то использовалась следующая.

Игра эта забыта. Колесницы, слоны, конница и пехота — четырёхцветное воинство — распущены. Сначала шахматы были медлительной игрой, фигуры — малоподвижными. По мере продвижения с Востока на Запад шахматы претерпевали изменения. Со временем ферзь и слон приобрели дальнобойность, пешки стали передвигаться (с начального положения) не только на одно, но и на два поля вперёд и была введена рокировка. Кстати, что в глубинных районах Бурят-Монголии местные шахматисты и сейчас не признают современной рокировки.

В Западную Европу игра проникла в VIII–IX веках, после завоевания арабами Пиреней. К этому времени относится, невидимому, начало изучения игры; об этом свидетельствуют рукописи (древнейшая принадлежит Абуль-Аба, IX в.), где приводятся интересные партии и мансубы (задачи). Подлинное изучение шахмат было начато в Европе в эпоху Возрождения, когда шахматы приобрели к концу XVI века современную форму и собственно получили распространение.

В Среднюю Азию они были завезены непосредственно из Индии; русские получили шахматы, вероятно, от иранцев. Первое упоминание о них на Руси относится к XIII веке в «Кормчей книге».

Самое интересное, что игра тут же начинает обрастать игровыми сообществами — в XVIII–XIX веках шахматисты группировались вокруг кофеен. Всемирной известностью пользовалось шахматное кафе de lа Regence в Париже, в которое ходили Вольтер, Руссо, Д'Аламбер, и Дидро. Эпоха шахматных клубов начинается в Германии (1879). Всероссийский шахматный союз был основан в 1914. Через десять лет в Париже возник Международный шахматный союз (ФИДЕ).

Издавна особое положение приобретает не игра, а часть игры, задача. В задачах (где требуется дать мат в заданное количество ходов) и особенно в этюды (где требуется выиграть или сделать ничью) эстетический элемент достигает наибольшей степени.

Но не имеет смысла создавать очерк истории шахмат — просто знаменитая игра суть удобная модель для сравнения. В современных играх, в том числе компьютерных, происходят всякие общие стилевые процессы (Ну, просто в обществе сейчас спрос на времяпровождение), а шахматы — хорошо описаны, существуют записи партий за несколько столетий. При общем сохранении правил менялся регламент шахматной игры — например, в конце XIX века появляются шахматные часы, возникла традиция многодосочных соревнований.

Извините, если кого обидел.

12 марта 2004

История про игры (VIII)

Самое интересное, что игра тут же начинает обрастать игровыми сообществами — центрами шахматной жизни в городах Европы XVIII в. и отчасти в XIX в. были кофейни. Всемирной известностью пользовалось шахматное кафе Режанс (de lа Regence) с начала XVIII в.) в Париже…

Извините, если кого обидел.

12 марта 2004

История про игры (IX)

Появляется понятие стиля игры — крупным мастером атаки, конкретного анализа был итальянец Греко; усовершенствовав технику позиционной игры, поднял значение общей оценки Филидор. Появляется термин «комбинационным «зрением», который применялся, в частности к Алёхину.

Особое положение приобретает не игра, а часть игры, задача. В задачах (где требуется дать мат в заданное количество ходов) и особенно в этюды (где требуется выиграть или сделать ничью) эстетический элемент достигает наибольшей степени.

После этого краткого экскурса в историю можно позволить себе сделать несколько замечаний.

Партии в шахматы на протяжении нескольких столетий удлинялись — в целях эстетических, для улучшения game-play.

Всё сильнее проявлялась тенденция блочной игры, когда партии игрались блочно, основываясь на уже известных и содержащихся в памяти игроков комбинациях.

При общем сохранении правил менялся регламент шахматной игры — например, в конце XIX века появляются шахматные часы, традиция многодосочных соревнований.

Извините, если кого обидел.

12 марта 2004

История про игры (Х)

Про шашки. Бла-бла-бла, бла-бла-бла…Между тем, игра эта сложная и многовариантная именно в смысле правил — существуют шашки русские, английские, немецкие и итальянские (на 64-клеточной доске), польско-французские (на 100-клеточной доске) — именно по ним с 1894 года проводится чемпионат мира, и канадские (на 144-клеточной доске).

Первоначальные сведения о них, как и о шахматах теряются в веках. О них есть свидетельства на архитектуры Древнего Египта и стран Аравии. Кажется, они были известны еще в III веке, и, следовательно древнее шахмат.

Вторым типом игры, с существенно расширенным фактором случайности является игра в карты — по определению — листки картона с цветным изображением фигур и знаков, предназначенные для различных игр. Полный комплект (колода) карт и состоит из 52 листков, в некоторых играх, правда, она включает 53 карты.

Изобретение карт приписывалось разным народам Востока — как всегда, в первую очередь китайцам. Масти их принадлежат к восточной орнаментике. В Византии эти знаки служили для украшения различных тканей.

Распространение карт в Европе относится (приблизительно) к XIV веку.

Существующий в настоящее время тип карт в основном сложился уже в XV веке во Франции и Германии. Первоначально К. и. изготовлялись художниками по заказу дворянской знати и придворных кругов.

После изобретения резьбы по дереву и гравирования на меди печатное производство карт приняло в Западной Европе широкие размеры. В XV веке оно выросло в Германии в целую отрасль промышленности и экспорта. В дальнейшем выпуск карт составлял в большинстве европейских стран государственную монополию.

Игра стала кодифицированной…

Извините, если кого обидел.

12 марта 2004

История про игры (XI)

Только что я узнал, что мои френды умнее меня. Они рассуждают о Римане, Шопенгауэре, многомерных пространствах и влиянии Шуберта на Шостаковича. Вы в этом ничего понять не можете, но в коментах соглашаетесь с ними. Всё это ужасно верно, оттого я расскажу о карточных играх дальше и перескажу

Лотмана. В России самым ранним свидетельством о картах является Уложение 1649, в котором предписывалось беспощадно искоренять карточную игру. В начале XVIII века преследование карточной игры значительно ослабело. Карты стали символом человека, его социального положения в обществе. Екатерина II предприняла клеймение карт, ввела налог на азарт. Надпись на указе гласила: «Себя не жалея питаем птенцов».

С этого времени карточная игра получила в России большое распространение. Появилось множество игорных домов. Возвращаясь к вышеприведённой цитате из Лотмана, нужно её продолжить: «Здесь активизируются другие функции карт: прогнозирующая («что будет, чем сердце успокоится») и программирующая. Одновременно при гадании выступают на первый план значения отдельных карт. Так, когда в «Пиковой даме» в расстроенном воображении Германна карты обретают внеигровую семантику («тройка цвела перед ним в образе пышного грандифлора, семерка представлялась готическими воротами, туз огромным пауком»), — то это приписывание им значений, которых они в данной системе не имеют (строго говоря, таких значений не имеют и гадальные карты, однако сам принцип приписывания отдельным картам значений взят из гаданий). Когда у Пушкина мы встречаем эпиграф к «Пиковой даме»: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность», а затем в тексте произведения пиковая дама выступает как игральная карта — перед нами типичный случай взаимовлияния двух планов. Здесь, в частности, можно усмотреть одну из причин, почему карточная игра заняла в воображении современников совершенно особое место».

Обе приведенные выше цитаты строго отграничивают «солидные» и «нравственные» коммерческие игры от «модных» и опасных — азартных (заметим, что на первом месте среди последних у Страхова стоят банк и штосс — разновидности фараона). Известно, что азартные игры в России конца XVIII — начала XIX века формально подвергались запрещению как безнравственные, хотя практически процветали.

Извините, если кого обидел.

13 марта 2004

История про игры (XII)

Интуитивно понятно, что раз изменилась манера играть, то отпечатком этой манеры будут обладать все новые игры. Технология, идущая в поводу у игры.

Можно сказать, впрочем, что если бы человек реализовывался в своей обыденной жизни, то он не играл бы. Это касается путешествий, охоты на зверя или человека, и прочего.

Всякое домашнее животное есть игра в детей — впрочем, дети и есть домашнее животное. Известен пассаж Платона по этому поводу в «Апологии Сократа» — о замещении детородной функции творчеством.

Итак есть два состояния игры — заполнение вакуума виртуальным приключением и — второй путь — увлечение абстрактной игрой для заполнения времени. Однако, неясно, что жизнеспособнее — абстрактная игра или миметическая.

Извините, если кого обидел.

14 марта 2004

История про игры (XIII)

В игре есть ещё вот какая черта — игрок чувствует себя если не демиургом, то человеком что-то контролирующим. Обывателю нужно простое и понятное объяснение событий — это касается и политики и общественной жизни. Это касается и суждения о том, что американские бомбардировки очередной какой-нибудь страны способом отвлечь внимание общественности от сексуального скандала американского президента.

Это касается и объяснений смерти принцессы Дианы при помощи международного заговора или заговора папарацци.

Часто обывателю непонятнен механизм события — но дело не в этом. Больше чем мирового заговора он страшится мысли о неодушевлённой случайности, которая правит миром.

В игре всё иначе — она культивирует управляемость, даже если это "очко" или "три листика".

Игра — это то, на что ты идёшь сознательно. Жизнь это то, к чему ты вынужден.

Извините, если кого обидел.

14 марта 2004

История про игры (XVI)

Игра есть смена стиля жизни для персонажей известных романов — таких, например, как «Магус» Фаулза. Для более неискушённого потребителя несколько лет назад появился кинематографический аналог — фильм «Игра».

Герои и там, и там проживают дополнительную придуманную жизнь. И это обстоятельство ставит перед нами вопрос — что есть современная игра: последовательность партий или однократная игра.

Тут есть очень интересные примеры — есть разветвлённый сетевой игровой сервер, запрещающий повторное участие в ролевой игре, игроку, виртуально в ней погибшему. То есть, в таком случае, никакого «restart level», никакого нового начала произойти не может. Можно, конечно сменить виртуальное имя и провайдера, но в наших условиях это значит почти тоже, что переродиться.

Классический пример однократной игры это розыгрыш.

Причём выигрыш обеспечивается лишь когда он, розыгрыш, раскрывается — как известными бывают только раскрытые разведчики.

Поэтому идеальный разведчик — разведчик неизвестный.

А вообще не буду я ничего больше сегодня писать — потому как сгоревший манеж воспринимаю как личную обиду. И очень этому расстроился.

Извините, если кого обидел.

15 марта 2004

История про игры (XVII)

Шкловский писал об странной прогностической функции и её связи с воспевшей игру русской литературой так: «Пушкин, Толстой, Достоевский были игроками в том смысле, что ждали своей карты, своего будущего слова, которое разгадывает мир вокруг. Надо бы повторить, что долгие слова и цифры, написанные на зеленом сукне, счищаются потом лакеем, который морщится от надоевшего дыма карточных предзнаменований".

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XVIII)

В примере объединения шахматистов вокруг европейских кофеен хорошо видна модель возникновения игровых клубов. Точно так же возникают замкнутые монашеские ордена толкиенистов и обучающие ордена игроков. Так же (по той же схеме) возникают объединения сочинителей Живых Журналов, группирующиеся в Москве вокруг определенных заведений общественного питания. Хейзинга пишет: «Игровая ассоциация обладает общей склонностью самосохраняться, консервироваться, даже когда игра уж сыграна. Не каждая партия игры в камушки или в бридж ведет к образованию клуба. Но объединяющее партнере по игре чувство, что они пребывают в некоем исключи тельном положении, вместе делают нечто важное, вместе обособляются от прочих, выходят за рамки всеобщи норм жизни, — это чувство сохраняет свою колдовскую силу далеко за пределами игрового времени. Клуб идёт игре, как голове шляпа. Было бы слишком легкомысленно недолго думая наклеить ярлык чисто игрового сообщества на все, что этнология называет фратриями, возрастными классами или мужскими союзами. Однако нам еще не раз предстоит убеждаться, насколько сложными бывают попытки начисто исключить из игровой сфере долговременные общества, группировки, корпорация прежде всего в архаических культурах, с их в высшей степени солидными, торжественными и даже священными играми».

И тогда наступает ответственность игрока перед игрой.

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XIX)

При этом классификация игр, живущих в современной культуре, запутана не меньше, чем определение самой игры. Помимо традиционных шахмат или карточной игры появились компьютерные и другие специфически-современные игры, которые меняют представления об игре как занятии.

Итак, появились компьютерные квесты, подобные путешествиям из хроник времён короля Артура. Появились ходилки-стрелялки и пейнтбол, симулирующий войну на воздухе и ворох компьютерных симуляторов, которые превращают игровое пространство во что угодно — от салона автомобиля до кабины космического корабля.

Есть несколько терминов, часто употребляющихся в последнее время применительно к играм. Это «gameplay», играбельность, которая связана и с эстетикой игры, и с решаемостью задачи. При низкой gameplay игрок останется в недоумении — то ли он неумён, то ли задача не имеет решения.

А вот же «replayability», то есть заинтересованность игрока в новой партии. Этот показатель в играх, основанных на отгадывании загадок, в компьютерном варианте — у квестов, самый низкий. Загадки решены, ответ ещё в памяти, новое путешествие за Чашей Святого Грааля скучно.

И вот ещё — чтобы хоть как-то упорядочить терминологию, уговоримся, что «партией» мы называем часть какой-нибудь игры, ведущуюся по её, игры, общим правилам. Что «симулятором» мы называем игру, моделирующую реальность.

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XX)

Массовая культура очень интересно расставляет в современной игре участников. Появляется особый род наблюдателей. Тип болельщика, который никогда не бьёт по мячу — один из таких наблюдателей, а болельщиков этого типа — миллионы.

Разница позиции наблюдателя и позиции участника в игре (это звучит почти каламбуром) привела к возникновению особых телевизионных игр — не многочисленных шоу, которых, разумеется, множество, а, таких, например, как «Ключи от форта Байард» — вида ролевой игры (РПГ) или квеста. Наблюдение в ней ведётся сбоку. А давно покойная телевизионная игра «Позвоните Кузе» — типичная компьютерная игра для порчи клавиатуры, переведённая в телевизионный формат. Интерес её в том, что это игра «на миру» — игра общественная, где ходы происходят на глазах множества людей.

Но есть ещё одно обстоятельство — игра прошлого была действие, нацеленное на выигрыш. Игра же современности — это действие, направленное на процесс, на проживание дополнительных приключений. В этом смысле идеальный «Duсk Nuсkem 3D» (ходилка-стрелялка) есть «Duсk Nuсkem» с бесконечным числом уровней. Эти уровни действительно плодятся и множатся как кролики. Создать их может мало-мальски компьютерно-грамотный студент. И желание играть в бесконечно варьируемую игру — ещё одно подтверждение сентенции Ницше о том, что цель ничто, движение всё.

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XXI)

Существует, правда, и контраргумент о существовании игроков, для которых процесс игры есть всё. Однако массовые игры прошлого можно охарактеризовать как игры абстрактные (шахматы, карты, кости), а современные массовые игры — как симуляторы. «Dukе Nukem» суть симулятор человека. Это действующая модель человека, правда ограниченная размерами экрана и нехитрой деструктивной деятельностью.

Игры при этом всё равно есть повод к общению — особенно квесты, что способствуют ночному телефонному общению, заключающемуся в помощи по отгадыванию загадок.

А свойства квеста, связанные с необходимостью обнаружить и использовать предметы восходят к древним литературным сюжетам.

Пушкинский Германн и гоголевские игроки, кстати, играли именно в штосс — игру абстрактную, несмотря на антропоморфную даму. Слово это часто путают со словом «штос», что на букву короче и означает один из ударов в бильярде. Stoss-ом же зовётся по-немецки сама колода. Успех игры в том, что эта игра чрезвычайно простая. «Игроки и банкомёт имеют одинаковые колоды карт. Игрок выбирает из своей колоды карту и объявляет свою ставку. Банкомет в открытую сдвигает верхнюю карту своей колоды на полкарты вправо так, чтобы все участники игры могли видеть только первую и вторую карты, которые имеют в игре штосс свои названия. Если карта игрока отсутствует в первых двух картах, банкомет сбрасывает две первые карты на стол первую направо, вторую налево и открывает следующую пару карт. Игра продолжается до того момента, когда в колоде банкомета встретится карта, совпадающая по достоинству с картой игрока. Если эта карта выпала налево, выиграл игрок, направо выиграл банкомёт». Лотман замечает: «Азартные игры фараон, банк или штосс — это игры с упрощенными правилами, и они ставят выигрыш полностью в зависимость от случая. Воспринимал ли игрок себя как романтика, вступающего в поединок с Роком, бунтаря, возлагающего надежду на свою волю, или считал, что "судьба человека написана на небесах", как Вулич, в штоссе его противником фактически оказывался не банкомет или понтер, а Судьба, Случай, Рок, таинственная и скрытая от очей Причинность, т. е., как бы ее ни именовать, та же пружина, на которой вертится и весь мир.».

Upd. Спасибо читателям, обнаружившим фрейдистскую опечатку (я правда не сумел прочитать письмо со сбитой кодировкой, но догадался и так). Что интересно — в сети много раз употреблено название с опиской — причём на тех сайтах, на которые я ничего не посылал. С другой стороны обнаружил «Dukе Nukem», «Duke Nuсkem», и даже «Duck Nukem» в невообразимых количествах. Вот что значит, копи-пасте без проверки. Ага.

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XXIII)

Это, что называется игра «азартная».

И в XIX веке происходило противостояние на зелёном поле «коммерческой» игры и игры «азартной». Противостояние было больше, чем столкновением моды на игры. Именно азартные игры подвергались запрещениям.

Всё дело в том, что в коммерческих играх есть значительная доля расчёта, а игры азартные отдают ход игры на волю случая. Штосс, как мы видим, настоящая азартная игра. Его правила просты, никакой особой стратегии в игре вырабатывать не требуется.

Простой аналог штосса — игра в кости — то есть, классический генератор случайных чисел.

Но все эти карточные игры нацелены на выигрыш, а литература хранит в себе немало игр, рассчитанных на проведение времени. Разговоры смерти и чертей, играющих в аду с ней в карты, (и услышанные там пушкинским Фаустом) прямо указывают на эту оборотную сторону игры — времяпровождение.

Это занятие начинает побеждать игру, рассчитанную на выигрыш.

И вот, кстати, одна из самых важных литературных игр — Petit jeu. То есть, не самая знаменитая, но действительно одна из самых важных. Вот некая бойкая барыня говорит:

«Хорошо в пти-жё какое-нибудь поиграть», и тут же выныривает в известном романе скользкий человек Фердыщенко что знает «новое и великолепнейшее пти-жё», что, дескать «нас однажды компания собралась, ну и подпили это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь про себя вслух, но такое, что сам он по искренней совести, считает самым дурным из всех своих дурных поступков в продолжение всей своей жизни; но с тем, чтобы искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!».

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XXIV)

Пти-жё, собственно, это фанты. Кстати, в академических комментариях к этому месту в «Идиоте» говорится: «Подобный эпизод («самая капитальная сцена») был задуман Достоевским в 1861 году для нового (оставшегося неосуществлённым) варианта» Двойника»:

«Пети-жё у Клары Олсуфьевны. (…) Младший рассказывает про старшего в обществе все те штучки, таинственные и сокровенные, которые есть у каждого и которые каждый прячет, как тайны, от всех), смешные мелочи, которые Голядкин-старший ревниво прятал от младшего и вполне был уверен, что тот не узнает, но тот узнал».

Что происходит после предложения Фердыщенко — всем известно.

Прочная связь «пти-жё» с игрой в нравственное раздевание установилась только сейчас — вот в набоковской «Машеньке» переговариваются соседи:

«Значит, — осталось шесть дней. Я так полагаю, что она в субботу приедет. Вот я вчера письмо от неё получил. Очень смешно она адрес написала. Жаль, что такая темень, а то показал бы. Что вы там щупаете, голубчик? Эти оконца не открываются. — Я не прочь их разбить, — сказал Ганин. — Бросьте, Лев Глебович; не сыграть ли нам лучше в какое-нибудь пти-жо? Я знаю удивительные, сам их сочиняю. Задумайте, например, какое-нибудь двухзначное число. Готово? — Увольте, — сказал Ганин и бухнул раза два кулаком в стенку».

Собственно пти-жё (или «пти-жо») — обобщённая игра. Игра вообще, в частности — игра в фанты. Вроде реальной рекомендации массовика-затейника: «Участники выбирают задания из шапки Скомороха: изобразить закипающий чайник, пропеть петухом, изобразить метлу, изобразить распускающийся цветок, свисток, передразнить слона, осла, тающее мороженое, надувающийся шар, прочитать стихотворение «Наша Таня» с разными эмоциональными оттенками».

По сути своей, «пти-жё» превращается модель литературы.

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XXV)

Во-первых, «пти-жё» идеально описывает автора на рынке массовой культуры, которая изначально любит короткую острую историю, чаще всего замешанную на пороке.

Причём рассказы наглядно иллюстрируют то, что мораль есть понятие релятивное. Вот, представим себе то, как человек в застолье рассказывает в подробностях, как к нему в подъезд зашла маленькая девочка, в косах и бантиках. А рассказчик убил её и съел.

Далее — эту историю можно модифицировать. К рассказчику в подъезд забрёл пьяный бродяга, нагадил, а рассказчик за это его убил.

Потом можно заменить пьяного бродягу на распоясавшихся хулиганов. Лучше двух, но чужую смерть в финале оставить. Затем хулиганов заменить на киллеров, и оставить их холодеющие трупы на лестничной клетке.

Наконец, вот наш рассказчик, в перерывах между рюмками, говорит: «Вот они подожгли наш бронетранспортёр, я по ним шарахнул из подствольника — двух сразу в куски. Пленных не брали. Потом двинули к своим»…

Понятно, что первый вариант в любом случае вызывает у обывателя отторжение. А вот последний — не только повод для получения государственной награды, но и не самый безнадёжный способ вырасти в глазах застольных собеседниц.

Между тем, жёсткой грани между этими историями нет. Между ними можно поместить бесчисленное множество вполне литературных историй, и в линии, что будет их соединять, математики не найдут никакого экстремума.

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XXVI)

А во-вторых, такая игра конструирует реальность. Она заставляет принять на веру, или принять во внимание рассказанные истории. Проверить их невозможно. Происходит примерно то же, что происходило с героем фаулзовского романа «Магус», когда невозможно было эмпирически проверить всё то, в чём его убеждали собеседники.

Точно так же застольный рассказчик убийств не предъявляет никаких доказательств своих историй. Руки у него не запачканы по локоть в крови. Он не может предъявить, как Фердыщенко украденную трёхрублёвку (Фердыщенко кстати, тоже её не мог предъявить).

Всё это — предмет веры.

Точно так же, как предметом веры становятся описываемые в масскульте события. Эти события как бы держатся середины между газетной публицистикой и собственно литературой. Первая претендует на объективность, вторая — на художественность.

Точно так же, как предметом веры становятся публичные дневники и Сетевые романы с жаркими признаниями.

Читатель того и другого включается в игру с живучим карточным названием «веришь — не веришь». Игра, кстати, азартная. Коллективная, немыслимая без количества игроков, большего единицы.

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XXVII)

Эпиграф:

Как уже говорилось, игры созданные давно и дошедшие до нашего времени суть игры абстрактные — игральная карта есть символ значения, шахматная фигура суть пространственной функции.

Все игры идут от конкретного к абстрактному, а не наоборот. Представим себе шашку, вообразившую себя шахматной фигурой, а затем шахматистом.

Это, конечно, не удастся.

И оставит нас в недоумении — является ли виртуальная реальность абстрактной по отношению к жизни. Вот подкрашивание глаз и губ женщиной — есть так же создание виртуальной женщины. Какова в этом степень абстракции? А движение к абстракции линейно и непрерывно. То есть непонятно, где провести разделяющую их линию.

Однако, моделированный в компьютерной игре вертолёт «Аппачи» и реальный вертолёт — разные вещи. Игрок не поднимет реальный вертолёт и наоборот. Однако, эффект обучения присутствует.

Это похоже на дарвиновское рассуждение об обезьянах, от которых человек не может произойти, и загадочное «промежуточное звено», от которого он произойти может.

Игровые клубы, о которых упоминалось в разговоре о шахматах, получают новую жизнь. Возникают куда более замкнутые, чем шахматные, монашеские ордена толкиенистов и обучающие ордена игроков.

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XXVIII)

Говорить об этическом императиве в игре довольно тяжело. Всякая продуктивная философия непоследовательна — это напоминает историю с сороконожкой, которая, будучи спрошенной, как она пляшет, задумалась и не смогла продолжить этого занятия.

Есть несколько вопросов — безопасность игрока и безопасность общества. В уже упомянутом фильме «Игра» персонажи говорят:

— Это стекло не бьётся, но навредить может.

В этом метафора постиндустриальной игры — имущественный урон при презумпции ценности жизни. Чем-то все разрешённые миметические игры напоминают забавы мазохистов, в которых крикни заветное слово-пароль, и дунь-плюнь, рассеется весь кожаный мир, и исчезнут плётки с наручниками. Как в существование бога, обыватель верит в возможность выйти из игры, в то, что правила будут соблюдены, а петушиное слово — выкрикнуто.

Тут интересно одно историческое обстоятельство, связанное со священностью карточных долгов. Карточная игра дополнила свои правила общественным регламентом. Особую роль приобретает карточный долг как обстоятельство, подлежащее исключительно сфере чести — то есть общественно, а не законодательно регламентированное. Если раньше Екатерина могла писать генерал-губернатору Измайлову в Москву: «Постарайся переводить в Москве разорительные карточные игры; карточный долг не долг, и таковой долг уничтожать велено», то скоро ситуация изменилась. Г. Ф. Парчевский в своей книге «Карты и картёжники» пишет:

«Когда уже в павловское время московский генерал-губернатор князь Долгоруков объявил через газеты, что не станет платить карточные долги своего беспутного сына, его не только осудил свет, но и одёрнул император. Павел, разумеется, не поощрял азартную игру, но в газетной публикации не без основания усмотрел попытку придать домашнему делу Долгоруковых общественный характер, что показалось явным дворянским своеволием».

Ответственность игрока перед регламентом игры была выше, чем ответственность перед родственниками или полковой казной.

Извините, если кого обидел.

16 марта 2004

История про игры (XXIX)

Есть несколько вопросов — безопасность игрока и безопасность общества. В уже упомянутом фильме «Игра» персонажи говорят:

— Это стекло не бьётся, но навредить может.

В этом метафора постиндустриальной игры — имущественный урон при презумпции ценности жизни. Чем-то все разрешённые миметические игры напоминают забавы мазохистов, в которых крикни заветное слово-пароль, и дунь-плюнь, рассеется весь кожаный мир, и исчезнут плётки с наручниками. Как в существование бога, обыватель верит в возможность выйти из игры, в то, что правила будут соблюдены, а петушиное слово — выкрикнуто.

Одним из симуляторов жизни, а вернее войны является пейнтбол — симулятор войны. Это особый тип радости для обывателя. Обыватель в разных версиях пейнтбола реализует агрессию практически безнаказанно. Он симулирует убийство. Лучше было бы предложить обывателю скататься кое-куда, на месяц-два, и если он вернётся живым, а не, как говорили раньше «в цинковой парадке», то можно считать игру удачной.

Но безнаказанность куда более ходовой товар в играх, чем полное вживание. Так что в пейнтбол уже разрешено играть с восьми лет.

Извините, если кого обидел.

17 марта 2004

История про игры (XXX)

Есть такое понятие — квест. Название это ненаучное, науки по этому поводу нет. Квестом называют тип компьютерной игры. Впрочем, его ещё называют адвентюрной игрой, игрой-приключением. Эти термины стёрты, их, кстати, слишком много для обозначения явления.

Поэтому в реальности игра в приключение иногда становится самим приключением. Не всегда приятным, и часто развивающимся по независящему от тебя сценарию.

Как говорится «за что мы любим игры, так это за то, что есть иллюзия, что в них можно управлять событиями». Российский массовый игрок раньше познакомился с компьютерными квестами, чем с квестами бумажными. Но в середине девяностых на российский рынок пришла серия бумажных приключений. На некоторых из них даже книгах в качестве девиза написано: «Выбери себе приключение». Этих книг уже достаточно много

Собственно, идея импортная, так же, как в случае с сериями любовных романов, когда за изданиями стоит авторитет Harlequin, в этом случае старший брат серии — издательство Bantam Books. В других странах эти издания были распространены давно, целые поколения детей выросли на книгах с интерактивным сюжетом. Итак, идея экспортная, как и большинство компьютерных игр.

Но в бумажном варианте, предшественнике компьютерного квеста, реализовано это проще. Вместо электронной требухи и программных кодов сюжет движется благодаря указаниям внизу страницы: «открой страницу 23», «открой страницу 11», или «Если ты решаешь остаться, открой страницу 58; Если ты хочешь выбраться отсюда, открой страницу 32». Последнее, то есть возможность выбора, как раз самое интересное.

По науке это называется точкой бифуркации, и вообще, игры, компьютерные и бумажные хорошо описывать в терминах теории катастроф, но эти рассуждения, уже состоявшиеся, выходят за рамки газетной статьи. Вернёмся к сюжету.

Пример такого ветвления сюжета можно увидеть на прилагаемой схеме. Что касается остальных страниц, не связанных с выбором, то они располагаются в произвольном или почти произвольном порядке, просто затрудняя её чтение, давая отсрочку сюжету. Это чем-то напоминает медленное течение сюжета в любовном романе-лавбургере, проволочки и препятствия, стоящие перед влюблёнными. Выбор сделан, сюжет определён, свадьба неизбежна как смерть, но пространство романа не терпит пустоты.

Однако, если выбор героями лавбургера делается лишь один раз, в бумажном квесте таких точек ветвления несколько. Сюжет, выбранный читателем может привести героя не только к печальному финалу, но и к финалу неинтересному. Если в лавбургере критериями поведения героини являются доброта, чистота и физическая верность возлюбленному, то здесь оптимальной линией поведения становится та, что обеспечит максимальное количество приключений. Если, конечно не приведёт к гибели героя — «Тенгу отпускает Наду и взвивается в воздух, неловко хлопая раненным крылом. Ты спешишь на мост, чтобы помочь Наде. Тенгу хохочет. Внезапно пламя охватывает мост, стремительно пожирая его. Вы с Надой падаете в пропасть. КОНЕЦ», «Лёгкий шорох заставляет тебя оглянутся. Ты поворачиваешься как раз вовремя, чтобы увидеть, как труп в ужасной маске демона обрушивает меч на твою шею. КОНЕЦ», «Вождь перебивает тебя, отдавая приказ на родном языке. Вскоре ты догадываешься о смысле его слов. Не выдержав испытания судом божьим, ты по-прежнему пытаешься убедить ирландцев, что невиновен. Двое мужчин хватают тебя и тащат к виселице. КОНЕЦ».

С другой стороны ветвление по принципу наибольшей осторожности и логичности приводит к скучному и логическому финалу. Вот уже сюжет «Великого волшебника» Эдварда Паккарда — герои, ведя себя благоразумно, вываливаются из сюжета, через десяток страниц.

В бумажном квесте есть ещё одно отличие от квеста компьютерного — в нём теоретически необратим ход событий в рамках приключения. То есть, точки ветвления очень сложно, почти невозможно пройти в обратном порядке. Пресловутая надпись «Restart level», здесь не вспыхивает, «перезагружать» приходится всю книгу целиком — если, конечно, в процессе чтения не рисовать её структурную схему.

В проблеме выбора есть и воспитательная функция. Вот фокусник-волшебник ставит героя перед собой и спрашивает, что тот хочет — получить деньги или узнать тайну. Нужно выбрать тайну. Деньги к ней будут прилагаться. Духовное выше материального, приключение важнее спокойствия и благоразумия, но всё в меру.

Вот воспитательный вывод, который оказывается правилами игры, критерием выбора того или иного развития сюжета.

У игр-приключений, или квестов, есть одно уязвимое место. Этот недостаток является прямым продолжением их не то чтобы достоинства, но неотъемлемого свойства. Это их конечность.

Чем-то они напоминают анекдот — он хорош по первому разу, спустя некоторое время его можно услышать во второй, но после его нужно хорошенько забыть, чтобы, услышав в третий не испытать отвращения.

Жесткая заданность сюжета, его формализация приводят к тому, что, совершив приключение дважды, читатель теряет к нему интерес. Но иначе сделать книгу нельзя — разве что оставлять в ней чистые листы для коллективного буриме.

Квест не похож на реальную жизнь тем, что точки выбора в нём сравнительно редки, а сюжет течёт между ними своим чередом, без всякой возможности повлиять на него. Большого количества выборов не выдержит не то что бумага, но и самая совершенная компьютерная техника. Это иллюстрируется давним и хорошо известным суждением о том, что карта Англии масштаба 1:1 должна быть размером с саму Англию. Модель не должна быть равна моделируемому предмету.

Квест есть модель приключения. В идеальном случае приключения однократного, потому что чем более конкретна игра, тем менее интересно играть в неё снова. Частые повторения характерны для игр абстрактных — карт, скажем, и шахмат.

Поэтому, перепробовав пути бумажного квеста, читатель удовлетворяется. Так или иначе, игра сыграна. Нужно играть в новую.

Недаром такие книги выходили серией, с похвальной регулярностью.

Бумажный квест хороший соперник компьютерного. Однако это явление временное. происходят от страшных картинок с неизменной подписью «Найди охотника и его собаку». В предыдущей статье мы писали о сюжетной игре, теперь речь идёт о именно оптической игре, построенной на наблюдательности. Головоломки, заявленные в названии, пусть и не очень сложные тут есть. С ролевыми играми сложнее. В отличие от термина психологии, «ролевые игры» среди геймеров есть вполне определённое понятие, в бумаге не реализуемое.

Текст в одной из них хорошо описывает процесс ветвления. А самое важное в квесте — это процесс ветвления. То есть, то, что учёные люди называют точкой бифуркации, а мы (в данном случае) местом выбора, принятия решения. Перед человеком, который был вооружён копьём, на голову которого был надет островерхий шлем, и под которым пряла ушами лошадь точка бифуркации была материализована в виде камня с известной надписью: «Направо пойдёшь… Налево пойдёшь… А прямо — так вообще…».

С лёгким иностранным акцентом книга представляет точку бифуркации следующим образом: «Анне кажется, что она нашла связь между ожерельем и площадкой. Если ты тоже можешь отыскать эту связь и считаешь, что её стоит исследовать, пройди через крайнюю правую дверь на страницу 22. Если ты считаешь эту связь непродуктивной, ступай через сводчатую дверь на страницу 18».

Надо сказать, что бумажный квест такого рода есть игра, построенная на честности. В компьютерном приключении дальнейшее движение вперёд теоретически блокируется программой, машинными кодами. В бумажном квесте, построенном на сюжете, помешать игроку перевернуть страницу может только внутренняя честность. Нет, я конечно, слышал об американских школьниках, что не списывают и аккуратно выполняют домашние задания.

Но ветвление сюжета без такой мифической честности невозможно. Происходит примитивное линейное чтение (вернее, разглядывание) страниц.

Охотник с собакой, тринадцать пауков, гербы ожерелья, пропавшие картины не сливаются в игру, а превращаются в микроигры (слишком, правда, незамысловатые). Вот если бы снабдить страницы замками… Но этот ряд тут же продолжается — замки, ключи, клавиатура для ввода ключей, экран…

Бумажный квест родился тогда, когда ещё не было понятия «электроника», он будет жить пока возникшая виртуальная реальность не вытеснит придуманную китайцами целлюлозную плоскость — если будут честные игроки.

Временное оно оттого, что ещё не в каждой семье есть бежевый или чёрный короб с монитором. Это первая причина, экономическая. Она связана с общим несовершенством мира.

Есть и вторая причина, связанная с несовершенством компьютера. Он не всегда легко транспортабелен. Тяжело себе приставить человека сидящего в метро с ноутбуком на коленях и сосредоточенно проходящего квест. Однако многие слышали в том же метро противный звук карманного «Тетриса». Быть может, через какое-то время удастся довести портативный игровой компьютер до размера плеера, снабдить его виртуальным шлемом. Тогда наступит иное — но тогда, понятное дело, всё будет другим. Пока же бумажный квест универсальнее в силу своей простоты и дешевизны. Он ещё пользуется успехом — особенно у тех, кто видит живых мышей чаще, чем компьютерных.

Извините, если кого обидел.

17 марта 2004

История про игры (XXXI)

Итак, в предыдущем разделе мы уже говорили, что игра есть одномоментное ощущение смены правил поведения, то есть, переход. Внутри игры это обыкновенная жизнь по уже устоявшимся правилам. Когда уже играешь, то это уже жизнь.

Отношение к убийству в игре — тема знатная и довольно широкая. Эта тема связана с двумя разными типами ответственности — ответственностью перед игрой и ответственностью перед обществом. «Убийство в игре» — само по себе звучит каламбуром.

В ходе игры наступает превращение человека — Михаил Арцыбашев в частном письме пишет:

«Знаете, Вы чуть-чуть не поймали меня на «игре». Действительно, если любить игру в шахматы, в рулетку и т. п., то, как же не любить жизни, с ее такой сложной игрой интересов, самолюбий и проч.! Но Вы ошибаетесь: жизнь не игра или, вернее, — игра не жизнь. Прежде всего, глубочайшая и ничем не соединимая разница в том, что во всякой игре твёрдо и точно определена цель и не менее твердо и точно установлено добро — выигрыш, зло — проигрыш, а, следовательно, и всякий Ваш ход по существу. Жизнь же, если смотреть на неё как на игру, является весьма странной игрой, в которой игрок играет без всякой надежды на выигрыш (если он умён) или совершенно не зная, когда он проигрывает, когда выигрывает (если он глуп). Мало того, игра, настоящая игра, есть деятельность чистой воли, без всякого участия иной страсти, кроме жажды выигрыша. Жизнь же подобна известной игре в «Кукушку», если бы в неё начали играть не пьяные офицера, а люди близкие друг другу и любящие друг друга. Это стрельба в темной комнате по неизвестной мишени, которой может оказаться не противник, а друг, а рикошетом и вы сами. Это игра по собственному страдающему сердцу. Благодарю покорно. Игра не жизнь».

Описывая наши игры, мы описываем наше общество. Но пока в разговоре об играх больше вопросов, чем ответов. Говорить об этическом императиве в игре, то есть об этических правилах в ней, совсем тяжело. Этот разговор напоминает историю с сороконожкой, которая, будучи спрошенной, как она пляшет, задумалась и не смогла продолжить этого занятия. Поэтому всякая продуктивная философия непоследовательна.

Извините, если кого обидел.

17 марта 2004

История про игры (XXXII)

Но эти вопросы встают перед исследователем снова и снова. И никуда от них не деться. Это, в частности вопрос о безопасности игрока и безопасности общества. Повторюсь: ответственность игрока изменяет направление — раньше она налагала на игрока наказание за невыполнение правил, а теперь за их выполнение.

Здесь мы переходим к самому интересному, и давно уже обсуждаемому вопросу.

Вот, представим себе, как приходит к Родиону Романовичу Раскольникову следователь по имени-отчеству Порфирий Петрович. Кстати, это очень интересный персонаж, он лишён фамилии и открывает длинный ряд следователей и просто специальных людей, имеющих только имена и отчества.

И вот приходит к нему Порфирий Петрович и говорит:

— Что, мучаетесь, Родион Романович? Не можете решить — тварь вы дрожащая или человек? Переступить не можете? Вот вам очки да перчатки виртуальной реальности!

Одевает Раскольников перчатки — и ну старух мочить! Первую, вторую, третью… Пятая упала, шестая. А он кошели да заклады подбирает. Причём виртуализация при этом происходит полная — кровь прямо в очки брызжет, старухи жалобно попискивают, топор с глухим стуком в темечко бьёт…

Ну и непонятно после этого — успокоится Раскольников, займётся мирной жизнью, написанием статей о наполеонах, или, привыкнув, выйдет тем же вечером на улицу и усеет её, улицу, телами мирных граждан Санкт-Петербурга? Нет ответа.

И каков будет Раскольников, убивающий виртуальных старух? Что это будет — «память тела десантника», натренированная привычка к поведению в особой ситуации, понижение нравственного порога, или, наоборот, выход агрессивных эмоций без ужасных последствий для общества? Что есть игра — обучающая система или функция компенсации?

Нет рационального ответа и на этот вопрос.

Впрочем, христианство отвечает на него однозначно — это отражено во вчерашнем эпиграфе -

Извините, если кого обидел.

17 марта 2004

История про игры (XXXIII)

Это убийство в виртуальной реальности не наказывается обществом лишь в случае уверенности в том, что оно совершено в игре. Так же происходит и в жизни — в случае нераскрытого убийства. А ненайденный убийца в глазах общества не является убийцей.

Однако и игра без очков и перчаток, и даже кино, не слишком художественное, приводит к самоидентификации зрителя с персонажем. Вплоть до подмены тактильных ощущений.

Это убийство в виртуальной реальности не наказывается лишь в случае уверенности в том, что оно совершено в игре. Так же происходит и в жизни — в случае нераскрытого убийства. Ненайденный убийца в глазах общества не является убийцей.

Однако игра без очков и перчаток, даже кино, не слишком художественное, приводит к самоидентификации зрителя с персонажем. Подмена тактильных ощущений в игре.

Извините, если кого обидел.

17 марта 2004

История про игры (XXXIV)

Между тем, степень миметичности этой созданной искусственно виртуальности почти неотличима.

В игре может существовать базовое восприятие, которое даёт понять игроку, что пространство игры искусственно, но эта граница легко переходится. Наследуемая реальность в игре. Погрузившись в игру, можешь ли ты вернуться обратно.

Состояние алкогольного и наркотического опьянения является отягчающим обстоятельством, но, между тем, сумасшедший не подлежит наказанию, и, вылечившись через месяц или десять лет, наказанию не подлежит. А, между тем, игра стремительно совершенствуется и становится неотличима от реальности. До сумасшествия включительно.

В игре может существовать базовое восприятие, которое даёт понять игроку, что пространство игры искусственно, но эта граница легко переходится. Наследуемая игроком из бытовой жизни реальность в игре живёт иначе. И уже не всегда понятно, погрузившись в игру, можешь ли ты вернуться обратно.

Получается, что идеальная игра — эта та, в которой переход из реальности в игру неожидан и неразличим.

Извините, если кого обидел.

18 марта 2004

История про игры (XXXV)

Прежде, чем был сделан загадочный внедарвинистский переход, и из аркадных игр родился «Doom». Прежде, чем возник медленный онанизм стратегических игр, и восторжествовало раздолье квестов с Бейкер-стрит, возникли куда поле хитрые игры.

Сейчас они похожи даже не на античные земледельческие орудия, а на мистическую палку-копалку, пугало из школьного учебника.

Был зелёный рот на ножках, что звался диггером, он бежал по чёрному экрану в поисках денег. И мы его не осуждали — время было такое, время варёных джинсов и кооператива «Агар-агар» продававшего под видом тортов мыльную пену. Были дедушки «Тетриса», загадочные пушки, что плевались по гаубичной траектории на соседний склон расщелины, будто с одного зубца кардиограммы на другой.

Но между ними и игровыми автоматами моего детства, где долго и уныло плыла подводная лодка, и три разноцветных истребителя летели прямо в прицел по голубому небу, была ещё одна игра.

По-настоящему всё началось с посадки на Луну.

Всё началось с того, что под Олимпиаду (тогда это слово произносилось без каких либо других уточнений) появился программируемый калькулятор Б3-34. Стоил он 85 рублей — огромные деньги, ровно ящик водки. У него был стек, если кто-то сейчас помнит это слово и не путает с длинным и тонким фаллическим символом британских и германских офицеров. Но главное — в нём можно было программировать циклы.

Потом появился МК 54, были другие батарейки и стоил он уже шестьдесят рублей.

Извините, если кого обидел.

19 марта 2004

История про игры (XXXVI)

Мы сидели на лекциях по математическому анализу, и Игорёк Хатунцев сажал спускаемый аппарат на Луну, а на другом ярусе какая-то девушка из тринадцатой группы сажала спускаемый аппарат на Луну с обратной, невидимой стороны. Впрочем, Миша Бидниченко, честно считал на своём программируемом калькуляторе задачу физического практикума. Наше время длилось, оно тянулось как леденец, в нём были комсомольские собрания и история КПСС, но что-то подтачивало Спасскую башню изнутри, стрелки заедало и куранты били не в такт.

Зелёные и красные циферки вспыхивали и гасли. Аппарат приближался к Луне. Целые стаи космических межпланетных станций приближались к Луне. Калькуляторы исправно сигнализировали о скорости и расстоянии до поверхности, масса легчала пропорционально сожженному топливу, в разных версиях значились разные пороговые значения минимальной скорости касания и лунные станции горели не реже чем советские бипланы под огнём немецких стервятников.

Именно это было первой настоящей компьютерной игрой, именно здесь была настоящая абстракция — потому что за зелёными светодиодами был холод космоса и гордость страны, были бесконечные старты, и реванш за Армстронга, что с Луны советовал своему давнему соседу попробовать-таки сговорится с женой. Мы свято верили в эту легенду, и в прямую и стройную историю нашей страны, и в её незыблемость на карте мира, где на каждой шахматной клетке зенитчики и лётчики жали на такие же скрипучие клавиши. «Посадка на Луну» — вот что было настоящёй игрой моей юности.

Тогда же, кстати, появились загадочные последовательности команд, что сводили машины с ума. Вместо Касперского использовалась клавиша «Выкл/Вкл».

Говорили, что «пятьдесят второй» летал в космос на «Союзах», и космонавты, если задымились бы штатный приборы должны были на нём рассчитывать спуск. Из рук в руки передавалась схема перемычек на блоке памяти, изменив которую, можно было превратить калькулятор в счётчик баллистики. Говорили даже, что это было напечатано в журнале «Наука и жизнь», откуда все брали программы игр — в крестики-нолики машина выигрывала безбожно.

Потом пришли «Агаты» и «Микроши», но мы тогда уже жили в тени стенных шкафов «Эльбрусов». Тогда мы уже начали всматриваться в чёрно-зелёные экраны первых ХТ, проданных нашим начальникам неведомым пока невероятным противником. В этих серых коробах было куда больше «недокументированных возможностей», чем в Бакинских, минских и киевских калькуляторах.

Детский сад исчезал с нашей улицы постепенно, но неотвратимо.

Пришли иные игры.

Извините, если кого обидел.

19 марта 2004

История про игры (XXXVII)

Я, это, собственно, вот к чему — игры движутся от абстракции к конкретности. При этом ответственность игрока возрастает, и, тем не менее, падает. Ответственность перед обществом становится куда более важной, чем ответственность перед партнёрами по игре. Однако эта оппозиция к обществу сплачивает участников, ведёт их к двойному стандарту ответственности. Ростки этого противостояния пока незримы, но они есть.

Извините, если кого обидел.

20 марта 2004

История про Платонова (обрывок)

Язык Платонова — вот что особенно занимает. Научиться этому языку невозможно, но, кажется, можно усвоить ритм платоновской прозы — неспешный даже в описании убийства или неожиданного горя.

Это — советский писатель, такой же национальный для советского — не русского, а именно советского народа, каким был Бабель для еврейского.

Не выразитель национальной идеи, а щёлочка между косяком и дверью, дырочка в стене, потайное отверстие, через которое можно подсматривать за национальной культурой.

Извините, если кого обидел.

22 марта 2004

История про конференцию

Шелестело, шуршало, стучала указка.

— …А низкотитанисты-то — магнетиты, а не базальты!

— Эх, — сказала баба с флюсом.

Потом сказали:

— …Каждое пересечение веществом минеральных фаций будет маркировано…

Тут уж баба с флюсом ничего бы не сказала.

Впрочем, она вышла и произнесла:

— …Тут я показала свою работу Татьяне Яковлевне, которая занимается совсем другими вещами, и она ей очень понравилась… У нас с ней даже получились похожие результаты…А экспедиция, которая искала совсем не то — не то ртуть, не то нефть, нашла совершенно не это, так что нам ещё очень повезло…

Замечательная докладчица.

— Это какой-то астенолит за счёт его утопления…

— с некоторым недоумением уставилась она в свой же график. Это изображение на плакате докладчицы напоминало разбитое стекло автомашины.

— А эти пять килобар, термоупругих, их, что, нужно прибавлять?

— спросили с места. И снова забормотало, зашелестело, упала ручка.

Извините, если кого обидел.

23 марта 2004

История про крокодилов

Я прочитал последний роман Мелихова, и даже написал то, что я о нём думаю. (Это напечатано в газете "Книжное обозрение", но, правда обрезано вдвое, по самые помидоры — оттого я вывешу это здесь)

Лет двадцать назад русские писатели обнаружили, что можно писать о плохой жизни. То есть не о дурноте загнивающего капитализма, не о военном ужасе и отдельных мирных недостатках, а именно о страшном тумане обыденной жизни. Начинание подхватили сотни литераторов и вскоре родилось звериное слово «чернуха» — мохнатое и пугающее. Будто Билл Хейли отпугивает кого-то, не то девку, не то судьбу, а она в окно, только выставь её в дверь — see you later alligator.

Сама по себе «чернуха» не была, конечно, открытием восьмидесятых — пресловутые «свинцовые мерзости жизни» описывались лучшими писателями русской литературы давным-давно. Сейчас уже забыта полная форма этой цитаты из «Детства» Горького:

«Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить об этом? И, с обновлённой уверенностью, отвечаю себе — стоит; ибо это — живучая, подлая правда, она не издохла и по сей день. Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать её из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной.

И есть другая, более положительная причина, понуждающая меня рисовать эти мерзости. Хотя они и противны, хотя и давят нас, до смерти расплющивая множество прекрасных душ, — русский человек всё-таки настолько ещё здоров и молод душою, что преодолевает и преодолеет их.

Не только тем изумительна жизнь наша, что в ней так плодовит и жирен пласт всякой скотской дряни, но тем, что сквозь этот пласт все-таки победно прорастает яркое, здоровое и творческое, растёт доброе — человеческое, возбуждая несокрушимую надежду на возрождение нашей к жизни светлой, человеческой».

В центре мелиховского романа — маленький человек, норовящий спрятаться в скорлупу, как какой-то садовый червячок. И придумывает он-то он на своей невеликой службе из года в год разные замки и электрозасовы — чтобы отгородиться, спрятаться от мира, защёлкнуть вход.

Чтобы не пролез к нему хищник. А хищник для героя Мелихова — это аллигатор inside, и наружный крокодил судьбы, страшный многозубый зверь, что харчит почём зря травоядных и прочих безобидных зверьков. Такой вот экзистенциализм, намёки на который разбросаны в тексте.

Отсыл к давно вышедшей из моды европейской штучке во многом и объясняет традицию, в которой написан роман. Это — настоящий чернушный роман на очень высоком уровне. Это не пугалка для советского обывателя, не ода подъездам, что залиты мочой и забросаны окурками, не сказание о Макаре Девушкине, умученном бедностью, здесь плохо всё, и, вместе с тем, сначала внешне не плохо ничего.

Но задолго до начала заявленной в названии наркотической чумы, ясно — не жить маленькому человечку-зверьку в его норке. Придёт судьба-крокодил, подденет его когтем — и пиши «пропало». «Чума» — образцовая чернуха, потому что в текст проваливаешься как в омут. Потому что действие романа на читателя почти химическое — потому как наиболее беззащитным становиться маленький человек, если жизнь жрёт его детей. И потому ещё, что всякий отец, что пуськал и мумукал своего сына, примеряет такую судьбу на себя — с разной степенью тревоги и надежды. Сгинь-сгинь, крокодил — с нашим-то не случиться.

Где точка ветвления, до которой всё можно было бы исправить, неизвестно. Выхода нет, кому петля, кому подоконник.

Это, кстати, не про наркотики текст. Это про то, как жизнь жрёт травоядных, чавкает ими, как разбредаются надкушенные. Отчего-то эту книгу сейчас подают как роман об ужасе наркомании.

Наркотики, однако, там появляются если не под конец, то в последней трети повествования.

Сын превращается в животное, нет, если точнее — в крокодила. И челюсти смыкаются на горле.

Извините, если кого обидел.

24 марта 2004

История про будни и праздники

Праздников у нас много. Праздники более заметны, сунь нос в календарь — то праведник, то мученик, а их у нас всегда хватало. Каждый день к чему-то приверчен, с чем-то сплетён.

Круговорот года, который катится как масляный блин — от зимы, через круглое летнее солнце, к круглым налитым бокам яблочной поры и урожайной округлости.

За кругом года следует круг жизни — крик роженицы, детский крик, свадебное причитание, вопли на похоронах.

Третий круг — «Работы и заботы» — это возделывание земного шара, выращивание на нём колосистой еды и прочих луковиц, кормление скота, выуживание большой рыбины из текучих вод, рукоделие и круглое колесо домашнего ткачества. В некоей энциклопедии, что я разглядывал прилежно, одной оглавление чего стоит: раздел «Престольный праздник». Подразделы в нём: «Драка» и «Пляска».

Среди двухсот двадцати постных дней есть простор и для праздников. В описи праздников среди известных и много почитаемых есть странные, упоминаемые мало и причудливые. Вот, например, Касьянов день, Касьян немилостивый, Касьян кривой, да и попросту Касьян-завистник. Этот выскакивающий раз в четыре года, в leap-day, галльский проповедник на Руси был нелюбим В сёлах он часто не считался святым, да и к имени его относились неуважительно. Говорили так же, что ангел Касьян предал Бога и выдал дьяволу план Господа изгнать с небес нечистую силу. В наказание Господь «приставил к нему ангела, который лупил Касьяна по лбу молотом три года подряд, а на четвёртый год давал ему роздых». Говорили разное, но всё — дурное, на что, дескать, не взглянет, всё вянет, всё в тот день криво и некрасиво, роженицы в тот день мрут, дела из рук валятся, и всё, может от того, что Касьяна (другая версия) бесы из дома покрали во младенчестве, а потом в своём доме воспитывали. Учёные люди поясняли, что «Такой отрицательный образ св. Касьяна и дня его памяти сформировался под влиянием дохристианских представлений о «плохом» и «хорошем» времени. «Хорошим» временем считалось такое, когда мир устойчив, упорядочен. «Плохое» — это время перехода от одной реальности к другой (от зимы к лету, от старого года к новому), время деструкции и хаоса (весна и осень, рубеж старого и нового годов). День св. Касьяна приходится на самый страшный с мифологической точки зрения момент времени: последний день зимы и последний день старого года (в древности год начинался 1 марта, на Авдотью Плющиху)». В той самой энциклопедии к этим рассказам присовокуплена репродукция стариной картины — заброшенное кладбище, зимний вечер, из снега торчит пара крестов, всё занесено снегом — и разрушенная ограда, и скелет дерева, и ещё один могильный памятник, где крест вписан в круг, древний и страшный.

Вот такие у нас праздники, праздник — не праздник, а день важный, хоть и самый-самый редкий в календаре.

Но одно, конечно, дело — малоизвестные картины да рисунки, коих история оставила много, а совсем другое — старые фотографии. Крестьяне в старинной живописи, хоть, может быть, и списаны с натуры — всё равно вымышлены. А вот эти, в разных тонах серого, что смотрят в объектив заморского чуда — живые. Их тела уже истлели где-то. Они убиты или умерли, и многие вдали от дома. Они встали по стойке смирно со свадебными пирогами в руках, и рушники треплет на ветру. Всех их уже нет, нет их имён, и нитки их одежды снова стали травой и листьями.

Есть о них только предания, в которых согласья меньше, чем в рассказах о Касьяне Римлянине — предания о том, как жили, что ели, кого любили. Есть только антропологическое: После венчания. 1902, Тульская губ. И ветер на старой фотографии, что шевелит подолами.

Всё это — русский народ. История стучит ему в лоб молотком, не три года подряд, а во все будни и праздники без разбору. А за какие грехи — он и сам не знает.

Извините, если кого обидел.

24 марта 2004

История про ходынских кришнаитов

Мне в телевизоре опять показывают битву бобра с козлом. В смысле кришнаиты отстаивают своё право что-то отстроить, а православные этому противятся. Как-то нехороши оба. В связи с этим я вспомнил свою любимую цитату кое-откуда:

«Если вас интересуют такие вопросы как существование души, существование Бога, смысл жизни, что делать, кто виноват, как уклониться от призыва в армию, как получить непыльную и денежную работу, возможна ли дружба между мужчиной и женщиной, как отбить подружку у приятеля, как получать долгие и интенсивные оргазмы до восьмидесяти лет, как завоевать мир за восемь часов пятнадцать минут, как покончить с собой, чтобы позавидовали все друзья — приходите завтра вечером на Собрание, где наш гуру подробно осветит всё вышеперечисленное и не только эти проблемы. Будем играть хорошая музыка. Клёвая еда и выпивка — обеспечены. Приходите, не пожалеете».

Извините, если кого обидел.

25 марта 2004

История про путешествующих

За границу нужно ездить зимой — пока на моей Родине морозы, пока летит колкий сухой, или же хлопьями падает мокрый снег, пока дворники ленятся расчищать тротуары. А в Европе (именно её я имею в виду под заграницей) между тем тротуары с подогревом, гудит, шипит ночная жизнь.

За границу нужно ездить зимой.

Летом — и дома хорошо.

Само по себе путешествие для русского человека есть подобие кары или послушничества.

Оттого такой ужас вызывают в русском домоседе люди, что находят в путешествиях почти плотское удовольствие.

Извините, если кого обидел.

26 марта 2004

История про тонкие филологические оттенки

Я как-то пил кофе со своей знакомой. Она была переводчицей с длинным бухгалтерско-сексопатологическим списком языков — этот в активе, этот в пассиве, этот и этот — в активе оба… Она собралась в путешествие на Апеннинский полуостров.

Помешивая ложечкой в чашке, и мечтательно глядя в потолок, она была уже там — среди итальянцев. Мечтательно смотрела в потолок но, вдруг, оторвавшись от размышлений, спросила:

— Интересно, на каком языке там люди говорят?

Я нервно сглотнул.

Но после расспросов выяснилось, что она размышляет, на каком языке общаться с местными жителями. Итальянского-то она не знает.

Он в глубоком пассиве.

Извините, если кого обидел.

27 марта 2004

История про страшную женщину

Когда я проживал в иностранном городе К., то как-то увидел одну интересную женщину. Ходил слух, что в её жизни что-то от Маты Хари, а что-то — от Лили Брик. Московский мой приятель, делая страшные глаза, говорил:

— Она страшная женщина, как только ты с ней знакомишься, так оказываешься вовлечённым в череду заговоров, жарких интриг, шелестящих сплетен и кошмарных слухов.

Познакомился, хотя не был вовлечён, не считать же кошмарной интригой или жутким заговором то, что арабские соседи на следующий день спиздили у меня наградные часы.

Извините, если кого обидел.

27 марта 2004

История про трансформации

Чёрт, не к добру меняется мир. Одни вещи превращаются в другие.

Следует отметить, что гроза может стать первой в череде паводков…

Извините, если кого обидел.

27 марта 2004

История про нелюбовь к переменам

…По пансиону гуляли сквозняки — сортирная дверь гулко хлопала металлическими частями о косяк, да так, что хотелось бежать, стуча в чужие комнаты — дескать, я совсем не этого звука хотел, я не нарочно. Запуганность советского обывателя Европой тем характерна, что он привык путешествовать за границу на танках, смело прицеливаясь в непонятный объект. Но танка нет, прицеливаться нельзя. Что делать — непонятно. Надо определять своё отношение к происходящему, решать за какой ты Интернационал — с Лениным или без Ленина, и что вообще делать. Что покупать и почём.

Всегда русскому наблюдателю интересно, сколько что стоит. Мне не интересно абсолютно. Ни то, сколько мой приятель платит за телефон, ни то, как берут с него налоги. Можно это выяснить один раз — и это будет навсегда. Навсегда — потому что в пределах оптической видимости ничего не меняется.

Извините, если кого обидел.

28 марта 2004

История про инвестиции

Жил я в иностранном городе Дрездене. Там, по крайней мере, в ту пору находился Опекунский совет по Восточным землям. Общее впечатление от Опекунского ведомства и Общества недвижимого имущества при этом совете было очень странное. Было понятно, что люди с запада мгновенно уничтожили восточные предприятия. Они уничтожали их всеми способами — от обесценивания активов до уничтожения рынков. Довольно быстро восточная зона стала напоминать пруд, куда залили керосин. Брюхо к брюху плавала там дохлая рыба.

Но дело не в этом. Несмотря ни на что, немцы сохранили некоторую незамутнённость в делах.

Как-то мы сидели на заседании Опекунского совета, а мой спутник спрашивал:

— А были ли случаи инвестиций в Восточные земли со стороны русских?

— Да, — отвечал немецкий референт. — Да. Например, в консервную фабрику. Я сам участвовал в оформлении этой сделки.

— Ну и как?

— К сожалению, ничего не получилось, потому что всё руководство русской компании почему-то умерло.

Извините, если кого обидел.

28 марта 2004

История про Новый справочник Хиркимера

Более всего я люблю справочники и словари. Если они врут, то прямо глядя в глаза, не прячась за эмоциями художественной литературы и лживыми ссылками документальных повествований.

Так же хороши боевые наставления и уставы.

Среди прочих, я прилежно читал чудесную книгу «Памятка лётному экипажу по действиям после вынужденного приземления в безлюдной местности или приводнения».

Её чеканные формулировки и советы, что годятся эпиграфом к любому роману, в моей душе укоренены навечно.

Я не могу не поделиться, хотя бы некоторыми из них с теми, кому не выпало счастье такого чтения.

Итак:

«Оказавшись в безлюдной местности, прежде, чем принять какое-либо решение, сначала успокойтесь, соберитесь с мыслями и оцените создавшееся положение. Вспомните всё, что вы знаете о выживании в подобных условиях. Действуйте в соответствии с конкретной обстановкой, временем года, характером местности, удалением от населённых пунктов, состоянием здоровья членов экипажа. Ваша воля, мужество, активность и находчивость обеспечат успех в самой сложной обстановке автономного существования».

И с тех пор я знал, что буду после приземления на парашюте следовать по курсу самолёта, так как командир покидает борт последним, я клялся себе, что буду высматривать в воде ушастую медузу, как признак близкого берега, на который постараюсь выйти вместе с волной. Я клялся себе, что искусственное дыхание я буду производить до появления самостоятельного дыхания у моего товарища или явных признаков его смерти, коими считаются окоченение и трупные пятна. И поразит меня призрение и гнев членов моего экипажа, если в районе радиоактивного заражения я не стану следует тщательно освежевать пойманных животных, и удалять их внутренности. Если я не буду варить и жарить мясо этого зверья, избегая при этом пользовать в пищу сердце, печень, селезёнку и мясо, прилежащее к костям.

Я верен этой книге, как присяге несуществующему государству, которую никогда не нарушал.

И просыпаясь утром, подняв голову с подушки, у меня перед глазами стоит шестьдесят третья страница Памятки:

«Решение остаться на месте приземления или покинуть его — один из самых ответственных элементов вашего выживания».

Извините, если кого обидел.

29 марта 2004

История про временной лаг

Надо сказать, что истории про войну бывают самые невероятные. Вот, например фантаст Казанцев, известный авантюрист по совместительству, утверждал, что разработал для обороны Ленинграда электротанкетки, что чуть ли не решили исход обороны города. Есть и история про пехотинцев-водолазов, что обучены были бегать по дну Финского залива…

При этом кажется естественным, что разработка электротанкеток, на которую, естественно, шло финансирование и выписывались пайки, велась под теми же грифами и с теми же затратами, что и разработка БМ-13, в просторечии известные как реактивные миномёты «Катюша».

Как потомкам отличить надувательство от открытия? Совершенно не понятно.

Это вроде как нам всматриваться в свару военачальников времён Пунических или всяко других войн. Представьте себе спор наших современников — кто из двух центурионов, что поругались в Колонии по поводу пропажи баллисты, на самом деле прав.

Извините, если кого обидел.

30 марта 2004

История про эльфов и теодолиты

Чем интересна фэнтези, так это тем, что пытается создать связный мир с народами, королевствами, городами, реками и землями.

Клишированный путешествия фэнтези происходят в утопии.

То есть, месте не существующем. А это приводит к особым отношением с топографией.

Интересно, что карты являются непременным атрибутом фэнтези, ещё с тех времён, когда этот термин-жанр ещё не существовал. Они, эти карты в советском детстве, начинались с изображения Большого Зуба Швамбрании. Но в тысячах книг карты оставались прежними — в них отсутствовали изовысотные линии и градусная сетка. В известных изданиях Толкиена существовала привязка к сторонам света, на что указывали компасная стрелка, указывающая на «N». А у некоторых авторов загадочная роза ветров лишилась букв.

Между тем, вопрос о магнитном склонении в утопии остаётся открытым. Изобретение голландца Синеллиуса — триангуляция — здесь нежизнеспособно. Попробуйте представить себе эльфа с теодолитом.

Для картографии можно применить магию, но всё же утопия живёт в доптолемеевых проекциях, склоняясь к Марину Тирскому и Эратосфену. Ей не знакомы прелести Меркатора и Эккерта. Впрочем, говорить о проекции нужно осторожно — картографическая проекция есть изображение на плоскости шара, а кто может поручится в том, что действие фэнтези не происходит на плоской Земле? А может, подобно лунным коротышкам, герои путешествуют по внутренней поверхности шара. Впрочем, внутри поверхность может быть вообще иной — внутри эллипсода — шар, внутри шара — куб. Кстати, космогония коротышек была гораздо сложнее — потому как коротышки жили внутри Луны — на малой Луне неизвестной формы, которая болталась внутри большой, как сухое ядро в скорлупе.

Поэтому коротышки никогда не путешествовали по внутренней поверхности шара (они её пролетали стремительно), а путешествовали по поверхности внутреннего шара. Ага.

Чем-то карты фэнтези напоминают средневековые портоланы, морские навигационные карты — оттого что береговая линия на них часто становится единственной достоверной деталью. На портоланах, кстати, впервые появились рисунки линейных масштабов, но в чём измерять расстояние в у-топии — в милях, днях пути или придуманных единицах?

Зато на книжных картах горбатятся сказочные горы, холмятся волны, торчат стилизованные ёлки и палки, а в середине сказочного материка болота преграждают путь персонажам.

Освоив швамбранскую топографию, мы смело приступили к странствиям в мире фэнтези. Чуть состарившись, мы следили по таким же картам за странствиями хоббита и его приятелей. Интересно, что со временем, в современной фэнтези карты часто оторваны от сюжета. В большинстве романов следить за перемещением персонажей совершенно невозможно. Карта превращается из изображения земной (или неземной) поверхности в атрибут повествования, в символ, в знак, что указывает на существование несуществующего, пытается удостоверить реальность утопии.

Извините, если кого обидел.

31 марта 2004

История про медные кубы

Т. уверяет, что традиция делать перегонные кубы из меди связана с тем, что медь как бы отдаёт себя браге — то есть активно отдаёт свои ионы (при этом толщина стенок уменьшается). Ионы меди связывают серу, которая вызывает различные «неправильные» запахи конечного продукта.

Сдаётся, правда, что дело не в этом. А всё-таки дело в том, что медь имеет высокую ковкость и это традиционный для кубов материал.

Извините, если кого обидел.

01 апреля 2004

История про маргиналии

Эпиграф:

Я с некоторым испугом отношось к современной философии. Причин для испуга у меня множество — как у всякого человека, которого жизнь научила вынимать шнурком продавленные пробки из винных бутылок, копать картошку, вертеть козьи ножки и не хвастаться всем эти только перед моими сверстниками.

Я как-то смотрел и даже рецензировал ежегодник Лаборатории постклассических исследований Института философии Российской Академии наук. Он лет десять назад издавался на французские деньги — это было понятно — современная философия, понятиями которой оперируют все — философия французская.

Дело не в том, что имена французких философов звучат как эвфемизмы, а в том, что всё-таки наши суждения о мире могут быть выражены просто. Та книга, о которой я вспоминаю, была полна странными сочетаниями — структуралист соседствовал с деконструктивистом, а Джойс — со Стайн, которая, как вспоминал Хемингуэй, «не желала говорить и о Джойсе. Стоило дважды упомянуть Джойса, и вас уже никогда больше не приглашали в этот дом. Это было так же бестактно, как в разговоре с одним генералом лестно отозваться о другом».

И среди всего этого были ответы на анкету Михаила Ямпольского:

«3.(В какую комьюнити включён?) моё самое непосредственное окружение — 12 сколаров Гетти».

Это был особый, птичьий язык, утрата смысла в котором давно свершилась.

Удивление, испытываемое человеком, впервые соприкоснувшимся с современной философией, сравнимо со сложной реакцией научной общественности на одно открытие, совершённое в 1927 году. Тогда Гейзенберг впервые сформулировал принцип неопределённости, из которого следовало, что чем точнее определена одна из входящих в соотношение координат и импульса величин, тем менее определено значение другой. То есть никакой эксперимент не мог их измерить точнее — неопределённость связана со свойствами мира, а не с качеством измерений. Нечто подобное этой стадии развития теоретической физики пришло и в философию. На пути движения от классической логики она утратила лапидарность и внятность. И (быть может) приобрёла что-то другое, может возвращается XVIII век, когда сочинение од естественно соединялось с работами по дифференциальному счислению. Это была литературная философия — что-то из этих составляющих позволяло писать темно, а что-то — вяло.

Тоска и сейчас льётся в мой стакан — голос мой не громок и место мой невысоко, но я хочу ясности.

Впрочем, тогда, помнится, из книги вывалился листок со списком опечаток — вещь невиданная в современной полиграфии, где «корректор» стало синонимом «симулякра».

Вестник из иного времени, ледериновых переплётов, малиновых томов, полных собраний ответственных издательств: «В случае обнаружения опечаток, брака… указанном томе… будет заменен…1-я Образцовая типография им. Жданова»… Итак, на листке значилось: «… на этой же странице отсутствует последняя строка:

«Деррида актуален для моего доклада. Как оказалось (но»».

Это был практический сюжет — тёмный и страшный сюжет современной философии.

Извините, если кого обидел.

02 апреля 2004

История про Бердяева

Вместо того, чтобы заниматься всякими глупостями и рассуждать про микроскопических роботов займусь-ка я делом. И расскажу про Бердяева.

Лучше всего про Бердяева написано в Большой Советской энциклопедии:

«Его мистические бредни приняты на вооружение наиболее реакционными философами империализма, врагами науки, прогресса и демократии».

Слово «бред», между прочим, в этой короткой статье Большой советской энциклопедии (можно закрыть пачкой сигарет, а шрифт крупный) встречается через четыре строки — два раза.

В восьмидесятые годы это выглядело как представление к ордену. Один мой коллега, преподаватель философии обзывал Бердяева Бредяевым. Видимо им тоже владело тоже коллективное бессознательное, что и безымянным автором энциклопедической статьи. Бердяев непонятен и до сих пор плохо прочитан. Зачастую опираются на его интонацию, а не на смысл. Черта именно русской философии — апеллировать к эмоции, а не к разуму. Византийская роскошь эпитетов, самоповторы и изобилие прописных букв — среди её отличительных признаков. Впрочем, в оригиналах немецких философов, как известно, все существительные начинаются с прописных букв. Часто русская философия темна и неудобочитаема — особенно тем, кто ждет от неё логической схемы, стройной конструкции. Часто она кажется бредом.

Дело в том, что философия этого типа имеет несколько иную задачу, чем традиционно преподанная советскому-российскому-русскому читателю:

«Главным, решающим у философа было совсем не то, что он для объективного употребления утверждает. Никогда познающий не открывал истины при помощи того логического аппарата, которым он старается убедить других. Философское познание есть познание истины (правды), а не бытия. Познание же истины есть подъём духа к истине, духовное восхождение и вхождение в истину».

Одна преподавательница философии — что-то много преподавателей на один короткий текст — произнесла однажды гениальную фразу:

— Говоря о демократии, — сказала она, — надо всегда указывать: демократия кого над кем?

Бердяев и указывает: «Смешение и отождествление царства Кесаря и царства Божьего постоянно происходило и в практики жизни, и в мысли, и в учении. У людей была непреодолимая склонность к монистическим и тоталитарным системам. Такой системой была прежде всего теократия, и в необычайно крайней форме, теократия византийская. Но также монистична и тоталитарна демократия у Руссо и якобинцев. То же отождествление двух царств и двух порядков мы находим у Гегеля, у Маркса, у О.Конта, у Шпанна, в коммунизме и фашизме. Так называемых либеральных демократий, которые соглашались признать себя нейтральными в отношении царства Духа, больше не существует, они всё больше становятся диктатурами».

Такое впечатление, что в «Зелёной книге» Муамр Каддафи цитирует Бердяева, там содержится похожий пассаж — с несколько другими, правда, выводами. На фоне полковника Каддафи суждение университетской преподавательницы научного коммунизма уже не кажется нелепым.

Между тем Бердяев много пишет о войне. Он пишет о войне довольно важные вещи, о том, что невозможно убивать, когда представляешь противника человеком, субъектом. Убить можно только тогда, когда вместо человека существует объект, мишень, цель. Так ведутся сейчас нескончаемые войны в разных точках мира, бегут по склонам гор одинаково небритые люди в одинаковых пятнистых куртках, с одинаковым оружием в руках. Нет времени на то, чтобы размышлять о внутреннем мире противника, есть время только на то, чтобы прицелится в середину груди живой мишени, и по возможности плавно, если это происходит не на бегу, нажать на спуск. Только потом, подойдя, можно увидеть крестьянские заскорузлые руки своего ровесника и вечный автомат кривым рожком в этих мёртвых руках. «

Миф о красивой, героической войне, о воинствующем эросе, возвышающимся над прозаической и обыденной жизнью, есть проявление человеческого рабства. Этот миф связан с другими мифами — об избранной расе, о величии царства и. т. п. Все эти мифы противоположны истине персонализма, всегда враждебны очеловечиванию жизни, все восстают против духа Евангелия, все узаконяют рабство человека».

Там же Бердяев произносит ключевую фразу:

«Мы присутствуем при переходе к новым военным обществам… Стушёвывается самое различие между состоянием мира и войны. Состояние мира есть тоже состояние войны, и войны ведутся без всякого объявления войны».

Это написано до. До войны, до ядерной войны, которой, несомненно, стала вторая мировая, до Освенцима. Впрочем, нет, именно в 1939 освенцимский лагерь и был создан.

А мы уже не присутствуем при переходе к новым военным обществам. Он, этот переход, свершился.

По сути, Бердяевых много, куда больше даже, чем Пикассо. Ранний, средний… Поздний Бердяев, немало отличающийся от того, которого мы знаем по «Вехам». От энциклопедий в этом тексте никуда не убежать.

Ленин, кстати, назвал «Вехи» энциклопедией. Правда, добавил, что либерального ренегатства.

Итак, это иной Бердяев. Судьба Бердяева как философа показательна — от марксизма к христианству, дальше к экзистенциализму, впрочем, мало похожему на то, что под ним понимает читатель Сартра. Это прежде всего компромисс — Бердяев наиболее светский из всех религиозных мыслителей. «Не бе, дескать, ребята, мы ещё увидим небо в алмазах. А Господь Бог всё-таки не изверг, не может он нас так мучить в геенне огненной. Что-то мы тут недопоняли…» В этом есть нечто непроходимо-русское.

Извините, если кого обидел.

03 апреля 2004

История про колокольный дзэн

Само слово "дзэн" я услышал довольно поздно — в середине восьмидесятых. Тогда уже расплодились книги о том, как слышать хлопок одной ладони и ищут черную кошку в темной комнате.

Эта литература к тому же, появлялась в двойном переводе — сначала с китайского, а потом с английского. Иногда китайская основа отсутствовала, потому что Запад давно создал свою массовую культуру дзэн, основанную на китайских ресторанах быстрой еды и медитации в автомобильной пробке. Ясно, что настоящий мудрец должен жить отшельником, смотреть на луну и медитировать спокойно, не отвлекаясь на телефонный звонок с работы. Но таких людей мало, а спрос на массовый дзэн существует, и это вполне платежеспособный спрос.

В одном из таких руководств было написано:

«Представьте, что вы занимаетесь дзэн и работаете над коаном Хаукина — хлопке одной ладони. Вы можете размышлять над ним или, если вы хорошо владеете медитацией, можете саму задачу отправить в собственное подсознание. После долгих усилий вы отыщете нужный ответ. Вы посоветуетесь с учителем и, проявив знаки уважения к нему, расскажете, что хлопок одной ладони подобен весеннему дуновению, несущему благоухание роз. Если учитель вежлив, как многие современные наставники, он просто улыбнется и попросит повторить попытку. Будь он наставником старой закалки, то может выбросить вас за дверь или из окна. Спустя некоторое время, после дополнительных усилий, вы опять предстанете перед учителем со своим ответом. «Хлопок одной ладони, — уверенно скажете вы, — это звук разбивающихся о преграды волн». И снова он улыбнется вам или же выбросит вас в окно. Вы станете усерднее и будете дольше работать над своим коаном. Вы полны решимости… И вот вы снова встречаетесь с учителем. После соблюдения принятых формальностей вы наконец говорите: «Ты, старый дурак, не можешь даже произвести хлопок двумя ладонями, а еще просишь от меня хлопок одной ладони!» Лицо учителя светится радостью, и он от всего сердца смеётся, подтверждая тем самым ваше сатори».

А другой толкователь долго говорил о технологии решения проблем мироздания, а потом вскользь замечал:

«Даже если вы не смогли овладеть искусством Золотого Колокола или посредством удара вызывать у кого-то пробуждение, сам принцип «Делать, а не просто рассуждать» может оказаться весьма полезным в вашей повседневной жизни. Если вы, к примеру, не удовлетворены работой ваших служащих или подчиненных, вместо бесплодного увещевания или жалоб своему приятелю предпримите простые и действенные шаги к тому, чтобы подчинённые стали работать как следует».

Золотые слова, однако. Какой там колокол, куда, зачем?..

Зато я знал настоящую историю про хлопок одной ладонью. Её описал, кажется, Милован Джилас. После Второй мировой войны в Югославии, как и во многих похожих странах, были часты парады и демонстрации. Праздничные дни были общими, весенние — первого мая, осенние — седьмого ноября. Правда, одна дата была различной — день Освобождения, Независимости или Первого Шага в социализм. И вот в один из таких праздничных дней в Белграде, на военном параде и демонстрации сажали на трибунах инвалидов Народной армии. Их сажали на трибунах рядом — и тогда однорукие аплодировали шествию. Один однорукий хлопал в единственную ладонь другого.

Dот это был настоящий дзен — не требующий перевода.

Извините, если кого обидел.

04 апреля 2004

История про Радзинского

Из-за массолитовского, да.

Обнажение приёма это то, когда читатель ждёт рифмы «розы», а ему говорят: «на вот, возьми её скорей!». Приёмы, которыми пользовался известный драматург и незаслуженно известный историк Эдвард Радзинский известны давно — и с того момента, когда он начал заниматься исторической романистикой, не менялись.

Собственно, это была историческая драматургия, которая использовала коммерческие лейблы — Сталин, Екатерина, Наполеон и Нерон. Составляющих истории по Радзинскому немного — это исторический анекдот, байка возведённая в ранг достоверного свидетельства. Немного секса, но много разговоров о нём. Наконец, перенесённые в другое время современные характеры — намёки на толстые современные политические обстоятельства.

Читатель, а потом и телезритель, получали историю прет-а-порте, доступную и понятную. Всё было понятно — и Древний Рим, и грузинский вождь Рима за третьим номером.

Историки пытались ругаться. Они пытались говорить, схожую с ахматовской аргументацию. Это была давняя история — про то, что если бы Дантес, согласно теории одного пушкиниста, действительно вышел бы на дуэль в кольчуге, то потом жизнь его была бы хуже смерти. Ахматова имела в виду то, что не надо в Дантеса вкладывать мелких мыслей середины двадцатого века. Но потребителю масскульта нужно именно это — внятные ему мелкие мысли. Он хочет, чтобы рифма на слово «морозы» была угадана им правильно.

— Не надо драматизировать, — бормотали историки, — всё было не так. Не так, как вы — иначе.

И кому они пеняли — драматургу!

Одна беда — Радзинский нигде не уведомлял обывателя, что: «все действующие лица вымышлены и совпадения случайны». Они у него вымышлены на какую-то часть, а убойная сила правды, разбавленной вымыслом, всем известна.

Потом Радзинский написал как бы исторический роман «Игры писателей», в котором этот приём обнажён. Удельная доля вымысла выросла многократно. История окончательно прогнулась под драматургию. Потому как во Франции времён Радзинского любимое слово революции «шлёпнуть», а в речи персонажей за отточиями легко узнаётся русский мат. В этой Франции про родню короля говорится просто «Семья» с большой, разумеется, буквы — и потребитель легко понимает намёк. Время, что и говорить, весёлое — когда тысячи Фигаро выводят Альмавив в расход пачками. Думать о бездушных социальных процессах читателю скучно, а анекдот лёгок и совершенен.

Анекдот — это всегда маленькая пьеса. В анекдоте на тему французской революции все революционные безобразия затеял драматург Бомарше, да и маркиз де Сад от него не отставал. Они и прочие литераторы выдумывают драматические ситуации и не менее драматические монологи и тут же их исполняют как актёры. В итоге писатели победили королей, а Радзинский всех этих писателей придумал. Королева этой Франции очень похожа на мадам де Сталь из давнего романа моего товарища Владимира Шарова «До и во время». Именно вожделением к королеве сдвинулась вся история, полетели головы. Да и сама королева оказалась не столь живучей, как придуманная Шаровым де Сталь.

Эта книга новая в своём роде — такое впечатление, что теперь автор то и дело показывает знаки читателю — это не история, а шутка, анекдот.

Тут мне кто-нибудь скажет: «Так ведь народ любит, покупает». А вот на это ответить нечего. И обнажения народ к тому же любит, даже если это обнажения приёмов. Даже когда Радзинский со своим телесериалом окончательно стал похож на толстого квази-натуралиста Любимцева, что путешествует по свету. Радзинский купил себе шляпу и пустился в странствия. Шляпа так себе. Но Коллизей на заднем плане был всегда изысканно хорош.

Куда лучше историй Радзинского.

А в них за словами угадывается интонация телевизионного человека — то возвышающаяся до визга, то исчезающая в театральные паузы. Настоящая интонация актёра. Он наклоняется в зал и говорит:

— Вы ждёте рифмы «розы»? Нате!

Извините, если кого обидел.

08 апреля 2004

История про Геворкяна

Я про Геворкяна скажу.

Это хвалить человека просто, хвалить человека человека можно быстро и не вникая в подробности.

А вот сказать что-то дурное про человека довольно сложно. Для этого нужно войти во все обстоятельства дела, нужно удостовериться, верно ли ты всё понял, что произошло, убедиться — не оговорили ли кого, нет ли здесь ошибки.

Но множество людей отчего-то думают иначе — увидев копию безграмотного документа, где среди нескольких подписей есть и его подпись, а то и не увидев ничего согналось в кучу стадо. Причём некоторые, вполне, казалось бы вменяемые люди, начинают проповедовать отмщение Геворкяну, призывают идти к нему ругаться и говорят прочие глупости.

И вот стадо пришло к Геворкяну и начало топать ногами в его Живом Журнале, начало плеваться и довольно неостроумно ругаться.

Мне отвратителен любой погром — еврейский, русский, армянский, подставь нужное. Не только потому что я автоматически становлюсь на сторону жертв, вне зависимости от того, правы они или нет. (А я хочу становится на чью-то сторону только тщательно всё обдумав). Но ещё погром страшен оттого что в толпе исчезают лица.

Причём происходит это всё в пятницу на Страстной неделе. (Закидывание кого-нибудь грязью в Страстную пятницу — это сильно). У христиан Пасха в этом году едина, но понятно, что для большинства Пасха — лишний повод выпить.

Всё это ужасно печально.

Извините, если кого обидел.

09 апреля 2004

История, рассказанная по традиции

Сейчас всё смешалось — ирландский католик совсем не то, что бразильский, а американский — не то, что немецкий. Не говоря уже о протестантах. Всё действительно смешалось как гоголь-моголь в доме Облонских.

Между тем, когда неумолимо надвигается Пасха, обнаруживается много загадочного. Или же, год от года, загадки остаются неразрешимыми. Вот, например, история с яйцами. Сколько и где я не жил, но никто мне не сумел объяснить, почему символом Пасхи по всей Европе является заяц с яйцами. То есть не в том дело, что заяц не кастрат, а в том, что он яйца либо несёт в котомке, либо среди них, яиц, этот заяц радостно лапами разводит. А сидят эти уроды по витринам, и яйца лежат у их ног или лап, будто бракованные пушечные ядра.

Сидят эти шоколадные, кремовые, плюшевые и глиняные зайцы с шоколадными, кремовыми, плюшевыми и глиняными расписными яйцами — и никто не может мне объяснить этого причудливого сочетания.

С другими сакральными символами проще и понятнее. Превращение пальм в вербы (как, кстати, и судьба ёлок) понятно — климат.

А вот яйца с зайцами… Причём они рифмуются только в русском языке.

Плодятся эти зайцы как кролики по весне, недаром они размножались под радостным посвящением Venus. Носятся туда-сюда со своими и чужими яйцами.

Мария Магдалина, что принесла императору Тиберию округлый плод птицеводства, услышала в ответ, что, скорее белое станет красным, чем он поверит в воскрешение из мёртвых. Налилось куриное яйцо кровью, и всё заверте…

Замахали кисточками миллионы лакировщиков действительности, замигали светофорами нерождённые цыплята.

Всё это понятно по отдельности, но сочетание суетливых ушастых грызунов, что катят перед собой эти разноцветные символы, будто жуки-навозники, меня пугает.

Всё-таки, всё это не дураки придумали. Вовсе нет.

Всё это возвестие какого-то неясного мирового заговора, а размер и форма яиц — тайные знаки. А уж если настанет Пасха, на которую на углу Durinerstrasse (в иностранном городе К.) печальный заяц будет сидеть без яиц — нам всем кранты.

И уж тогда — туши свет, сливай воду.

Извините, если кого обидел.

10 апреля 2004

Жираф на шее притащил

1. взять ближайшую книгу

2. открыть на двадцать третьей странице

3. найти пятое предложение

4. поместить его к себе в журнал вместе с этой инструкцией

Опустить креветки на 2 мин. в кипящую подсоленную воду, охладить, очистить и добавить к нарезанному ананасу, полить соком двух лимонов и 50 г. рома.

Извините, если кого обидел.

13 апреля 2004

История про братьев Стругацких

Тут мне по службе надо было поразмышлять на тему о том, от чего в Сети так часто ругают Стругацких. Причём давно по языкам ходит обидная фраза "Хороший Стругацкий — мёртвый Стругацкий", которая точно расставляет акцент: Аркадий умер, Борис несёт ответственность за увядание.

Это не очень справедливое определение ещё раз говорит о вечном действии русского принципа "Мёртвые сраму не имут" и не менее вечное — "за действия экипажа отвечают оставшиеся в живых по выполнении задания". Но так же точно эта фраза и позиционирует взгляд носителя — прошлое было великим, в настоящем — только тлен и запустение. Авторы начинают отвечать за культурную историю, это немного обидно, но всё же для них почётно.

Причины некоторых типичных претензий к последним текстам Стругацких — общие с причинами недовольства современной фантастикой, и напрямую связаны с тем, что формировало «элитный» статус советской фантастики полвека назад.

Первая группа разочаровавшихся увидела другую фантастическую литературу — мало или вовсе не переводившихся зарубежных фантастов, целые неизвестные течения, такие как фентэзи, киберпанк и steam-панк.

Другая группа перестала искать фронду, да и приобщилась к возвращённой, переводной и современной русской литературе, которая экспериментировала со стилем, говорила о мирах не менее, а часто более парадоксальных, чем самые смелые эксперименты фантастов.

Наконец, третья группа разочаровалась в фантастической корпорации — потому что все человеческие объединения имеют свойства стареть и проходить стадии свойственные людскому возрасту.

А братья Стругацкие были не просто брендом, а символом советской фантастики. Но как всякий бренд, он состоит не только из товара (текстов), но и из инфраструкуры — это ученики, премия, комментаторы. Собственно, эта инфраструктура и существует. Так счёт структуры предъявляется бренду.

А, впрочем, я что-то разболтался в ночи. Только что объяснял в другом месте, что неизвестно, зачем это нужно писать именно здесь.

Извините, если кого обидел.

14 апреля 2004

История про технические ошибки

Я совершил некоторую техническую ошибку — к сожалению я смогу восстановить всё не ранее, чем через несколько дней. Увы, ближайшее время у меня не будет доступа к Сети, а сейчас восстановить настройки у меня не получится.

Тем не менее, поздравляю всех с праздниками.

Извините, если кого обидел.

01 мая 2004

История про великую Отечественную беду

Хотя я написал всё это год назад, но вдруг оказалось, что моё настроение накануне дня Победы ничуть не изменилось. <…>.

И нечего глумиться над убитыми — мертвые сраму не имут.

Извините, если кого обидел.

08 мая 2004

История про экзотические имена

В моём отечестве то и дело возникает странная любовь к экзотическим именам, и вот пишется в метриках что-то вроде Изольды Деревянкиной или Дианы Подмышкиной. Может быть, родители и хотели лучшей доли для своей дочери — может быть. Они хотели ей добра и счастья, думали, что красивому имени будут завидовать девчонки из соседней деревни. Вот писец в сельсовете выводит на красивой бумаге «Антуанетта Сидорова».

И сгущается из тьмы веков помост, суровый мужчина в колпаке и с литературными склонностями, а так же лезвие в деревянной раме. Волнуются, суетятся вокруг Сидоровой какие-то неразличимые пока призраки. Такова магия чужого имени на русской земле.

Я думаю, что писарю нужно просто писать это диковинное имя с одним «т» и всё образуется.

Извините, если кого обидел.

10 мая 2004

История про журналистскую самоуверенность

Эпиграф:

Есть какой-то особый род журналистской самоуверенности. Я до конца не понимаю, в чём он заключается, но результаты его действия постоянно попадаются мне на пути. Недавно я получил гневное письмо — типа, вы плюнули мне в душу, мерзавец и негодяй. Я читал ваши тексты и отчасти верил вам. И вот вы, будучи главным редактором книжного обозрения «Хлибрис», пропустили такое… тут я думал оправдаться, уж год, как меня выгнали из газеты «Хлибрис» за строптивость, но прикусил язык. Всё это было неважно — мой адресант писал о заметке про Аракчеева, что называлась ««Полуподлец, полуневежда» в серии «Жизнь замечательных людей»». Это вообще был тот род текста, что называется гониво, и, видимо, был написан не одним, а целым коллективом безумцев. В тексте были какие-то причитания вроде «Аракчеев умер, но дело его живёт, скоро наши дети оденутся в хаки, скоро, скоро падёт ужас на нашу землю…»

С другой стороны, что я, хочу Воронцова защитить от воровства эпитета, что я. И тут вспомнил другу чудесную историю. Как-то раз я пришёл на службу, уже тогда понимая, что скоро меня поставят перед строем и сдерут с меня сержантские лычки. Мои коллеги писали передовую статью.

— Что празднуем? — спросил я.

— Трёхсотлетие Петербурга. Мы нашли новые данные о его основании, то есть новую датировку.

— Клёво! — изумился я. — И как? Когда, в смысле?

— На две недели раньше. Шестнадцатого мая, — ответили мои новые начальники. — Мы оригинал указа видели.

— Братья, — проникновенно сказал я. — Братья, ведь вы позволите мне так вас называть, ибо я почти приведение, меня почти нет тут, я дух, я ветер. Братья, слышали ли вы что-нибудь о разнице между Юлианским и Григорианским календарями? Вам слова «старый стиль» что-нибудь говорят?

Но братья меня не слушали, у них были твёрдые зарплаты, а меня уже задним числом лишили олигархических денег. Передовая вышла. Без всяких там сомнений — зато с открытием.

Вообще журналистика, особенно столичная — дело большого апломба. Другой мой коллега как-то писал патетический текст о евреях. Евреи, если кто не знает, вообще такая тема, как начнёшь про них что-нибудь говорить, сразу попадёшь в дурацкое положение. Ещё хорошо, если не отпиздят. А ведь отпиздят за милую душу — не те так эти.

Такая это тема, да.

Но один вдумчивый человек обладал к тому же некоторым бесстрашием. Он написал всё же про евреев. И написал он следующее: «Известно, что еврейская государственность теологически связана с иерусалимским храмом. Второй храм воздвиг Ездра, вернувшись из Вавилонского плена. В 70-м году его разрушил Тит Ливий. После неудачной попытки его восстановления при Юлиане Отступнике евреи согласно их традиции принуждены оставаться без храма и без своего государства вплоть до прихода «машиаха», мессии»…

Помню, взяла меня некоторая обида. Потому что Тит Ливий ни в чём дурном не был замечен, потому что у него было алиби — так как время его жизни было ограничено от 59 до н. э. — н. э. Не говоря уж о том, что он был мне люб тем, что написал «Историю города Рима» — 142 книги «От основания города» до 9 года.

Вся журналистика построена на том, что жизнь вынуждает писать ради красного словца, приврать и приукрасить.

Один мой бывший начальник как-то учил меня жизни. Он сидел и говорил:

— Журналистика, это такая вещь, в которой надо делать деньги из того, что обижаешь других людей.

Я к тому времени видел много профессий и вещей, которые иногда состояли в том, что других людей просто убивали. Да и вообще, у меня была своя цена поступкам.

Проверка каждого слова, каждой метафоры — дело для интеллектуального журналиста зряшное — он часто притворяется писателем, смешивает карты, прячется от ответственности. Зато он, безапелляционно и уверенно начинает учить. Нет, конечно, бывают опечатки. «Держали корректуру девять раз, но на титульном листе было напечатано «Британская энциклопедия». Это меня не обижает.

Это пусть обижает того шофёра, про которого сделали огромную статью с гигантским портретом. У шофёра был большой стаж безаварийной работы и статья называлась «Сорок лет не пердел». Так было написано поперёк портрета. Говорят, шофёр оставил город вместе с семьёй.

Меня обижает апломб, сводящий цветущую сложность мира к унылым лозунгам. И мне очень обидно, когда пишущие люди не отвечают за свои слова.

Мне скажут, что всё это банально. Так и что ж. Всё это надо говорить раз за разом, за завтраком, и ещё раз — перед тем, как садишься за клавиатуру. Потому что ты можешь ошибиться сам, даже наверняка ты что-то перепутаешь, но пусть это будет больно. Пусть тебе будет мучительно стыдно за то, что ты написал глупость, соврал красуясь, радостно и по службе. Я, собственно, не о чёрном пиаре, заказных статьях и травле диссидентов в партийной печати. Я о тривиальном невежестве.

Мне скажут — а сам-то? Сам-то ты как? И мне надо признаться, что бессмысленная тяжесть слова и постоянные проверки ужасно тормозят мою буквенную жизнь. Оттого хлеба с маслом в моём доме недостаточно.

Но есть и про меня славная история. Однажды, когда я был похож на бабочку в коллекции, и лежал на больничной койке, привязанный хитроумными верёвочками, пришлось мне писать о детской литературе — написал я о любимом мной писателе Ковале один текст, а о о детской литературе вообще — другой. По существовавшим тогда правилам, один текст должен был быть подписан псевдонимом. Я отослал сослуживцам оба, им самим предоставив решать, что и как называть, и как подписывать картинку. Кто это сделал за меня — я до сих пор не знаю.

Иллюстрацию, впрочем, придумал я — мы кадрировали Сикстинскую мадонну, оставив от неё только двух задумчивых ангелов, смотрящих вверх. А подпись я сочинить забыл, оставив всё на коллег.

Прошло года два. Я пришёл в гости к своим друзьям — высокообразованным искусствоведам. Они были ласковы ко мне, чесали за ухом, наливали и накладывали.

— Знаешь, — сказали они мне. — Мы, кстати, прочитали твою статью о Ковале. Хорошая статья. Но, какие, право, мудозвоны работают у вас в редакции!..

— А что? — с недоумением спросил я.

— Да вот рядом с твоей была там статья о детской литературе… Мудозвон её и писал, да.

— Дурная?

— Да нет, ничего особенного. Но подпись-то, подпись под картинкой… Там, знаешь, два ангела из Сикстинской вырезаны и написано: «Даже ангелы Микеланджело с тоской смотрят на будущее детской литературы».

Я промолчал.

Извините, если кого обидел.

11 мая 2004

История про длинные ноги

Как-то, давным-давно, я пошёл на какой-то день фидошника. Тогда я дружил с несколько суровой барышней, и, чтобы отвлечься от мыслей о ней, отправился на компьютерную выставку в странной компании. Я брёл по нагретому солнцем бетону и вспоминал, как несколько суровая барышня как-то сказала, рассматривая себя в зеркале:

— Красивых ног не бывает много, не правда ли?

И вот, я смотрел на разные диковины, а потом забрёл на выставку разной бытовой техники. И там, среди интеллектуальных чайников и самонаводящихся бритвенных станков, сидела девушка с длиннющими ногами, которые она ещё и вытянула. Ноги были такие длинные-длинные, длиной в две комнаты. Они были очень красивы, но всё-таки хармсовская длинна — это было несколько чересчур. И производила девушка с длиннющими ногами очень странное впечатление — она похожа была на какую-то членистую и суставную машину из «Звёздных войн», малоподвижную, с крохотной головой-башенкой наверху.

Поэтому я очень испугался и случайно упал в стоящее рядом массажное кресло, которое сразу затряслось, задёргалось и начало само меня массировать. Видимо, кресло думало, что я его куплю, и старалось вовсю вилять хвостом, как ничейная собака в приюте.

Внутри кресла, под моей спиной что-то каталось и постукивало меня по хребтине. Это напоминало землетрясение, были утеряно доверие к свойствам поверхности.

А вокруг стоял шум — девушка с длиннющими ногами решила выйти покурить, и её ноги струились по выставочным залам, как два мультипликационных удава.

Я закрыл глаза, хотел было заткнуть уши, но руки оказались прижаты специальными ремнями. Стук-постук, раздавалось снизу, цок-поцок — звучало над ухом, а в голове крутилось: «не бывает много, много не бывает, не правда ли»?

Не правда. Да.

Извините, если кого обидел.

12 мая 2004

История про Робинзона. Наверное, первая

Одна из самых великих книг в истории человечества была написана в 1719 году и имела довольно длинное название. Впрочем, тогда не стеснялись длинных названий, которые заменяли аннотации. Итак, на титульном листе было написано: «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки, близ устья реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля кроме него погиб, с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим».

С тех пор тысячи робинзонов заселили неизвестные и известные острова-страницы мировой литературы.

Но Дефо, или де Фо, убрал всех — ни один из эпигонов не сравниться с первоисточником. Потому что в 1719 году написана книга. в которой множество смыслов, философских загадок, она, как Книга Песка, каждый раз кажет разные тексты.

Одно из подражаний было довольно странным — его писал швейцарский пастор. Это был настоящий пастор, что знал своё дело — он рассказывал своим детям нравоучительные истории, а записал их его сын библиотекарь. И было понятно из этого чтения, что есть три воздушных дороги для заброшенного — вера в Бога, надежда на собственные силы и просвящённое знание. На остров у него высаживалась целая семья, и тут же начинала возделывать пашню, ставить загоны для свиней и обустраивать дикую природу. Настоящая протестантская этика дышала в каждом движении этих робинзонов.

Эту довольно скучную книгу-последыш очень любил Жюль Верн, и вот он уже высаживал своих героев на остров, а на соседних островах, как попугаи на жёрдочках, сидели тысячи других героев, угрюмо озираясь в своём заточении.

Извините, если кого обидел.

12 мая 2004

История про Робинзона. Определённо, вторая

Мирский, кстати, писал: «Точен Дефо всегда; но очень часто эта точность не основана ни на каких сведениях. География Робинзона довольно фантастична. Описание берегов Африки между Марокко и Сенегалом ровно ничему не соответствует. Климат Робинзонова острова, описанный с такой научной точностью, не только не климат острова около устьев Ориноко, но вообще климат, не существующий в природе». Остров Робинзона — настоящая утопия.

В целях изучения совершенно другой утопии, я читал Турнье на пару с Кутзее.

Кутзее написал очень странный роман, короткий как сон, набитый видениями. Робинзон внутри этого сна похож на даосского монаха, что не пользуется ничем из корабельного наследства. Он деревянной лопатой готовит остров к террасному земледелию, которым займутся неизвестные новые обитатели. Пятница его бессловесен, язык его надрезан и болтается во рту никчемным обрубком. Этого Робинзона видит женщина, случайно оказавшаяся на острове, она же видит и де Фо — будто передаёт эстафету от одного к другому, будто мадам де Сталь из нашумевшего в своё время романа Шарова, инициирует их загадочным образом. А чуть скосит читатель глаза — нет ничего, не Пятницы, ни Робинзона, всё это бред сочинителя, тени на воде. Ну так напряжёт зрение — и теней нет, лежат под водой погибшие корабли, рыбы проплывают между матросских рёбер, выплывают из пустых глазниц.

Робинзон Турнье был внешне похож на свой прототип, но видно было, что он склеен из другого текста — остров принимал его в себя, как блудного сына, вернувшегося к родному порогу.

Этот Робинзон переживал все стадии цивилизации, упираясь в new age, менял Пятницу на Четверг.

Пятница, будто развивающие страны в капитализм, стремился в большой мир, а Робинзон оставался на берегу всё такого же чистого, девственного острова с маленьким юнгой-беглецом.

Отчего-то русская литература миновала образ Робинзона — как-то он не вписался в квартиру, где студенты машут топорами, ссорятся на кухне из-за рисовых котлет и старшая сестра влюблена в убийцу ухажёра сестры младшей. Говороили, правда, что всё толстовство из «Робинзона» (Урнов), но нет в этом уверенности.

Это, наверное, что-то означает.

От философской загадки Робинзона остался только вопрос на комсомольских диспутах шестидесятых годов прошлого века — «Какую бы книгу ты взял с собой на необитаемый остров» Тьфу. Известно какую.

Извините, если кого обидел.

12 мая 2004

История про ИПК

Собственно, это история про конвент "Интерпресскон", поэтому её вряд ли будет интересно читать тем, кому тема фантастических тусовок не очень интересна.

Итак, я съездил на "Интерпресскон" и понял сразу же, сойдя с платформы в Репино, что главное событие происходит не на земле, а в небе — на луну наползала большая тёмная лапа. Начиналось лунное затмение.

Потому же, через некоторое время, лунга превратилась в большоё каменный шар, висевший над Землёй хмуро, как недобрая планета в известном фильме "Пятый элемент".

Сложность "Интерпресскона" двоякая — во-первых, он становится самым дорогим Конвентом на территории бывшего СССР. Стоимость проживания в одноместном не самом дорогом номере доходит до $150, что больше даже, чем на гигантском (и отчасти исполняющем роль главного "Роскона"). Понятно, что это, помноженное на дорогу, прочий транспорт и иные расходы, приводит к оттоку его потенциальных участников.

Второе обстоятельство заключалось в том, что дни работы Конвента приходились на табельно-рабочие дни, и в отсутствии всяких переносов и прочих календарных поблажек помешали приехать другой части его гостей.

У каждого из статусных мероприятий внутри тусовки фантастов есть свои особенности — мастер-классы на "Росконе", сплочённость ролевиков на казанском "Зилантконе", особый статус харьковского "Звёздного моста". На "Интерпрессконе" есть дискуссии — в даном случае, разговор крутился вокруг уже известного скандала с сетевой библиотекой Мошкова, и новообразованными писательскими союзами.

Сам Мошков сидел под какой-то странной табличкой, что-то вроде "Инвалидам и ветеранам без очереди" и говорил о том, что он переводит свою библиотеку на самообслуживание писателями. Пусть сами тексты ставят, сами убирают и вообще сами на себя ругаются — если что.

С другой стороны, все эти дискуссии вещь хорошая, да только больно короткая — час-полтора. Меня, правда, успела поразить одна вещь — я говорю об авторском праве перед аудиторией, которая должна была по моим прикидкам подписать около двухсот авторских договоров с издателями. И меня из зала переспрашивают несколько раз: "Да? Что вы говорите? А сколько у нас срок действия авторского права? Правда?".

Может и правда надо учредить писательский союз с какой-нибудь бесплатной для членов профсоюза юридической консультацией?

Извините, если кого обидел.

13 мая 2004

История про легковые автомобили. Сдаётся мне, что первая

Дело в том, что легковые автомобили нечто интимное, близкое тебе. Это друг или подруга. Нет, можно восхитится силой автокрана, резвостью пожарной машины на аэродроме, оригинальной конструкцией грузовика. Но легковая машина — то, что прирастает к твоей биографии. Мужчины в наш гигиенический век чаще меняют женщин, чем автомобили.

Но приходит и их срок — лаковое крутобокое стадо волокут на убой, плющат его тела на свалках. Редкие уцелевшие чучела автомобилей выкатывают на улицу по праздникам — вот они, будто ожившие птица Дронт и Стеллерова корова. Остаются только они, эти странные металлические призраки и ворох фотографий — ушедшая реальность частной жизни. Виктор Шкловский в своей трагической книге, полной разных смыслов, что называлась «ZOO, или повесть не о любви» писал своей любимой женщине:

«Ты любишь дорогие вещи и найдёшь в магазине самое дорогое, если даже спутать ночью все этикетки цен. «Испано-сюиза»? Плохая машина. Честная, благородная машина с верным ходом, на которой шофёр сидит боком, щеголяя своим бессилием, — это и «мерседес-бенц», «фиат», «делоне-бельвиль», «паккард», «рено», «делаж» и очень дорогой, но серьёзный «роллс-ройс», обладающий необыкновенно гибким ходом. У всех этих машин конструкция корпуса выявляет строение мотора и передачи и, кроме того, рассчитана на наименьшее сопротивление воздуха… длина капота мотора объясняется, конечно, количеством цилиндров двигателя (4, 6, редко — 8, 12) и их диаметром. Публика привыкла к долгоносым машинам. «Испано же сюиза» машина с длинным ходом, то есть у неё большое расстояние между нижней и верхней мёртвой точкой. Это машина высокооборотная, форсированная, так сказать, — нанюхавшаяся кокаина. Её мотор высокий и узкий. Это её частное дело. Но капот машины длинный. Таким образом, «испано-сюиза» маскируется своим капотом, у неё чуть ли не аршин расстояния между радиатором и мотором. Этот аршин лжи, оставленный для снобов, этот аршин нарушения конструкции меня приводит в ярость».

Шкловский писал об автомобилях, как о женщинах — о, отслуживший в автомобильной роте, по слухам забивший через несколько лет сахаром жиклёры гетьманских броневиков, он понимал толк в цилиндрах, рессорах, подшипниках и валах.

Извините, если кого обидел.

14 мая 2004

История про легковые автомобили. Определённо, вторая

России не повезло с легковыми автомобилями. Не сложился роман у русского ездока с родными колёсами.

Как не глянешь внутрь наших автомобилей — всё сыщется что-то иностранное. Вот «Руссо-Балт», что делал модель «CF» швейцарца Жюльен Поттера. «ВАЗ», что начал свою историю в семидесятых как вторую жизнь «Фиата-124», лучшего автомобиля Европы в 1966 году, «ГАЗ», чья «легковая» история началась с «Форда-А», что превратился в «ГАЗ-А», «эмка» была творчески переработанным «Форд-40», знаменитая «Победа» в основе имеет «Опель-капитан», передок от американца «Нэш» образца 1942 года, а приборную доску от «Шевроле». 400/420-ый «Москвич», что суть «Опель Кадет К38», а кузов «горбатого» «Запорожца» разительно напоминает «Фиат-600».

В отечественном автомобилестроении работали замечательные люди — талантливые конструкторы, замечательные инженеры, умелые рабочие. Не надо их винить, по десятку разных причин всё вышло так, как оно вышло. Редкий водитель сравнит советский автомобиль с тонкой изящной женщиной — скорее, это суровая жена со скалкой. Некоторые, впрочем, живут с такими и на сторону не бегают. А так — нет у нас никакого автомобилестроения — может мы как-нибудь потом придумаем водородную чудо-таратайку, или иной чудо-автомобиль, понесётся он вперёд и удивляясь такой диковине, расступятся перед ним страны и народы.

Извините, если кого обидел.

14 мая 2004

История про первого петуха

Меня всегда занимало, почему вся фентэзи чётко ограничена одной, раз и навсегда заданной эстетикой. Это эстетика Тёмных веков, раннего Средневековья. Эстетика волшебников. Мечей, кованных доспехов, пыльных рукописных книг. Кельтских сказаний, если угодно.

Отчего-то такая развитая мифологическая система, как ватага греческих богов, нежизнеспособна в современном мире. Миром фентэзи правят нибелунгоподобные персонажи.

Впрочем, есть теперь и образец русской фэнтэзи — пока единственный достойный образец.

Клюнул нас жареный петух.

Но обо всём по порядку.

Парижский публицист Абрам Терц пишет по этому поводу: «Какой там гусар! — не гусар, а Пушкин взвился пухом вослед за женщинами и удостоился чести первого в русской поэзии авиатора!

Полюбуйтесь:

Так, это место в поэме известно:

Извините, если кого обидел.

15 мая 2004

История про первого петуха — ещё одна

Заметим, что

«Прогулки с Пушкиным» писались человеком, в течение нескольких лет обитавшем среди людей, для которых слово «петух» было наполнено особым, известным смыслом. Видимо оттуда, из этой трагической зоны русской словесности прилетели тотемные петухи в «Руслана и Людмилу» и историю о птице с золотым гребешком.

Появились уже и иные толкователи скрытого эротизма в этом сочинении господина Пушкина — на русской почве. Говорится, например, ряд событий брачной ночи. Стыдливость невесты, вдруг гром, появление некого карлы, заросшего длинным волосом, и — полёт в небеса.

Оставим это толкование на совести комментаторов, хотя в свете его роль Руслана как петуха представляется ещё более забавной.

Межу прочим, само толкование этого имени — Руслан — уже обросла легендами. Вполне логично для массовой культуры и массовопопулярной лингвистики его производят от Russ + Land.

Тогда Руслан-петух превращается уже в совершенное безобразие.

Поэтому отвлечёмся от подобных ассоциаций.

Парижский публицист замечает: «Запоминающиеся впечатления детства от пребывания на даче сказались на столь откровенной трактовке отношений между полами. Как мальчишка, Пушкин показывает кукиш своим героям-любовникам. Но каким светлым аккордом, какою пропастью мечтательности разрешается эта сцена, едва событие вместе с соперником переносится в воздух — на ветер сердечной тоски, вдохновения!

Извините, если кого обидел.

15 мая 2004

История про петухов — третья

К последним строчкам — так они чисты и возвышенны — напрашивается ассонанс: «Редеет облаков летучая гряда…» Редеет и стирается грань между эротикой и полетом, облаками и женскими формами, фривольностью и свободой, — настолько то и другое у Пушкина не то чтобы равноценные вещи, но доступные друг другу, сообщающиеся сосуды. Склонный в обществе к недозволенным жестам, он ухитряется сохранять ненаигранное целомудрие в самых рискованных порой эпизодах — не потому, что в эти минуты его что-то сдерживает или смущает; напротив, он не знает запретов и готов ради пикантности покуситься на небеса; но как раз эта готовность непоседливой эротики Пушкина притрагиваться ко всему на свете, когда, застя этот свет, а когда им ответно светлея, лишает ее четких границ и помогает вылиться в мысли, на взгляд, ни с какого бока ей не приставшие, не свойственные — на самом же деле демонстрирующие ее силу и растяжимость.

Как тот басенный петух, что никого не догнал, но согрелся, Пушкин умеет переключать одну энергию на другую, давая выход необузданной чувственности во все сферы жизнедеятельности»…

Для разговора о «Руслане и Людмиле» в ходе беседы о русской fantasy важно уяснить следующее.

Суть заключается в том, что «Руслан и Людмила» не несут на себе печати христианства.

В этом смысле это произведение — классический образец фентэзи. Фентэзи есть мифологическое пространство раннего средневековья, однако, лишённое христианства.

Недаром, романы Льюиса не получили и десятой доли ой популярности что и романы Толкиена.

Пространство средневековья должно быть наполнено языческими героями и отношениями.

И оно действительно населено демонами, существами, что подобно шахматным фигурам, выполняют свои функции. Все персонажи, кстати, парны — старуха-колдунья старику финну, Руслан — Фарлафу, самостоятельно живущая голова — резво летающему карле.

Так, Александр Пушкин написал текст идеально соответствующий этому правилу.

Вот имущественно-сексуальная ценность — невеста, вот женихи. Выбор женихов, то есть выбор из женихов вполне соответствует выбору вер. Хазарский хан, северный воин и все остальные борются за женственную Людмилу — сиречь Русь.

Хотя Людмила — дочь князя Владимира, текст господина Пушкина абсолютно лишён и намёка на принятие судьбоносных решений.

Герой действует не подобно рыцарю, а подобно кнехту, наёмнику. Есть награда — Людмила-Русь, есть враг и есть череда магических предметов, встречающихся на пути. Это открытый найм, а не спасение человечества. Не рыцарский обет, во всяком случае. Герой превращает поиск в путешествие.

Итак, петух сделал своё дело, затем клюнул. С этого резкого движения клюва началась русская фэнтези.

Извините, если кого обидел.

15 мая 2004

История про день физика

Сегодня я ходил глядеть на альма-матерь. Что ни говори, первое образование — как первая любовь оно навсегда. Оно объединяет людей в тихий масонский клан, чо перемигивается на улицах и будто лемминги тянется к ступеням университетов. Теперь я напишу фразу, которую ненавижу (за исключением фамилии). Вот она: Гинзбург зажигал не по-детски. При этом эта фраза идеально подходит к лекции Гинзбурга. И ещё при этом я, зная её содержание (оно не ново настолько, что в ФИАНе написали даже пародию на эти тридцать пунктов), получил искреннее удовольствие от нобелеата. Посидел я и, как обычно, за своими партами — те паровозики и вагончики, что я рисовал когда-то уже многократно укрыты новыми наслоениями. При этом я был ещё вот в чём согласен с Гинзбургом. Тут я начну развивать его в общем, тоже известную мысль. Точка общественного интереса и общественного признания сместилась от физики к другим наукам. То есть, физики нормально ведут свои исследования, получают гранты и премии, но обывателю про частицы уже не интересно. Он уже восхищался физиками, пугался физиков пятьдесят последних лет — после Бомбы. А теперь он пугается и восхищается, скорее биологами и химиками. (Я подчёркиваю, чо речь идёт об обывателе, хорошем честном гражданине, что не отличает протона от кварка). Я сужу это даже по фантастической литературе — мыслящие полимеры, какие-нибудь чудо мембраны в организме, коллоидный раствор-убийца… Впрочем, все убийцы отчасти коллоидные растворы.

На моём факультете, судя по толпе, учились вполне валентные волоокие и фигуристые девки и умные ребята. И от того, что они живут в момент похолодания, в тени общественного ажиотажа, их жизнь и работа не хуже. Но всё же, но всё же… При этом я так был погружён в свои размышления, что когда встретил sanin, то, кажется, не произвёл на него впечатления человека, закончившего факультет напротив. Сдаётся мне, что sanin принял меня за своего собрата-химика.

И я понимаю, что из-за утреннего холода я поступил так же, как Пётр. Ещё не крикнул невидимый петух, не пробили одной часы на башне Главного здания, не качнулся на другой барометр, а я продал за тепло двух истуканов у входа. Я продал Лебедева со Столетовым. И вышел на нагретый асфальт дорожки перед химфаком, направляясь к ждущей меня машине.

Извините, если кого обидел.

16 мая 2004

История про правильно понятые слова

Ослышки и оговорки — это слова несуразные. Они несуразны потому, что всё самое главное проговаривается и слышится, это не ошибки уха и не паразитное движение языка. Нет оговорок и ослышек.

Это речь сущая.

Кем-то из глубин детства выужено знающими и понимающими толк в жизни людьми страшное ругательство — «как плюшевый». Плюшевый как. Плюшевый пук. Страшное ругательство живёт в памяти наравне с вечным, хоть и забытым вкусом, с диким блюдом советских столовых, что звалось — какаш пареный.

В этом детстве сидел ещё внутри телевизора лысый странник, на папирусном бревне обплававший все моря вместе со своим приятелем, что носил неприличную для русского духа фамилию. Ясно, что я думал, что фамилия лысого ведущего просто — Клубкин. И вот они, на экране — его путешествия, а за ним, следующим по популярности был Парадоксов, что беседовал со своими друзьями. И тогда уже сидел в телевизоре не знаменитый норвежец с хером вместо фамилии, а гений, Парадоксов друг.

В одной из песен Булата Окуджавы есть строчка:

Отчего-то первая строчка превращалась в «И силу Эт-Савинны» — то есть, возникала из стихотворного тумана фея Эт-Савинна, подобная Фата-Моргане. В песнях скрипка-лиса была скрипом колеса, и чудесном трёхпрограммном громкоговорителе жила чудесная песня «Котятки русские больны». А мимо памятника тачанке-растачанке меня везли на юг каждый год.

Всё было правильно — несомненно существование Эт-Савинны и самой большой из тачанок — Растачанки.

Об этом нам рассказали Парадоксов и Клубкин.

Быть по сему.

Всё всем хорошо слышно.

Извините, если кого обидел.

16 мая 2004

История про зоопарк

Проживая в иностранном городе К., пошёл я как-то в зоопарк. Было в зоопарке хорошо, прохладно и радостно. Я слонялся и разглядывал обезьян, черепах, сов и слонов.

Бегали взад-вперёд павианы — показывали известные места. А рядом спокойно сидели другие, их имя на той земле писалось раздельно — Orang Utan. Один таскал яблоко на нижней губе, другой — лупил собрата, стоял над ним и дёргал лежащего, дёргал за голову — будто двое московских пьяниц копошились передо мной. Проматывалась голова. Не вставал обезьян.

А вот и другой лежал на спине в соломе — ловил губами горлышко пустой пластиковой канистры. Ноги его поджаты — будто нет ног вовсе.

И вспомнил, глядя на него, деревенского пьяницу, безногого инвалида, что лежал вот так же в соломе и пил из канистры пиво. Этот старик пил из канистры пиво и ворочался на зассаной соломе. Ноги он поджал в 1942 году, не доехав до Сталинграда и не побывав ни в одном бою. А сейчас уже есть какое-то общество, и братаются бывшие враги, вспоминая, кто где лежал и в кого целил. Время идёт, и суждения меняются, очевидцы начинают менять суждения и показания. Надо только дождаться, когда самые старые начнут помирать.

Нужно дождаться того, когда болезни заклокочут в их горле, и начнут очевидцы перебирать свою жизнь как ящик с жухлыми фотографиями. И они выдадут все, ставшие ненужными, тайны.

Видел я одного — я снимал у него комнату, а он был с вермахтом в Польше, именно с вермахтом, а не SS, и вспоминал это время как сладкое, главное в своей стариковской жизни. Я его не смущал. А чего я должен был его смущать? На хера? Я для него был старческим видением, мятыми деньгами привеском-приварком к пенсии.

В ту пору военные ассоциации лезли в мою жизнь. Возилась в ту пору у меня на Родине военная машина. В кошмарах я так и представлял её машиной — помесью танка и кофемолки — неповоротливой, урчащей, воняющей соляром, давящей своих и чужих — вечной машиной войны.

Извините, если кого обидел.

19 мая 2004

История про куклу Барби

Был день рождения моего хорошего друга. День рождения тянулся леденцом, уже уехали правильные семейные люди; молча, как заговорщики, растворились в темноте внезапно образовавшиеся пары.

Длился конец застолья, когда остаются уже только самые близкие друзья. Любые состояния отчего-то интересно наблюдать, когда они истончаются, затухают, растворяются, будто кусок сахара в стакане, будто тухнет фитилёк пустой лампы.

Итак, мы лениво допивали и договаривали.

В этот момент Танюшка сказала:

— А вот анекдот специально для вас, мужчины…

Один человек решил сделать дочке подарок и пошёл ей покупать Барби. Приходит в магазин и тычет пальцем: — Что это у вас? — Барби в саду. — Сколько? — $49.99. Но к ней прилагаются грядка, лейка и тяпка. — А это? — Это Барби на пляже. $59.99. Но к ней прилагаются шезлонг, акваланг и официант с подносом, уставленным кампари. — А это шо такое? — А это разведённая Барби. $299.99. -??? — Зато к ней прилагаются вилла Кена, самолёт Кена и яхта Кена.

И отчего-то этим разговор прекратился окончательно. Потух фитилёк — оттого, что каждый за столом имел этот опыт.

Извините, если кого обидел.

19 мая 2004

История про коричневую пуговку

На ночь глядя обнаружил, что никто не знает автора песни про коричневую пуговку, патроны для нагана и карту укреплений советской стороны.

Обычно на такие песни целый букет авторов — десятка два. Все они гундят или за них распоряжаются дожившие приятели. А тут — нет. Практически 0 ни одного, за исключением невнятного указания на одного кинематографического режиссёра. Совершенно загадочная история. Сеть полна недоумёнными вопросами, Сеть полна пуговкой в mp3, и текстами этой песни. И есть ещё загадочное сообщение: "Мы, группа "Сансара", больше не будем петь песню про "Коричневую пуговку". Вот сейчас споём — и всё. Только если что-то необычное случится, вот тогда споём. А так — ни-ни".

Кто они, эти люди из группы "Сансара", что у них случилось с пуговкой? Пришёл к ним автор, что ли? Живы ли они? Не произошёл с ними необычный случай?

Ничего не знаю.

Рай агностика.

Извините, если кого обидел.

20 мая 2004

История про столы

Спал я иногда и под столами. Это ничего, что у них четыре ноги, и они мешаются. Хуже спать под столом, если у него всего одна нога и разлапистая.

Извините, если кого обидел.

20 мая 2004

История про пуговицы (I)

Теперь надо рассказать, отчего зашёл разговор о коричневых пуговках. Дело в том, что в вечной грызне иня и яня, и зажёвывания парных хвостов нет ничего нового. То китяка поборет слоняку, то китяка, наоборот, одолеет слоняку. То выплывет на поверхность культура-1, то её сменит культура-2.

Сейчас как раз происходит возврат к ценностям структуры, поскольку ценность разнообразия и неупорядоченности несколько обесценилась в общественном сознании. Одним из первых звоночков в этом был известный фильм Дыховичного «Прорва» в 1993-ем. Культура-new начинает эксплуатировать и стиль культуры-old, питаться им и зарабатывать на нём. В фильме Дыховичного, кстати, бело-золотой имперский стиль сороковых годов мешался с серо-зелёным стилем лет Большого Террора. Это очень интересные фазы эстетики — «до войны» и «после войны».

Понятно, что в прошлом веке все эти переходы тщательно фиксировались в литературе. Отсюда и история про коричневую пуговку.

Помимо страшного и гениального рассказа Аркадия Гайдара про девочку Марусю, существовал целый корпус историй о пограничниках. Среди них было довольно известное стихотворение Сергея Михалкова (Я его дам под катом, как и песню про «Коричневую пуговку»). «Коричневая пуговка» — это как раз вариант того, как совмещается Гайдар с его Марусей и Барабанщиком и Михалков с групповым детским героизмом.

Сергей Михалков:

Неизвестный автор:

Извините, если кого обидел.

21 мая 2004

История про пуговицы (II)

Есть настоящий пример того, как совмещалась эстетика "до войны" и "после войны". Это история про майора Пронина.

Первая часть историй про майора Пронина, была написана в 1939–1941 годах в том пространстве, что даже сейчас называется «до войны». Вторая часть, где была «Медная пуговица» (sic!) и «Секретное оружие» — это уже совсем иной мир, мир победившей в самой страшной войне страны, империи, раскинувшейся от горы Брокен до Камчатки, от Северного полюса до Шанхая. При этом это как бы два разных Пронина — до отсидки его автора и после. Эта отсидка с последующей ссылкой совершенно загадочна и невнятна.

Рассказы о ней самого Овалаова только запутывают дело.

А Лев Овалов был настоящим советским писателем. У него была настоящая биография советского писателя — писателя-ударника, рабочего-литкружковца, с правильной карьерой, с успехами, с таинственным лязгом костей в шкафу, с подлинной фамилией Шаповалов и происхождением «из бывших». Овалов совершил над собой обряд превращения в бастарды — он отсёк от своего исконного имени первую часть (Так, кстати, поступали часто — но, в отличие от него, не по собственному желанию — Трубецкой давал жизнь Бецкому). Написано было много, но дело в том, что из всего корпуса правильных, вполне советско-литературных книг он вошёл в историю только своим майором Прониным. Так и писали другие персонажи на окошечках первых отделов:

А теперь уже никто не помнит, что такое «первый отдел», что за окошечко там было, и что через него выдавали, что за мистическая «форма», да ещё и «первая» имелась в виду. А вот майор Пронин остался — навечно зачислен в списки части.

Извините, если кого обидел.

21 мая 2004

История про пуговицы (II)

Кстати, оказалось, что что бы не делал Овалов, писал ли о двадцатых годах или о партийных работниках, но читатель, тряся своё сито, обнаруживал на дне лишь чекиста с повадками Ниро Вульфа.

Упоминание Ниро Вульфа не случайно. Часто истории с майором Прониным сравнивают с придуманной Конан-Дойлем парой Шерлок Холмс — доктор Ватсон. У Овалова, кстати, на заднем плане болтается домработница Агаша, никакой функциональной роли не играющая, в отличии от такого системного персонажа, как миссис Хадсон. Но главное разница не в этом — майор Пронин и его воспитанник Железнов суть пара «Ниро Вульф — Арчи Гудвин». Рассказчик выведен Оваловым за границы повествования — он лишь хронограф, слушающий рассказы Железнова и Пронина. При этом характер совместного существования майора и его напарника точно такой же, как у персонажей Стаута.

Структура схожа: вот мозговые центры коллективов — жизнелюб, любитель армянского коньяка майор и гурман Вульф — с одной стороны, вот боевые машины — Гудвин, работающий кулаками особо не раздумывая, и Железновы, что носится по улицам как сумасшедший колобок — с другой.

Тут нет нужды подозревать Овалова в заимствовании — доказательств тому не наблюдается, но, главное — это не интересно. Будем считать, что Овалов и Стаут похожи на Попова и Маркони.

Извините, если кого обидел.

22 мая 2004

История про пуговицы (III)

Надо сказать, что со званием «майор», что приросло к Ивану Николаевичу Пронину, и даже заменило ему имя и отчество, есть некоторые странные обстоятельства. Пронин — майор государственной безопасности. А ЦИК и СНК СССР от 26.12.1935 были введены специальные звания для Главного управления ГБ НКВД. Согласно им майор госбезопасности соответствовал общевойсковому званию «комбриг», а, скажем, капитан — званию «полковник», и, наоборот, воинскому майору соответствовал всего лишь старший лейтенант государственной безопасности.

Эта система ещё несколько раз корректировалась, но исчезла лишь после войны. Причём система как кислота, растворила не только экзотические звания, но и всех трёх генеральных комиссаров госбезопасности — Ягода, Ежова и Берия. Но это, как говорится, совсем другая история.

Поэтому о воинском звании Пронина надо говорить с некоторой осторожностью. Хотя мы понимаем, что действие в эпопее Овалова неконкретно, оно происходит в особом мире, параллельном не только реальности, но и советской действительности — там, где настоящие мужчины затянуты широкими ремнями, на петлицах кубари, шпалы и ромбы, погоны — только на фотографиях главных мерзавцев, улицы чисты, под Дворец Советов уже выкопали котлован, помыслы чисты, ничего, что немцы в Польше, но страна сильна. Только месяц — и не больше — кончится война.

Извините, если кого обидел.

22 мая 2004

История про сны Березина № 120

А в этом сне я оказался в Иудео-Христианском храме. Это был храм на Святой земле, но, сдаётся мне, не в Иерусалиме. Это был древний храм построенный давным-давно, а теперь, помимо церковных служб, принимавший экскурсии паломников, да и просто любопытствующих путешественников.

Я стою в туалете, что расположен прямо в стене этого храма. Пахнет сырой извёсткой, пусто. Вдоль и в центре помещения сделаны странные ниши — видимо для испражнений — но так, что люди могут поместиться там, лишь стоя, нос к носу. Я вижу араба в белой чалме — напротив себя. Он говорит что-то, и знаками показывает мне на коробочку, прикреплённую к стене. Там что-то вроде мыльницы, но наполнена она сухой извёсткой или мелом. Я передаю ему щепоть этого белого порошка, и араб начинает чистить им свои зубы.

Но я замечаю, что из этой же коробочки мне на руку переползает короткая тонкая змейка, как я понимаю в этом сне, чрезвычайно ядовитая. Она ползёт по руке, поднимается по шее, и движется по лицу. Я стою, не шелохнувшись, даже когда змейка вползает в мой раскрытый рот, она высовывает маленькую головку с той уже стороны, перебирается дальше и спускается с другой стороны моего тела.

Араб скалит белые начищенные зубы, и я понимаю, что прошёл какое-то важное испытание, и теперь меня ждут непонятные приключения.

Извините, если кого обидел.

24 мая 2004

История про сны Березина № 121

Приснился сон про контрольную работу. Я сижу в университетской аудитории, за дубовыми окорябанными партами, и толстая немолодая женщина начинает раздавать задания. Она похожа на мою школьную учительницу математики. Женщина движется между рядами, а я при этом думаю, что забыл всё — кроме метода перевала и формулы объёма пирамиды. Но, я ожидаю ещё вопроса, отчего я прогуливал занятия целых пятнадцать лет.

Всё это наводит на меня тоску и уныние. Я чувствую себя неудачником, пропившим и прогулявшим жизнь, которого сейчас призовут к ответу. Поставят перед классом и начнут стыдить.

— Что-то я вас давно не видела, — говорит женщина.

— Жизненные обстоятельства, — отвечаю я.

— Ну, а что такое метод перевала, помните? — говорит она.

— Метод перевала, — бормочу я, — есть метод асимптотического нахождения значения функции, при котором…

Извините, если кого обидел.

24 мая 2004

История, написанная славянской письменностью

Традиционно я поздравляю всех с этим праздником.

Есть у всякого русского и нерусского пишущего хороший праздник — День Славянской письменности.

Точно так же, как многие переводчики имеют повод для профессиональной гульбы и молитвы в День сошествия Святого духа, день Славянской письменности — единственный российский церковно-государственный праздник. Правда, никто не знает, кто такие славяне, но в этот день совершенно загадочный гносеологический вопрос никого не тревожит. Ведь что-что, а славянская письменность определённо есть. А поскольку мы все что-нибудь пишем, хоть счета в банк, хоть романы, то это — наш праздник. Это вообще праздник всех, кто хоть раз что-то писал на русском или украинском, польском или чешском, болгарском или сербском. Это — праздник не политический. Поляки — католики и пишут латиницей. Значит это и праздник латинской славянской письменности. Болгары — православны, удмурты исповедуют неизвестный мне образ истины, но кириллические муравьи бегут между пальцев тех и других. Определённо, это праздник всех желающих его праздновать греков. Это праздник евреев, рассеявшихся из СССР по всему миру. Негров, которых советские инструкторы научили значению подписи под кнопкой — хорошему русскому слову «пуск». Праздник переводчиков с Запада, Севера и Юга. Безусловно, это праздник всех племён живущих в Сибири и на дальнем Востоке. Всех монголов и шууданов, которые ещё не отказались в силу конъюнктурных причин от буковок имени Кирилла. Это правильный праздник — он принимает всех, и никому не должен быть в насилие и обиду.

Не говоря о том, что это мой профессиональный праздник. Если, конечно, славянская письменность может быть профессией.

Извините, если кого обидел.

24 мая 2004

История про путешествия из Москвы в Петербург

Я собираюсь приехать в Северную столицу вечером 27-го. Если кого это интересует.

Извините, если кого обидел.

25 мая 2004

История про путешествие в Петербург

Вот и наступило лето. Я вернулся из Северной столицы. Понятно, что наше северное лето — лишь карикатура южных зим, поэтому нет во мне пузырчатой радости. а, наоборот, философская печаль.

Подобно классику — я взял с собой Радищева и читал его в обратном порядке, разглядывая в окно каналы Вышнего Волочка и холмы Валдая. Так я читал текст — от станции до станции, пока не ощутил, что Радищев чрезвычайно напоминает русскую версию маркиза де Сада.

"…И ты, лишен став твоея утехи, употребил насилие. Четыре злодея, исполнители твоея воли, держа руки её и ноги… но сего не окончаем"." Взял с собой обоих своих братьев и, вызвав, невесту чрез постороннего мальчика на двор, потащил ее в клеть, зажав ей рот. Не будучи в силах кричать, она сопротивлялася всеми силами зверскому намерению своего молодого господина. Наконец, превозможенная всеми тремя, принуждена была уступить силе", девки, что стараются возжигать в путешественнике любострастие, так же любострастные монахи и оплошного и отягченного любовными подвигами и прочие любострастные чудовища, что предают путешественника смерти, дабы воспользоваться его имением. — и так двадцать пять раз, граждане судьи.

Извините, если кого обидел.

01 июня 2004

История про путешествие из Москвы в Петербург (II)

«Путешествие из Москвы в Петербург» часто цитируют. Вернее, цитируют цитаты из него — это странный способ ссылок, который пережил советские времена. Раньше, при недоступности источников, часто зарубежных, цитировалась санкционированная цитата из них, напечатанная в санкционированном сборнике. Точно так же, восемь из десяти студентов цитировали учебник, а не источник. Так вот, «он создал первый университет. Он, лучше сказать сам был первым нашим университетом» — сказано Пушкиным именно в «Путешествии…». И исторический анекдот, в котором Ломоносов бросает Шувалову, что его нельзя отставить от Академии, можно, разве что, Академию отставить от него — оттуда же.

Но дело в том, что вслед за фразой об университете Пушкин пишет:

На самом деле, этот пассаж хорошо известен, но удивительно при этом то, что в общественном сознании устойчив миф о преемственности в русской литературе — от Ломоносова к Пушкину — от Пушкина к Жуковскому — но я уже писал о печальной судьбе Символа Русской Поэзии Напальцевого, Переходящего.

Извините, если кого обидел.

02 июня 2004

Путешествие из Москвы в Петербург (III)

В Вышнем Волочке, который хорошо бы называть Высшим Волчком, я обнаружил следующее место в соответствующей главке у Радищева:

Две строчки о Вышнем Волчке — одно из немногих мест у Радищева, в котором он хоть как-то привязывает своё повествование к рельефу. Прочие рассказы о городах и весях можно смело тасовать вне зависимости от названий — то что случилось с путешественником в Твери, могло быть разговорами в Торжке и наоборот.

А вот две строчки про каналы, что пересекают дорогу — точная дань географии.

Тут я вспомнил собственное путешествие по древним каналам — правда куда севернее этого места. То, как много лет назад мы с другом, протащив лодку по мокрому деревянному жёлобу, заросшему ивняком, попали в канал Северо-Двинской системы, почему-то иначе называемой Екатерининской. Так мы миновали все шлюзы, но у одного, разговорившись с двумя старухами-хозяйками, которым помогли убрать сено с откоса, шлюзовались персонально. Друг мой опускался в чёрную яму бревенчатого шлюза, табаня веслами. Всё было по-домашнему.

Однажды издалека мы услышали страшный скрежет. Им был полон воздух, но ничто не указывало на источник. Я втягивал голову в плечи, хотя бы для того, чтобы мой друг, сидящий выше, мог разглядеть что-нибудь. Но река всё петляла и петляла, пока, наконец, не открыла нам землечерпалку, похожую на сразу двух чудовищ, схватившихся в смертной схватке. Она что-то перемалывала в своих недрах, скрежетала транспортером, вздрагивала, плевалась грязной водой, и всё же — медленно удалялась за корму. Так и стих её голос.

Мы кружили в узкой протоке канала и внезапно я, сидящий на носу, увидел мальчишек в синих шортах и пилоточках, копошившихся на берегу. Подплыв ближе, мы увидели, что они запасают веники. Решив показать собственную образованность и поговорить о вениках, я вступил в разговор.

— Ребята, вы что, из клуба Юных Моряков?! — крикнул я.

— Не-е-т! — закричали мальчишки. — Мы из Высшего Военного Командно-строительного училища имени генерала армии Комаровского, совершаем здесь курсантский шлюпочный поход из Ленинграда в Архангельск… Мы шли по Свири, а потом пройдём вниз по Сухоне и Северной Двине, чем укрепим наши мышцы и обороноспособность страны.

Я вспомнил об этой давней истории, вспомнил о своей молодости, и фляга задрожала в моей руке и коньяк пролился на брюки.

Извините, если кого обидел.

03 июня 2004

История про путешествие из Москвы в Петербург (IV)

Итак, Радищев в моём воображении был похож маркиза де Сада. Его современник, в таком же французском платье, он, скользя башмаками по грязи карабкался в возок, и я, уже кажется, видел его чулки, испачканные нечернозёмной русской грязью.

При этом я ощущал, что Радищев для меня олицетворяет худший тип журналистики. Суть этого типа письма — выдавать придуманный ужас за существующий, использовать его как аргумент. Этот тип журналистики превращает персональный сон в общественный миф.

И не то, чтобы ужасов, которые описывал Радищев не существовало. Беда для меня в том, что это были ужасы литературные, отъединённые от общей картины жизни. Ужасы романтические, в которые вечны, да и сейчас живут в мыльных операх. Беда ещё в том, что этот подход обесценивает настоящий липкий ужас человеческого житья, и вот уже кажется, что и в жизни все жертвы забрызганы не кровью, а клюквенным соком. Они пугают, а нам уже не страшно — и в том главная общественная беда журналистики.

Вот Радищев едет мимо крестьян, что продаются с торгов, и мистическим образом знает их истории, то, как насиловали девку, как прожил свою жизнь старик, как родилось дитя, и что дворовый держит нож в рукаве. Нельзя до конца списать это на дух времени, на стиль чулок и французского платья.

Потому что я вижу, что сейчас меня окружает тоже самое — те же путешествия, и тот же просветительский пафос страшных историй.

Извините, если кого обидел.

04 июня 2004

История про путешествие из Москвы в Петербург (V)

На картине художника Гаврилова, что помещена в тридцать пятом томе Большой Советской энциклопедии, Радищев гордо стоит посреди разъезженной дороги. Кажется, он только что вылез из кареты пописать, и вот, сделав это дело, радостно оглядывает унылый пейзаж, кривые избы, крытые соломой и церковь в отдалении. Эти поля только узнали картошку, а о французской революции ещё никому ничего не известно.

Точно так же нынче разбредаются вокруг дороги пописать современные путешественники — избы вокруг получше прежних, да и картошка тоже изрядно модифицирована.

Радищева помнит каждый.

Собственно, Радищев был одним из тех, кого сажали в общественное сознание наподобие картошки. И, в отличие от картофельного крахмала, его начали массово ненавидеть — за тёмный языки и странные восторги.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2004

История про путешествие из Москвы в Петербург (VI)

Надо сказать, что именно у Радищева есть славный зачин повествования. столь любимый мной:

С тех пор ничейная рукопись, рукопись из гостиничного номера, рукопись в водочной бутылке, рукопись, найденная под кроватью, пустились гулять по русской литературе.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2004

История про путешествие из Москвы в Петербург (VII)

Поиски различий между укладом петербургским и московским унылы и утомительны — будто поиски еврейских корней у писателей и правителей. И то москвичи, то петербуржцы время от времени восклицают — Fuit Troja, fumus Trojani — меняясь при этом местами. Что удивительно, так это то, что люди едут, чтобы ещё раз найти двадцать мелких различий — будто в разделе «Уму и Сердцу» безвестного еженедельника. Между «проездным» и «карточкой», между «пончиком» и «пышкой», «батоном» и «булкой».

Пушкин пишет, объясняя многое:

Извините, если кого обидел.

06 июня 2004

История про горло

Сегодня я понял, что простудился, и оттого не пошёл на службу. Вот интересно, как не ходили на службу в николаевской России. Что у них там было? Вот в гоголевской истории с записками сумасшедшего ясно, что никаких больничных у них там не было, чиновникам верили на слово. всякий этот быт — самое интересное, что есть во всех эпохах.

Впрочем, судя по всему, в присутствии вовсе никого не было — видать тоже болеют.

Извините, если кого обидел.

07 июня 2004

История про сны Березина № 118

В этом сне мы со Львом Анненским делаем передачу о Пастернаке.

— Он особый, особый поэт. И особый человек,

— горячится Анненский. -

Вот подумайте, Володя, стал бы Сталин звонить Мандельштаму? Никогда! И Ахматовой тоже не стал бы. А вот Пастернаку позвонил. И всё оттого, что Пастернак был скрытый Тайный Манипулятор и Вершитель Судеб! Всё от этого!

Впрочем, дальше он начинает рассказывать мне подлинную историю Михаила Шолохова — то есть, историю старшего брата-Шолхова, что принял имя младшего, сгинувшего на Гражданской войне. Этот двойной Шолохов был военным советником и личным другом Сталина, что позволило ему удержаться на плаву, а так же использовать свой военный опыт при написании «Тихого Дона».

Под это бубнение я просыпаюсь.

Извините, если кого обидел.

07 июня 2004

История про сны Березина № 127

Приснился длинный разветвлённый сон, в котором я ночевал у академика Гинзбурга в доме. Там было довольно много родственников, странный полумрак, и вот, отвратительно выспавшись, после длинной ночи на каком-то ужасно неудобном диване, я выхожу в гостиную.

По гостиной слоняется сам Гинзбург — мы заговариваем с ним о демографии. И то правильно — не о физике же с ним говорить? Собственно разговор касается глобальной демографии. Я вспоминаю работу Капицы-мл. — о том, что через пятьдесят лет численность населения земного шара перестанет расти с прежней производной.

Гинзбург несколько поджимает губы — чувствуется, что у него то ли некоторые трения с Капицей, то ли у него кардинально другое представление о тенденциях роста.

Приходит мой приятель, что сосватал меня на эту ночёвку и говорит, что нам пора. Нобелевский лауреат порывается ещё что-то сказать, но машет рукой и уходит внутрь квартиры и больше не возвращается.

Извините, если кого обидел.

08 июня 2004

История про сны Березина № 129

Война, мы с товарищами сидим на заброшенной даче под Москвой. Интуитивно понятно, что мы — часть Красной Армии, посланная с каким-то заданием в недалёкий тыл врага. Вооружены бойцы несколько странно — судаевскими плоскими автоматами и английскими стен-ганами. Надо чего-то ждать, но совсем не ясно, есть ли у нас командование, не проиграна ли война, и куда повернёт мировая история.

Ожидание томительно — в отличие от октября-ноября сорок первого года никакого мороза нет, есть только сырость и слякоть.

Почему-то на даче стоит анахроничный транзисторный приёмник «Спидола», чёрно-жёлтый, овальный, похожий на обсосанную карамельку. Он хрипит и трещит по всем диапазоном — не принимая ни немцев, ни русских. Всё равно, нужно ждать неизвестного сигнала, и никуда отсюда не уходить.

Извините, если кого обидел.

09 июня 2004

История про сны Березина № 130

Я собираюсь купить оружие. Отчего-то за стволом нужно ехать в Тулу, к народным умельцам — серийный ствол меня отчего-то не удовлетворяет. И вот, я встречаюсь с народным умельцем у памятника оружейнику Мосину. Он, неказист, не то, что в жизни, и стоит у большого кирпичного забора. Прямо там народный умелец раскладывает передо мной три пистолета. Один из них крохотный, однозарядный — дуло у него раструбом, точь-в-точь как у детских игрушек, никчемного мальчишеского снаряжения для игры в пиратов. Второй — небольшой револьвер, с коротким, в сантиметр, дулом. Даже с виду он кажется ржавым.

Третьего я вижу. Даже непонятно, купил я что-то. Может, просто развернулся и ушёл.

Но тут же я вижу себя во дворе своего детства, где палю по каким-то людям из Five-Seven — споро и быстро, сериями по три выстрела.

Гильзы летят медленно, как в фильмах.

Откуда взялся у меня бельгийский ствол — совершенно не понятно. Не в Туле же с него реплику делали.

Извините, если кого обидел.

09 июня 2004

История про кофемолку

— Ты чего хочешь, чаю или кофе?

— Давай кофе. Я с похмелья всегда кофе пью, да. Только растворимого не надо.

— Да кто тебя растворимым собирается поить? У нас тут приличный дом. Сейчас только кофемолку принесу…

— О, красивая какая, большая.

— Китайская. У нас теперь всё китайское.

— Кнопочки… А там, сбоку, это индикатор чего? Зачем?

— Не знаю чего, вчера только купили. Веса, наверное. Или помола… Ну, а, может, часы — там вся инструкция иероглифами, что я их, читать буду? Так… Тьфу, не работает. Хм, и так не работает. Не будет нам кофе.

— Надо потрясти.

— Ну, потряс, толку то?

— Давай, я погляжу. Ага. А у тебя отвёртка есть? Нет, не крестовая, а с плоским шлицем. Крестовую всё равно давай. Ага, вон как у неё донце снимается.

— А может, ну её на хрен, купили-то за копейки… Китайская… Китайское ведь не чинится.

— У кого не чинится, а у кого и чинится. Тебе вот протестантская этика, гляжу, чужда. Надо всякую вещь спасать. Так, это мы сейчас вынем — гляди, какой пропеллер смешной! А вообще, знаешь, на что это похоже? Прямо хоть в кино снимай.

— На что?

— На мину… Нет, на атомную бомбу. В кино такую лабуду часто показывают — герой бегает по крышам, стреляет, а потом спасает мир, потому что бомба привязана, например, к Эйфелевой башне. Ну и привязывают что-нибудь — серебристое, с часами. Обыватель ведь тупой — ему палец покажешь — хохочет, кофемолку без корпуса в кадре изобразишь — испугается. А герою надо откусить красный провод. Красный провод — это традиция, у злодеев самый главный провод всегда красный. Если бы они хоть раз взяли бы синий, то весь мир бы провалился в тартарары… Так, тут у нас что? Тут у нас проводочки китайские, отсюда и сюда, а потом вона куда… Электричество, брат, это наука о контактах. Поэтому в девяти случаях из десяти всё лечится протиркой спиртом. Почистишь контакты, и порядок… Только тут, боюсь что-то оторвалось, слышь — болтается? На всякий случай — у тебя паяльник есть?

— А? Паяльник? Нет.

— Ну, блин, ты даёшь! Как ты жив ещё, без паяльника в доме. Ладно, я понимаю, нет у тебя микропаяльника, или там какого хитрого… Но вообще нет, это я не понимаю. Хорошо, неси гвоздь-десятку и плоскогубцы.

— Э-э…Какую десятку?

— Упс. Ладно, просто принеси толстый гвоздь, хорошо? Да, и газ зажги!

— Держи. А, всё-таки, мы зря это затеяли. Попили бы чайку тихо-мирно. У меня чай есть, японский. Очень вкусный. Правда, рыбой пахнет.

— На фиг чай с рыбой. Тут дело принципа… Так, обмотка горелым не пахнет — уже хорошо. Так вот, смотри — видишь: шарик в центре — это как главная часть, сюда ружейный плутоний кладут, шарик такой, как ротор этого движка; тут и тут бериллий; а по бокам, как статор — взрывчатка, она подрывается, еблысь! — рабочая зона сжимается, вероятность захвата усиливается, нейтроны полетели, всё завертелось и понеслось.

— Куда понеслось?

— Ну, цепная реакция. Не важно. Просто удивительно до чего дошёл масскульт — нам в фильмах показывают всякие кофемолки с трансформаторами, и миллион людей народу пугается, вжимается в кресла, герой фанфаронистый туда-сюда бегает… Провода… Впрочем, это я уже говорил. Мы ведь всё время имеем дело не с вещами, а с символами. Зритель всё сам додумает. А, вот и проводок — ясный перец, красный оторвался! Ага! Как раз у тебя разрыв у этого понтового индикатора. Вот, видишь, светодиоды вспыхнули и погасли. В тут-то всё и было, значит. Ты пока суй гвоздь в пламя — пусть накалится. Наши китайские братья, конечно, скопидомы, но припоя тут немного осталось, сейчас мы это дело до ума доведём.

— Слушай, десять раз бы чаю попили, право слово.

— Отвянь. Вот сюда иди, сюда, родной… Оп-паньки. Счастье. Ишь, замигал.

Пластинка индикатора вспыхнула красными цифрами и стала похожа на заграничный ценник. Сумма на ценнике была совсем не запредельная — 99.99. Но и она продержалась недолго — табло стало быстро убавлять значение, и когда кофемолку собрали до конца, распродажа проходила уже на отметке 9.99.

Извините, если кого обидел.

10 июня 2004

История про спам

Мне пришёл чудесный спам:

"Vladimir, love, as the good company, and I dream about romantic appointment at candles with loved. I still believe in love. Attached file tells everything". Грамматика была хороша — at candles, да. Видимо, мне писали какая-то переводчица, которых все нынче обсуждают в Живом Журнале с усилиями, достойными лучшего применения.

Но беда была в том, что все объяснения грохнул Firewall. К письму прилагалась фотография девушки — что самое восхитительное — так это то, что лицо на ней было невозможно описать. И вот же беда, как морочит нечистая сила человека! Я пытался описать это лицо соседним козакам. Лицо славное! И любоваться им было диво; но из рассказа не выходило ничего доброго. Начнёшь как следует, а выйдет из рассказа такое, что и разобрать нельзя: Чиччолина не Чиччолина, Собчак не Собчак, Катя Лель не Катя Лель… Чорт знает что такое!

Извините, если кого обидел.

10 июня 2004

История про колбасу

Никакой истории про колбасу не будет. Потому что сначала у всех были какие-то колбасы и все ими мерялись, а только я отлучился прополоскать горло, все колбасы пропали. В моей стране часто пропадает колбаса, я к этому привык и был готов.

С другой стороны, было интересно, что это за колбаса, для чего и зачем? Был ли прок от этой колбасы, и отчего теперь о ней все молчат, будто набравши колбасы в рот? Я знаю, что некоторым хорошим людям раздали рыбу — не значит ли это, что остальным раздали колбасу? И, значит ли это, что я всё профукал, отправившись полоскать горло.

Итак, меня всё это сразу насторожило.

Извините, если кого обидел.

11 июня 2004

История про анкету

Я пошёл на чужой праздник. Там были всё сплошь светские люди, что вели светскую жизнь. Светская жизнь, для тех, кто не знает, заключается в протискивании своих тел мимо тел других людей со стаканом или бокалом в руках. Главная фишка — не облить никого при этом томатным соком. Это опять же, для тех, кто не понимает фишек светской жизни, и тех, кому про это ещё не рассказала Рената Литвинова.

Итак, меня окружали светские люди, и я, увидев знакомого воротилу шоубизнеса Б., решил спрятаться за его могучим торсом. Он, судя по всему, чувствовал себя как рыба в воде.

А его спутница мне сказала, что то, что вокруг — вовсе не светская жизнь. Светская жизнь начнётся ровно через час (она посмотрела на часы), и я сразу это пойму.

Тогда я начал то и дело смотреть на часы. Другие гости тоже то и дело посматривали на часы, и это несколько нервировало гостей-евреев.

И правда, как только прошёл час, началась светская жизнь. Прямо перед нами встали два человека и один быстро и сурово спросил другого:

— Ну-с, а вы чем знамениты?

Тот замямлил сначала, но всё же отбился.

И сразу же мой сосед справа обратился ко мне по-французски.

Но ведь русского писателя хуй собьёшь с панталыку. Потому что один писатель завсегда помогает другому, даже если и дохлый. Писатели вместе — страшная сила. Оттого я, не слушая вопроса, сразу произнёс с иронией и вальяжностью:

— Eh bien, mon prince. Non, je vous previens, que si vous ne me dites pas, que nous avons la querre, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocites de cet Antichrist (ma parole, j'y crois) — je ne vous connais plus, vous n'etes plus mon ami…

Некоторые подумают, что дело после этого было в шляпе. А вот и нет. Франкофон сразу стал приставать к очень красивой девушке и показывать ей какие-то ветеранские документы о том, что он герой покалеченный в сражениях. Мне стало сразу безумно завидно. Ну-ка, думаю, сейчас спрошу у него, в каком полку, типа служили, а потом деликатно так — а как, дескать звали зам по вооружениям 366 полка, что в Агдаме стоял. Или, наоборот, что вверну, и станет ясно, что не зря я провёл боевую молодость в кавказских войнах. И понятно, красавица напротив заинтересуется.

Ну, спросил, как дурак. А он начал частить названиями на глобусе, а под конец говорит:

— А вообще надо ещё за войну с Польшей документы получить…

И по всему выходит, что у него комполка был по фамилии Пожарский, а замполитом — Минин К. И.

Нет, думаю, чужой я на этом празднике жизни.

И в этот момент одна интересная дама принесла мне анкету.

Впрочем, воротиле шоу-бизнеса тоже перепал экземпляр.

Оказалось, что это анкета, посвящённая половой жизни.

Первая же строчка выглядела унизительно. Там надо было вписать возраст рост и вес. На всякий случай я убавил всего на десять, но настроение было испорчено.

Для начала меня спросили, сколько у меня было женщин. Я оглянулся воровато — воротила шоубизнеса в этот момент закатил глаза к небу, зашевелил губами, заморгал, и, скривившись, махнул рукой.

Что-то во всех идущих дальше вопросах было психотерапевтическое и напоминало утешение Тютчева собственной дочери: Э-ээ, девушка, видали мы много других вещей получше счастия.

Анкета спрашивала: «Сколько половых партнёров у вас будет завтра? А через два дня? А через месяц? А через год? А через десять? А двадцать? А через пятьдесят лет? А?».

Сначала я с надеждой написал везде единички, потом, правда, оказалось, что это общий зачёт, и всё надо суммировать, я ошибся, потом начал вычитать и дошёл до отрицательных величин. В итоге анкета стала напоминать тетрадь двоечника, где творческая грязь прикрывает несделанное домашнее задание.

Скосив глаза, я посмотрел в анкету воротилы шоубизнеса, и обнаружил, что он в во всех социалистических обязательствах писал трёхзначные цифры.

Наконец, я дошёл до конца.

Там был вопрос: «Считаете ли вы, что женщина после изнасилования выглядит менее привлекательно?»… «А мужчина?»…

Я поднял глаза от листика анкеты и увидел, что все приглашённые светские люди тоже дошли до этого пункта, и напряжённо вглядываются друг в друга.

И это меня сразу насторожило.

Извините, если кого обидел.

13 июня 2004

История про аккаунт

Вот у меня кончился платный аккаунт. Надо сказать, что от этого в моей жизни ничего не изменилось — пригласительные коды отменили, и многие из тех, кто читают эти буковки, не знают, что это такое. Я так и не собрался сделать какой-нибудь опрос. Ну о чём мне спросить людей? Будет ли банковский кризис? Что случится со сливочным маслом и не евреи ли они? Все, в смысле?

Изменений в скорости загрузки я не замечаю и адреса на его сервере я не получил.

Но всё равно, я преисполнен благодарности, к тому человеку, что анонимно оплатил мне истёкший год Живого Журнала. Потому что, в отсутствии рекламы, за него нужно платить. Ну и копейки всяких людей вливаются в общий труд республики. Это всё очень правильно — за всё надо платить.

Только я это написал, как мне продлили платный аккаунт. Я не знаю, зачем мне это сделал неизвестный хороший человек, потому что я врядли буду делать опросы или же заведу себе новый адрес на livejournal.com. Но в любом случае, наличие человека, заплатившего за тебя — обязывает. Да.

Извините, если кого обидел.

15 июня 2004

История про сны Березина № 131

Сон начинается с того, что на экране телевизора я вижу пустой стол с микрофоном, как это бывает перед началом пресс-конференции. Телевизионный голос мне сообщает: «Сегодня президент Путин не вышел на работы. Причины этого выясняются»… Можно предположить, что вообще неизвестно, где он, наш Президент.

Дальше течение сна пресекается, и я оказываюсь на горной базе перед заброской в неясный тыл врага. При этом оказывается, что я — один из сенсоров. Так зовутся люди, которые могут угадывать некий Тайных Ход Вещей. Понятно мне отчего-то, что на этой базе дело обстоит криво, и надо ждать большой беды. Вся служба тут носит какой-то партизанский оттенок — а, может, это действительно часть огромного партизанского движения, только непонятно — кто кого оккупировал. Там же находится мой старый знакомый, весельчак и любимец женщин. Он тоже сенсор.

Мы стоим рядом, и он хвалится своими способностями перед начальницей базы — женщиной лет сорока в пуховой куртке:

— Вот смотрите, сейчас вглядимся в пристально… Всё равно в кого, хотя бы и вот в этого… — мимо проходит заправщик.

Лицо моего знакомца мрачнеет.

— У него отвратительная карма на несколько ближайших дней. Давайте под благовидным предлогом положим его в лазарет.

— Но мы уже отправили туда слишком много наших товарищей… — пытается возразить начальница, но видно, что она находится под обаянием этого человека.

Я с тоской понимаю, что дело не в карме отдельных бойцов, а в чём-то общем, страшном надвигающемся на саму базу. Что-то произошло — то ли предательство, то ли, неясная внешняя сила, из-за чего наше дело проиграно до начала — как Варшавское восстание.

Это маленький посёлок в горах, похожий на полярную или метеорологическую станцию. С жилыми домиками и помещением, где находится катапульта. В ней и есть главное предназначение базы — не самолёты или вертолёты поднимаются с неё, а этой специальной катапультой десантников забрасывают с горы вверх, а потом они спускаются в заданное место на парашютах. Я стою перед катапультой, что находится прямо внутри дома, в небольшой дощатой пристройке, почти в сенях. Это недлинные чёрные полозья, даже кажется, кое-где ржавые, метра четыре в длину. (Видимо, катапульта приводится в действие мистической силой). Рядом стоит молодой часовой. Он смотрит на меня с подобострастием, как на большого начальника, переминается, выпячивает грудь, а стоять ему явно неудобно, потому что на животе он двумя руками держит крохотный пистолет-пулемёт «Узи». Надо будет прыгать первым, — такая мысль приходит внезапно, и я, вернувшись к катапульте, я приказываю тайно готовить её к пуску.

Всё происходит мгновенно, и я уже вижу кривой и вогнутый край земли, переворачиваюсь, кручусь в этом околокосмическом пространстве и, наконец, начинаю падать вниз.

Приземлившись, я долго иду по горной дороге, минуя селения, потом, меняя транспорт, попадаю в город. Но решаю воспользоваться не специально разработанной для меня легендой, а своей собственной.

Местный сотрудник госбезопасности внимательно изучает мой узбекский паспорт и удостоверение международной федерации журналистов. Понятно, что человека с моими приметами ищут, но всё у моих преследователей пошло не по плану, теперь всё случится иначе.

Извините, если кого обидел.

16 июня 2004

История про Визбора

Довольно шумно и концертно стали праздновать юбилей Визбора, и ещё скажут много глупостей по его поводу с разных сцен. Оттого я имею право на свою — частную и бесплатную.

Кто в моём поколении лет пятнадцать назад не пел срывающимся голосом о том, что для мужчин — рюкзак и ледоруб, кто не бормотал женщине в ночном кафе «Земную жизнь, блин, пройдя до половины, я заблудился в сумрачном лесу», и не вспоминал при этом песенку о полуночном гитаристе в придорожном ресторане — у того нет сердца.

Кто сохранил придыхание к этому стилю, почитая его единственно верным — у того нет мозгов. Именно так можно переписать известную фразу об отношении к политике, о «правых» и «левых».

Между тем, Визбор остался единственным человеком с гитарой, точно попадающим под определение «авторской песни». Есть такое триединство у этого жанра, которое, подобно драматургическому единству, составляет его классический стиль. Это единство стихов, музыки и исполнения. Мягкий голос Визбора, его доверчивость, даже какая-то беззащитность склеивала даже самые «журналистские», как говорил он сам «песни-репортажи». Это был сентиментальный вальс на танцплощадке, окружённой гипсовыми пионерами и человекообразными ударниками труда на Доске Почёта.

И совершенно уже стало непонятно, кто автор знаменитого «Если я заболею, то к врачам обращаться не стану» — Ярослав Смеляков или Визбор. Отчасти Визбор. Хотя, кажется, это была первая и последняя песня, в которой Визбор придумал музыку на чужие стихи. И Смеляков говорил потом: «И самое большое, товарищи, счастье для поэта, когда его стихи без его ведома становятся народной песней».

«Зато мы делаем ракеты, перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей» — это тоже Визбор. Уже без примесей. И «Милая моя, солнышко лесное» и «Наполним музыкой сердца» и «Слезайте граждане, приехали, конец — Охотный ряд, Охотный ряд» И «То взлёт то посадка, то снег, то дожди» — всё это Визбор в числе пяти сотен песен, сценариев и пьесы Однако, фронтальное чтение всего этого наследия приводит к очень странному результату — кажется, что лучше читать Визбора меньше, фильтровать его стихи, не разочаровываясь в слишком слабых. Потому что сводит сткулы от их неуклюжести восторгов и неловкости их тоскливых страданий.

В прозе Визбора есть такой ход — у героя всегда есть две женщины — одна стерва, другая — ангел. Они перетекают из «Завтрака с видом на Эльбрус» в пьесу. Любовь в этой прозе бездомна и несёт отблеск Хемингуэя и Ремарка. Того русского понимания Хемингуэя и Ремарка, про которое герои старого фильма «Мне двадцать лет» говорят: «Хочешь, я могу примчаться к тебе в тумане на гоночном автомобиле. Это называется Эрих Мария Ремарк». Сентиментальный вальс кончается, и надо жить дальше. Пьеса Визбора, кстати, ставилась несколько раз — но, на мой взгляд, чудовищно плоха. Сентиментальность в ней, как и во большинстве стихов Визбора, победила искусство, а хороший человек убил автора.

Самое интересное для человека моего поколения и моего круга именно в оценке себя с помощью Визбора. Уважения к прошлому от этого не убавится, но нужно понять — где собственно ты, а где ностальгия, где надежда, а где особый род сентиментальности. Если зазвучит за столом или в альплагере гитара, ты всё равно подпоёшь — потому слова эти затвержены тобой с детства.

Извините, если кого обидел.

19 июня 2004

История про майонезик

Бальный зал — роскошный и вместе с тем уютный. Гости беседуют, разбившись на группы, в руках у них сковородки и кастрюли. Мачеха Золушки шепчется с своими дочерями Анной и Марианной, склонившись над большой книжкой для записи рецептов, очень похожей на амбарную. Отец Золушки, специалист по лесной дичи, дремлет возле.

Анна. Запиши, мамочка, принц взглянул в мою сторону и сказал слово "майонезик" три раза, слово "утилизовать" один раз, а слово "нажористо" один, итого — пять.

Марианна. А мне король сказал: "бутербродики" — один раз, "сырик" — один раз и "консервированный сок" — один раз. Итого — три раза.

Лесничий. Зачем вам нужны все эти записи?

Мачеха. Ах, муженек дорогой, не мешай нам веселиться!

Анна. Папа всегда ворчит.

Занавес

Извините, если кого обидел.

23 июня 2004

История про ночь накануне Ивана Купала (I)

Гости, соответственно, съезжались на дачу. Кто-то приехал загодя, а кто-то зацепился в городе и никак не мог доехать. А ведь только на дачу и нужно ездить летом, дальше дачи — никуда.

Это уж ясное дело, что нормальный человек, когда полетит тополиный пух, норовит потеть в чужом неприкаянном месте, где квакает и клацает иностранная речь, где песок желтее, и в море тонуть приятно — оттого, что приобщаешься к интересному заграничному миру и помираешь как настоящий иностранец.

А в отличие от нормального, умный человек сидит летом в городе. Ходит на работу в шлёпанцах, галстуков не носит, а если пойдёт дождь, то умного человека он застигает в гостях у красивой женщины с печальными глазами. Они сидят на широком подоконнике и смотрят, как снаружи коммунальной квартиры дождь моет узкий переулок. Жить им в тот момент хорошо, потому как соседи уехали на дачу, и можно стать печальными несколько раз, пока умному человеку снова придётся надеть шлёпанцы и отправиться домой к своему семейству. Там тепло и влажно после дождя, а из-под раковины пахнет мёртвой крысой.

Летом в городе хорошо.

А путешествовать можно зимой — зимой на путешественника смотрят жалостно, ему открывают дверь и как куль его суют на полати, накормив предварительно мясной похлёбкой. Ишь, думают хозяева, нелёгкая выгнала человека из дома — вона как жизнь его обернулась. И ставят бережно его обледенелые шлёпанцы под лавку.

Летом — шаг вправо, шаг влево — только на дачу.

Извините, если кого обидел.

24 июня 2004

История про ночь накануне Ивана Купала (II)

Как-то утром я, взяв мешок, пошёл в лабаз за едой.

В небе набухала какая-то неприятность, и всё вокруг напряглось как кот, напрудивший лужу на ковёр — то ли его начнут совать туда носом сразу, то ли лужа успеет высохнуть, и хозяин ничего не заметит.

У лабаза я увидел своего приятеля Леонида Александровича Гольденмауэра, такого же длинного, как и его фамилия. Лёня курил длинную сигару, приобняв мосластую барышню с большим бюстом, плохо умещавшимся в рискованной кофточке.

— Иди сюда, писатель, — сурово сказал он. — Вот, познакомься… А, впрочем, неважно.

— У нас тут возникла мысль поехать к Евсюкову на дачу, — продолжил Лёня. — Что скажешь? Шашлыки там, купание по-взрослому, ночь нежна и прочий скот Фицжеральд.

При словах о купании мосластая сделала движение бюстом.

— А ты договоришься с Рудаковым, — закончил Гольденмауэр.

Я понял, зачем я им был нужен. Рудаков не жаловал Гольденмауэра за вальяжность и эмигрантскую жизнь. А меня, наоборот, жаловал — за вещмешок, тельняшку и ещё за то, что мы пели с ним «Раскинулось море широко» на палубе одного гидрографического судна. Поэтому я долго ковырялся носком ботинка в асфальте, пока Гольденмауэра окончательно не обсыпал меня вонючим сигарным пеплом.

И мы пошли к Рудакову.

Извините, если кого обидел.

24 июня 2004

История про ночь накануне Ивана Купала (III)

Я-то знал, отчего Гольденмауэр чувствует себя неловко. На дачу Лёне очень хотелось, но Евсюков его недолюбливал, да и с Рудаковым у него были свои счёты. Дело в том, что Лёня был перебежчиком. В те загадочные времена, когда наши вожди участвовали в гонках на лафетах, он поехал вместе с выставкой советского авангарда в Берлин.

Тот Берлин оставался вполне восточным, хоть в нём не было уже Сталин-аллее. Но для молодого Гольденмауэра это путешествие без визы было вполне заграничным. Перед ним лежала страна где делали игрушечные железные дороги PIКO, компьютеры «Роботрон» и фотоплёнку с составным названием «орвохром». Дин Рид ещё плавал туда-сюда по своим озёрам, а Варшавский договор был в состоянии навалять кому угодно — даже своим. Гольденмауэр, вместо того, чтобы искать сервиз «Мадонна» в свободное от музейной работы время, сидел в тёмном музее и пил непривычно хорошее пиво.

Ночью, накануне отъезда он проник в пустой музейный зал, благо это было почти обязанностью. Гольденмауэр прошёл мимо спичечного зиккурата имени Третьего Интернационала, мимо чёрных и красных квадратов, филоновской мясорубки и страшных моноклей Родченко. Он вытащил из подсобного помещения красивую немецкую стремянку и поднялся к потолку. Там, разлапистый, похожий на летучую мышь, висел татлинский махолёт.

Гольденмауэр продел руки в ветхие кожаные петли и отвязался от растяжек. Несколько раз он стукнулся о стены, но скоро дело пошло на лад — он с уханьем пролетел по залу, свалив несколько экспонатов и выпорхнул в окно под крышей.

Стараясь иметь за спиной Солнце, он летел к Стене. Руки с непривычки устали, крылья скрипели, но цель была близка.

Доктор биологии Клопшток поглядел на него в подзорную трубу и аккуратно записал в тетрадке для наблюдений: «Видел большую летучую мышь. Пьяную, или в брачной поре».

После этого Клопшток потерял интерес к феномену — ведь он уже был описан.

Задрав голову, в недоумении, смотрели на татлинский махолёт бойцы Немецкой народной армии в шлемах-казанах, пальцы их замерли на спусковых крючках тоже в недоумении, и Леонид Гольденмауэр благополучно перелетел через серый бетонный занавес.

Солнце обгоняло его, двигаясь, как и он с Востока на Запад, но не успело оно подняться высоко, как Гольденмауэр, отдуваясь как жаба, упал в западноберлинский лес.

Было тихо и пусто, отчётливо стучал дятел. Лёня прислушался к звукам дикой природы — в отместку за предательство ему до обидного мало прокуковали вдалеке.

Он не был никому не нужен — никто не искал его и не спрашивал, зачем он выбрал свободу.

Так началась заграничная жизнь Леонида Гольденмауэра. И вот долгие годы, пока мы боролись против тоталитаризма на своих кухнях, он жировал по иностранным бидонвилям и на каждый ужин имел сочный гамбургер с жареной картошкой.

Оттого и не любил его Рудаков.

Извините, если кого обидел.

25 июня 2004

История про ночь накануне Ивана Купала (IV)

Наконец, мы свернули в мокрый от водолейных усилий коммунальных служб двор, упали в затхлый подъезд. Главное было пролезть через две детские коляски, скутер и мотоцикл у лифта. Наконец, мы позвонили в заветную дверь.

Рудаков жил на первом этаже запущенного и потёртого дома. Это позволило ему украсить квартиру буровым станком двумя корабельными мачтами, стопкой покрышек и несколькими детьми. Дети были, впрочем, почти не видны.

Не сказать, что нам были рады. Рудаков, в больших семейных трусах сидел перед небольшой дырой в полу — скважина уходила в чёрное никуда, откуда время от времени слышался звук проносящихся поездов метрополитена.

— Знаешь, что — прямо начал я. — У нас тут возникла мысль.

С Рудаковым так и нужно было разговаривать — прямо, без обиняков. Я знал толк в подобных разговорах, и, сказав это, замолчал надолго. Мы наклонились над дыркой одновременно, стукнувшись лбами. Снова сблизили головы, и ещё раз посмотрев в черноту, стали разглядывать друг друга.

— А что там?

— Вода, — отвечал Рудаков. — Там чудесная артезианская вода. По крайней мере, должна быть.

Дырка дышала жаром, и похоже в ней застрял чёрт, объевшийся горохового с потрошками супа.

— Меня обещали повезти на дачу, — не вытерпев, сказала невпопад мосластая.

— Так, — осуждающе сказал Рудаков. — На дачу, значит. Это, значит, вы к Евсюкову собрались? Понимаю.

— А что? — вступился я. Очень мне стало жаль эту девушку, которую мы таскаем по городу безо всяких перспектив для неё, да и в её отношении — для меня. — Посидим в лесу, у костра…

— Что я, волк, в лесу сидеть — задумчиво протянул Рудаков.

— Ну в доме посидишь, водку попьёшь. Поехали.

— А я-то вам зачем?

И тут Гольденмауэр выдохнул нашу главную тайну.

— Ну, ты ведь дорогу знаешь.

— И что? Что с того? Что, я теперь должен… — Рудаков не договорил, потому что Гольденмауэр сделал политическую ошибку и брякнул:

— А какие там девки будут…

Рудаков втянул голову в плечи, будто по комнате, холодя всё живое, пролетело имя злого волшебника. Поникла герань на окошке, пропустили удар часы с кукушкой, а в буровом станке что-то лязгнуло наподобие затвора. Напрасно Гольденмауэр это сказал, совершенно напрасно.

Извините, если кого обидел.

27 июня 2004

История про ночь накануне Ивана Купала (V)

И вот тогда, именно тогда, бросаясь в атаку как эскадрон улан летучих на тевтонскую броню, именно тогда я забормотал, как сумасшедший нищий на переходе, тогда заглянул Рудакову в глаза, будто просил миллион, тогда замолол языком, забился перед ним, как проповедник общечеловеческих сектантских ценностей, именно тогда стал дёргать за одежду, как уличный продавец пылесосов.

— Постой, друг. Постой. Ты ведь, верно, знаешь, что там будет шашлык. Сладкий и сочный дачный шашлык. Ведь человек в нашем отечестве только то и делает на даче, что шашлык. А какой шашлык, не поверишь ты никогда — потому что каждый раз он выходит другим, и каждый раз — только лучше. Особым образом влияет дачный воздух на шашлык — то он сочный, то сладкий, вот какой на даче шашлык.

И то он тебе прелесть, то радость, то чудо какое на рёбрышках, то мясо богово или просто божественное. А то выйдет курица особого рода, может и не курица то будет, а двуногое существо без перьев, белое, странное, с крыльями — похожее на ангела. А насадишь на шампур какую-нибудь нашинкованную свинью, и откусишь потом — а и вовсе не свинья, а баранина с тонким вкусом выйдет. Вот что делается с шашлыком на даче. А уж что, милейший Рудаков, на даче произойдёт с говяжьим шашлыком, то я тебе и описать не берусь.

А знаешь ли ты, друг Рудаков, что происходит на даче с водкою? Самой, что ни на есть затрапезной дрянной водкою? Так сама собой бутылка из мутного фабричного стекла превращается на дачном воздухе в потный хрустальный графин, а сама та водка, которую ты даже в рот не взял, оказывается нектарином твоего сердца, альдегиды и масла, примеси и замеси растворяются в дачном воздухе, и душа твоя тает, вместе с водкой во рту, еле успевает растаять, когда тебе несут на отлёте шампур с шашлычной монистой?

— Я вспомнил, как ехать, — хмуро сказал Рудаков и скрылся по ту сторону бурового станка выяснять отношения с женой.

Извините, если кого обидел.

27 июня 2004

История про ночь накануне Ивана Купала (VI)

Жаркий московский день накатывался на нас тележным колесом. Стремительно высыхали ночные лужи, в переходах раскладывали ненужные вещи для их скорой продажи, а дворник, покачиваясь, думал — убрать куда-нибудь дохлого пса, или пусть он лежит в назидание окрестным жителям. Два прораба с русскими фамилиями, обозначенными тут же на плакате, в них плевался, открыв окно, пенсионер неизвестного имени. Молодая мать волокла за шкирку упитанную девочку. У банка столпилась очередь обманутых вкладчиков. Вкладчики обзывали друг друга и толкались портфелями. Рудаков шёл впереди морской походкой, дымя трубкой, как паровоз. Я трусил на месте тендера, а Гольденмауэр со своей спутницей замещали пассажирские вагоны.

— А с чего это нам на метро ехать? — крикнул Гольденмауэр нам в спину. — Пойдёмте через Промзону к станции.

— Зачем нам Промзона? Какая станция? — удивился Рудаков.

Меня тоже это сразу насторожило.

Гольденмауэр, однако, настаивал — к чему нам ехать на Курский вокзал, говорил он, на Курском вокзале много опасностей, с него уезжают в никуда, а если задержишься невзначай, то тебе такой алфавит покажут, что держись. Надо, говорил Лёня, идти через Промзону к станции, а там электричка повезёт нас через весь город, мимо реки и вокзалов — прямо туда, куда надо.

Мы с Рудаковым купили пива. Тут ведь такое дело — сразу надо пива купить, и хоть пить его невозможно, хоть это напиток пивной, облагороженный, бывший Буратино. Но тут ведь дело в том, что бы купить пива — а дальше всё пойдёт само собой, всё покатится, как тот самый день, как камень с горы, как сброшенная статуя вождя.

И мы с Рудаковым согласились идти через Промзону.

Гольденмауэр, однако, настаивал — к чему нам ехать на Курский вокзал, говорил он, на Курском вокзале много опасностей, с него уезжают в никуда, а если задержишься невзначай, то тебе такой алфавит покажут, что держись. Надо, говорил Лёня, идти через промзону к станции, а там электричка повезёт нас через весь город, мимо реки и вокзалов — прямо туда, куда надо.

Мы с Рудаковым купили пива. Тут ведь такое дело — сразу надо пива купить, и хоть пить его невозможно, хоть это напиток пивной, облагороженный, бывший Буратино. Но тут ведь дело в том, что бы купить пива — а дальше всё пойдёт само собой, всё покатится, как тот самый день, как камень с горы, как сброшенная статуя вождя.

И мы с Рудаковым согласились идти через Промзону.

Извините, если кого обидел.

28 июня 2004

История про ночь на Ивана Купалу (VIII)

…После этого ужаса мы даже не бежали, а как-то неслись, подпрыгивая, среди высокой травы и помойных куч.

Рудаков вдруг увидел рельсы. Рельсы, справедливо решили мы, это железная дорога, а железная дорога — это станция.

Мы замедлили ход и, неловко ступая, пошли по шпалам. Идти по шпалам, как известно неудобно — да тут ещё солнце начало палить, наше тёплое пиво куда-то пропало, день уже казался неудачным.

— Слышь, писатель, — сказал Рудаков. — А знаешь ли ты что такое Русский Путь?

— Ясен перец, — отвечал я. — Знаю. Русский Путь имеет ширину и длину. Длина его бесконечна, а ширина Русского Пути — одна тысяча пятьсот пятьдесят два миллиметра.

— Правильно, — посмотрел Рудаков на меня с уважением. — А знаешь почему? Так я тебе расскажу, пока мы тут как кролики по шпалам скачем. Вот слушай: подруливают, давным-давно, всякие олигархи к императору Николаю и говорят, давай, значит, железную дорогу проложим, туда-сюда кататься будем. Бумагами шелестят, все такие расфуфыренные, сами про себя уже бабло считают, прикидывают, складывают да вычитают.

Тут император их и спрашивает:

— А какой ширины дорогу делать будем?

Ну, те и хвастаются — побольше, значит, чем у французов-лягушатников да у немцев-колбасников. А про итальянцев-макаронников даже упоминать не приходится. Император и говорит:

— Да на хуй больше!

Так они и сделали.

Впечатлённый этой историей я начал вычитать и складывать. Хуй выходил небольшой, совсем небольшой. И я мучительно соображал, как это император прикладывал свой хуй к чертежам, или доверил на это дело хуй секретаря, или что там ещё у них случилось, Отчего, скажем, они не позвали в компанию фрейлин — тогда пропускная способность железных дорог бы у нас несколько увеличилась.

Но тут вмешался Гольденмауэр, который, как оказалось, всё внимательно слушал. Лёня сразу начал показывать свою образованность и надувать щёки. Дескать, Русский Путь это всего лишь пять футов ровно, и никаких особых и дополнительных хуёв тут не предусмотрено.

— Ишь, га-а-ндон, — прошипел Рудаков еле слышно. И мы пошли дальше в молчании. Из-за поворота действительно показалась станция, обнесённая высоким забором от безбилетных пассажиров. Рудаков тут же нашёл в этом заборе дырку. Мы, тяжело дыша как жабы перед дождём, пролезли сквозь неё на платформу — прямо в трубный глас подходящей электрички.

Извините, если кого обидел.

06 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (IX)

Мы впали в вагон, называемый «моторным» — это вагон, который дрожит дорожной страстью, дребезжит путевым дребезгом. Сядешь в такой вагон — разладишь навеки целлюлит, привалишься щекой к окну — жена дома решит, что попал в драку.

Гольденмауэр что-то тихо говорил своей спутнице, Рудаков спал, а я тупо глядел в окно. Бескрайние дачные просторы раскрывались передо мной. Домики летние и дома зимние, сараи под линиями электропередач, гаражные кучи, садовые свалки — всё это было намешано, сдобрено навозом, мусором, пыльной травой и тепличными помидорами. Всюду за окном нашего зелёного вагона была жизнь — как на картине художника Ярошенко.

Я вспомнил, как ехал так же, как сейчас, тоже ехал на чужой праздник и на чужую дачу, ехал долго — и всё среди каких-то пыльных полей.

Чтобы экономить силы и время, я сошлюсь на то, что, собственно, вспоминал.

Извините, если кого обидел.

06 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (X)

Но чья-то безжалостная рука начала отнимать у меня стакан.

Оказалось, что я давно сплю, а Гольденмауэр трясёт нас с Рудаковым, схватив нас обоих за запястья. Мы вывалились, крутя головами на перрон.

— Чё это? Чё? — непонимающе бормотал Рудаков.

— Приехали, — требовательно сказал Гольденмауэр. — Дорогу показывай.

— Какая дорога? Где? — продолжал Рудаков кобениться. — Может тебе пять футов твои показать?

Потом, правда, огляделся и недоумённо произнёс:

— А где это мы? Ничего не понимаю.

— Приехали куда надо. Это ж Бубенцово.

На здании вокзала действительно было написано «Бубенцово», но ясности это не внесло.

— А зачем нам Бубенцово? — вежливо спросил Рудаков.

— Мы ж на дачу едем.

— Может мы куда-то и едем, да только причём тут это Бубенцово-Зажопино? Позвольте спросить? А? — Рудаков ещё добавил в голос вежливости.

Мы с мосластой развели их и задумались. Никто не помнил, куда нам нужно, и, собственно, даже какая нам нужна железнодорожная ветка. Спроси нас кто про ветку — мы бы не ответили. А сами мы были как железнодорожное дерево, пропитаны зноем, как шпала креозотом, или там бишофитом каким. Отступать, впрочем, не хотелось — куда там отступать.

— А пойдём, пива купим? — вдруг сказала мосластая.

Я её тут же зауважал. Даже не могу сказать, как я её зауважал.

Мы подошли к стеклянному магазину и запустили туда Рудакова с мосластой. Они пробыли внутри полгода и тут же выкатились оттуда с десятью пакетами. В зубах у Рудакова был зажат холодный чебурек.

Надо было глотнуть противного тёплого пива, а потом решительно признаться друг другу в том, что мы не знаем что делать.

Спас всех, как всегда, я. Увидев знакомую фигуру на площади у автобусов, я завопил:

— Ва-аня!

Знакомая фигура согнулась вдвое, и из-за неё выпали удочки.

Рудаков ловко свистнул по-разбойничьи, и из человека выпал и покатился зелёный круглый предмет, похожий на мусорную урну.

Фигура повернулась к нам. Это был Ваня Синдерюшкин собственной персоной.

Извините, если кого обидел.

07 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XI)

— Да, влетели вы, точно. — Синдерюшкин сел на мусорную урну, оказавшуюся рыбохранилищем, а по совместительству — стулом. — Вам возвращаться надо, а завтра поедете. С Курского. Или там с какого надо. тут есть, конечно, окружной путь, но как всякий путь окруженца он представляет собой глухие окольные тропы. Так, впрочем, можно и до Тихого океана дойти.

— Слушай, а поедем с нами? — предложил Гольденмауэр, которому, понятное дело, терять было нечего.

— С ва-ами-ии… — Синдерюшкин задумался, но все поняли, что его рыболовный лёд непрочен и скоро тронется.

— Точно-точно, — вмешался Рудаков. — Шашлыки, водка.

— Ну, водкой меня не купишь — вон у меня целый ящик водки.

Мы с уважением посмотрели на зелёную дюралевую урну, которую он называл ящиком.

— Что-то в этом есть римское и имперское, — заметил образованный Гольденмауэр. — Урна, прах, сыграть в ящик. Водка, как напиток для тризны…

Но его никто не слушал.

— Ладно, — махнул рукой Синдерюшкин. — ничего не надо. Пойдём, тут надо на автобусе проехать, а дальше пойдём пешком через мезонную фабрику.

Извините, если кого обидел.

07 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XII)

Автобус оказался старым пердуном, что чадил чёрным, сверкал в полях жёлтым, а сидеть нужно было на облезлом. Мы сгрудились на задней площадке — звенело пиво, бился о потолок кондуктор предположительно женского полу, орала и дрыгалась как вербный плясун, кошка в клетке. Мы простились — кажется на век — с асфальтом и автобус принялся прыгать, как чёрт. Чёрт, черт, как он прыгал! Мы прыгали в нём как горох в супе, или зёрна в ступе — улюлюкая и клацая зубами. Дачница, стоявшая рядом била стеклярусным ожерельем Рудакова по носу. Кормящая мать, не отнимая младенца от одной груди, другой лупила Гольденмауэра по щекам. Синдерюшкин же уселся на свой ящик-седуху и перестал обращать внимание на окружающих. Только его удочки били нас по лицам, отсчитывая ухабы.

Только два молодых человека, очевидно ботаника, вели между собой неспешный разговор:

— Я наверняка знаю травы, лучше любого быка и коровы, однако ж, я их не ем, — говорил один.

— Но быки и коровы не познали травы так, как познали её мы. — продолжал тему другой.

— Я учил травы по монографии Клопштока, но познал их недостаточно. Всякий знахарь познал траву лучше меня. Но чует ли знахарь траву? — снова вступал первый.

— Что Клопшток? Он не волшебник. Вряд ли Клопшток выйдет в ночь полнолуния за папоротником, нужен ли Клопштоку папоротник?

— Может Клопштоку и не нужен папоротник, но он ему желанен?

— Нет, Клопшток часть той стальной машины, где дышит интеграл, ему невозможно познать папоротник. Но мы превзошли его — благодаря…

Но тут оба спорщика воровато оглянулись и, прекратили разговор.

Тут же их скрыла чья-то парусиновая спина, и больше я их не видел.

Понемногу благостность снизошла на нас — вокруг блистали малахитом и яхонтом поля, кучерявились облака, летел мимо шмель.

Всё было правильно, и дорога сама вела нас к цели.

Однако наш провожатый друг поскучнел. Что-то его насторожило.

Извините, если кого обидел.

08 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XIII)

Итак, оба спорщика воровато оглянулись и, прекратили разговор.

Тут же их скрыла чья-то парусиновая спина, и больше я их не видел.

Понемногу благостность снизошла на нас — вокруг блистали малахитом и яхонтом поля, кучерявились облака, летел мимо шмель.

Всё было правильно, и дорога сама вела нас к цели.

Однако наш провожатый друг поскучнел. Что-то его насторожило.

— А нас там точно ждут? — затревожился Синдерюшкин. — А то, конечно лето сейчас, но ехать на чужие дачи просто так — врагу не пожелаешь.

Рудаков тут же спросил, при чём тут лето.

— Ну летом-то всегда живым уйдёшь, природа примет. А зимой другое дело…

И Синдерюшкин рассказал нам свою историю.

— Пригласили меня на дачу, — набив трубку, начал он. — Айда, говорят, новые мормышки опробуем. Ну, думаю, известное это дело. Мормышки… Они коловорот не тем концом держат. Ясно же — водку пить будем. Собрался всё же, да поехал.

Извините, если кого обидел.

08 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XIV)

— И вот, продолжал Синдерюшкин, — передо мной дачная местность, мясные угли на шампурах, водки выпили, до мормышек, понятно, руки не дошли.

Дача хорошая, богатая и благоустроенная. Дело к ночи, а я, старый да тёртый, рыболовный спальничек с собой прихватил. Собираюсь укладываться на фоне общего пляса и лобзания, но тут ко мне в комнату заходит девушка ростом в сто тридцать пятую статью Уголовного Кодекса и говорит:

— Я, — говорит, — знаю вас давным-давно, вы лучший друг моих родителей, и должна сказать вам следующее: я с детства вас хочу.

Ну, ломаться в протвинь! Мне нужен труп, я выбрал вас — до скорой встречи. Фантомас. Ну, говорю, понятное дело, что здоровье на фронте с афганскими басмачами потерял, обрезан по самые помидоры, и прочие дела. Девочка-то вышла — но вместо неё зашла хозяйка и говорит. Сурово так говорит, напряжённо:

— Ну и свинья же ты, Ваня. Ты зачем на дачу приехал?

Я ушёл в глухую несознанку и говорю:

— Да вот, блин, туда-сюда, мормышки припас…

— Ты мне тут не увиливай. Почему девушку обидел? Видишь все тут по парам.

Нашёлся я, взял эту мужнюю жену за руки и бормочу:

— Ну, ты же умная интересная женщина, зачем мы ведем этот бестолковый разговор.

Тут хозяйка вдруг говорит:

— Ну да, я понимаю, что ты приехал сюда не ради неё, а ради меня… Что тебе малолетки?!

Во, блин, думаю, погнали наши городских. Из огня да в полымя. И начинается вокруг меня такой фильм «Сияние». Кругом снег, мороз, а я как Джек Николсон, сумасшедший писатель со страшной бабой в ванне. Но тут хозяйка, пошла танцевать со своим прямоходящим мужем, да и вывихнула себе колено.

Тут я и разошелся.

— Стоять-бояться! — кричу. — Сосульку хватай, к колену прикладывай! А ты в город готовься ехать за подмогой…

Всех разогнал, всех спас и победил.

Одно плохо — спать всё равно не выходит. Тут девочка-центнер храпит как слон, тут ебутся, извините за это простонародное выражение, и пыхтят в ухо так, будто в сам ты уже в свальном грехе участвуешь. Стоишь на этой ночной стахановской вахте. При всём этом увечная жена не может найти сочувствия со стороны пьяного супруга и бьёт им в стену. Ему-то что, он спать продолжает, а за стенкой-то я лежу.

Плюнул я и пошёл гулять мимо черноты заборов. Снег пушистый, с неба свет струится — хорошо по чужим дачам ездить, да на воле лучше.

Да и подлёдный лов — не дачное дело-то. Не дачное.

Мы недолго сочувствовали нашему товарищу, потому что брякнули стёкла, лязгнуло что-то под рифлёным полом, а сбоку высунись свиные рыла.

— Мезонная фабрика, — сказали рыла. — Кому сходить?

Нам, это нам было сходить.

Извините, если кого обидел.

09 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XV)

Перед нами встал высокий бетонный забор. Сверху на нём была наверчена колючая проволока, вдалеке торчала наблюдательная вышка. На вышке, правда, никого не было — зато на заборе, красивыми буквами под трафарет, было выведено: «Стой, стреляют без предупреждения».

Гольденмауэр побледнел — видимо ему вспомнилось что-то из прошлого. Рудаков почесал затылок, а я просто вздохнул.

— Ничего-ничего, тут всё завсегда понятно, ободрил нас Синдерюшкин и одновременно ещё больше запутал. Он повёл нас мимо стены по тропинке. Через пять минут обнаружилось, что стена обрушена и огромные бетонные плиты лежат плашмя по обе стороны от периметра. Пока никто не стрелял — но тут ведь такое дело — как стрельнут, так поздно, а предупреждать нас не собирались. Дорога вела нас вдоль гигантских ёлок, травы по грудь и грибов, взятых напрокат из сказки одного британского педофила.

Внезапно ёлки расступились, и мы увидели огромный — до горизонта — пруд с чёрной водою.

Синдерюшкин подобрал камешек и кинул им в водную поверхность. Камешек не сделал ни одного блинчика, и, не булькнув, ушёл в глубину. Было такое впечатление, что Синдирюшкин швыряется камнями в магическое чёрное зеркало. Пруд сожрал ещё пару камней, прежде чем Синдерюшкин повернулся к нам и сказал:

— Это физический пруд. Хуй знает, что это такое, но тут така-а-я рыба. Я вам даже отказываюсь говорить, какая тут рыба. Тут удочку кинешь И та-а-акое поймаешь, что держите меня семеро. Правда я кота начал кормить и некоторая неприятность вышла.

— Сдох? — подала голос мосластая, которая до этого долго молчала.

— Почему сдох? Ушёл. Ему неловко стало среди нас — мы не могли разговор поддержать. А тут я бы поселился — кролей, скажем, разводить можно. Интересно, какие тут кроли вырастут…

Было тихо и пустынно, жара не спадала, над прудом дрожало разноцветное марево.

Извините, если кого обидел.

09 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XVI)

Было тихо и пустынно, жара не спадала, над прудом дрожало разноцветное марево.

Вдруг из кустов, мягко шурша шинами о камушки, выехал автомобиль селёдочного цвета. Из него, загребая руками, выпал щуплый человечек в белом костюме. Щуплый стал раздеваться, и скоро подошёл к чёрной воде в одних трусах.

— Эй, — крикнул Рудаков, — Брат!

— А? — человечек был явно недоволен, что его оторвали.

— А я говорю — цепь-то сыми, утонешь ведь, — ещё раз крикнул Рудаков.

Щуплый посмотрел на него недобро и ступил в воду.

— Ну, всё, со знаменитым прудом вы уже познакомились, — оторвал нас от картины купания Синдерюшкин. — Пойдёмте дальше.

И мы пошли — чего, спрашивается, смотреть. Действительно.

— Вона, гляди. — Синдерюшкин показал на длинное здание. — Мезонная фабрика и есть.

Здание было не просто длинным, а неизвестной длины. На обширной, залитой белым бетоном площади перед ним стояла статуя неизвестного человека без головы. Настоящий бюст — успел подумать я. Уцелевшие стёкла сверкали на солнце. А вот в башнях регулирующих устройств все они были выбиты.

Мы пошли вдоль стены, и шли в этом направлении долго, так долго, что оба конца мезонной фабрики потерялись в чаще дальних лесов. Вдруг рядом, из провала в стене, из царства оплавленной и искорёженной арматуры вышли мужик с бабой, взявшись за руки. В свободной руке мужик держал поводок, на котором прыгал гигантский кролик.

Кролик чуть не сбивал мужика с ног, но женщина помогала ему, и вот они прошли мимо нас молча, прошли ни слова не говоря, прошли, будто набравши воды в рот. Даже не поздоровавшись.

Да и мы продолжили свой путь.

— Слушай, а что это в пруду-то было? — спросил я Синдерюшкина как бы между прочим.

Он почесался и сказал: — Наверное, протоматерия. Разное говорят. Но рыба это место любит.

Гольденмауэр опять вмешался: — Точно, протоматерия. Это всё неквантовая протоматерия прёт. Потом протоматерия самопроизвольно квантуется — во-первых, на частицы и античастицы, во-вторых, на электромагнитные поля. Так вот, та часть протоматерии, которая не успела проквантоваться, может вступать во взаимодействие с ядрами и электронами окружающей среды. Так, возможно, возник этот чёрный пруд, вернее, то, что нам кажется водой в нём. Эта протоматерия должна проникать всюду, для неё нет преград, и она воздействует на всё-всё. Я, наверное, не очень ясно объясняю?

— Да откровенно говоря, ни хера я не понял, — подытожил Рудаков.

Извините, если кого обидел.

10 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XVII)

Наконец показались ворота. Перед ними стоял старый бронетранспортёр, обросший мочалой и торчала покосившаяся будочка охраны.

На потрескавшейся асфальтовой дороге стояли два часовых. Чтобы всех нас приняли за секретных физиков, Гольденмауэр начал громко кричать Рудакову в ухо:

— Знаете, коллега, я всё-таки придерживаюсь кварковой модели адронов! Адронов-кончалонов! Вы согласны!? Да?

Рудаков пучил глаза, а Синдерюшкин отмахивался удочками.

Часовые с ужасом смотрели на нас, а правый мелко-мелко крестился, пока Лёня громко не крикнул на него, что, дескать, руку отрежет за непочтение к материализму.

За воротами снова была ветка железной дороги.

— Вы что не знаете, — сказал Синдерюшкин, — что вокруг нашего города было несколько колец обороны? Для них специальные дороги придуманы — и по сей день в лес куда зайдёшь — там дорога какая есть. Бетонная штуковина с дверью, или, на худой конец — гипсовые пионеры. Вот придумали Первую особую армию ПВО, понаставили ракет по лесам — сотнями, наделали всяко разных электронных ушей, причём ещё при Усатом, и как-то всё это в природе осталось — под кустами и деревьями. Только всё мочалой, конечно, обросло. Без мочалы-то никуда.

Тут одна из дорог-то и есть — мы прямо к Евсюкову по ней доедем. Прямо отсюда. Только поезда подождать надо.

Прямо отсюда. Только поезда подождать надо.

— А станция-то где, спросил недоверчивый Гольденмауэр.

— А зачем тебе станция? Билеты брать? — резонно спросил Рудаков и лёг под кустом, раскинув руки.

Синдерюшкин свернул козью ножку, больше похожую на фунтик с семечками, и улыбнулся.

— Хорошие тут места. Я бы поселился тут — кролей бы разводил. Впрочем, кроли-то гордые животные. Я вот жил в Литве, кролей разводил. Там, знаете, настоящие кролики-националисты были, лесные братья.

Извините, если кого обидел.

10 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XVII)

Синдерюшкин замолчал и затянулся козьей ножкой, и мы поняли, что настал час поучительной истории.

И он рассказал нам историю про литовского кролика.

Итак, жил на свете один кролик. Это был толстый упитанный Кролик. Кролик был по национальности литовцем. Так, по рождению, а не потому, что его предки жили там до 1939 года. Весил литовский кролик полцентнера. За день этот Кролик съедал мешок травы.

Но пришла пора, одинаково печальная для всех пушных и непушных зверей. Пришла пора его самого съесть. Надо сказать, что Кролик — не кабан, его не режут, а бьют по носу. Сильно бьют кроликов по носу, и оттого жизнь их истончается.

Это очень неприятное обстоятельство в их жизни, как ни печально мне это грустно рассказывать. И тогда мне было тоже очень грустно, переживал я, хотя был уже не совсем мальчик.

В ночь перед казнью проделал дырку в загоне и бежал. Его пытались остановить, но он бросился на хозяина, белорусского человека, оккупанта, последовательно проводившего геноцид литовских кроликов. Он бросился на него и стукнул врага головой в нос. Потом он полз как солдат-пластун, он прижимал уши и поводил носом как сапёр, потом он бежал, подкидывая задик как трофейщик, и, наконец, нёсся, как иные, кавалерийские скаковые кролики.

Никто его с тех пор не видел.

И с тех пор по городам и весям ходит беглый Кролик. Он проходит, невидимый, через границы, он говорит со своими братьями, и другие кролики присылают ему ходоков. Такие дела.

Тут странной притче Синдерюшкина пришёл конец, но одновременно за кустами завыло и заскрежетало. Приближалось что-то огромное и страшное — но когда оно вынырнуло на поляну, оказалось, что это поезд из двух вагонов.

Извините, если кого обидел.

10 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XVIII)

Вагоны были совершенно обычные, но только очень старые и скрипучие. Я представил себе мир особых существ, существ вагонных, похожий на мир домовых. Мне от этого стало дурно, но рассказывать я ничего никому не стал — тем более Гольденмауэр сам начал говорить.

— Всё-таки, Ваня, — сказал он, обращаясь к Синдерюшкину — всё-таки не понимаю я твоего чувства к кроликам. Я кроликов боюсь. Они загадочные и непонятные. Вот гляди — сейчас всё смешалось — ирландский католик совсем не то, что бразильский, а американский — не то, что немецкий. Не говоря уже о протестантах. Всё действительно смешалось как гоголь-моголь в доме Облонских. И повсюду эти кролики — вот жил я как-то в иностранном городе К., и там под Пасху, всегда обнаруживалось много чего загадочного. Вот, например, история с кроличьими яйцами. Сколько и где я не жил, но никто мне не сумел объяснить, почему символом Пасхи во всей Европе является заяц с яйцами. То есть не в том дело, что заяц не кастрат, а в том, что он яйца либо несёт в котомке, либо среди них, яиц, этот заяц радостно лапами разводит. А сидят эти уроды по витринам, и яйца лежат у их ног или лап, будто бракованные пушечные ядра…

Сидят эти шоколадные, кремовые, плюшевые и глиняные зайцы с шоколадными, кремовыми, плюшевыми и глиняными расписными яйцами — и никто не может мне объяснить этого причудливого сочетания.

— Зайцы рифмуются с яйцами — жалобно сказал я.

— Только в русском языке, — мгновенно отреагировал Гольденмауэр. — А с другими символами как-то проще. С вербами (как, кстати, и с ёлками) понятно — климат.

А вот яйца с зайцами… Плодятся эти зайцы как кролики по весне, недаром они размножались под радостным посвящением Venus. Все кролики носятся туда-сюда со своими и чужими яйцами.

Мария Магдалина, что принесла императору Тиберию округлый плод птицеводства, услышала в ответ, что, скорее белое станет красным, чем он поверит в воскрешение из мёртвых. Налилось куриное яйцо кровью, и всё заверте…

Извините, если кого обидел.

10 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XIX)

Гольденмауэр нас изрядно напугал. Мы не обратили внимания на кондуктора, даже если это и был кондуктор. Мы не испугались человека, что вёз, прижимая к груди огромный могильный крест. Крест был сварной, из стального уголка, крашеный противной серебряной краской — но что нам было до него, когда придут кроли-кастраты, и всем трындец. Мы не обратили даже внимание на двух дачников, на головах у которых были пасечные шляпы с опущенными пчелиными сетками.

— Да уж завсегда кровью-то нальётся, — сказал бывалый Рудаков.

— Не перебивай, — шикнул на него Синдерюшкин.

— Итак, — продолжал Гольденмауэр свою пафосную речь, сам не заметив, как встал и вышел в проход между сиденьями. Замахали кисточками миллионы лакировщиков действительности, замигали светофорами нерождённые цыплята. Всё это понятно по отдельности, но сочетание суетливых ушастых грызунов, что катят перед собой эти разноцветные символы, будто жуки-навозники, меня пугает.

Всё-таки, всё это не дураки придумали. Вовсе нет.

Всё это возвестие какого-то масонского заговора, а размер и форма яиц — тайные знаки. А уж когда настанет Пасха, в которую на углу Durinerstrasse заяц будет сидеть без яиц — нам всем кранты. Это говорю вам я — в вечер накануне Ивана Купалы, в особое время года.

И уж тогда — туши свет, сливай воду.

И с радостью мы поспешили к выходу, лишь только Синдерюшкин махнул нам рукой. Только пассажир, спавший в обнимку с могильным крестом, поднял голову и подмигнул нам.

Когда мы спрыгнули с подножки, закат уже был окрашен — так, будто в облаках невидимые повара мешали кетчуп с майонезом.

Утих дальний звук поезда. Чувствовалось, что по этой заброшенной ветке поезда ходили редко. Рельсы лежали ржавые, и сквозь них проросла густая мёртвая трава. Побрели мы дальше.

— Что я, волк, что ли — сказал Рудаков, вспомнив наши утренние разговоры.

И тут же кто-то завыл за лесом.

Извините, если кого обидел.

11 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XX)

— Да уж, — ты не волк, пожалуй, — успокоил его Синдерюшкин. — По крайней мере, пока.

Пришлось снова идти по шпалам.

— Ну, ты, профессор, — сказал мстительный Рудаков, — а вот скажи, отчего такое расстояние между шпалами?

Мы-то конечно, знали, что это расстояние выбрано специально, чтобы такие лоботрясы как мы, не ходили по шпалам, и не подвергали свою жизнь опасности, а тащились вдали от поездов — в глухой траве под откосом.

— А по двести шпал на километр — вот и вся формула, — ответил Гольденмауэр хмуро.

— Тьфу, — плюнул Рудаков точно в рельсу. — Никакого понимания в человеке нету. Чистый немец.

Вдруг все остановились. Рудаков ткнулся в спину Синдерюшкина, я — в спину Рудакова, а Гольденмауэр со своей спутницей вовсе сбили нас с ног.

— Ну, дальше я не знаю. — Синдерюшкин снова уселся на свою рыболовную урну и закурил. — Теперь ваше слово, товарищ Маузер. То есть, Рудаков. Ты, друг, кстати, помнишь, как идти?

— Чего ж не помнить, — ответил Рудаков, но как-то без желаемой нами твёрдости в голосе. — Сначала до соснового леса, потом мимо кладбища — к развилке. А там близко. Там, на повороте стоит колёсный трактор. Налево повернём по дороге — там и будет Заманихино.

Извините, если кого обидел.

11 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXI)

Мы спустились с насыпи и двинулись среди высокой травы по низине. С откоса на нас лился туман — там за день, видно, была наварена целая кастрюля этого тумана.

Шуршали хвощи, какие-то зонтичные и трубчатые окружали нас.

— Самое время сбора трав, — сказал мне в спину Гольденмауэр, собственно, ни к кому не обращаясь. — Самое время папорть искать. Ибо сказано: «Есть трава чёрная папорть; растёт в лесах около болот, в мокрых мессах, в лугах, ростом в аршин и выше стебель, а на стебле маленькие листочки, и с испода большие листы. А цветёт она накануне Иванова дня в полночь. Тот цвет, очень надобен, если кто хочет богатым и мудрым быть. А брать тот цвет не просто — с надобностями, и, очертясь кругом говорить: «Талан Божий, сё суд твой, да воскреснет Бог!».

Нехорошо он это сказал, как зомби, прямо какой. Так в иностранных фильмах говорят чревовещатели.

Я был благодарен мосластой, которая, видимо ткнула Лёню кулаком в бок, и он заткнулся.

Извините, если кого обидел.

12 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXII)

Травы вокруг было много, трава окружала нас, и я сам с ужасом понял, что неведомы йголос нашёптывает мне — бери траву золотуху, бери. ой, ростёт золотуха на борах да на Раменских местах, листиками в пядь, не дать, ни взять, а суровца не бери, не бери, не ищи его при водах, береги природу, а возьми-ка шам, что листочки язычком, как в капусте с чесноком. Ой да плакун-трава ворожейная, а вот адамова голова, что власти полова, а вот тебе девясил, что на любовь пригласил. Эй, позырь — разрыв-трава, что замкам потрава, воровская слава. Или тут, за бугорком — ревака, что спасёт в море во всяком. Земля мати, шептали голоса, благослови мя травы братии, и трава мне мати!

— Но, — и тут в ухо мне, никчемному человеку, старшему лесопильщику, да ещё и бывшему, кто-то забормотал: — тебе-то другое, не коланхоэ, не карлик-мандрагора, найдёшь ты споро, свой клад и будешь радд — коли отличишь вещее слово, выйдя как работник на субботник — папортник или папоротник?

— Тут мои спутники начали ругаться, и наваждение рассеялось. Мы долго шли в этом травном лесу, среди тумана, мы не заметили, как снова упёрлись в насыпь. Тут и сам Рудаков удивился.

Извините, если кого обидел.

12 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXIII)

— Что за чертовщина, я помню, тут проход должен быть.

Проход нашёлся. Чёрный провал, видный только вблизи вёл как раз под насыпь.

— Да, труба, — веско высказался Синдерюшкин. В любом из смыслов он был прав. Правильно, значит, по-рабочему, осветил положение.

Но делать было нечего, и мы, вслед за Рудаковым ступили в черноту.

С бетонного потолка рушились вниз огромные капли. Шаги отдавались гулко, было темно и неприятно, и вообще место напоминало унылый подземный переход на окраине, где сейчас вот выйдут из-за угла и безнадёжно спросят спички или зажигалку.

Мы шли молча, перестав обходить лужи на полу. В углах подозрительно чавкало. Мы пыхтели, и пыхтение множилось, отражаясь от стен. Пыхтение наше усиливалось в трубе и казалось, что нас уже в два раза больше.

Мы лезли по этой трубе, стукаясь макушками и плечами, и я всерьёз начал бояться, что сейчас под ногами обнаружатся незамеченные рельсы секретного метро, загугукает что-то, заревёт, ударит светом и навстречу нам явится поезд какого-нибудь секретного метро, приписанного к обороне столицы.

Скоро нам стало казаться, что труба давно изогнулась и ведёт вдоль железной дороги, а не поперёк.

Но внезапно стены расступились, и Рудаков, а вслед за ним, и остальные оказались в сумеречном лесу.

Мы оглянулись на железнодорожную насыпь. Огромной горой она возвышалась над нами, закрывая небо. Звёзд уже было видно.

Дорога поднималась выше, круто забирая в сторону. Я предложил отдохнуть, но Рудаков как-то странно посмотрел на меня.

— Давайте пойдём лучше. Тут странное место — тут дождь никогда не идёт.

— То есть как? — Гольденмауэр не поверил.

— А вот так. Не идёт, и всё. Везде дождь, а тут — нету. Да и вообще неласковое место, кладбище к тому же.

Дорога начала спускаться вниз — к речке. У речки вспыхивали огоньки папирос — я понял, что если нас не спросят прикурить, то явно потребуют десять копеек.

Извините, если кого обидел.

13 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXIV)

…Речка приблизилась, и мы поняли, что не сигареты мы видели издалека. Это по речке плыли венки со свечками. Их было немного — четыре или пять, но каждый венок плыл по-своему, один кружился, другой шёл галсами, третий выполнял поворот «все вдруг».

— Ну и дела, — сказал Синдерюшкин. — Не стал бы я в такой речке рыбу ловить.

Это, ясное дело, была для него крайняя оценка водоёма.

Порядком умывшись росой, мы двинулись вдоль речки — венки куда-то подевались, да и честно говоря, не красили они здешних мест.

Снова кто-то натянул на тропу туманное одеяло. Мы вступили в него решительно и самоотверженно, как в партию. Вдруг кто-то дунул нам в затылок — обернулись — никого. Только ухнуло, пробежалось рядом, протопало невидимыми ножками. Задышало да и сгинуло.

— Ты хто?.. — спросили мы нетвёрдым голосом. Все спросили, хором — кроме Синдерюшкина.

— Это Лесной Косолапый Кот, — серьёзно сказал Синдерюшкин.

Тогда Рудаков вытащил невесть откуда взявшуюся куриную ногу и швырнул в пространство. Нога исчезла, но и в затылок нам больше никто не дул. Только вывалился из-за леса огромный самолёт и прошёл над нами, задевая брюхом верхушки деревьев.

Там, где посуше, в подлеске росло множество ягод — огромные земляничины катились в стороны. Штанины от них обагрились — есть земляничины было страшно, да никому и не пришло это в голову. Трава светилась под ногами от светляков. Но и светляки казались нам какими-то монстрами.

Туман стянуло с дороги, и мы вышли к мостику.

У мостика сидела девушка.

Извините, если кого обидел.

13 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXV)

….Итак, у мостика сидела девушка.

Сначала мы решили, что она голая — ан нет, было на ней какое-то платье — из тех что светятся фиолетовым светом в разных ночных клубах. Рядом сидели два человека в шляпах с пчелиными сетками. Где-то я их видел, но не помнил, где.

Да и это стало неважно, потому что девушка запела:

Мы прибавили шагу, чтобы пройти странной троицы как можно быстрее. Понятно, что именно они и пускали по реке водоплавающие свечи. Но только мы поравнялись с этими ночными людьми, как они запели все вместе — тихо, но как-то довольно злобно:

Ещё что кому до нас, Когда праздничек у нас! Завтра праздничек у нас — Иванов день! Уж как все люди капустку Заламывали, Уж как я ли молода, В огороде была. Уж как я за кочан, а кочан закричал, Уж как я кочан ломить, А кочан в борозду валить: «Хоть бороздушка узенька — Уляжемся! Хоть и ночушка маленька — Понаебаемся!».

Последние стихи они подхватили задорно, и под конец все трое неприлично хрюкнули. Я, проходя мимо, заглянул в лицо девушке и отшатнулся. Лет ей было, наверное, девяносто — морщины покрывали щёки, на лбу была бородавка, нос торчал крючком — но что всего удивительнее, весь он, от одной ноздри до другой, был покрыт многочисленными кольцами пирсинга.

Извините, если кого обидел.

13 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXVI)

— А красивая баба, да? — сказал мне шёпотом Рудаков, когда мы отошли подальше. Я выпучил глаза и посмотрел на него с ужасом.

— Только странно, что они без костра сидят, — гнул своё Синдерюшкин. — Сварили б чего, пожарили — а то сели три мужика у речки, без баб… Поди, без закуски глушат.

Я глянул в сторону Гольдемауэра, но тот ничего не говорил, а смотрел в сторону кладбища.

Кладбище расположилось на холме — оттого казалось, что могилы сыплются вниз по склону. Действительно, недоброе это было место. Дверцы в оградках поскрипывали — открывались и закрывались сами. Окрест разносились крики птиц — скорбные и протяжные.

— Улю! Улю! — кричала неизвестная птица.

— Лю-лю! — отвечала ей другая.

Но что всего неприятнее, в сгущающихся сумерках это место казалось освещённым, будто на крестах кто-то приделал фонари.

— Ничего страшного, — попытался успокоить нас Гольденмауэр. — Это фосфор.

— К-к-акой фосфор? — переспросил Синдерюшкин. — Из рыбы?

— Ну и из рыбы тоже… Тут почва сухая, перед грозой фосфор светится. — Гольденмауэру было явно не по себе, но он был стойким бойцом на фронте борьбы с мистикой. Отого он делал вид, что его не пугает этот странный утренний свет без теней.

— В людях есть фосфор, а теперь он в землю перешёл, вот она и светится.

— Тьфу, пропасть! Естествоиспытатели природы, блин! — Рудакова этот разговор разозлил. — Мы опыты химические будем проводить, или что? Пошли!

Тропинка повела нас через космическую помойку, на которой, кроме нескольких ржавых автомобилей лежали странные предметы, судя по всему — негодные баллистические ракеты. Какими милыми показались нам обёртки от конфет, полиэтиленовые пакеты и ржавое железо — такого словами передать невозможно. А уж человечий запах, хоть и расставшийся с телом — что может быть роднее русскому человеку. Да, мы знаем преимущества жареного говна над пареным, мы знаем терпкий вкус южного говна и хрустящий лёд северного. Мы понимаем толк в пряных запахах осеннего и буйство молодого весеннего говна, мы разбираемся в зное летнего говна и в стылом зимнем. Мы знаем коричное и перичное еврейское говно, русскую смесь с опилками, фальшивый пластик китайского говна, радостную уверенность в себе американского, искромётную сущность французского, колбасную суть говна германского. Именно поэтому мы и понимаем друг друга. Нам присущ вкус к жизни. Да.

От этой мысли я даже прослезился, и на всякий случай обнял Рудакова. Чтобы не потеряться.

Жизнь теперь казалась прекрасной и удивительной, небо над нами оказалось снова набито звёздами, а ночь была нежна, и образованный Гольденмауэр раз пять сослался на Френсиса Скотта Фицджеральда.

Извините, если кого обидел.

14 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXVII)

— Да, дела… — сказал Синдерюшкин, ощупывая то, что осталось от удочек. — Странные тут места, без поклёвки. Хотя я другие видел, так там вообще…

Вот, например, есть у меня дружок, специалист по донкам — он как-то поехал на озёра, заплутал и уже в темноте у какого-то мостика остановился. Смотрит, а там кролик сидит — огромный, жирный. Ну, думает, привезу жене кроля вместо рыбы — тоже хорошо.

Кроль с места и не сходит, дружок мой быстро его поймал — как барана. Посадил на сиденье с собой рядом, только тронулся, а кролик рот раскрыл и блеять начал: «Бя-я-яша, бя-я-яша», говорит. Тьфу!

— И что,

— с интересом спросил я.

— Дрянь кролик, жёсткий. Видно какой-то химией питался. Никому не понравилось.

— Да ладно с ними, с кроликами! Пока не дошли до места, нечего о еде говорить

. — Рудаков был недоволен. –

С другой стороны, наверное, надо искупаться. В Ивана Купалу надо купаться, а то — что ж? Почему не купаться, а? Говорят вода особая этой ночью.

— А я всё-таки не верю в чудеса.

— Гольденмауэр не мог не показать своей непреклонности.

Извините, если кого обидел.

15 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXVIII)

Итак, Гольденмауэр не мог не показать своей непреклонности. — Ничего особенного не происходит, а все как-то приуныли.

Вода… Чудеса… Не верю — вот и всё.

— А кто верит? Это ж не чудеса, а срам один! — Синдерюшкин встал, будто старец-пророк, и стукнул в землю удилищем. — Срам! А как заповедовал нам игумен Памфил, «Егда бо придет самый праздник Рождество Предотечево, тогда во святую ту нощь мало не весь град возмятется, и в седах возбесятца в бубны и сопели и гудением струнным, и всякими неподобными мгранми сотонинскими, плесканием и плясанием, женам же и девам и главами киванием и устнами их неприязен клич, все скверные бесовские песни, и хрептом их вихляния, и ногам их скакания и топтаниа, ту есть мужем и отрокам великое падение, ту есть на женско и девичье шептание блудное им воззрение, тако есть и женам мужатым осквернение и девам растлениа».

Мы с Рудаковым хором сказали: «Аминь!».

Мы сказали это не сговариваясь, просто это как-то так получилось — совершенно непонятно от чего. И непонятно было, откуда у Синдерюшкина взялся этот пафос. Откуда взялась эта речь, напоминавшая больше не обличение, а тост и программу действий. И отчего, наконец, он ничего не сказал про рыб?

Извините, если кого обидел.

15 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXIX)

— Слушай, — пихнули мы в бок Гольденмауэра, забыв прежнее наше к нему недоверие. — Слушай, а всё-таки, когда эти страсти-мордасти творятся? Ведь календарь перенесли, большевики у господа две недели украли и всё такое. Но ведь природу календарём не обманешь — барин выйдет в лес — лешие схарчат, парубок за счастьем полезет — погибель, так и, страшно сказать, комиссар в кожаной тужурке не убережётся. Надо ж знать, корень родной земли. А?

Рассудительный Гольденмауэр объяснил дело так:

— Вот глядите: летнее солнцестояние всё едино — в чёрный день двадцать второго июня.

— А правда, что Бонапарт-антихрист к нам тоже двадцать второго ломанулся? — тут же влез Рудаков.

— Нет, неправда. Двенадцатого или двадцать четвёртого — в зависимости от стиля.

— Так вот, одно дело — летнее солнцестояние (которое тоже не совсем в полночь или полдень) бывает, другое — Иванов день, что после Аграфены (На Аграфену, как говорили — коли гречиха мала, овсу порост) идёт — он по новому стилю седьмого числа. Теперь смотрите, есть ещё языческий праздник — если полнолуние далеко от солнцестояния — то справляется Купала в солнцестояние, а если расходится на неделю примерно — то делается между ними соответствие. Так что Купала у язычников безкнижных был праздником переходящим.

Он посмотрел на Рудакова и зачем-то добавил:

— Как день геолога.

Синдерюшкин внимательно посмотрел на Лёню и требовательно сказал:

— Так настоящая Купала-то когда?

— Нет, ты не понял, на этот счёт существуют два мнения, а, вернее, три. Смотря что понимать под Купалой. Знаешь, кстати, что «Купала» от слова «кипеть»?

— Ты докурил? — хмуро спросил Рудаков Синдерюшкина.

— Да. А ты?

— Ну. — Рудаков загасил бычок, огляделся и решил не сорить. Ну его, к лешему. Неизвестно, с лешим там что. С таким немцем, как Гольденмауэр, никакой леший не нужен. Ишь, коли гречиха мала, овсу порост.

Извините, если кого обидел.

15 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXX)

— Ну. — Рудаков загасил бычок, огляделся и решил не сорить. Ну его, к лешему. Неизвестно, с лешим там что. С таким немцем, как Гольденмауэр, никакой леший не нужен. Ишь, коли гречиха мала, овсу порост.

Мы пошли по расширившейся дороге. Под ногами были твёрдые накатанные колеи, ногам было просторно, а душе тесно — так можно было бы идти вечно, или, иначе сказать — до самой пенсии.

Однако для порядку мы спрашивали нашего поводыря:

— Эй, Сусанин, далеко ли до Евсюкова?

— Да скоро.

Мы верили Рудакову, потому что больше верить было некому.

— Трактор, точно, трактор — к трактору, а дальше — рукой подать.

Наконец, мы остановились на привал и по-доброму обступили Рудакова. Так, правда, обступили, чтобы он не вырвался. Мы спросили Рудакова просто:

— А ты давно у Евсюкова был? Давно трактор-то этот видел?

Он задумался.

— Да лет шесть назад.

— А-аа, — понимающе закивали головами все.

— Тю-ю, — сказал затем Синдерюшкин.

— Ага, — молвил Гольденмауэр.

— О! — только-то и сказал я.

А мосластая ничего не сказала.

Она, вместо того, чтобы выразить своё отношение к этой возмутительной истории, начала показывать нам за спину. Там, у края поляны, на повороте стоял трактор. Он представлял собой довольно жалкое зрелище. Одно колесо у него было снято, стёкла отсутствовали, из мотора торчал скорбный металлический потрох. Да и на трактор был он не очень похож. Тем более, что на единственной дверце было написано совершенно другое обозначение.

Рудаков вырвался из наших рук и потрусил мимо трактора — по дороге сворачивавшей в лес. Мы двинулись за ним, и уже через пять минут упёрлись в глухой забор дачных участков.

Извините, если кого обидел.

16 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXXI)

Рудаков прошёл несколько ворот и калиток, и остановился около одной — подергал ручку, поскрёбся, постучал. Всё без толку. Тогда он решился и засунул руку в щель над замком.

Кто-то огромный тут же задышал ему в ладонь, обдал жарким и кислым, запах проник через глухую калитку и распространился в ночном воздухе. Рыкнуло за калиткой, ухнуло, и с лязгом грохнула цепь. Рудаков в ужасе выдернул руку и отбежал на середину дороги.

— Не он! Не он!

— только и пробормотал Рудаков и рухнул нам на руки. Мы поддержали его, и только переждав и успокоившись, подошли к следующей калитке.

Она оказалась незаперта. Мы шагнули в сад, как реку. Вокруг были запахи ночной земли, также пахло свежестью, ночным спором, варениками, селёдкой, дымом и картофельными грядками.

Навстречу нам сразу попался хозяин. Вернее, он стоял на тропинке с огромным ведром в руке. В ведре копошились свежие огурцы.

Извините, если кого обидел.

18 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXXII)

Наше появление Евсюкова отчего-то не удивило. Мы и так-то знали, что он — невозмутимый был человек, а теперь это было очевидно как существование тайн и верность народных предсказаний.

— Хорошо, что вы сразу ко мне, а то ведь у соседа моего жуткий волкодав. У него-то вокруг дачи три ряда колючей проволоки, контрольно-следовая полоса и сигнальные системы — и всё оттого, что кроликов держит. За тыщу долларов производителя купил. Если б вы к нему сунулись — точно кранты. Я бы о вас из сводок милиции не узнал.

Мы молчали. Нечего было нам ответить — поскольку многих опасностей избежали мы сегодня, и если к ним задним числом прибавилась ещё одна — не меняло то никакого дела. А хозяин продолжал:

— Вот у меня пёс, так пёс. Главное добрый, а охранять-то мне нечего. Пус, иди сюда!

Из темноты выше лохматый пёс. Судя по мимике, он был полный и окончательный идиот. Улыбка дауна светилась на его морде. Он подошёл к нам и сел криво, подвернув лапы.

Пус вывалил язык и обвёл нас радостным взглядом.

Евсюков шёл по узкой тропинке, и мы шли за ним, раздвигая ветки — будто плыли брассом. Хозяин то и дело останавливался и тыкал во что-то невидимое:

— Вот у меня грядки — загляденье! Засеешь абы как, посадишь на скорую руку, а ведь всегда вырастет что-то интересное, неожиданное: арбуз — не арбуз, тыква — не тыква, огурец — не огурец… Прелесть что за место.

И вот мы выпали из кустов на освещённое пространство перед домом, где у крыльца ревел сталинским паровозом самовар. Самовар был похож на самого Евсюкова — небольшой, но крепкий, заслуженный как прапорщик, вся грудь в медалях, а внутри бьётся негаснущая душа героического человека.

Извините, если кого обидел.

18 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXXIII)

На веранде шёл пир, но сам могучий, хоть и небольшой дом Евсюкова стоял во мраке. Лишь по веранде свет растёкся жёлтым куском сливочного масла. Свет переливался через край и стекал на лужайку. Плясали в нём мошки и бабочки, на мгновенье замирая в неподвижности.

Круглые и лохматые затылки склонились над столом. Шёл бой с ковригами и расстегаями. Плыл над головами цыплёнок, и из лесу кукушка рыдала по нему нескончаемую погребальную песню. Вот он, жалкое подобие человека без перьев, сбрасывал с себя капустный саван, помидорные ризы и мародёры откидывали прочь с тельца погребальный крестик сельдерея. Ребристый графин, крепкий ветеран войн и революций, скакал над столом.

Гремели из темноты дома часы, отбивая что-то длинное, но ещё не полуночное.

И на этот пир опаздывали мы, но ещё не опоздали, пока в ночной прохладе плыли к веранде, пока, загребая руками и ногами, приближали к себе кусок пирога и бесстыдное нутро кулебяки.

Раскачивался под потолком прадедовский фонарь, в котором жила вместо масляной электрическая жизнь, и вот мы двигались на этот свет в конце тоннеля пути, падали вверх по ступеням, падали вниз — за стол, обретая в падении стул, стакан и вилку — и то было счастье.

Извините, если кого обидел.

19 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXXIV)

Мы уселись вокруг стола. Мошкара вращалась вокруг наших голов как электроны вокруг атомного ядра в научно-популярном фильме.

Всё это настраивало на благостные размышления, ностальгию и неторопливые разговоры за чаем.

Я вспомнил, как жил в детстве на даче, как были у меня давние мальчишеские ухватки и умения — например, был в моём детстве особый шик — не слезая с велосипеда, так пнуть передним колесом калитку, чтобы она отворилась, и проехать внутрь.

А теперь-то всё не то, забыты фамилии дачных соседей, их дети, и дети детей подросли, сносились как костюмы купленные в том далёком моём детстве автомобили, подружки, превратившиеся в бабушек, что вышли на дорогу в старомодных серых шушунах. Забыто всё — и поездки в станционный ларёк, и первая в жизни бутылка «Жигулёвского», купленная там за 54 копейки. Всё прошло — пруд засыпан, роща вырублена, а Лопахин застроил местность новыми кирпичными дачами.

Скитаться мне теперь, как полоумному приват-доценту с нансеновским паспортом по чужим дачам.

Однажды и давным-давно — эти два выражения хорошо сочетаются, я сидел на чужой даче летом.

Немного заполночь пришёл на огонёк культурный специалист-универсал, что жил по соседству. Был он похож на старичка-лесовичка с серебряной бородой, прямо из которой торчали два глаза. Речь универсала была странна — он смотрел в угол и произносил сентенции. Сентенции, жужжа, разлетались по дачной веранде и падали на стол, обжигаясь о лампу.

Постукивая палкой в пол, универсал предостерегал меня от какой-то пагубы. Мы говорили с ним о Рабле — я быстро, а он ещё быстрее. Напротив нас сидел другой старик, кажется, прадед или прапрадед хозяина дачи, и пил чай — тоже быстро-быстро и время от времени бросал на нас взгляды. Взгляды, в отличие от сентенций были не летучи. Перед хозяином мне было неловко. Он, кажется, так и не понял, откуда взялся этот полуголый и лысый мужик — то есть я.

Бегали ночные еврейские дети с расчёсанными коленками. Пробежав через веранду, они падали в кровати и забывались беспокойными еврейскими снами. От снов пахло синайским песком, сны были хрустящи и хрупки как маца.

Еврейскую малолетнюю кровь пили сумрачные русские комары.

Сентенции, цитаты и комары пели в воздухе, а хозяйка подпихивала мне расписание электричек, больше похожее на шифровку с бесконечными рядами цифр. «Не дождётесь, — думал я, — Не дождётесь. Буду я у вас тут ночевать, и к еврейской крови в брюхе ваших насекомых прибавится моя, православная».

К разговору примешивался запах дерьма — нефигурально. Говоря о высоком, я всё время думал: купил ли это сосед машину говна и разбросал по участку себе и другим на радость, или же неважно работает местный сортир. Потом культурный специалист увёл хозяйку на дачную дорогу для чтения своих стихов, а я от нечего делать стал переписывать железнодорожное расписание. Покончив с этим, я принялся читать воспоминания о каком-то поэте, но быстро запутался в литературных дрязгах и бесчисленных Н.К., Т.К., Н.С. и И.С., которых составитель называл «ангелами-хранителями» этого поэта.

Эти ангелы, в отличие от комаров, были нелетучи. Больше всего мне понравилось, что чья-то жена вспоминала сказанное другой чьей-то женой, но уже бывшей: «Когда он творит — он разговаривает с Богом, а когда не пишет — становится обычным подонком»… Это было моё прикосновение к жизни знаменитых людей. Ведь денщик и адъютант обедают тем же, чем обедает их генерал. Служанка актрисы живёт её жизнью и посвящена в театральные тайны. Поэтому в мемуарах за великими образами хлопотливо семенят тени слуг. Вот она — знаменитость! Настоящие мемуаристы едут с ней в троллейбусе, сторожат её квартиру, подъезжают в её машине. А моё-то спасение в чём, какой маячок покажет мне дорогу между слуг и денщиков?

Эх, думал я, вспоминая, вот хорошо Гольденмауэру — он бы нашёлся, что сказать культурному специалисту. А я — кто я такой?

Бывший руководитель лесопилки с неопределённым будущем и запутанным прошлым?

Тогда стояла жара и где-то рядом горели торфяники. Время неумолимо стремилось к осени. Впрочем, и под Иванов день понимаешь, что время повернуло на зиму, и вот — дни стали короче, и солнцеворот своей свастикой проделал тебе дырку в голове.

Извините, если кого обидел.

19 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXXV)

Напротив меня висела огромная картина — от неё пахло морем, солью и лежалыми крабами. На этой картине корабли расправляли паруса и ждали нас. Орали чайки, матросы курили в кулак и ругался боцман.

Это была настоящая морская картина, полная ветра и пустоты. Я долго разглядывал ванты и канаты, но и мне принесли кулебяки. Кулебяка из дальнозоркого превратила меня в близорукого, морская романтика кончилась, и начался метаболизм.

Ели устало, будто выполнив тяжкий труд, мы — от странствий, а основательные люди — от движения челюстей.

Я как-то потерял из виду своих спутников — они растворились среди еды. Сосед мой, человек с мешком пластиковой посуды, что стоял у колена, вводил меня в курс дела:

— Сейчас придёт Тортик. А ещё нам обещали галушки. Ты вот знаешь, что такое галушки?

Я-то знал, что такое галушки.

Я даже знал, что Тортик — это одна барышня, и знал, отчего её так прозвали.

Как-то на моём дне рождения, сидевший за столом ловелас увлёкся сидевшей напротив девушкой. Он, как заботливый воробей норовил подложить ей лучший кусок и вовремя подать салфетку.

Попросит барышня чаю — а он уж наготове:

— Чайник моей любви уже вскипел… — и наливает.

Захочет барышня сладкого, он тут как тут.

Тортик моей любви, дескать, уже нарезан. Потом он проводил её домой, и последнее, что я слышал о них тогда, было приглашение к турникету метрополитена: «жетон моей любви уже опущен».

И вот снова мне покажут барышню-тортик. Ну, и галушки, разумеется.

Извините, если кого обидел.

19 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXXVI)

Действительно, прошёл хозяин с огромной бадьёй — но в ней не было ничего. Галушки обещались на завтра.

Тогда, чтобы отвлечь внимание, Кравцов сказал кокетливо:

— Вы ничего не замечаете?

Мы ничего не замечали. Тогда он указал на свежий шрам посреди лба.

— Две недели в бинтах, — сказал он гордо. — Вам какую версию рассказать — официальную или неофициальную?

Мы не знали, какую лучше, и согласились на официальную.

Кравцов разлил вино и сказал печально:

— Я вешал тёще жалюзи. Я боролся с ними, как с иностранным врагом. В тот момент, когда я, было совсем победил их, и ухватил за край, они сорвались со стены и ударили меня в лоб. Я залился кровью, и меня повезли в травмопункт.

— Эка невидаль, — сказал Рудаков. — Я вот тут боролся с буровым станком. Это тебе не станок для бритья.

— Вот придёт Кричалкин с тортиком, он нам и не то расскажет, — сказал своё Синдерюшкин.

И действительно, не прошло и десяти минут, как от станции послышался вой удаляющейся электрички, а вскоре появился и сам Кричалкин. Тортик мотался в его руке, как гиря.

Никакой девушки с ним не было. Торт был неметафоричен, матерьялен и увесист.

Кремовый дворец в картонном поддоне был водружён на стол, а Кричалкин уселся на старый сундук и стал проповедовать.

— Не затупились ли наши лясы? — сказал Кричалкин. — Помните, что, сегодня ночь накануне Ивана Купалы?

— Надо выпускать солнечных кроликов, — заметил я. — Особенно важно это делать в полночь.

— Можно попрыгать с голой жопой через костёр, — Рудаков, вкусив расстегаев, стал брутален. — Вон, кострище ещё на ходу.

Извините, если кого обидел.

20 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXXVII)

Мы перевесились через ограждение веранды, и поглядели на кострище. В неверном мерцании догорающего костра там обозначились два чёрных силуэта. Это Гольденмауэр о чём-то тихо разговаривал со своей спутницей.

— Эй, Лёня, айда к нам вино пить! — позвал Рудаков.

Тонким нервным голосом Гольденмауэр отчеканил:

— После того, как вино декупировано, оно должно быть шамбрировано.

Видно было, что он недоволен вмешательством.

— Чё-ё? — напрягся Рудаков.

— Шамбрировано! — сказал Гольденмауэр твёрже.

Рудаков забрался обратно за стол, но было видно, что его проняло. Вот, кремень человек — шамбрировано, и всё тут. Стоит на своём, уважать надо.

— А мы завтра купаться пойдём, — сказал Евсюков, выйдя из кухоньки и сбрасывая с плеч полотенце — как пришедшая на работу одалиска.

Можно и сейчас пойти — в темноте… Только направо не ходите — там я сор всякий кидаю, дрязг и мусор. Просто стыдно сказать, что там лежит, пока я не вывез на помойку.

Извините, если кого обидел.

20 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXXVIII)

Костёр умирал, но мы решили всё равно перейти туда. Не хватало лавок, и Кричалкин ушёл и долго его было не видно. Потом послышалось пыхтение.

— Это ещё зачем? — спросил Рудаков, глядя на Кричалкина, что тащил огромное колесо.

— Я знаю, откуда это, — сказал хозяин дачи. — Рядом с нами стоит колёсный трактор. С него всё время что-то снимают. И как это Кричалкин догадался попасть в общую струю?

Я с Рудаковым сели на колесо, Синдерюшкин на свою бадью, а Кричалкина выгнали.

Кричалкин ушёл, и пришёл через двадцать минут с бутылкой водки. Снова ушёл, и вернулся с синяком под глазом. Синяк светился в темноте, и я понял, почему его называют «фонарь».

Кричалкин ушёл опять. Мы устали за этим следить — непростая была жизнь у этого человека.

— Знаешь кого он мне напоминает? — заметил Рудаков. — Был у нас под Калугой, в деревне, такой мужик по кличке Капустный вор. Капусту, значит, воровал. Этот Кричалкин — такой же. Нигде не пропадёт. А ты Кравцов, что скажешь?

Извините, если кого обидел.

20 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XXXIX)

— Я? Я лучше дальше про себя расскажу,

— сказал печально Кравцов. — Я лучше расскажу вам неофициальную версию моей истории. Мы отмечали день рождения на работе. Всё шло как нельзя лучше, и в прекрасном настроении я решил пройтись. Вижу ночной магазин — как тут не зайти. Собираюсь прикупить пивка, и тут вижу машину — не то, что очень помпезную, а так себе, и вот к ней из магазина выходит молодая женщина. Вслед за ней из магазина вываливаются двое пьяных и начинают к ней, то есть к женщине, а не к машине, грязно приставать. Я, натурально, на защиту. Первого положил, а второй сам лёг. Одно слово, не умеет молодёжь пить.

Женщина трясётся и жалобно так спрашивает:

— Вы меня до дома не довезёте?

— Прав нет, — отвечаю.

— Ничего, — говорит. — Здесь два квартала.

Довёз.

— А вы меня не проводите, — говорит она снова, а у самой ключи в руке дрожат. И вот я оказываюсь в её квартире, да мне ещё и коньяка предлагают выпить.

— Я, — говорю, извиняюсь, но мне надо жене позвонить. Звоню, а там вечное «занято». Звоню ещё, да всё без толку. Ну, выпили тогда, потом выпили ещё. Так пол-литра коньяка на двоих и уговорили. И тут я, сидя в мягком кресле, и заснул. Просыпаюсь, а на часах — пять утра. Хозяйка уже мне на кухне кофе делает.

Я собрался, да и полетел домой. Жена встречает, стоит скорбно, с тёмными кругами под глазами. Уже морги обзванивали. Ну, я как на духу и рассказал честно свою историю.

— Ладно, — отвечает моя половина. — Пойдём на кухню, там котлетки ещё с вечера остались. Хоть поешь.

Мы идём на кухню, но не успеваю я войти, как она хватает что-то со стола и бах мне в лоб. А это, между прочим, чугунная мясорубка. Я кровью так и залился. Ну, травмопункт, швы, на работе — официальная версия. Такие вот дела.

Мы промолчали. Прервал молчание Рудаков. Он сказал злобно:

— Да как же ты её не трахнул?! Кто ты после этого?

Оперная девушка Мявочка вдруг затянула длинную и протяжную песню. Песня эта рассказывает слушателю следующее: некий пожилой военнослужащий дореволюционных времён возвращается домой, дембеляя, и встречает на пороге своего дома несказанной красоты девушку.

После недолгого колебания военнослужащий упрекает оную девушку в неверности, справедливо полагая, что красотка могла сохранить свои прелести только в общении с лихими людьми в разгульных пирах.

Было пусто на душе. Говорить не хотелось. Внезапно Кравцов пробормотал:

— А хотите, скажу самую правду? Насчёт этого.

И ткнул себя в лоб с фиолетовой отметиной.

— Я действительно жалюзи вешал. Сорвался и вот…

Извините, если кого обидел.

21 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XL)

В этот момент, заполнив собой всё пространство, явился пёс Пус.

Он пришёл и сел на первую ступеньку крыльца. Пус был похож на фронтового санинструктора, что тащит на себя раненного с передовой. И всё оттого, что в зубах у него безвольно висел Кролик Производитель. В этом не было сомнения. Мы сразу догадались, что это Кролик Производитель — так огромен он был. Кролик был похож на директора средней руки или лапы, невидимый пиджак и галстук на его шее ощущались, отчётливо. Точно так же было понятно, что он был не просто Производителем, ударником-стахановцем в своём ремесле. На его хмурой дохлой морде была написана самурайская верность хозяину-куркулю и нэпманская брезгливость к нам-недокроликам.

Производитель был не мёртв, он не был убит — он был отвратительно мёртв и кошмарно убит.

Под матерчатым абажуром воцарилась тишина.

Мы поняли, что играем греческую трагедию, перед нами — тело. И скоро, по его следу придёт хозяин убитого. Застучат кастаньетами копыт троянские кони на нашем пороге, будет разорён наш дом и сад, лягут на картофельные гряды растерзанные тела наших женщин, взвизгнут бичи над нашими детьми, уведут в полон наших матерей.

Свершится война, да не из-за толстомясой Елены Зевсовны, а из-за собак и кролей, из-за Воловьих лужков, из-за нормы прибыли и форс-мажорных обстоятельств.

Извините, если кого обидел.

21 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XLI)

Первым прервал молчание Рудаков.

Он встал и поднял руку. В этот момент он напоминал политрука с известной фронтовой фотографии.

— Мы — в наших руках, — сказал он сурово. — И наше счастье — в них же.

Всё в мире чуть сместилось под ударом адреналиновой волны, комод подвинулся в сторону, качнулись стулья, звякнули чашки в шкафу.

Даже транзисторный диссидентский приёмник, хрюкнул, разодрал в отчаянии подвига где-то внутри себя тельняшку и сказал пьяным голосом:

— Внучёк, а где ж его надыбать?

Рудаков только зыркнул на радио, и оно умерло окончательно.

Он встал посреди веранды и оказался похож на Василису Прекрасную. Одной рукой махнул Рудаков, и побежала приглашённая для пения оперная девушка Мявочка за своим феном в комнаты. Другой рукой махнул Рудаков, и принесли ему таз с тёплой водой. Цыкнул зубом Рудаков, и десяток рук вцепился в труп кролика и поволок его на стол.

Загремели ножи и вилки, валясь на пол, покатилась миска.

Мы отмыли Производителя от земли и собачьих слюней. Казалось, что мы при этом поём скорбную песню разлук и прощаний. Дудук звучал в воздухе, трепетали его язычки и рушился мир, бушевал потом за стенами нашей веранды. Рвал душу дикарский напев зурны — мы не чистили кролика, а совершали над ним обряд, будто над павшим вражеским воином.

Наши женщины сушили его феном, и слёзы были размазаны по их усталым лицам.

Наконец, Рудаков взмахнул рукой, и Кролика, как Гамлета, вынесли на крыльцо на двух скрещенных садовых лопатах. Сначала мы шли к чужому забору в полный рост, затем пригнувшись, а после — на четвереньках.

Наконец, мы поползли.

В этот момент мы чувствовали себе солдатами, что двадцать второго июня, ровно в четыре часа предотвратят войну, и история пойдёт мирным чередом, минуя множащиеся смерти.

Рудаков и Синдерюшкин подползли к колючей проволоке. Остальные остались на расстоянии крика. Перевернувшись на спину, Рудаков перекусил колючую проволоку маникюрными ножницами Мявочки.

Извините, если кого обидел.

21 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XLII)

Наконец, мы поползли.

В этот момент мы чувствовали себе солдатами, что двадцать второго июня, ровно в четыре часа предотвратят войну, и история пойдёт мирным чередом, минуя множащиеся смерти.

Рудаков и Синдерюшкин подползли к колючей проволоке. Остальные остались на расстоянии крика. Перевернувшись на спину, Рудаков перекусил колючую проволоку маникюрными ножницами Мявочки.

Мелькнули в сером рассветном освещении его ноги, и он сполз в дренажную траншею. Следом за ним, исчез Кролик Производитель, который, как погибший герой, путешествовал на плащ-палатке.

Мы тоже перевернулись на спины и уставились в пустое небо отчаяния.

Раздалось пыхтение. Это полз обратно Синдерюшкин.

Он устало выдохнул и встал на четвереньки.

— Всё, прятаться больше не нужно.

И быстро двинулся дробной рысью на четвереньках к дому.

Мы последовали за ним. Замыкал шествие угрюмый Рудаков, вышедший из боя последним.

Грязные, усталые, но довольные и просветлённые, мы уселись за столом. Мы были похожи на всех рыцарей Круглого стола, которые, наравне с Ланцелотом отправились в странствие и добыли каждый по Иисусову копью и тридцать Чаш Святого Грааля впридачу.

Выпила даже Мявочка.

— Да, пооборвались мы, — заметил, оглядывая свои штаны Рудаков.

— Да и по извозились — протянул Синдерюшкин.

— А пойдёмте купаться? — тут речка неподалёку. Я вам про неё говорил,

— Евсюков, как радушный хозяин вывернул перед нами не только свою душу, но и саму дачную природу.

И мы пошли купаться.

Извините, если кого обидел.

21 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XLIII)

Перед нами спускались с обрыва Рудаков и Гольденмауэр. Они шли обнявшись, как мистический и несбыточный символ интернационализма. За ними порхала мосластая подруга Лёни. Пыхтел Синдерюшкин, на всякий случай взявший с собой удилище.

Перед тем, как войти в воду, я воткнул трубку в зубы и закурил. Дым стлался над водой, и странный свет бушевал в небесах. Зарницы следовали одна за одной и я понимал, что уж что-что, а это место и время я вряд ли забуду.

Стоя в чёрной недвижной реке по грудь, я прислушивался к уханью и шлепкам.

Где-то в тумане плескались мои конфиденты. Они напоминали детей-детдомовцев, спасшихся от пожара. Постылый дом-тюрьма сгорел, и теперь можно скитаться по свету, веселиться и ночевать в асфальтовых котлах. Молча резал воду сосредоточенный Рудаков, повизгивала Мявочка, хрюкал Кричалкин, гнал волну Гольденмауэр, а Синдерюшкин размахивал удилищем.

Я вылез из воды первый, и натянул штаны на мокрое тело, продолжая чадить трубкой. Рядом со мной остановилась мосластая, и, когда догорел табак, предложила не ждать остальных и идти обратно.

Мы поднимались по тропинке, но вышли отчего-то не к воротам евсюковской дачи, а на странную полянку в лесу. Теперь я понял — мы свернули от реки как раз туда, куда Евсюков не советовал нам ходить — к тому месту, где он кидал сор, дрязг и прочий мусор.

Нехорошо стало у меня на душе. Мокро и грязно стало у меня на душе. Стукнул мне поддых кулак предчувствий и недобрых ощущений.

То ли светлячок, то ли намогильная свечка мерцала в темноте.

Луна куда-то пропала — лишь светлое пятно сияло через лёгкие стремительные тучи.

Тут я сообразил, что мосластая идёт совершенно голая, и одеваться, видимо, не собирается. Да и выглядела она теперь совершенно не мосластой. Как-то она налилась, и выглядела, если не как кустодиевская тётка, так почти что Памела Андерсон.

Извините, если кого обидел.

22 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XLIV)

— Что папортн… папоротник искать будем, — натужно улыбаясь, спросил я.

— Конечно! — совсем не натужной, но очень нехорошей улыбкой ответила мне бывшая подруга Лёни Гольденмауэра.

— Но сейчас не полночь? — ещё сопротивлялся я.

— Милый, ты забыл о переводе времени.

Я уже стал милым, а значит, что от неприятностей было не отвертеться.

Достал я снова табак и трубку, табак был хороший, ароматный, но спутница моя вдруг чихнула так сильно, что присела на корточки. Эхо отозвалось будто бы во всём лесу, чихнуло сбоку, сзади, где-то далеко впереди.

Я устыдился, но всё-таки закурил.

И мне показалось, что стою я не в пустынном лесу, пусть даже и с красивой голой бабой рядом, а на людной площади — потому что всё копошится вокруг меня, рассматривает, и понял тогда, как ужасно видать обжиматься и пихаться на Красной площади — действительно замучают советами.

Свет становился ярче, и, наконец, очутились мы на краю поляны. Мы были там не одни — посередине сидели два уже виденных мной ботаника, между ними лежал огромный гроссбух. Один ботаник водил пальцем по строчкам, а другой держал в руках огромный хвощ и искал глазами источник света.

Моя спутница погрозила им пальчиком.

— Люли-люли, на вас нюни, — строго сказала она.

И два ботаника пожухли, трава у них в руках обвисла.

Теперь я понял, что значило на самом деле выражение — «иметь довольно бледный вид». Ботаники его приобрели мгновенно, правда, были этим не очень довольны.

Бывшая мосластая сделала короткое движение, налетел ветер, и обоих ботаников как ветром сдуло, как рукой сняло.

— Бу-бу-бу, — доносилось из-под пня.

— Э-эээ-эээ-э… — блеяло с макушки берёзы.

Высунулись, казалось, какие-то лица и морды из травы, кустов и высокой травы. Да что там лица — хари какие-то просунулись отовсюду — огромные, страшные.

И увидел я впереди свет, и пошёл на него, спотыкаясь и дыша тяжело и хрипло.

Вот вы ведь писатель? А скажите, как правильно говорить папортник или папоротник?

Язык застрял у меня во рту.

— Прп… Парпртк… Парпортнк…

Я ещё что-то добавил, но уже совсем не слышно.

Извините, если кого обидел.

22 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XLV)

И тут тонкий луч ударил мне в глаза, кто-то светил в лицо, будто ночная стража. Светляком-мутантом горела в траве яркая звезда. Я протянул руку, дёрнул, за светлячком потянулся стебель… И вот в руке остался у меня мокрый бархатный цветок. Сразу же зашептало, заголосило всё вокруг — точно, точно как на Красной площади в час минувших парадов. Рыкнуло, покатилось по рядам тысяч существ какое-то неприличное слово, забормотало своё трава, вторили ей камни и кусты.

И я познал их языки, но, к несчастью, одновременно я узнал столько всего о своей неустроенной жизни, что впору было попросить осину склонить пониже ветку и выпростать ремень из штанов.

Говор не умолкал, слышны были разговоры и живых и мёртвых, уныло и скучно ругались мертвецы на недавнем кладбище — что лучше: иметь крест в ногах или в изголовье, рассказывала свою историю селёдочная голова, неизвестно на что жаловался бараний шашлык, и мёртвый кролик бормотал что-то — хню-хню, хрр, хню-хню — то ли он вспоминал о поре любви, толи о сочном корме, но в голосе его уже не было смертного ужаса.

Ужас был во мне, он наполнил меня, и приподымал вверх, как воздушный шар.

В этот момент женщина положила руки мне на плечи. Она обняла меня всего, её губы были везде, трогательная ямочка на позатыльнике выжимала у меня слезу, и я с удивлением увидел, что моё естество оказалось напряжено. Она сильно удивилась моей сексуальной силе, даря мне горячие поцелуи в лоб и лицо. Было видно, что она обожала секс, и не ограничивалась никакими рамками, но от её тела пахло чистотой и страстью одновременно. Нежно скрикнув, она стала смыкать свои руки у меня на спине, экстатически повизгивая. Иногда она наклонялась вперёд, потираясь своими упругими арбузными грудьми об мои и обдаривая мои лицо и губы поцелуями благодарности и надежды. По всему было видно, что к ней пришёл прилив страстного желания соития, и что она заметно нервирует от желания. Я был безумно возбуждён от её интимных вздохов наслаждения, как и от приятного ощущения обволакивания мягкими тканями. От всего этого я быстро потерял контроль, что меня насторожило.

— Лолита, Лора, Лорелея, — пронеслось у меня в голове…

Извините, если кого обидел.

22 июля 2004

История про ночь на Ивана Купалу (XLVI)

Как я добрался до дома, я не помнил. Руки мои были пусты, цветок исчез, голова трещала, жизнь была кончена. Судьба вырвала у меня грешный мой язык, и всяк его сущий был выше на полголовы. Я очнулся в углу веранды, когда Рудаков и Синдерюшкин ставили огромную сувенирную бутыль на стол, и она будто качели, закачалась в неспешном ритме. Водка плюхалась в стаканы, но мы не чувствовали опьянения. Успокоение сошло на нас, как знание языков на творцов Септуагинты — мы и вправду знали всё, о чём думает сосед — безо всяких слов. Безо всякого папр… Папртн… В общем, безо всякой мистики.

Увлечённые этим обстоятельством, мы не сразу обратили внимание на Мявочку. А Мявочка ни о чём не думала — она сидела с открытым ртом и смотрела на входную дверь.

В проеме входной двери стоял Кроликовод. Рудаков посмотрел на него, а потом поглядел на нас с выражением капитана, который провёл свой корабль через минный поля и спас его от неприятельских подлодок, а команда по ошибке открыла кингстоны в виду гавани. Гольденмауэр откусил половину сигары и забыл откушенное во рту.

Синдерюшкин неловким движением сломал удочку. Кравцов закатил глаза, а Кричалкин оказался под столом. Тоненько завыл Пус.

Сосед отделился от косяка и сказал сдавленно:

— Водки дайте.

Рудаков крепко ступая вышел из-за стола и щедро налил водки в стакан. Виски тут явно не подходил.

Сосед булькнул и ухнул.

Он одновременно посмотрел нам всем в глаза и начал:

— У меня вчера подох кролик. Это был мой самый любимый кролик. Он умер от усердия — это я виноват в его смерти. Я не щадил его и не считался с его тоской и любовью к единственной любимой Крольчихе. И вот он умер, и вчера я хоронил своего кролика в слезах. Я навсегда в долгу перед ним. Но сейчас я пошёл проведать ушастых, и увидел Его.

Он вернулся снова. Мой Кролик лежит в вольере, нетленный как мёртвый монах. Его лапы сложены на груди. Он пахнет ладаном и духами. Дайте мне ещё водки.

И бутылка качнулась в такт выдоху рыцарей овального стола. Неслись над нами на стене стремительные корабли под морским ветром — судьба связывалась, канаты звенели как гитарные струны, паруса были надуты ветром. Это была картина масла нашей судьбы. Это были корабли нашей жизни.

Извините, если кого обидел.

22 июля 2004

История к девятому дню

Погиб у меня друг. Стали мы его хоронить, и жизнь моя пошла криво. Оттого, собственно, что друг мой был на самом деле градообразующим предприятием — есть такой термин в экономике. Градообразующие предприятия, например, нельзя закрывать — целый город залихорадит, пойдут по улицам побирушки, завизжат младенцы, лишённые молока. Друг мой был главным узлом в сетке, которая включала в себя какое-то безумное количество людей. Из людей, вспомнивших его можно составить город — наверняка.

Десяток дел начат, и ни одно не закончено. Чем-то это напоминало старый кинофильм, в котором музыкант так же исчезает из жизни — и непонятно: то ли он упустил свою мелодию, то ли на его суетливой беготне держался мир.

Я любил этот фильм, за то что в нём непонятно, что осталось от музыканта — гвоздик, вбитый в мастерской приятеля, чтобы было куда вешать кепку, или вся его жизнь.

На похоронах, где я таскал тяжёлое, бывшие жёны стали на минуту настоящими. Было много других зарёванных женщин, что изображали с моим другом животное с двумя спинами — и этих тоже уравняло что-то чёрное и газовое. Плакал даже мой знакомец — Volksdeutsche, человек всегда сдержанный. Он рыдал — и лицо его было точь-в-точь похоже на греческую маску с дырками для рта и глаз. Я даже удивился, насколько точна эта общеизвестная и повсеместная маска.

А новая жизнь стала похожа на переноску бревна, когда вдруг падает один — на плечи остальных приходится больший вес. После этого, пройдя немного, бревно либо бросают, либо, с некоторой тоской принимают на плечи усилившуюся тяжесть. Что выйдет в этом случае — Бог весть. И всё было непоправимо — теперь в карте моего города большая дырка.

Оттого я много думал о смерти, которая наверняка и есть самое интимное событие жизни.

Извините, если кого обидел.

29 июля 2004

История про потерянные комментарии

Мне начали приходить странные комментарии — читать их было жутковато. Я отвечал на них с запозданием, а приветы из прошлого сыпались весь день — будто открытки от давно и прочно оставшихся в детстве родственников.

Через месяц, а то и два было трудно вспомнить, что это и что за разговор случился тогда. «Неужели это я наговорил» — вот была естественная реакция ко всему этому. Живой Журнал, будто Дед Мороз, порылся внутри огромного мешка, и обнаружил, что среди складок в нём затесалось несколько писем. Без разбора из мешка высыпались обрывки разговоров и безхозные междометия.

Всё это очень напоминало мне следующее место из рассказа одного покойного сказочника: «Машинистка Треста Зеленых Насаждений стояла у окна, и вдруг — дзынь! — золотое колечко разбило стекло и, звеня, покатилось под кровать. Это было колечко, которое она потеряла — или думала, что потеряла, — двадцать лет назад, в день своей свадьбы.

Зубному врачу Кукольного Театра ночью захотелось пить. Он встал и увидел в графине с водой все золотые зубы, когда-либо пропадавшие из его кабинета.

Директор Магазина Купальных Халатов вернулся из отпуска и нашёл на письменном столе золотые очки, которые были украдены у него в те времена, когда он еще не был директором Магазина Купальных Халатов. Они лежали, поблескивая, на прежнем месте — между пепельницей и ножом для бумаги.

В течение добрых двух дней весь город только и говорил об этой загадке. На каждом углу можно было услышать:

— Серебряный подстаканник?..

— Ах, значит, они возвращают не только золотые, но и серебряные вещи?

— Представьте, да! И даже медные, если они были начищены зубным порошком до блеска.

— Поразительно!

— Представьте себе! И в той самой коробочке, из которой она пропала!

— Вздор! Люди не станут добровольно возвращать драгоценные вещи.

— Ну, а кто же тогда?

— Птицы. Профессор Пеночкин утверждает, что это именно птицы, причем не галки, как это доказывает профессор Мамлюгин, а сороки, или так называемые сороки-воровки»…

Извините, если кого обидел.

03 августа 2004

История про сны Березина № 133

В этом сне я преподаю в университете — странной смеси России и Британии. Я знаю, что среди моих коллег есть очень одарённый филолог, что придирчиво работает над переводами — причём его труд упорен, а результат чрезвычайно высокого качества.

Но мы — я, и одновременно ещё несколько преподавателей, находим у него глупую случайную ошибку. В переводе какого-то нового Готорна возникает смешное двузначие — в речи персонажа-проститутки.

Мы решаем разыграть коллегу, и, встретившись за обедом в столовой, начинаем написать письмо от лица придуманной нами жрицы любви. Мы сидим за профессорскими столиками в огромной зале, больше похожей на ангар, и, будто запорожцы, пишем это письмо. Выглядим мы при этом очень солидно — в докторских шапочках, мантиях, но текст выходит очень смешной. (Клянусь, этот кублахан я помнил ещё несколько секунд после пробуждения — он был очень смешной, и написан на грязном английском со смешными ошибками). И вот, я читаю коллегам вслух то, что получилось. Я всё меньше и меньше сдерживаюсь, и вдруг заключительное «fuck» вылетает из меня шампанской пробкой — громко и весело. Именно, как пробка вылетает из меня это слово и ещё несколько раз рикошетирует от стен и высокого потолка.

Я вжимаю голову в плечи — но поздно.

Потому что все — и студенты, и преподаватели начинают оглушительно хохотать.

Извините, если кого обидел.

05 августа 2004

История про агностицизм (I)

Я задумался о познаваемости мира. Вернее, наоборот, о его непознаваемости. За эту непознаваемость ответственны несколько десятков учений (за базар познания отвечают несколько меньше). Это я знаю точно — из билетов по философии.

Удивительно другое — как человек реагирует на новость. Вон, говорят, где-то в Средней России два бегемота сбежали, воровали улов у рыбаков, разгромили два ларька и отняли у тётки сумочку.

А я — что? Я — верю. Потому как в Средней России тяжело бегемоту жить. В зоопарке — тюрьма зверей, на воле — не кормят.

Потом, правда, сказали, что никаких бегемотов не было. И этому я верю тоже. Какие, помилуйте, у нас бегемоты? Да и бегемотов вовсе нет никаких, а в московском зоопарке бегемота изображают два дворника, говно от слона приносят, морковку с капустой налево пускают.

Я ничему не удивляюсь, как идеальная скорая помощь, которая всё равно на вызов поедет. В эту скорую помощь позвонят — рога, скажут, выросли. И скорая помощь берёт ножовку, садится в свою раздолбанную таратайку и едет, ножовкой размахивая, на вызов. Если есть рога, можно отпилить. Нет рогов — тоже радость, чего ж хорошего — с рогами по городу таскаться. Я так думаю.

Или вот нищие. Я им однозначно верю — что дом сгорел, документы украли, и они на инвалидной коляске, отстреливаясь, прошли афганские горы и чеченские ущелья. Я, правда, им денег не даю.

И всё оттого, что мир непознаваем. Нечего туда соваться — и если расспросишь эту молдавскую беженку с дохлым тельцем на руках, уличишь её в незнании географии, дат и событий, что — радостно будет? Не радостно совсем. Потеряешь веру в людей, начнёшь пить и потеряешь самообладание.

Извините, если кого обидел.

06 августа 2004

История про агностицизм (продолжение)

Но чаще всего люди сомневаются в исторических вещах — ну, там убили шесть миллионов евреев во время последней большой войны, или меньше. Очень многие люди приходят с радостными лицами и говорят, что меньше. Я им сразу верю — что ж, разве хорошо, когда шесть миллионов-то? Мне оттого что больше — радости никакой нету. Мне было бы очень приятно, если, скажем четыре. Или два. А ещё лучше — совсем никого. Но мир, увы, так устроен, что — совсем никого нельзя.

Потом, правда приходят другие люди, что говорят — определённо шесть, а может и больше. Все они шелестят какими-то бумажками, произносят непонятные цифирьки — и я им всем верю, потому что они все жутко нервные. За ними приходят ещё какие-то люди и начинают хвастаться уже другими своими погибшими, мериться — у кого больше, и если у них, то радоваться.

За ними, топоча ботинками, идут специалисты по торсионным полям. Знаете ли вы, что такое торсионные поля? Не знаете? Никто не знает. Поэтому всё-таки надо вернутся к наукам историческим, которые издевательски зовутся гуманитарными.

Есть довольно небольшое количество тем, по поводу которых у каждого есть своё эмоциональное мнение. Выйдешь в людно место, предположим, и скажешь: «А всё-таки, Ленин болел сифилисом». Или там — «А Маяковского — убили!» — и уже бегут к тебе со всех концов этого людного места — кто согласиться, кто разубедить, а кто просто дать по морде. И каждый норовит мне дать ссылку — гляди, дескать, академик Клопшток сказал. А другой человек кричит, что фуфел этот ваш Клопшток, а вот Гримельсгаузен-то, он всю правду сказал.

Проверить ничего при этом невозможно — как на бракоразводном процессе. То ли он шубу купил, то ли ему шубу купили. Убили Маяковского — однозначно. И Блока убили. Отравили воздухом.

Я верю.

Причём все эти убеждения интересны именно тем, что они непроверяемы. Потому что врачи запуганы, а потом расстреляны. Оттого про ленинский почин с сифилисом нам ничего не известно. Тут кто-то кричит — позвольте! Академик Клопшток глядел ленинский мозги и говорит: сифилис! Однозначно! Но оппоненты не унимаются и говорят, что Клопшток был куплен русофобами… Собственно, он и сам русофоб. Немчура. Упырь. Наиболее дотошные тащат блюдце, устраивают ночное чаепитие в Мытищах со столоверчением, вызывают Ленина.

Ну, вот скажи, дорогой читатель, тебе вот в дверь позвонят среди ночи и спросят, болел ли ты сифилисом — что ты ответишь? То-то же.

Поэтому выходит из этого всего сплошной агностицизм.

Извините, если кого обидел.

06 августа 2004

История про агностицизм (окончание)

Вот была печальная история — прошло время, и я могу говорить о ней более спокойно. У одного писателя убили сына. Убийц, вроде бы, поймали — и оказалось, что среди них несовершеннолетний.

Как только свершиться какая-нибудь гадость, люди, особенно далёкие от события, начинают кричать «Распни!». Такое впечатление, что стоишь в толпе алёш карамазовых, которые хором бормочут «рас-стре-лять!». Это всё понятное, но несколько пугающее поведение.

Сейчас я отвлекусь от агностицизма и расскажу почему оно меня пугает.

Вовсе не из-за кровожадности.

Возьмём, сов (у меня рядом с дачей обнаружился выводок ушастых сов). Совы очень симпатичные, но при этом известно, что в случае бескормицы они скармливают младших детей — старшим. Это не хорошо и не плохо — у них такая жизнь. А отчим мой ужасно переживал, узнав о такой повадке и говорил, что смотреть на них теперь не может.

С людьми тоже самое. Мне только немного чуждо состояние общества, когда случается какая-нибудь мерзость, и все начинают прыгать у своих компьютеров, крича: "Надо бы расстрелять, мерзавцев, убивших маленького мальчика, я бы убил, я бы своими руками задушила, на порог не пустил бы, манной каши не дала бы".

Сдаётся мне, что тогда надо купить билет в город А., подобрать на пустыре арматурный прут, проломить негодяю голову, а потом либо уйти в бега, либо сдаться правосудию. А длинные гневные призывы к мести мне были неблизки.

Но тут случилась загвоздка — расстрелять надо было, но один из негодяев был несовершеннолетний.

И тут произошёл разговор, что снова нас возвращает к агностицизму. Одна дама сообщила, что расстрелять можно запросто. Дескать, ещё лет семь назад за множественное убийство с особой жестокостью 12-ти летнего засранца все-таки расстреляли.

— В России? Семь лет назад? — начали удивляться собеседники.

— Именно-именно, — говорила дама. — Судили, приговорили и расстреляли. За убийство женщины и маленького ребенка (тетки и ее маленькой дочери) детдомовцем. Достаточно известный случай был, поройтесь в спецархивах.

Во мне начиналось смятение. Потому что — последнее дело, когда закостеневшие мозги щёлкают и органчик в голове скрежещет: "Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Внутри моей гностической системы можно было придумать объяснение — ну там, что имеется в виду, что его задавили в камере, малолетнего убийцу могли поставить к стенке в подъезде какие-нибудь мстители. Или там — сталинский режим. При сталинском режиме, известное дело, всякое бывало. Но речь шла о 1997 годе, когда уж год как действовал УК РФ, где в статье 59, п. 2 про смертную казнь было всё написано довольно однозначно. Не говоря уж о том, что в любом учебнике написано, что субъектом по 105 статье является лицо с 14 лет. А тут 12 летнего не только осудили, но и привели приговор в исполнение и в 1997 году, когда с сентября предыдущего года уже действовал мораторий на смертную казнь. Этот скучный разговор можно почитать здесь. А можно и не читать.

Всё равно к оставалось некоторое сомнение к факту, который лично известен пока только твоему собеседнику. Знакомые юристы молчали, будто набрав в рот крови несовершеннолетних подонков. Поисковые машины дурили, и более того, непонятно было что за специальные архивы. Видимо, это были Параллельные Архивы Тайных Промыслов.

Впрочем, дама сказала:

— Мне, к счастью, доказывать и самоутверждаться здесь не в чем. Мне факт известен. Вы — можете проверять. Дальнейший спор по поводу "могло-не могло" не имеет смысла.

Оказалось так же, что она училась на юриста.

Поэтому я почувствовал себя полным говном.

И вот почему — спроси себя: видел ты все уголовные дела своего Отечества? И честно отвечаешь себе же: не видел. Спроси себя: а помнишь, про дело Рокотова, Файбишенко и Яковлева? И честно отвечаешь — помню. Правда, дело довольно громкое, и не только суровым приговором, а обратной силой нового закона. И ты начинаешь оправдываться перед этим своим внутренним спорщиком, что раз об этой истории говорили все газеты мира. А что это при первом российском Президенте шлёпнули мальца и правозащитники не свистнули, журналисты в бубен не стукнули?

При этом, конечно, всегда оказывается, что всё правда — но, как в анекдоте про армянское радио: "Правда ли, что Асламазян выиграл автомобиль в лотерею?! — "Правда. Только не Асламазян, а Сандукян. И не в лотерею, а в преферанс. И не автомобиль, а десять рублей. И не выиграл, а проиграл".

То есть, мальчик был, но в последний хрущёвский год, не того возраста, всё не так, etc. Что не отменяет того, что — был.

И ты ещё глубже погрузишься во всё это говно, власть отвратительна, как руки брадобрея, люди режут друг друга, что в интересах истины, что в интересах правды. И ничего точно понять невозможно, хотя свидетельства то и дело набухают на поверхности, словно грибы после дождя.

А ещё мой внутренний голос говорил мне:

— Вспомни, Владимир Сергеевич, теорему Ферма.

А что её вспоминать? Я и не забывал эту историю с теоремой. Дело в том, что когда мне было лет двадцать, я серьёзно считал, что теорема Ферма недоказуема. Это было для меня чем-то вроде вечного двигателя. В Академию Наук приходили одинаковые сумасшедшие — одни с вечными двигателями, а другие — с доказательствами теоремы. И тех и другие отличали прозрачные полиэтиленовые мешочки, в которых они таскали растрёпанные стопки чертежей и выкладок. Я их ненавидел, серьёзно думая, что теорема недоказуема.

После того, как теорему Ферма доказали я осторожно отношусь к собственным убеждениям, и интуции в стиле «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Мне никогда не узнать подлинную судьбу мальчика-убийцы, летающей тарелки, поэта Маяковского и то, был ли у Ленина сифилис.

Надо всё принимать на веру.

Извините, если кого обидел.

06 августа 2004

История про острова

Сегодня в Живом Журнале только и делали, что обсуждали то, как поп-звёзды говорят по телефону с журналистами. Я читал это всё и много думал — о том, как я матерюсь и неправедно живу. Потом я думать перестал — и сразу же вспомнил, что вся эта история мне напоминает.

А напоминает она мне один из островов, описанных одним моим любимым сказочником: "Необычной какой-то неокеанической красоты, высоты, изящной длины

открылся нам вдруг остров, стоящий посреди океана. Казалось — он вулканического происхождения, потом казалось — нет. И все же что-то вулканическое угадывалось в его мощных очертаниях.

Когда мы подплыли поближе, то с удивлением обнаружили, что весь остров уставлен людьми. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и, казалось, втиснуться между ими не было никакой возможности. Подведя "Лавра" поближе, старпом крикнул в мегафон:

— Кто вы?

Островитяне обрадовались нашему любопытству и дружно прокричали:

— Мы — посланные на…

— Ничего не понимаю, — сказал Суер. — Давайте подойдем к острову с зюйда.

"Лавра" привели к другому берегу, и старпом снова проревел в трубу:

— Кто вы?

— Мы — посланные на… — дружно ответствовали островитяне.

— Приходится констатировать, — пожал плечами Суер, — что это действительно люди, посланные на…

— А за что вас послали? — крикнул старпом.

— А по разным причинам, — дружелюбно поясняли наши островитяне.

— Ну и что вы теперь делаете?

— А ничего особенного. Стоим на этом каменном… посреди океана. Иногда хлебопашествуем. Бортничаем. Выращиваем сахарную свеклу".

Извините, если кого обидел.

12 августа 2004

История про писателя Куваева (Начало)

Сегодня — день рождения писателя Куваева, который давно умер. Умер в другом мире и другой стране — стране на четыре буквы.

В известном романе братьев Стругацких «Возвращение» есть несколько манерная фраза: «А потом взять с полки потрепанную книгу автора, которого давно уже забыли на Планете, и не читать — только вспоминать о далеком прошлом, не то грустя, не то радуясь». Для того, чтобы стать забытым, у писателя Олега Куваева было много шансов. Во-первых, он писал давно — в прошлом мире Советской власти, во-вторых, они писал о реликтовом отношении к работе, и, наконец, слишком сильно известно имя его полного тёзки — изобретателя жидконогой Масяни.

Другое дело, что те, кто ощутил необщую силу его прозы в семидесятые, уже не забудут её никогда.

Эта история начинается под Вяткой в тридцать четвёртом, когда у путевого обходчика (так сообщает большинство справочников) Михаила Куваева родился сын Олег. Это сейчас не очень понятно, что такое путевой обходчик, а в тридцатые и голодное, воющее волком военное время, эта была особая должность. Путевой обходчик был человек государственный, с особой оптикой жизни, незаметный, но важный демон железной дороги. Что-то вроде лесовика. Эту идиллию нарушает то, что до 1937 года старший Куваев был начальником крупной станции, а стал дежурным на мелкой — так проговариваются другие справочники, не объясняя подробностей.

Жена обходчика-дежурного, кстати, ходила под настоящий волчий вой в соседнее село учить детей. Это обыкновенная биография в обыкновенное время, когда мимо громыхали платформы с битой немецкой техникой и внутри горелого танка лежало удивительное — цейссовский бинокль, кинжал и патроны россыпью. Пятидесятые — это был ещё мир высокой ценности слова «инженер» и особой значимости институтского диплома. Куваев закончил факультет геофизики Московского Геолого-разведочного института и «попал на Чукотку, место, о котором даже в лекциях по геологии Союза говорилось не очень внятно». Леса потом менялись на тянь-шаньские предгорья, тундру, обледеневшие берега и прочие незнакомые горы.

Извините, если кого обидел.

12 августа 2004

История про писателя Куваева (Продолжение)

Продолжения про писателя Куваева сегодня не будет, потому что из Магадана в Болшево, в дом сестры Куваева, приехали люди и привезли "Магаданскую серебряную", "Магаданскую золотую", "Магаданскую морскую" — я клянусь, с морской капустой! и "Магаданскую огненную" — с перцем и чесноком.

Извините, если кого обидел.

12 августа 2004

История про писателя Куваева (Продолжение)

Куваев написал несколько книг — книги эти были неровные, разные. Некоторые мешали путешествовать — есть легенда о том, что уборщица в гостинице обнаружила в номере Куваева рукопись под названием «Правила бегства». И его тут же сняли с рейса парусника «Крузенштерн», к которому он так долго готовился — кто-то решил, что он готовится убежать заграницу.

Но главное, что все эти книги — записки путешественника по казённой надобности. Это было очень важно, что именно по казённой — потому что Куваев был приверчен, прикреплён к своей геологической профессии основательно и крепко.

Был такой давно забытый теперь спор о том, как нужно жить. И вот старик-казах в куваевском рассказе говорил, что каждый день нужно прожить, будто он последний. А вот Юрий Визбор заочно возражал, что нет, это приводит только к суете, он говорил, что, дескать, жить нужно так, будто тебе отпущены тысячи лет, и только тогда можно сделать что-то прочное. Это был наивный заочный спор, из тех, что были свойственны миру, казавшемуся прочным. Тогда ещё можно было разделить этот мир на мещан, что попрятались в окна отдельных квартир и трудоголиков-романтиков.

Среди прочего, Куваев написал несколько рассказов, что похожи на стихотворения в прозе. В них очень важны детали, хотя лишнее отброшено — точь-в-точь содержимое рюкзака настоящего путешественника. Неважно — приехал ли нескладный учёный в грузинский город, и жизнь его весело покатилась в сторону от пыльных исторических книг — к шуму, звону бутылок, жаре и солнцу. Или стучит лодочный мотор на реке, бьётся ли ветер в маленькое окошко метеостанции.

Извините, если кого обидел.

13 августа 2004

История про писателя Куваева (Ещё одно продолжение)

В чём-то любовь к Куваеву дань ностальгии по прошлому — у него есть уныло дидактические вещи, с унылым противопоставлением северной романтики городскому стяжательству. Эта любовь к прошлому напоминает восхищение автомобилем "Победа" — что толку, что нынешние автомашины удобнее.

Я поехал на кладбище. У меня на случай таких путешествий была припасена старая куртка с магической тетраграммой на рукаве. Это была замечательная эмблема — квинтэссенция нашей истории. Земля, вместо трёх китов покоилась на перекрещеных инженерных молотках, главная страна на шаре гордо светилась четыремя буквами, а в Северный полюс была воткнута нефтяная вышка. Нефть и руда до сих пор обеспечивали стране жратву и бухло, а значит, труд геологов прошлого был священен.

Могила Куваева отгорожена толстыми железными цепями, крашеными чёрной краской — она крохотна и неразличима среди проросших повсюду обелисков и кустов. Найти её непосвящённому невозможно.

Говорят, что кладбищенские люди специально раскололи большой камень, чтобы вырезать из него массив амазонита — но то мне не ведомо. Жёлтые буквы практически не различаются на серо-голубом фоне — могила кажется крохотной, зато рядом есть пригодная для питья скамейка.

Было пусто и хорошо. Писатель был изрядно забыт, и это шло ему на пользу.

Дело в том, что мёртвых писателей живые писатели давно делили по политической принадлежности. Куваев, по геологической принадлежности, достался почвенникам.

Извините, если кого обидел.

13 августа 2004

История про писателя Куваева (Ещё одно продолжение)

Главный текст, благодаря которому Куваев стал известен — это роман «Территория». Этот роман получил несколько премий — названия их известны из-за этого романа. За него к Куваеву пришла посмертная слава, газетные статьи и переводы на несколько иностранных языков.

«Территория» — это большая геологическая пайка середины пятидесятых. Это производственный роман, что круче историй об отеле и аэропорте. Это поэма о земле, на которой, как известно, девять месяцев зима, остальное всё — лето. Внутри всякого производства было ядро, внутри которого был важен результат. Самолёт должен был взлететь, а месторождение должно быть найдено, и это слабо зависит от карьерной преданности и идеологической верности. «Территория» — роман о ядре геологии, таком, кое было у неё полвека назад — со смертельным риском и поисковыми партиями, где рабочий без судимости — миф.

Даже житель средней полосы, внимательно читая «Территорию» понимает реальность её мира, то, что называется фактурой — и уж где-где, а между Магаданом и Певеком писателя не спутают с мультипликатором. Куваев писатель территориальный, и территорией этой признанный.

Этот роман часто цитировали, выбирая самое простое — последний абзац: «День сегодняшний есть следствие дня вчерашнего, и причина грядущего дня создается сегодня. Так почему же вас не было на тех тракторных санях и не ваше лицо обжигал морозный ветер, читатель? Где были вы, чем занимались вы все эти годы? Довольны ли вы собой»? Но время провернулось, гедонисты победили, и для победителей и побеждённых морозный ветер стал неочевидной ценностью.

Сага о геологии, о тех её временах, когда геолога считают помесью инженера и вьючного животного, вертолёт редкость, и ещё нет спутников, что по-бухгалтерски подсчитывают номера автомобилей и звёздочки на погонах. Впрочем, спутников тогда не было вообще никаких.

«Территория» как разведанная советскими ещё геологами нефть ждёт хозяина — совершенно непонятно, кто придет сосать из-под земли. И вот, читая про далёкое золото, повторяя странное на слух, свистящее слово кассетерит и булькающее — киноварь, ты прикасаешься к иной цивилизации, стране, которой нет.

— Ай, ай — говорит тебе внутренний голос, причитая будто дервиш, — где твои тракторные сани — те или эти, и есть ли им заменитель в твоей жизни? У Куваева нет однозначного ответа — в лучших вещах его есть только вопросы, дорожная пыль, холод необустроеных жилищ и чернота стынущих рек. Картины путешествия.

Из-за него я поступил на отделение геофизики.

Извините, если кого обидел.

13 августа 2004

Истории про Кролика, рассказанные множеством людей

Один человек написал мне про мой текст о Кролике. Ему не понравилась эта история, потому что он раньше читал что-то о дохлых кроликах, дачных ужасах и побелевших от страха соседях, что обнаружили похороненных кроликов снова в клетках. Он читал что-то написанное лучше и ему стало не смешно, точь-в-точь как не смешно нормальному человеку, что видит как маляр пачкает мадонну Рафаэля. И вот ему было неприятно, что я как фигляр презренный, покрываю бесчестной пародией творенье Алигьери.

Это был правильный человек, в котором горел праведный гнев. Совершенно никакого резону не было рассказывать ему, кто мне рассказал о Кролике первым.

А это, между прочим, был Лёша Цветков в одном московском кафе, которого давно уже нет больше — мы сидели перед стеклянной стеной, и мимо по Большой Бронной струился народ, стекая с Пушкинской площади. Катился под гору 1996 год, и многие были живы.

Тогда я вспомнил «Тысячу и одну ночь», и, среди множества бродячих сюжетов пересказанных теми долгими ночами — историю с мёртвым кади, которого перекидывают от одного дома к другому. Времена изменились и вместо трупа, — сказал я, дачники перекидываются, как теннисным мячом дохлым кроликом-производителем.

И всё же, вспомнив былое, я не поленился заглянуть на сайт Вернера, что по праву давно стал самым представительной библиотекой баек и анекдотов. Это был тот самый сайт, на котором, по словам моего корреспондента, должна была лежать идеальная история про Кролика.

Я устал на тридцатой байке — Кролик был убит в разные времена, многократно и неотвратимо. Его убивали как Гамлета — в сотнях театров мира, осовремененного и архаичного.

Его гибель была неотвратима.

Про Кролика написала даже Дарья Донцова.

О нём рассказывали известные английские художники, подруга, вернувшаяся с дачи, попутчики в муниципальном транспорте, и друзья в подпитии. Истории рассказывали мужчины и женщины, в конце концов, махнув рукой — да со мной, именно со мной, не спорьте, да-да-да, я свидетель! Они извинялись — подозревая, что рассказ повторяется, но остановить себя не могли. Вот часть этих историй.

ИСТОРИИ Остальные: 02-05-26 / N6 (denis) (кролик ~~~~~~~~…)

Эту историю я услышал в гостях у моего знакомого, очень известного английского художника.

Одна немолодая семейная пара решила купить себе дом в очень престижном, так сказать, аристократическом районе Англии. Жили там сплошь менеджеры крупного калибра, всякие политики и аристократы в энном поколении. Глава семьи сколотил свое состояние на торговле чесноком оптом, и никакого отношения к аристократии не имел не в одном из своих поколений, но денег срубил достаточно.

Дом купить к этом районе непросто, но можно, однако стать своим в этом обществе куда сложнее. В течение нескольких месяцев там приглядываются к новичкам, а потом, если они выдержали испытание, принимают их в свою среду. Сколько же пришлось раскланяться, разулыбаться и расшаркаться

нашему торговцу чесноком, чтобы по истечении четырех месяцев быть все же удостоенным чести быть приглашенным на традиционный вечер, который раз в месяц устраивал предводитель данного сообщества и сосед наших героев. Это приглашение в сущности и означало прием в их клуб.

Не то, чтобы наш чесночник любил это общество, и желание быть принятым в аристократическую среду, было скорее той высотой, которую он ставил

перед собой, чтобы ее преодолеть. Он ненавидел этих снобов, их порядки, правила и манеры. Он ненавидел своего соседа — предводителя сообщества, ненавидил даже его кролика, который был объектом невероятной гордости и любви соседа. Это был какой-то уникальный розовый китайский кролик. С ним носились, как с писанной торбой, чесали, расчесывали и опять чесали, повязывали ему голубую ленточку и выпускали пастись на лужайку за домом.

Но вернемся к вечеринке — «прописке». Настал тот день, когда чесночник должен был стать своим среди этой аристократической публики. Смокинг мужу пошит, куплено жене шикарное платье по последней моде, но с сохранением всех необходимых условностей — дорого, но не броско. Как это положено за пару часов до приема они оделись, чтобы привыкнуть к новой одежде, дабы не испытывать неловкости и неудобства во время вечера.

Муж с женой расхаживают по дому и, вероятно, прокручивают в голове содержание светских тем, чтобы не упасть, так сказать, в грязь лицом и быть в теме.

И вдруг… О ужас… Их пес, что бегал по их имению сам по себе, приносит к их ногам… голубую ленточку. Что это за ленточка, было понятно всем. Еще не успел чесночник выйти из шока, как убежавший неизвестно куда пес вернулся и положил к ногам хозяина… Да, именно..

Сильно пожеванного розового кролика соседа.

Будь наши герои аристократического происхождения, муж, вероятно бы, застрелился, а жена остригла волосы и ушла бы в монастырь навеки замаливать несмываемый грех, но он был чесночник, а она жена чесночника.

Они посмотрели в глаза друг друга, и одновременно стали стягивать с себя одежду.

Действовали они молниеносно и слаженно. Муж пошел купать в шампуни трупик кролика, а жена стирать ленточку. Потом сушили кролика феном, расчесывали его жениным гребешком и гладили утюгом ленточку. Все это было проделано очень быстро, потому что они отчетливо понимали, что убить соседского кролика не многим хуже, чем опоздать на званый вечер.

Когда труп приобрел вид вполне приличный для розового китайского кролика, чесночник тренированным движением игрока в регби забросил трупик на лужайку за домом соседа. Типа так и было, а мы здесь ни при чем.

На званый вечер они пришли вовремя при смокинге и в уместном по случаю платье.

Вечер, собранный в честь новых членов клуба открылся стильной речью предводителя, которая сводилась к тому, что, как приятно в нашем лице видеть в вашем лице и т. д…

Пили ликеры, брали по кусочку пирога с клюквой и оленятиной, вечер шел своим чередом, когда в залу вошел лакей и позвал тихо хозяина: «Разрешите Вас отвлечь на минуту, Сэр…». После разговора с лакеем предводитель вернулся заметно бледным, что не делало чести аристократу.

Чесночник догадался о причине бледности хозяина дома, уместно изобразил на своем лице скорбь, но про себя все же отметил, что он скорее рад, чем растроган.

На лице предводителя читалась и тяжесть утраты и некоторое недоумение. Ему хотелось с кем-то скорее поделиться своими терзаниями и он подошел в к своему соседу чесночнику:

— Вы знаете, Сэр, какая невероятная приключилась история? Только что на заднем дворе мой слуга нашел труп моего любимого китайского розового кролика…

— Ах, какое несчастье, — воскликнул чесночник, а его жена даже достала платочек, чтобы промакнуть глаза…

— Да, это горе, но дело в том, что он умер вчера, и я сам сделал ему могилку и похоронил его. И вдруг он очутился на своей лужайке.

Чтобы что-то сказать, чесночник выдохнул:

— Может быть кролик не умер, а у него случился летаргический сон, Вы этого не заметили и похоронили его, а он потом проснулся, сам откопался и дополз до лужайки, где окончательно и умер?

— Да, Сэр, и я думаю так же, — говорит предводитель, — но не могу понять, как он мог сам повязать себе ленточку, если я выбросил ее на помойку…

Извините, если кого обидел.

16 августа 2004

История про писателя Эренбурга (I)

Я задумался о Эренбурге, и задумался ещё и вот почему — в заголовку как-то криво подходит выражение "писатель Эренбург". Нет, Эренбург писал очень интересную прозу — писал много, столько, сколько хватило бы на нескольких его современников с писательскими мандатами. Он писал стихи, и это как-то менее известно. Но и проза издавалась скупо — знаменитый роман "Хулио Хуренито", название которого с некоторым неприличием катается на языке пошлого читателя, изадавался купированным, как собачий хвост.

Да и не издавали его лет тридцать. Что-то и вовсе вышло в существовавшем тогда СССР спустя двадцать лет спустя смерти Эренбурга.

Можно назвать Эренбурга публицистом — это будет правда, потому что миллионы людей таскали его статьи в вещмешках. Но свести то, что делал Эренбург к публицистике немного глупо.

Честнее всего, как ни странно, формулировка советских справочников "видный общественный деятель", как десерт на третье — что не отменяет ни первого, ни второго.

На некотором расстоянии от его смерти, в другом веке и другом мире можно задаться детским вопросом "из чего же, из чего же сделан Эренбург". На этом расстоянии он видится состоящим из романа "Хулио Хуренито", военных статей, и зеркала истории евреев в СССР.

Извините, если кого обидел.

17 августа 2004

История про Эренбурга (II)

Только что вышла книга Сарнова об Эренбурге. Книга эта толстая, пухлая и очень интересная. Называется она "Случай Эренбурга". Только не надо думать, что это книга собственно об Эренбурге. Сарнов честно предупреждает читателя цитатой из Пастернака в эпиграфе: "Я не пишу своей биографии. Я к ней обращаюсь, когда того требует чужая". А небиографическая книга об Эренбурге требует этого обращения постоянно — писатель, публицист и общественный деятель даёт массу поводов для размышлений и воспоминания.

Сарнов пишет о своей институтской компании, от работе в "Литературной газете", о еврейском вопросе, о литературе и личной жизни. Жизни Эренбурга там не так много, всё сконцентрировано на нескольких эпизодах его жизни. Но особый интерес этой книги вовсе не в биографии, а, во-первых, в пристрастности описания.

Сарнов пишет о литературе двадцатого века так, будто ещё существует Министерство литературы. И подковёрная борьба партийных чиновников, компромиссы одних, фронда других и жертвенность третьих представляют самоценный интерес.

У Сарнова есть чрезвычайно интересное рассуждение о том, как он делит писателей-современников на "русских" и "советских". При этом "советский" вроде как выговор, а "русский" похоже на медаль. Никакого национального подхода тут, кстати, нет, а термин "русский" вполне применим и к Платонову, и к Мандельштаму и к Бабелю.

Эренбург значится в Большой советской энциклопедии "русский советский писатель". Ну и публицист, конечно. И общественный деятель.

Извините, если кого обидел.

17 августа 2004

История про Эренбурга (III)

Человек не очень осведомлённый иногда задаётся вопросом — как уцелел Эренбург. Есть исторический анекдот, приписываемый Микояну — тот хотел веруться с соседской дачи на свою, но пошёл дождь. Микояну предложили зонтикю

— Спасибо, — ответил он, — я пойду между струй.

Эренбург уцелел под десятком дождей, у него была масса возможностей не доехать даже до колымских лагерей, и получить пулю в московском подвале. Время не пощадило блестящего Кольцова — а уж он-то,

"писатель, публицист и общественный деятель"

доказывал преданность Партии и Родине под пулями. Он был практическим организатором, комиссаром и командиром одновременно. Но Кольцов не дружил так с Пикассо и французскими левыми, он не был европейцем в полном смысле этого слова. Он не был так повсеместно известен

Эренбург был похож на человека-сэндвич, спереди и сзади на котором висят картонные прямоугольники рекламы.

Реклама была написана на разных языках, и появлялась повсюду, куда только ни прибегал человек-сэндвич.

Извините, если кого обидел.

17 августа 2004

История про Эренбурга (IV)

Иногда кажется, что Сарнов представляет образец публицистики, а не литературоведения. Причём высказывается он по всем разделам истории. У него в книге есть чудесный подстрочный комментарий для потомков из нынешнего времени: В мае 1960 года наши ракеты сбили самолёт-разведчик У-2, пилотируемый американским лётчиком Пауэрсом. Хрущёв раздул этот инцидент до масштабов мирового скандала".

Тут я комментировать ничего не буду — можно позвать любителей.

В книге Сарнова главным становится послевоенный период жизни Эренбурга — битва с космополитами. И, конечно, слух о том, что попишут-то всех евреев, погромят, выволокут из городов и укоренят в сибирских лагерях. Темно происхождение этого слуха — что, как непонятно. Но мудрые народы — что еврейский, что русский, всегда понимают, что кайло в руки власть всегда рада дать, а если даёт в руки пряник — значит, дело нечисто. Много непонятного в этой истории — одни отрицают её начисто, другие уверены в ней стопроцентно. Сарнов придумывает единственный довод, перекрывающий отсутствие документов — он вспоминает предсказание редакционной секретарши — что евреев обязательно вышлют. Спору нет, знаки времени у всех разные, и гипотетический документ не так страшен, как живой человек, что говорит в глаза — да-да, вышлют, ну, ясное дело. Скоро-скоро.

Но Сарнов, говоря о знаменитой тогда истории с душком о раскрытии псевдонимов, антисемитских, в общем-то статьях, так же уверенно бросает "Впрочем, не исключаю, что Шолохов в это время был в Москве и, в отличие от "Тихого Дона", где насчёт его авторства, имеются большие сомнения, это своё произведение сочинил сам. Так же мимоходом, с долей очевидности, он говорит об убийстве Сталиным Кирова. И очень хочется спросить — какие большие сомнения в 2004 году существуют. И точно ли, точно Сталин убил? А не ревнивец Николаев? Точно? Или что-то новое нашлось?

Что не отменяет, разумеется, гадких поступков Шолохова и отвратительности властного брадобрея.

Извините, если кого обидел.

17 августа 2004

История про Эренбурга (V)

Но то, что сделало известным среди всего советского и несоветского народа это две тысячи статей военного времени. Эти статьи только что вышли отдельной книжкой. И раньше они собирались в сборники, удобные для ношения. Сборники так и назывались: "Война".

"Мы знаем все. Мы помним все. Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово "немец" для нас самое страшное проклятье. Отныне слово "немец" разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца. твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя. Он возьмет твоих и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого — нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! — это просит старуха-мать. Убей немца! — это молит тебя дитя. Убей немца! — это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!".

А вы что хотите, когда это 24 июля 1942 года? Когда эти немцы катаются на калмыцких верблюдах и мир на краю? И полгода как на ул. Ам гроссен Ванзее произнесено слово Endlosung по поводу того самого еврейского вопроса, что составляющая часть всего двадцатого века.

Мир на краю, говорю я. И враг у ворот. За несколько дней до этого призыва, 18 июля 1942 года о том же писал в "Красной Звезде" Симонов, которого Эренбург как бы пересказывает в прозе:

Сейчас читать военные статьи Эренбурга тяжело на трезвую голову. они действуют абсолютно химически, минуя рациональное начало. Когда поросли окопы травой, и позабыто — не забыто, да не время вспоминать, можно увидеть в них механизм пропаганды, натяжки и стыки, додуманное и придуманное. Только это как та дурная водка, напившись которой не дерётся шпана в подворотнях, а лезет солдат по склону — помирать.

Потом Эренбурга одёрнули — причём не за эти строки — тональность не то что к победному, сорок четвёртому, но и к третьему году войны изменилась. Появилась статья Александрова — в газете «Правда» от 14.04.1945. Формально она была привязана к статье Эренбурга "Хватит" и называлась сильно: "Товарищ Эренбург упрощает". Александров писал так: "Тов. Эренбург пишет в своих статьях, что Германии нет, есть лишь "колоссальная шайка". Если признать точку зрения т. Эренбурга правильной, то следует считать, что все население Германии должно разделить судьбу гитлеровской клики".

Это было время, когда слова означали больше, чем они означали, а газетные статьи были не набором предложений, а магическими символами-указаниями. Эренбург попал, что называется, под раздачу.

Во-первых, статья Александрова была знаком и противнику и союзникам — там намекалось, но намекалось так, что каждому было понятно, какова позиция Сталина по отношению к тем и другим.

Во-вторых, армия тогда ступила не территорию Германии, и случилось то, о чём так ожесточённо спорят обыватели и историки.

Пойду выпью, и дальше расскажу.

Извините, если кого обидел.

17 августа 2004

История про Эренбурга (VI)

Так вот есть унылая тема, столь же спекулятивная, сколь и непонятная. Это тема того, что Красная Армия войдя в Восточную Пруссию (а она, в силу географических обстоятельств, была самой ближней германской территорией и первой ощутила на себе мощь советской военной машины) была отвратительно жестока с местным населением.

И вот, спустя много лет, люди, иногда ни разу не побывавшие в Калининградской области до визга и хрипоты начинают спорить о поведении красноармейцев на немецкой земле.

Одни говорят о массовых, миллионных изнасилованиях немок и убийствах детей. Эти убитые и изнасилованные множатся, и имя им легион.

С ними спорят другие. И правда, спорить очень хочется — потому что Победа в Отечественной войне одно из немногих бесспорных благодеяний человечеству со стороны нашего Отечества. Раньше к этим благодеяниям причисляли ещё выстрел "Авроры".

Поэтому ревизия списка благодеяний всякого нормального человека тревожит.

Ненормальный встаёт в полный рост и говорит: "Нет, ничего подобного не было, не могло быть. Потому что не могло быть никогда. А солдат Красной Армии был высокоморален и беспорочен, всю войну крепился и кроме целования знамени ничего более сексуального не делал". С этими людьми говорить не стоит, потому что я рассчитываю несколько на другого собеседника.

Мне понятно, при этом, что это позорное обстоятельство, позорное, я настаиваю — не отменяет тех ужасных вещей, что натворила германская сторона.

И все извинительные реверансах об ожесточении, о дубине народной войны, сами виноваты, не надо было какать на могиле Толстого, а ещё вы Смоленских архив вывезли и попиздили Янтарную комнату, мне кажутся неуместными. Скотскими они мне кажутся.

Надо, конечно, на поле боя, сняв со стенки верного винта, смыть этот нацистский позор с лица трудовой земли и республики. А насиловать, конечно, не надо. Выглядит это гадко — даже если изнасилованных сотня, а не миллион. Потому что сытые буржуазные потомки вяжут кровь с еблей, как породистых щенков. Потому что они бормочут при открытии всякой мерзости, утверждая, что лежащие по могилам были так же малы, мерзки как мы, и некому крикнуть:

— Врёте, подлецы, иначе!

Извините, если кого обидел.

17 августа 2004

История про союзы писателей

Тут я вспомнил, что какое-то время назад некоторые мои знакомые бурно обсуждали проблему создания писательских союзов. Одни решительно заседали, другие отвергали саму эту возможность как отвратительную. Помню, я даже какую-то статью написал по этому поводу.

Потом дело заглохло. Куда-то подевались люди с новыми писательскими билетами, а их критики остались, там, где были.

Ничего в этом страшного я, впрочем, не видел и тогда. Дело это весёлое, хорошее — собраться, выпить и закусить. Любой профсоюз хорош, пока членские взносы не очень высоки — а огромное число людей любит канализировать свою энергию через организационную деятельность.

Впрочем, есть чудесная история про писательские союзы — то есть, о том, чем это обычно заканчивается.

«…Было время, — сказал он, шагая с Федором Константиновичем по аллее и машинально следуя ее лукаво ненавязчивому завороту; — было время, когда в правление нашего Союза входили все люди высокопорядочные, вроде Подтягина, Лужина, Зиланова, но одни умерли, другие в Париже. Каким-то образом просочился Гурман, а затем постепенно втащил приятелей. Для этой тройки полная апатия добрейших, — я ничего не говорю — но совершенно инертных Керна и Горяинова (это же две глиняные глыбы!), только прикрытие, блиндаж. А натянутые отношения с Георгием Ивановичем являются залогом и его бездеятельности. Во всем этом виноваты мы, члены Союза. Если бы не наша лень, беспечность, неорганизованность, равнодушное отношение к Союзу, вопиющая неприспособленность к общественной работе, то никогда бы не случилось, что из года в год Гурман со товарищи выбирали себя самих или себе удобных. Пора положить этому конец. На ближайших выборах будет как всегда циркулировать их список… А мы тут пустим наш, стопроцентно-профессиональный: председатель Васильев, товарищ председателя Гец, члены: Лишневский, Шахматов, Владимиров, вы и я, — ну и ревизионную комиссию составим по-новому, тем более что Беленький и Чернышевский из нее выбыли».

«Нет уж, пожалуйста, — сказал Федор Константинович (мельком полюбовавшись ширинским определением смерти), — на меня не рассчитывайте. Ни в какие правления никогда в жизни не войду».

«Перестаньте! — воскликнул Ширин, поморщившись. — Это недобросовестно».

«Напротив, очень добросовестно. И вообще — если я член Союза, то это по рассеянности. Честно говоря, Кончеев прав, что держится от всего этого в стороне».

«Кончеев, — сказал Ширин сердито. — Кончеев — никому ненужный кустарь-одиночка, абсолютно лишенный каких-либо общих интересов. А вы уж потому должны интересоваться судьбой Союза, что, простите за прямоту, берете оттуда деньги».

«Вот именно, вот именно! Сами понимаете, что если войду в правление, то выдавать себе самому будет невозможно».

«Что вы фантазируете? Почему невозможно? Это вполне законная процедура. Будете просто вставать и удаляться в уборную, на минуту превращаясь, так сказать в рядового члена, пока обсуждается коллегами ваше прошение. Всё это пустые отговорки, которые вы сейчас придумали».

«Как ваш новый роман? — спросил Федор Константинович. — Подходит к концу?».

«Дело сейчас не в моем романе. Я вас очень прошу дать свое согласие. Нужны молодые силы. Этот список мы с Лишневским обдумывали без конца».

«Ни за что, — сказал Федор Константинович. — Не хочу валять дурака».

«Ну, если вы называете общественный долг валянием дурака…».

«Если войду в правление, то валять буду непременно, так что отказываюсь как раз из уважения к долгу».

«Очень печально, — сказал Ширин. — Неужели придется вместо вас взять Ростислава Странного?».

«Конечно! Чудно! Обожаю Ростислава».

«Я собственно его отложил для ревизионной комиссии. Есть еще, конечно, Буш… Но вы всё-таки еще подумайте. Дело не пустяковое. Будет настоящее сражение с этими разбойниками. Я такое выступление готовлю, что ой-ё-ёй. Подумайте, подумайте, у вас есть еще целый месяц»….

Когда выбран был и секретарь, профессор Краевич предложил почтить память двух скончавшихся членов Союза вставанием; во время этого пятисекундного оцепенения оглашенный кельнер окидывал глазами столики, забыв, кто ему заказал принесённый им на подносе бутерброд с ветчиной.

Каждый стоял, как мог. Гурман, например, опустив пегую голову, держал руку ладонью вверх на столе, так, словно выплеснул кости и сокрушенно замер над проигрышем.

«Алло! Хир!», — крикнул Шахматов, с трудом дождавшись того мгновения, когда, с грохотом облегчения, жизнь уселась опять, — и тогда кельнер быстро подняв указательный палец (вспомнил), скользнул к нему и со звоном поставил тарелку на поддельный мрамор. Шахматов немедленно стал резать бутерброд, крестообразно держа нож и вилку; на краю тарелки желтая нашлепка горчицы подняла, как это обычно бывает, желтый свой рог. Покладисто-наполеоновское лицо Шахматова, с голубовато-стальной прядью, идущей косо к виску, особенно нравилось Федору Константиновичу в эти его гастрономические минуты. Рядом с ним сидел и пил чай с лимоном, сам очень лимонный, с печально приподнятыми бровями, сатирик из «Газеты», псевдоним которого, Фома Мур, содержал, по собственному его заверению, «целый французский роман, страничку английской литературы и немножко еврейского скептицизма». Ширин чинил карандаш над пепельницей, — весьма обиженный на Федора Константиновича за отказ «фигурировать» в избирательном списке. Из литераторов тут был еще Ростислав Странный, — страшноватый господин, с браслеткой на волосатой кисти, — и пергаментная, с вороными волосами, поэтесса Анна Аптекарь, и театральный критик, — тощий, своеобразно-тихий молодой человек, с каким-то неуловимо дагерротипным оттенком русских сороковых годов во всем облике, — и, конечно, добрейший Буш, отечески поглядывавший на Федора Константиновича, который, в полуха слушая отчет председателя Союза, теперь перешел взглядом от Буша, Лишневского, Ширина и других сочинителей к общей гуще присутствующих, среди которых было несколько журналистов, вроде старичка Ступишина, въедавшегося ложечкой в клин кофейного торта, и много репортеров, и одиноко сидевшая, неизвестно по какому признаку здесь находившаяся Любовь Марковна, в пугливо блестевшем пенснэ, и вообще большое количество тех, которых Ширин пристрастно называл «пришлым элементом»: представительный адвокат Чарский, державший в белой, всегда дрожащей руке четвертую за это время папиросу; какой-то маленький бородатый мытарь, когда-то напечатавший некролог в бундистском журнальчике; нежный, бледный старик, на вкус напоминавший яблочную пастилу, с увлечением отправлявший должность регента церковного хора; громадный, загадочный толстяк, живший отшельником в сосновом лесу под Берлином, чуть ли не в пещере, и там составивший сборник советских анекдотов; отдельная группа скандалистов, самолюбивых неудачников; приятный молодой человек, неизвестного состояния и назначения («чекист», просто и мрачно говорил Ширин); ещё одна дама, — чья-то бывшая секретарша; её муж — брат известного издателя; и все эти люди, начиная от безграмотного оборванца, с тяжелым, пьяным взглядом, пишущего обличительно-мистические стихи, которые ещё ни одна газета не согласилась напечатать, и кончая отвратительно-маленьким, почти портативным присяжным поверенным Пышкиным, который произносил в разговоре с вами: «Я не дымаю» и «Сымасшествие», — словно устраивая своей фамилье некое алиби, — все они, по мнению Ширина, роняли достоинство Союза и подлежали немедленному изгнанию.

«Засим, — сказал Васильев, кончив свой отчет, — довожу до сведения собрания, что слагаю с себя обязанности председателя Союза и баллотироваться в новое правление не буду».

Он сел. Потянуло холодком. Гурман в изнеможении печали смежил тяжелые веки. Электрический поезд проскользил смычком по басистой струне.

«Далее следует… — сказал профессор Краевич, подняв к глазам пенснэ и смотря в повестку, — отчет казначея. Прошу».

Упругий сосед Гурмана, взяв сразу вызывающий тон, сверкая здоровым глазом и мощно кривя набитый драгоценностями рот, стал читать… посыпались, как искры, цифры, запрыгали металлические слова… «вступили в отчётный год»… «заприходовано»… «обревизовано»… — а Ширин, между тем, на

обороте папиросной коробки быстро начал что-то отмечать, подытожил и победоносно переглянулся с Лишневским.

Дочитав, казначей закрыл со щелком рот, а поодаль уже вырос член ревизионной комиссии, грузинский социалист, с выщербленным оспой лицом, с чёрными, как сапожная щетка волосами, и вкратце изложил свои благоприятные впечатления. После этого попросил слова Ширин, и сразу пахнуло чем-то приятным, тревожным и неприличным.

Он сначала придрался к тому, что расход по новогоднему балу непонятно велик; Гурман хотел ответить… председатель, нацелившись карандашем в Ширина, спросил, кончил ли он… «Дайте высказаться, нельзя комкать!» — крикнул Шахматов с места, — и председательский карандаш, трепеща как жало, нацелился в него, снова затем вернувшись к Ширину, который, впрочем, поклонился и сел. Гурман, тяжело встав, презрительно и покорно неся горестное бремя, заговорил… но Ширин вскоре его прервал, и Краевич схватился за колокольчик. Гурман кончил, после чего мгновенно попросил слова казначей, но Ширин уже встал и продолжал: «Объяснение достопочтенного джентльмена с Фридрихштрассе…» — председатель позвонил и просил умерить выражения, пригрозив лишить слова. Ширин опять поклонился и сказал, что у него только один вопрос: в кассе, по словам казначея находится три тысячи семьдесят шесть марок пятнадцать пфенигов, — можно на эти деньги сейчас взглянуть?

«Браво», — крикнул Шахматов, — и наименее привлекательный член Союза, мистический поэт, захохотал, захлопал в ладоши, чуть не упал со стула.

Казначей, побледнев до снегового блеска, стал быстро и дробно говорить…

Пока он говорил прерываемый невозможными восклицаниями с мест, некто Шуф, худой, бритый господин, чем-то похожий на индейца, покинул свой угол, незаметно на резиновых подошвах, подошел к столу правления и вдруг по нему шмякнул красным кулаком, так что даже подскочил звоночек. «Вы лжете!» — заорал он и снова уселся.

Скандал уже выпирал отовсюду, причем к огорчению Ширина обнаружилось, что есть еще одна партия желающих захватить власть, а именно та группа вечно обойдённых, в которую входил и мистик, и господин индейского вида, и маленький бородач и еще несколько худосочных и неуравновешенных господ, из которых один вдруг начал читать по бумажке список лиц — совершенно неприемлемых, — из которых предлагал составить новое правление. Бой принял новый оборот, довольно запутанный, так как было теперь три воюющих стороны.

Летали такие выражения, как «спекулянт», «вы не дуэлеспособны», «вас уже били»… Говорил даже Буш, говорил перекрикивая оскорбительные возгласы, ибо из-за природной темноты его стиля никто не понимал, что он хочет сказать, пока он сам не объяснил, садясь, что всецело присоединяется к мнению предыдущего оратора. Гурман, усмехаясь одними ноздрями, занимался своим мундштуком. Васильев покинул свое место и, сев в угол, делал вид, что читает газету. Лишневский произнес громовую речь, направленную главным образом против члена правления, похожего на мирную жабу, который при этом только разводил руками и обращал беспомощный взгляд к Гурману и к казначею, старавшимся не смотреть на него. Наконец, когда поэт-мистик, шатко встав и качаясь, с многообещающей улыбкой на потном, буром лице, начал говорить стихами, председатель бешено зазвонил и объявил перерыв, после которого долженствовало приступить к выборам. Ширин метнулся к Васильеву и принялся его уговаривать в углу, а Федор Константинович, почувствовав внезапную скуку, нашел свой макинтош и выбрался на улицу».

Извините, если кого обидел.

19 августа 2004

История про Владимира Одоевского

Вот меня что поражает — Владимир Одоевский не был масоном. По крайней мере, в масонском справочнике, самом авторитетном, его нет.

А ведь писал он совершенно масонские тексты.

Это вроде того как прочитать роман про стройку в тайге, гидроцентраль и недостроенную железную дорогу, где плохой второй секретарь райкома и хороший первый, где борьба за качество хорошего с лучшим и комсомольская свадьба в финале — и вдруг выяснить, что писатель не член партии.

Извините, если кого обидел.

20 августа 2004

История про стоматологов

Я вот что скажу — очень страшную рекламу в наши времена показывают в телевизоре. Много там чего страшного — то бабы висят на мачтах и мостах, как новогодние игрушки, в поисках новых ощущений. То старуха с отравленной сметаной подмышкой бежит за родственниками, попиздившими у неё блины. То ревнивая жена, мучаясь сомнениями, обнюхивает вонючие носки и трусы своего супруга.

Но дело не в этом — страшнее прочих стоматологи.

Это к ним волокут нас фальшивые девушки. Это у них на плакатах в наш зуб стучит красная кривая на неведомом графике. Это они проверяют у нас зубы, как цыганские барышники.

И вот, представь, дорогой товарищ, выехал ты на природу — выпить и закусить. Утомлённые твои девки заснули по своим и чужим палаткам. Заснул, напившись, последний комар.

И вдруг щёлкает рубильник. Лесную поляну заливает мертвенный паталогоанатомический свет — маньяк приехал.

Маньяк приехал со своим зубоврачебным креслом, со своими примочками, баночками, щипцами и свёрлами. Выходи строиться, маньяк приехал, старая жизнь кончилась. Плачь о ней.

Какой там сон, что вы бурчите, девки, о прерванном сне — маньяк пришёл. Вот он, в белом халате под деревом, на фоне своего электрического стула и стоматологического газенвагена. Всем кранты, и тем, кто сядет-ляжет в кресло сам — тому скидка будет.

Маньяк трубит по лесу, машет тюбиком какой-то дряни. Что, хотели скрыться от меня в лесу? Телевизора не взяли, на улицах не хотели зубы проверять?

Поздно.

Нету страшнее рекламы, чем стоматологическая, истину говорю я вам.

Извините, если кого обидел.

23 августа 2004

История про книги

Книга Гиоба — это да, это действительно сильно. Знатная книга.

Извините, если кого обидел.

25 августа 2004

История про майора Казеева, рассказанная специально для Вити Пенкина

На Москву навалился внезапный снег, стали белыми крыши. На той, что напротив моего окна, видны были снежные вмятины. Они были похожи на след упавшего дворника. Говорят, что снег не падает на сухую землю. Значит, в природе что-то изменилось, сначала октябрь поменялся местами с сентябрем, и вот теперь, нежданным воскресеньем выпал снег.

Зима сразу сменила осень, а осень была долгая-долгая.

Ещё случился у моего кота день рождения. Я купил бутылочку водки и пришёл домой. Мы с дедом нарезали тонкими ломтиками кусочек жёлтого сала и чокнулись. Кот смотрел на нас зелёными немигающими глазами.

В квартире было тепло и пахло — промокшей известкой от потолка, гречневой кашей с кухни, и пылью — от кота.

Тем же вечером мне позвонил давний и старший товарищ, бывший прапорщик Евсюков. Евсюков служил егерем далеко-далеко от Москвы, и вот приехал к нам в гости.

Но был ещё и другой повод для звонка. Надо было помочь Бортстрелку. Впрочем, звали его просто Стрелок. Стрелок получил квартиру, и теперь нужно было перетащить его нехитрый скарб через несколько улиц. Нужно было бережно посадить на этот скарб его жену и ветхую бабушку, и нужно это было сделать в субботу, потому что Стрелок уже договорился о машине.

Я встал и, напившись пустого чая, надел свою старую офицерскую шинель со споротыми погонами.

В этом не было рисовки — на моей китайской куртке сломалась молния, а другой одежды у меня не было. А ещё я надел крепкие яловые сапоги и стал похож на мальчишку-панка, потому что волосы у меня успели отрасти.

Я шёл к метро и поймал себя на том, что невольно твёрдо, плоско подошвой, ставлю ногу.

Это была вечная армейская память о топоте подкованных сапог на плацу, когда моя ладонь дрожала у виска, и мимо плыла трибуна с гербом.

За мной точно так же, как и я, сто двадцать раз в минуту, бил в асфальт коваными сапогами мой взвод.

И вот время строевого шага ушло. Что-то окончательно подгнило в русском государстве, и я видел, как изменились часовые Мавзолея. Они вылезали из-за ёлок, и так же исчезали, сменив церемониальный шаг на быстрый топоток. Через три дня после описываемых событий они пропали совсем. Тогда мне говорили, что я мрачен и похож на танк Т-80, ведущий огонь прямой наводкой по дому парламента.

Об этом мне говорили часто.

Я видел эти танки. Из стволов вылетали снаряды двенадцати с половиной сантиметров в диаметре и разрывались внутри здания. Из окон вылетала белая пыль, и порхали птицами какие-то бумаги. Несколько десятков тысяч зрителей разглядывали это действие, а над головами у них время от времени жужжало шальное железо.

Над всеми, золотые на белом, застыли, показывая три минуты одиннадцатого, равнодушные часы.

А я вовсе не был мрачен, потому что вторым воскресеньем октября который год шуршал листвой у Нового Иерусалима, шёл вместе с женщиной, которую любил, вдоль железной дороги по сухой тропинке.

Мы грели еду в холодной пустой даче, а в это время в Москве ещё стреляли и отстреливались.

Старые дачные часы печатали маятником шаг, и казалось, отбивали комендантский час…

Улицы вокруг были все знакомые — рядом стояли авиационные заводы, МАИ, Ходынка, Центральный аэродром и суровые здания секретных КБ.

Названия вокруг были — Аэропорт, Аэровокзал, даже метро «Сокол» казалось чем-то авиационным.

Из окон старой квартиры нашего приятеля были видны одни предприятия, а из новой — другие, но суть была та же.

У подъезда стояла старая заводская машина, и у её борта переминался бывший прапорщик Евсюков. В комнате, перевязывая последние коробки с немудреным скарбом, суетился Стрелок, а жена его уже ушла на новое место их жизни.

Следующим, кого я увидел, был майор Казеев. Впрочем, он давно не был майором, но звание прикрепилось к его фамилии намертво. И мой рассказ — о нём.

Все молчаливо признали начальство майора и взялись за тяжёлое и лёгкое.

Мы быстро погрузили и разгрузили вещи и быстро подняли их по узкой лестнице на четвёртый этаж.

Маленькая компания таскала вещи споро и ухватисто, перетаскав их множество в прошлой жизни, и скоро закончила работу.

Новая квартира Бортстрелка была вдвое меньше, чем его прежняя комната, и, когда мы наконец уселись вокруг крохотного стола, мне не хватило стула.

Пришлось устроиться на новеньком белом унитазе. Но, опять же, мой рассказ не об этом застолье, а о майоре Казееве.

Майор Казеев в своей прежней жизни служил в войсках постоянной боевой готовности.

И он был готов к своему назначению всегда. Майор Казеев всматривался в жизнь через зелёное окошко радарного индикатора, и жизнь его была крепка. Он даже позволял себе выделяться трезвостью среди других офицеров. Его перевели под Москву, и маячила уже академия, когда его вызвали и предложили командировку. Это была непростая командировка. Нужно было лететь на восток, а потом на юг, надевать чужую форму без знаков различия, а в это время его зенитно-ракетный комплекс плыл по морю в трюме гражданского сухогруза.

Потом майор Казеев внимательно всматривался в знакомые картинки на экране локатора, и пот ручьями стекал на панели аппаратуры.

Чужая земля лежала вокруг майора, чужая трава и деревья окружали его, и лишь координатная сетка перед его глазами была знакомой.

Зелёные пятна на ней перемещались, и теперь майор знал, что за каждой из этих точек — самолёт, в котором сидят такие же как он белокожие люди, и ещё он знал много другого об этих самолётах.

Зенитно-ракетный комплекс вёл огонь, а потом майор со своими товарищами рубили кабели топорами, и мощный тягач перетаскивал комплекс на новое место.

Часто они видели, как на старое ложились ракеты, выпущенные белокожими людьми из своих самолётов.

Однажды при перемене позиции на майора Казеева упал металлический шкаф с аппаратурой.

Майор потерял способность к нормальному передвижению, а на следующий день к нему приехала инспекция.

Инспекция состояла из пяти генералов, каждый из которых гордо нёс на груди по несколько звёзд.

Звёзды были большими, а генералы — маленькими. Они лопотали у майора над ухом, мешая сосредоточиться. Ракета ушла в молоко, а цель была потеряна, потому что бомбардировщик поставил активную помеху. Экран перед майором мельтешил точками и линиями, а цель исчезла. Майор подбирал нужную частоту, генералы говорили о чём-то своём, и вот на экране снова возникла точка отдельно летящего бомбардировщика, по которому он промахнулся. Внезапно точка разделилась на две — одна осталась на прежнем месте, а другая, меньшая, начала путешествие в сторону майора Казеева. Это была самонаводящаяся ракета «Шрайк», охотница за зенитчиками.

А между тем майор увидел, что весь обслуживающий персонал, пятеро генералов и их спутники, покинули его и бросились к вырытому вдалеке окопчику.

Майор не мог двигаться, и надеяться ему было не на что. Он стал сбивать ракету с курса, включая и выключая локатор, уводя своего врага в сторону от направления излучения.

Всё, кроме азартного состязания, перестало существовать. Он обманул ракету, она отвернула от комплекса и попала точно в окоп с маленькими желтолицыми генералами. Когда над окопом взметнулось пламя, он понял, что прежняя его жизнь кончилась.

Его вернули на родину и уволили из армии по здоровью. Новая жизнь началась для майора. Он вернулся в свою квартиру, оказавшуюся вдруг не вне, а внутри Москвы. Майор вставал по привычке рано и начинал блуждание по улицам. Спал он спокойно, и во сне к нему приходили слова из его прошлой жизни. Слово «дивизион» и слово «станция». Слово «боезапас». Эти слова шуршали в его снах, как шуршат газетой тараканы на ночной кухне. Медленно проплывало совсем уже невообразимое «фантастрон на пентагриде». Майор Казеев любил эти сны, потому что пока его измученное лихорадкой тело лежало на влажной простыне, рука нащупывала на невидимой ручке управления кнопку захвата цели.

Кнопка называлась «кнюппель», и это слово тоже приходило к майору Казееву ночью.

Друзья помогли ему устроиться на завод. Завод был режимный, почтовый ящик, и располагался среди десятков таких же заводов и предприятий. И ещё завод был авиационным. Сперва майору Казееву было непривычно создавать то, что он привык уничтожать в воздухе, но выбирать не приходилось.

Впрочем, слово «оборона» было не хуже слова «армия». Он хорошо работал — руками и головой — и притёрся к новой жизни. Но всё же это было что-то не то. Одинокого, его любили посылать в командировки, теперь уже простые, хотя в его паспорте всё время лежала серая бумажка допуска.

Майор любил эти казённые путешествия поездом или военно-транспортным самолётом — обычно на юг, в жару лётно-испытательного полигона.

Однажды майор Казеев познакомился с вдовой погибшего лётчика и просто сказал ей «пойдём». Женщина легко оставила военный городок посреди степи и выжженное солнцем кладбище у лётного поля.

Новые товарищи майора работали хорошо, и многие были влюблены в свои самолёты. Майор был равнодушен к самолётам, но ракет он не любил тоже.

Дело было даже не в том, что, глядя на подвеску самолётов, он примеривал её смертоносный груз на себя или на других зенитчиков.

Просто охотники не влюбляются в патроны. Они любят ружья. А ракетчики не любят ракет. Майор Казеев любил не ракеты, а момент их подлета к цели, когда запущен радиовзрыватель, тот момент, когда через несколько секунд зелёная точка на экране начнёт уменьшать одну из своих координат — высоту.

И теперь он спокойно смотрел на самолёты и на те тонкие длинные тела, которые крепились у них под крыльями.

Его дело было — сбивать самолёты, а не строить.

А ракет он не любил.

Зато он любил работу на стенде, то, когда он спокойно глядел в окошечко шлейфового осциллографа и щёлкал тумблерами.

Надев маску с лупой на глаза, он сидел в канифольном дыму.

Точность вернулась в его руки — вернее, в кончики пальцев. И вернулись некоторые слова — не все. Но вернулся даже странный фантастрон.

Эта точность нашла вдруг странное применение. Друг попросил его сделать колечко, из старого полтинника. Для того, чтобы переплавить монетку и отлить колечко, понадобилось всего полтора часа.

Через месяц, другой приятель принёс серебряный стаканчик. На стаканчике ящерица гналась за паучком. Паучок не мог убежать от ящерицы — лапки его уничтожило время.

Майор Казеев оснастил паучка лапками, и теперь они с ящерицей совершали вечное перемещение по стенкам стаканчика.

Работа с серебром нравилась майору всё больше и больше. Хозяева брошей и колец откупались от него водкой, которую он приносил нам. Майор по-прежнему не пил. Если работы не было, он сидел и рисовал закорючки на листе бумаги. Они соединялись в кольцо или ожерелье, и это соединение должно было быть точным. Тонкие нити серебряной проволоки, как и линии вольт-амперных характеристик, были понятны майору Казееву.

Это был его язык, родной и простой, но не было в его работе опасности. Линии не состязались с майором в уме и проворстве.

Однажды друг привёз к нему женщину в шубе. Женщина положила на стол ожерелье. Экзотический сувенир, память о туристической поездке, серебряное ожерелье было сделано на Востоке. Маленькие Будды были его звеньями, они улыбались маленькими губами и сводили по-разному маленькие тонкие руки.

Но цепь разорвалась, и один из человечков отлучился навсегда.

Майор Казеев несколько часов смотрел на тридцать серебряных человечков. Он смотрел на них, не отрываясь.

Ночью майор снова искал рукой ручку с кнюпеллем, и перед его глазами стояли деревни с отрывистыми названиями, да разбитые, но улыбающиеся каменные Будды.

Жена печально клала ему ладонь на лоб, и тогда он успокаивался.

Следующим днём было воскресенье. Майора позвали к телефону.

Что-то изменило ему, и он, привыкший всё делать сам, попросил жену кинуть цепочку в чашку со слабым раствором соляной кислоты.

Майор хотел просветлить серебро и убрать грязь. Он ушёл, а его жена перепутала бутылки и погрузила ожерелье в царскую водку. Тридцать маленьких Будд всё так же улыбались, соединяясь с HCl и HNO₃. Вернувшись, майор Казеев сразу понял, что произошло. Голова его заработала ясно и чётко, будто он увидел на экране радара американский бомбардировщик. Он сел за рабочий стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Занеся над ним автоматический карандаш, он несколько раз нажал на кнопку, будто бы захватывая цель, и начал рисовать.

В понедельник он пошёл на заводскую свалку. Там, со списанной электроники, он, почти не таясь, ободрал серебряные контакты и вернулся домой.

Через неделю приехала заказчица. Она не заметила подмены и долго не понимала, почему ювелир не хочет брать с неё денег. В этот момент майор Казеев понял, что он снова нашёл нечто важное — уверенность. Он сразу же забыл лицо заказчицы, потому что главное было найдено, это было ему ясно видно, как попадание в цель на экране радара — уверенность в себе не покинет его никогда.

И вот теперь он сидел за столом вместе с нами. Бортстрелок надел песочную куртку от своей старой формы, и я представил, как потом он будет дёргать струны, и серебряно-голубой рыбкой будет биться у него на груди медаль.

Устраиваясь поудобнее на своём унитазе, я знал уже, как хозяйка будет сыпать по тарелкам картошку.

В этот момент, думая о Казееве, я понял, что его отличало от многих людей, виденных мною в жизни.

Майор Казеев не умел ничего делать плохо.

Мы оставили государство, набитое танками и ракетами. Это государство, как диплодок с откушенной головой, ещё двигалось по инерции, но уже разваливалось, падало на бок.

Мы оставили рычаги и кнопки смертоносных машин, а за наши места сели халтурщики.

И в жалости по этому поводу не было проку. Нам остался устав, правила поведения, и они не имели отношения к конкретному государству. У каждого из нас была своя история и своё прошлое. Вместе мы образовывали одно целое, и поэтому недовольство не проникало к нашему столу.

А что погон у нас нет, так это ничего.

Извините, если кого обидел.

25 августа 2004

История про капуцинов

Что это за защитный антитеррористический капюшон для спортсменов? Кто-нибудь знает? Видел?

Извините, если кого обидел.

25 августа 2004

История про Олимпиаду

Анна Каренина смотрит на своего мужа и видит, какие неприятные у него уши. Она видит эти уши, долго смотрит на них, и в этот момент понимает, что разлюбила своего супруга. Так и я, слушая рассказы своих знакомых про греческую Олимпиаду, вдруг понял, что окончательно возненавидел спорт.

Впрочем, я давно возненавидел и Олимпиады — они мне неинтересны как зрелище, они мне неприятны своей скандальностью, каким-то ужасным и бессмысленным соревнованием — какая страна больше притащит на родину круглых свидетельств своей химической евгеники.

Как-то некий чиновник, обиженный недобором медального металла, говорил, что, дескать, мы должны теперь побеждать несомненно — быть на голову выше, на корпус впереди и на мячик дальше. Чиновник не понимал, что Олимпиада давно соревнование не то медиков, не то юристов, счет идёт на миллиметры и сотые доли секунды. С учётом ветра, влажности и высоты над уровнем моря. И начинается битва разрешённых и не разрешённых банок со склянками. Потому что никакой гармонии человека в профессиональном спорте я не вижу. Возможности человека исчерпаны, а рыгающее у телевизоров человечество ещё не нажралось зрелища прыгающих и бегающих.

Теперь я говорю о спорте только как о коммерческо-идеологической структуре — оттого я не люблю его в любых проявлениях. Идёт ли речь об Олимпиаде, что становится разрешённым способом бескровной войны идеологий, медальной пузомеркой и национальной истерией, идёт ли речь о рекламных путешествиях героев, чьи лодки разукрашены рекламой, и подчинены спонсору, идёт ли речь об экстремальном спорте, как оплаченном способе щекотать нервы.

И — идёт ли речь об обывателе в разноцветном шарфе, что крушит головы над ксеноцветными шарфами.

Я люблю физическую культуру, а именно с ней на моей Родине дело обстоит очень печально. Я бы даже сказал так — современная городская цивилизация вообще направлена не на потребление физической культуры, а на потребление спорта.

Оттого слышать я не хочу я унылых криков «Засудили! Нас не любят!». Уёбывайте, ребята, — скажу я вам, — прочь от этой смертной любви. Садитесь на велосипедик, или махайтесь гирями. Прочь, прочь от этих генсековских колец, похожих на вереницу кассовых нулей. Прочь оттудова, из мира этих химических монстров.

Я уже увидел, какие у них уши.

Извините, если кого обидел.

25 августа 2004

История про вооружённое восстание

Ну, что, никто не знает?

В силу ряда обстоятельств я сегодня вспоминал и никак не мог до конца вспомнить один очень известный текст. Интуитивно он привязан в моём сознании к Хемингуэю, но вот откуда он — я не могу понять. Речь идёт о мимолётном рассказе про человека, что стрелял с чердака, но вот по лестнице уже грохочут сапоги, винтовка выброшена в соседний двор, и стрелок судорожно пытается смыть собственной мочой пятна ружейной смазки и порохового нагара.

Внутри меня эта история хорошо сопрягается с Венским восстанием 1934 года, хеймвером и пальбой на улицах. Но где это место у Хемингуэя — я никак не могу вспомнить. Но это может быть какой-нибудь текст об Испании — с эпизодическим воспоминанием.

Буду благодарен, если кто разрешит это моё недоумённое состояние.

Извините, если кого обидел.

27 августа 2004

История про вооружённое восстание

Ну, что, никто не знает? Никто, да? А книжки романтические читаете? Про войну? А?

В силу ряда обстоятельств я сегодня вспоминал и никак не мог до конца вспомнить один очень известный текст. Интуитивно он привязан в моём сознании к Хемингуэю, но вот откуда он — я не могу понять. Речь идёт о мимолётном рассказе про человека, что стрелял с чердака, но вот по лестнице уже грохочут сапоги, винтовка выброшена в соседний двор, и стрелок судорожно пытается смыть собственной мочой пятна ружейной смазки и порохового нагара.

Внутри меня эта история хорошо сопрягается с Венским восстанием 1934 года, хеймвером и пальбой на улицах. Но где это место у Хемингуэя — я никак не могу вспомнить. Но это может быть какой-нибудь текст об Испании — с эпизодическим воспоминанием.

Буду благодарен, если кто разрешит это моё недоумённое состояние.

Извините, если кого обидел.

27 августа 2004

История про текущую музыку

Да, я тоже посетил музыкальный фестиваль.

Привязал свой подмигивающий красным глазом велосипедик в подворотне и пошёл сдаваться. Люди за столиком взяли у меня несколько денег, и занеся это обстоятельство в приходную инкунабулу, тут же унесли её. Они унесли и столик, унесли и стульчики — потому что всё, собственно тут же кончилось. Свистнули флейты, ухнули гитары и брякнули рюмки на столах.

Тут же ко мне подошёл суровый мужчина и сказал, нехорошо смотря в мою майку:

— Почему вы избегаете меня и не здороваетесь?

— Виноват-с, — всхлипнул я как герой Достоевского.

— Нехорошо, дорогой foma, — сказал мне суровый человек, — а я ведь вас так уважал…

Вокруг по инерции танцевали очень красивые девушки. Другие очень красивые девушки звенели винным стеклом в сумраке тентов и беседок. И тут ко мне наклонился какой-то симпатичный человек неизвестного имени. Он помолчал, а потом дохнул на меня, будто готовясь протереть оптическую ось.

— Знаете, — сказал он, — я когда вас читал, то думал, что вы — такой маленький старичок. А теперь вижу — вы вполне брутальный мужчина!

Воодушевлённый, я пошёл на красный огонёк моего двухколёсного друга.

Извините, если кого обидел.

30 августа 2004

История про жилеты

Сегодня я по служебной обязанности размышлял о Галковском. И тут я понял, что мой двойник, второе я, что был менее циничным, когда работал в газете, как-то сказал, что Галковский — высшая точка развития русского пикейного жилета.

Действительно, в штатном расписании русского общества всегда была должность анфантного и терибльного интеллигента. То-есть такого интеллигента, то громко вопит, если кто пролил соус на скатерть, но рассуждает в том же кругу о разных высоких материях. Но об этом можно поговорить отдельно, а пока надо разобраться с пикейными жилетами.

Так вот: " И только очутившись в толпе почтенных стариков, гомонивших напротив крытой веранды нарпитовской столовой № 68, он опомнился и принялся спокойно взвешивать шансы.

Пока он предавался своим размышлениям, рассеянно прогуливаясь взад и вперед, старики продолжали заниматься ежедневным своим делом.

Это были странные и смешные в наше время люди. Почти все они были в белых пикейных жилетах и в соломенных шляпах канотье. Некоторые носили даже шляпы из потемневшей Панамской соломы. И уже, конечно, все были в пожелтевших крахмальных воротничках, откуда поднимались волосатые куриные шеи. Здесь, у столовой № 68, где раньше помещалось прославленное кафе "Флорида", собирались обломки довоенного коммерческого Черноморска: маклеры, оставшиеся без своих контор, комиссионеры, увядшие по случаю отсутствия комиссий, хлебные агенты, выжившие из ума бухгалтеры и другая шушера.

Когда-то они собирались здесь для совершения сделок. Сейчас же их тянули сюда, на солнечный угол, долголетняя привычка и необходимость почесать старые языки. Они ежедневно прочитывали московскую "Правду", — местную прессу они не уважали, — и все, что бы ни происходило на свете, старики рассматривали как прелюдию к объявлению Черноморска вольным городом. Когда-то, лет сто тому назад, Черноморск был действительно вольным городом, и это было так весело и доходно, что легенда о "порто-франко" до сих пор еще бросала золотой блеск на светлый угол у кафе "Флорида".

— Читали про конференцию по разоружению? — обращался один пикейный жилет к другому пикейному жилету. — Выступление графа Бернсторфа.

— Бернсторф-это голова! — отвечал спрошенный жилет таким тоном, будто убедился в том на основе долголетнего знакомства с графом. — А вы читали, какую речь произнес Сноуден на собрании избирателей в Бирмингаме, этой цитадели консерваторов?

— Ну, о чем говорить… Сноуден-это голОва! Слушайте, Валиадис, — обращался он к третьему старику в панаме. — Что вы скажете насчет Сноудена?

— Я скажу вам откровенно, — отвечала панама, — Сноудену пальца в рот не клади. Я лично свой палец не положил бы.

И, нимало не смущаясь тем, что Сноуден ни за что на свете не позволил бы Валиадису лезть пальцем в свой рот, старик продолжал:

— Но что бы вы ни говорили, я вам скажу откровенно-Чемберлен все-таки тоже голова.

Пикейные жилеты поднимали плечи. Они не отрицали, что Чемберлен тоже голова. Но больше всего утешал их Бриан.

— Бриан! — говорили они с жаром. — Вот это голова! Он со своим проектом пан-Европы…

— Скажу вам откровенно, мосье Фунт, — шептал Валиадис, — все в порядке. Бенеш уже согласился на пан-Европу, но знаете, при каком условии?

Пикейные жилеты собрались поближе и вытянули куриные шеи.

— При условии, что Черноморск будет объявлен вольным городом. Бенеш-это голова. Ведь им же нужно сбывать кому-нибудь свои сельскохозяйственные орудия? Вот мы и будем покупать.

При этом сообщении глаза стариков блеснули. Им уже много лет хотелось покупать и продавать,

— Бриан-это голова! — сказали они вздыхая. — Бенеш — тоже голова.

Когда Остап очнулся от своих дум, он увидел, что его крепко держит за борт пиджака незнакомый старик в раздавленной соломенной шляпе с засаленной черной лентой. Прицепной галстук его съехал в сторону, и прямо на Остапа смотрела медная запонка.

— А я вам говорю, — кричал старик в ухо великому комбинатору, — что Макдональд на эту удочку не пойдет! Он не пойдет на эту удочку! Слышите?

Остап отодвинул рукой раскипятившегося старика и выбрался из толпы.

— Гувер-это голова! — неслось ему вдогонку. — И Гинденбург — это голова.

Мы видим, что пикейные жилеты были, конечно, не совсем чеховскими интеллегентами, но тем не менее, Мы говорим о хитром сплаве "бывших" стариков образца 1930 года и интеллигентов, что к рубежу веков, унылому финдесьекю, тоже стали "бывшими". Фунт, кстати, был один из этих "жилетников"- именно с ним беседует Остап Бендер потом:

Извините, если кого обидел.

31 августа 2004

История про мальчика

Мальчик стоял у окна, рассеянно глядя на дождь.

Дождь наполнял всё пространство двора мелкой холодной пылью, не оставляя ничего — воздуху. Холодный дождь заливал родной двор мальчика и был вечен, как этот двор.

Серые стены, лестница на крышу, высокий брандмауэр, ещё одна крыша, уставленная дымоходами, за ней другая — всё было родное и вечное.

Дворы были свои и дворы страшные. Своих было два — этот и соседний. Страшные окружали двор мальчика, ими был полон город.

Мальчик очень хорошо помнил один из них, на Большой Подъяческой, мимо которого он ходил как-то с бабушкой. Тот двор был особенно страшен и вечен, узкий и длинный, без окон, шириной в три шага, через узкую небесную щель которого на грязный асфальт сейчас, наверное, тоже опускается вода, заливая всё вокруг — мусорные ящики, ржавый автомобиль, комки бумаги… (

Дворы ещё делились на те, в которых что-то растёт, и дворы, в которых не может расти ничего.

Двор мальчика был хорош тем, что в нём росли два дерева. В нём тоже пахло горелым мусором, жареной на подсолнечном масле картошкой, кошками и мочой. Пространство двора было покрыто наледью, и оттого казалось неровным.

Но это был его двор, обжитой и свой.

И он не был страшен.

Мальчик жил с бабушкой. Они понимали друг друга с полуслова, и оттого в школе мальчик прослыл молчуном.

Но бабушка умерла.

Соседняя комната, бабушкина, была уставлена коробками.

Соседка и толстая родственница из Москвы ушли куда-то, и теперь мальчик был один, а между тем, квартира жила своей размеренной жизнью.

— Люся, я случайно взяла две булки. Не нужно ли вам одну? — громко сказала соседка в кухне.

Соседка любила беседовать — о незначащих вещах.

Ещё она любила чужих гостей.

К ней самой никто не приходил, и жила она в совершенно пустой комнате, свободная от воспоминаний. Так мальчик и не узнал, чем она занималась в своей прежней жизни, и отчего всю ночь из под её двери пробивалась узкая полоска света, исчезая лишь наутро.

Лишь однажды, в канун католического Рождества, которое бабушка строго отличала от православного, соседка зашла к ним по какой-то надобности и осталась пить чай.

Мальчик, притаившись в соседней, проходной комнате, слушал их разговор.

— Вот сейчас вспомнила, — сказала вдруг соседка. — Ровно пятьдесят лет. Какая же я старая! — это она произнесла без выражения. — Всё надо записывать…

Соседка говорила ясно и чётко, безжалостно выговаривая слова.

— Мы тогда собрались на его день рождения, и я сидела в углу, разглядывая гостей. Отец, как и все, смеялся, шутил, но внезапно я увидела именинника, стоящего в стороне. Меня тогда поразил его взгляд. Он смотрел на своих товарищей и их жен, как смотрит на свою печь повар, внимательно и цепко, проверяя, не убежало ли молоко, и не пригорела ли каша… Впрочем, вам этого не понять.

Бабушка, молчаливо кивая головой, соглашалась с ней, и мальчик, стоя у своего окна, тоже соглашался: нет, не понять.

В гости к бабушке приходил их родственник в железных очёчках.

Он говорил, сжимая длинными пальцами виски:

— И не поверите ли, всё хочется записать, всё необходимо записывать… Я не писатель, а бытописатель. Быт съедает меня… Я описываю быт — кто захочет это всё читать. Это всё слюняво, пошло, Господи!..

— Ну-ну, — говорила бабушка. — Держите себя в руках, Костя.

Родственников было мало.

Была лишь какая-то загадочная тётя Хина.

Она жила за городом, и телефона у неё не было. Кем приходилась она бабушке и, вообще, была ли ей родственницей — неизвестно. Её имя произносилось как синоним чего-то далекого, а может, и несуществующего.

— Ах, опять мы не поздравили тетю Хину! — иногда огорчалась бабушка. — Надо будет её как-нибудь навестить.

Остальные родственники жили в Москве.

Московских родственников мальчик не любил. Они наезжали летом, в июне. Высокого молодого человека, завитого, как баран, с толстыми ярко-красными губами, мальчик просто ненавидел. Он приезжал каждый раз с новой девушкой, и им стелили на диване, где всегда спал он, мальчик. Тогда мальчику приходилось ночевать в проходной комнате, всю ночь слыша приглушённые вздохи.

Когда они уезжали, бабушка открывала сервант, похожий на огромного медведя, и долго перебирала какие-то бумажки и фотографии. Потом, вздохнув, она отправлялась курить к соседке. Курила бабушка много и только «Беломор». Она вообще не следила за своим здоровьем, но мальчик не помнил, чтобы она болела.

А теперь она умерла.

— Бабушка умерла, и надо было сообщить об этом тёте Хине.

Мальчик нашёл адрес в телефонной книге, где рядом с ним был изображён загадочный рисунок из неровных квадратиков, и стал собираться в дорогу. Он надел валенки, клетчатое пальто и собачью шапку с кожаным верхом.

Мальчик шёл Михайловским садом.

Вокруг него стояли деревья на ледяном стекле. Зима сровняла газоны и дорожки, и стволы отражались в тонком слое воды, покрывшем ледяную корку. Он остановился, чтобы запомнить эту картину, поболтал ногой в валенке, желая исправить складки мокрого носка, и отправился дальше.

Метро поглотило мальчика, и в вагоне он долго стоял, уткнувшись носом в спину девушки с длинными волосами.

Волосы пахли очень приятно, и мальчику даже расхотелось выходить, но было уже пора, и он пересел в автобус. Наконец мальчик добрался до станции. Держась за поручни, он залез на платформу.

«Сейчас приедет поезд и повезёт меня к тёте Хине, — думал он. — Если её нет дома, надо будет оставить ей записку, про то, как мы жили. Бабушка умерла, и тёте Хине нужно знать, как это случилось».

Мальчик ехал в электричке.

Он пытался, на всякий случай сочинить записку, но вместо этого прислушивался к разговорам в вагоне.

Рядом с ним сидел старичок. Старичок говорил:

— Хотя у меня была любовница после смерти жены…

Другой старичок замечал первому:

— А я живу с женой уже пять лет — и ничего!

Мальчик привык к чужим разговорам. Он слушал их много, таких разговоров, когда приходил в Эрмитаж, где работала бабушка. Разговоры были непонятны, и воспринимались им как музыка. Мальчик рассматривал в окно ряд столбиков с цепью и мерцающий в нижнем углу окна шпиль.

Он слушал.

Дородная женщина в расстёгнутых меховых сапогах бросала на ходу: «Нам теперь нужно в темпе…».

Офицер со значком за дальний поход описывал своей даме грязные пятки блудного сына:

— У Рембрандта всё проступает из мрака…

И снова происходила смена зрителей.

Лысый кривошеий старик.

Дама в шапке по глаза.

Таджичка в пёстром халате.

Толстая девушка в очках — состоящая из чёрных колготок и свитера, при появлении которой все отвернулись от Рубенса.

И вот уже совсем другие подошли к Леонардо:

— Ну, тут всё ясно. Зелёный акцент в правом окне.

— Да. — Он дёрнул веком. — Я смотрел библиографию у Шкловского. Зелёный цвет — жизнь Христа. Ну-ну.

— На каком плече — на левом. А они ходят тут и удивляются — откуда мотив коварства. Плащ — пейзаж. В плане — треугольник.

Ушли.

Мальчик любил эти разговоры и сейчас жалел, что не мог вспомнить все непонятные слова, которые слышал. Он, на всякий случай, записал на приготовленной бумажке разговор старичков. Чистого места на листочке уже не осталось, потому что мальчик выдрал его из тетради, и на обороте была решена задача про два поезда. Мальчик представил себе, как они выглядели, эти поезда, и решил, что они были похожи на эту сырую и холодную электричку.

Но в этот момент он приехал. Мальчик, уворачиваясь от бывших спутников, выбрался на платформу. С неё вниз вела облитая льдом лестница, по которой уже кто-то покатился, громко ругаясь. Мальчик прошёл по узкой, мощёной плитами дорожке, мимо пятиэтажных строений. Нужная улица нашлась сразу, но номера домов были едва различимы в темноте. Мальчик нашёл огромную цифру 34, масляной краской изображённую на стене.

Тётя Хина жила где-то рядом, на другой стороне.

Он снова отправился в поиск и через несколько минут обнаружил место, указанное в телефонной книге.

Там, на месте дома тёти Хины, стояла железная коробка продуктового магазина. Мальчик оглянулся на бревенчатые домики вокруг, серые пятиэтажки и подёргал ручку магазинной двери.

Дверь была заперта.

Мальчик дёрнул ещё раз и снова оглянулся.

Тогда он пошёл обратно к станции.

В квартире было тихо.

Соседи опять куда-то делись. Мальчик включил свет.

«Надо это записать», — подумал мальчик и принёс из комнаты, уставленной коробками, свою тетрадку.

«Бабушка умерла», — написал он.

А потом добавил: «И теперь я поеду в Москву».

Извините, если кого обидел.

02 сентября 2004

История про улицу Марата

По улице Марата, дребезжа, прокатился трамвай, но соседи мои даже не повернулись во сне. Трамвай слышал только я — не спавший и временный в этой квартире человек.

А жил в квартире народ в основном степенный, утром, ещё в темноте, разъезжавшийся по заводам — на Охту, к Обводному, куда-то в Парголово.

Вечером коридор наполнялся топотом, шарканьем и восклицаниями. Хлопала дверь.

Жильцов встречали их жёны с вислыми грудями и животами, а кухня была уже полна паром из кастрюль как плохая баня.

Перед сном жильцы коротко любили своих жён. Тяжёлая кровать застенного соседа, кровать с огромными литыми шишечками, равномерно била в мою стену над моим ухом.

Впрочем, это продолжалось недолго, а одиннадцати наступала тишина.

Тогда я шёл в ванную и зажигал колонку. Вода текла из крана, в окошечке становилось видно, как на газовых трубах вырастало целое поле синих цветов. Колонка работала неровно, пульсировала и шумела в ней вода, с грохотом ударяясь потом в ванну.

Скрючившись, я, погружённый в дымящуюся воду, рассматривал чужое бельё — грязное и стираное, шкафчики, тазы, трещины и пятна на потолке.

Я грелся.

После тщательного вытирания можно было вернуться в комнату. Коридор был тёмен, и пробираться нужно было вытянув руки — одну по стене, другую вперёд — маленькими шажками, осторожно.

Квартира тряслась от проходящих по ночной улице трамваев. Дребезжало мутное зеркало в раме, уходящей к недосягаемому потолку. Подпрыгивала на облезлом столе лампа под зелёным абажуром. Перекатывались отточенные карандаши в стакане.

Даже в ламповом приёмнике, в самой его сердцевине, что-то потрескивало, и мелодия на мгновение пресекалась. Но всё же лампа горела исправно, и исправно бухтел приёмник, огромный, в человеческий рост, с круглыми дутыми ручками, золотыми полосками на полированном деревянном корпусе, заслуженный и надёжный.

Прозрачная осень вползла тогда в город. Сухая осень с ватным туманом по утрам, с сочным голубым небом, с променадами по городским паркам.

Но нерадостной была эта осень, и витало в воздухе предчувствие беды.

Я долго и тяжело болел, жил на прежней своей квартире и разглядывал из постели потолок, выгибался к окну, из-за которого раздавался шум строительной техники — там строили подземный переход через широкую улицу. Надо было что-то делать, менять жизнь, а я не мог пошевельнуть пальцем и проводил дни в бесцельном блуждании по городу со своими знакомыми.

И слонялся я по улицам, не зная, куда приткнуться, заходил в закусочные, где орала музыка, стучали стаканами, ели грязно, чавкая, роняли крошки на брюки.

В пустом фойе кинотеатра, куда я забрёл случайно, дородная певица, вибрируя всем телом, пела Шуберта. Какие-то лица мелькали вокруг меня, хотя никого не было рядом. Кто-то дёргал за рукав, говорил в ухо…

«Ах, как много людей я видел!» — подумалось мне тогда, и в сонной квартире на улице Марата я вернулся к этой мысли.

Знал я, например, одного человека — относился он к жизни, как к обязанности, норовил увильнуть. Увильнул — так и умер, никем не замеченный.

Знал я другого, тоже неприметного, со странной судьбой. Служил он, кажется, бухгалтером в каком-то тресте. Почему-то мне хотелось назвать его счетоводом. Счетоводом-бухгалтером стал этот человек в самом начале его жизни, уже имея двух детей, встретил войну, ушёл, не добровольцем, а так — по мобилизации.

Отмесил, отшагал он всё, что было ему положено, а стрелял редко, потому что пехоте больше приходилось работать сапёрной лопаткой — перекидывать землю туда и обратно.

Был он в плену.

Потом его хотели посадить за что-то, не помню за что. Может быть, за плен, а может быть и нет. Но он вышел из дома и затерялся — невод оказался неподходящим — ячейки были слишком крупны, а человек этот очень маленьким.

Было у него две или три семьи, и ещё дети. Последний раз я видел его в Москве, на скамейке в Калитниковских банях.

У края его лысины шевелился старый шрам, вздрагивал, пульсировала в этом шраме тонкая розовая кожица. Почему так — не знаю.

Истории этих людей были страшны своей простотой, от них пахло дешёвым вином и плохими папиросами, запах их был терпок и горек, как запах железнодорожной травы, эти люди и росли, как трава, и умирали, как трава, — с коротким сожалением, но не более того.

Но это была жизнь — ничем не хуже другой, а моей — в особенности.

А ещё знал я немного о жизни тех, кто спал сейчас вокруг меня, о тихой соседке, запасавшей тушёнку ящиками, вкладывавшую в это всю свою небогатую пенсию, о рабочих пяти заводов, о другой женщине, которая сдавала мне комнату.

У неё, например, давно не заладилась семейная жизнь. Муж как-то раз уехал на рыбалку, да так и не вернулся. На второй день она обнаружила пропажу отцовских никчемных облигаций и двух мельхиоровых ложек.

Через полгода она родила сына. Сын оказался недоумком, часто плакал, пускал слюни.

Некоторое время она ещё надеялась, приглашала к себе мужчин, запирая недоумка во второй комнате, где жил теперь я.

Приглашала, кормила, а потом бессильно плакала в ночной кухне над грязной посудой.

Сначала мне казалось, что она положила глаз и на меня. Но нет, это была просто привычка, так сказать, готовность.

Один раз я случайно видел хозяйку через полуоткрытую дверь, когда она переодевалась. Крепкое, ладное тело тридцатипятилетней женщины, с ещё гладкой, упругой кожей, с красивыми бедрами. Только шея портила всё дело.

Одна моя тогдашняя знакомая, писавшая этюды в Мухинском училище, рассказывала мне о натурщицах, голова которых на двадцать лет старше тела.

Такой была и моя хозяйка.

В ту минуту она подняла голову и встретила мой взгляд спокойно, без раздражения, но и приглашение отсутствовало в её глазах. Как будет, так и будет — казалось, говорили они.

И вот она спала, и её история спала вместе с ней.

Сынок тоже спал, пускал слюни, плакал изредка, но тут же вытягивался трупиком на своей кушеточке. Он был незаметен, часто пугался и мог просидеть весь день в каком-нибудь укромном месте — за занавеской, под кроватью или за шкафом.

Он спал, а никакой истории у него не было.

Между тем История поворачивалась, как поворачивается старая деталь в машине, всё смещалось, скрипело и двигалось в этом безлюдном городе вместе с трамваями.

Трамвай, первый после ночного перерыва трамвай, ехал по улице Марата, но нельзя было понять, 28-й это или 11-й.

Невозможно было определить, куда он едет, может, на остров Декабристов, а может — это 34-й, торопящийся на Промышленную улицу.

В остальном всё было тихо, лишь одинокий Русский Сцевола стоял и махался топором в пустом музейном зале.

Висели на улицах бело-сине-красные флаги и иллюминированные серпы и молоты — потому что других фигур не было, а окончились ноябрьские праздники.

И вдруг я понял, какой огромный кусок жизни мы отмахали, помня округлые синие троллейбусы с трафаретной надписью «обслуживается без кондуктора» у задних дверей, керосиновую лавку с очередью, небожителей-космонавтов, изредка спускавшихся на землю, дешёвую еду в кажущемся изобилии, перманентные торжественные похороны и окончившиеся военные парады…

Кончалась эпоха, я чувствовал это, хотя честь этого открытия принадлежала не мне. Всё это прошло, и пройдут приметы нынешнего времени — созвездие рюмочных, сегодняшний праздник, языческие огни Ростральных колонн, войны на окраинах умирающей империи и сонное дыхание коммунальной квартиры.

Люди, тяжело спящие вокруг меня, люди, которых я знал, и те, которых не узнаю никогда, жили своей, недоступной мне жизнью, уходили куда-то прочь.

Всё проходит, но миг истории ещё длится неизменяемым, зависает в нерешительности, истории спящих ещё не продолжаются — в то время, когда по улице Марата грохочет утренний трамвай.

Извините, если кого обидел.

06 сентября 2004

История про Ясную Поляну

Я уехал пахать в Ясную Поляну. Пахать там выходят к курьерскому — это для заслуженных, к скорым поездам допускают молодых да ранних. Мне обычно выпадают электрички — если что, толстый пьяный мужик на поле слева по ходу — это я. Кличка — Филипок.

Извините, если кого обидел.

07 сентября 2004

История про пахоту и зелень

Занимаясь нормальным писательским делом — пахотой вдоль железнодорожного полотна в Ясной поляне, я не до конца вылечился от своего вялотекущего гриппа. Поэтому решил завтра не выходить из дому.

Жизнь тяжела, нужно много ещё всего перепахать — и тут ты, босиком…

Поэтому я полоскал горло календулой. Я смотрел в телевизор и набирал в рот горячую воду с её, календулы, густым вкусом. Потом слонялся по комнате и, наконец, шёл сплёвывать. Мне сказали в телевизоре, что нет никакого сомнения, что северные корейцы не взрывали ничего ядерного, а взорвали что-то обычное. Правда, может, сами не желая того.

В этот момент я пошёл плеваться полосканием. Вернувшись, я увидел в той же студии гринписовца. Гринпис за нас, понятное дело, а "Гринпису" исполнилось сколько-то там юбилейных лет. Поэтому, набрав в рот календулы, я на секунду встретился глазами с борца за зелень. Надо сказать, что я отчего-то недолюбливаю эту организацию — точь-в-точь как комсомол последних лет Советской власти.

Гринписовец открыл рот и сказал:

— Мы за всё ответе, всем помогаем. А что вы думаете, нас всё касается! Вот, вчера корейцы взорвали атомную бомбу — что вы думаете, улучшит это экологическую обстановку у нас на Дальнем Востоке?

Извините, если кого обидел.

14 сентября 2004

История про школу

Тогда я работал в школе. Работа эта была странной, случайной, не денежной, но оставлявшей много свободного времени.

Пришли холода. Школьники мои стали сонливыми и печальными, да и у меня на душе было, как в пустой комнате, застеленной газетами. В комнате этой, куда я возвращался из школы, уныло светила над пыльной пустотой одинокая сороковаттная лампочка. Как избавления ждал я снега. Он выпал, но вместе с ним пришла и зимняя темнота, когда, выехав из дома рано утром, я возвращался обратно в сумерках.

Итак, приходилось вставать рано, пробираться мимо чёрных домов к метро, делать пересадки, лезть, кряхтя, в автобус. Он приходил несколько раньше, чем нужно, и потом я долго прогуливался в школьном дворике. Небо из чёрного становилось фиолетовым, розовело.

Толпа детей с лыжами и без, переминаясь, тоже ждала человека с ключом. Мимо, по тропинке, покрытой снегом, проходил юноша в очках. Он всегда проходил в это время. Если я опаздывал, то встречал его у самой остановки, если шёл вовремя, то на середине пути. И, видимо, зачем-то он нужен был в этой жизни. Молодой человек был студентом — часто я видел его с чертежами или тетрадью под мышкой.

Учителей в школе было шестьдесят или семьдесят, но я знал в лицо только десять. Среди моих приятелей был один из трёх математиков, высокий и лысый, студент-информатик и литератор в огромных очках. Мы курили в лаборантской, и белый сигаретный дым окутывал поцарапанный корпус компьютера «Электроника».

Преподаватель литературы часто изображал картавость вождя революции. Выходило комично, и многие смеялись. Делал он это часто, оттого «товаищь» и «батенька» бились в ушах, как надоедливые мухи. Приходил и милый мальчик, похожий на Пушкина, но с большими ушами, отчего его внешность так же была комичной. Ушастый мальчик учился в каком-то авиационном институте, а сам учил школьников компьютерной грамотности и премудростям стиля кёкошинкай. Приходил, впрочем, ещё один математик в измазанном мелом пиджаке, весь какой-то помятый и обтёрханный. Этот математик по ночам работал на почте и всегда появлялся с ворованными журналами. Они, эти журналы, всегда были странными, странными были и путаные речи математика. Сколько я не напрягался, всё равно я не мог восстановить в памяти их смысл.

Много позднее, уже к концу года, я увидел других учителей. Перед 8 Марта, странным днём советского календаря, когда даже название месяца пишется почему-то с большой буквы, учителя собрались в кабинете домоводства. На свет явились доселе мной невиданные крохотные старушонки, плоскогрудые преподавательницы младших классов.

Выползли, как кроты из своих нор, два трудовика.

Стукнули гранёные стаканы с водкой, с большим трудом выписанной по этому случаю из соседнего магазина. Остроумцы приступили к тостам. Я тоже сказал какую-то гадость и сел на место, продолжая спрашивать себя: «Зачем я здесь?».

Но шло время, мерно отделяемое звонками в коридоре, и постепенно мире стало светлее. Стаял снег, приехали рабочие с ломами и лопатами — и вот, я обнаружил, что тропинка, по которой я ходил в школу, была вымощена бетонными плитами. Отчего-то это изменение поразило меня.

Я продолжал всё так же ездить в школу, входить в светлеющий утренний класс, но странные внутренние преобразования происходили во мне самом. В какой-то момент я понял, что научился некоторым учительским ухваткам.

Это не было умением, нет. Похоже, это состояние было, скорее, на чувство человека, освоившего правила новой игры.

А в школе происходили перемещения, шла неясная внутренняя жизнь. Она не касалась меня. Однажды я заглянул в учительскую и обнаружил там странное копошение.

Оказалось, что учительницы разыгрывают зимние сапоги. Происходило это зловеще, под напряжённый шепот, и оставляло впечатление какой-то готовящейся гадости.

Одна дама со злопамятной морщиной на лбу тут же, у двери, рассказала мне историю про учительскую распродажу, про то, как сеятельницы разумного, доброго, вечного с визгом драли друг другу волосы и хватали коробки из рук. Рассказчица говорила внятно, чётким ненавидящим голосом. Сапог ей не досталось.

Кстати, после дележа выяснилось, что одну пару сапог украли.

Сидя за партами, мальчики и девочки смотрели на меня, ведая об этой особой жизни, и наверняка знали о ней больше меня. Они смотрели на меня беспощадными глазами учителей, ставящих оценку за поведение. Иногда их глаза теплели, иногда они советовались со мной, как сбежать с уроков. Впрочем, однажды учителя по ошибке выбрали меня председателем стачечного комитета несостоявшейся забастовки.

Однажды я сидел на уроке и отдыхал, заставив учеников переписывать параграф из учебника. Солнце било мне в спину, в классе раздавались смешки и шепот. Почему-то меня охватило чувство тревожного, бессмысленного счастья.

Нищие, надо сказать, наводнили город.

Они наводнили город, как победившая армия, и, как эта армия, расположились во всех удобных местах — разматывая портянки, поправляя бинты и рассматривая раны.

Один из них сидел прямо у моего подъезда и играл на консервной банке с грифом от балалайки. От него пахло селедкой, а звук его странного инструмента перекрывал уличный шум.

Пришёл любимый мой месяц, длящийся с пятнадцатого марта по пятнадцатое апреля. Начало апреля стало моим любимым временем, потому что апрель похож на субботний вечер.

Школьным субботним вечером я думал, что у меня ещё остаётся воскресенье. А после прозрачности апреля приходит теплота мая, лето, праздники и каникулы.

Апрель похож на субботу.

В этом году он был поздним, а оттого — ещё более желанным. На каникулы школьники отправились в Крым, а я с ними. В вагоне переплетались шумы, маразматически-радостным голосом дед говорил внучеку:

— У тебя с Антоном было двадцать яблок, ты дал Антону ещё два…

К проводнику же приходили из соседних вагонов товарищи и однообразно шутили — кричали:

— Ревизия! Безбилетные пассажиры есть?!

Ходили по вагонам фальшивые глухонемые — настоящих глухонемых мало. Фальшивые заходили в вагон и раскидывали по мятым железнодорожным простыням фотографические календарики, сонники и портреты Брюса Ли.

Поезд пробирался сквозь страну, а я думал о том, что вот вернулись старые времена, вломился в мой дом шестнадцатый год, и так же расплодились колдуны и прорицатели, и вот уже стреляют, стреляют, стреляют…

Настал день последнего звонка. Во внутреннем дворике школы собрали несколько классов, вытащили на крыльцо устрашающего вида динамики, а директор спел песню, аккомпанируя себе на гитаре. Вслед за директором к микрофону вышла завуч и заявила, что прошлым вечером у неё «родились некоторые строки».

Я замер, а подъехавшие к задним рядам рокеры засвистели. Завуч, тем не менее, не смутилась и прочитала своё стихотворение до конца. Плавающие рифмы в нём потрясли моё воображение, и некоторое время я принимал его за пародию.

Праздник уложился в полчаса. Побежал по двору резвый детина с маленькой первоклашкой на плечах, подняли свой взор к небесам томные одиннадцатиклассницы, учителей обнесли цветами…

И всё закончилось.

Через несколько дней я встретил завуча в школьном коридоре. Улыбаясь солнечному свету и ей, я остановился.

— Почему вы вчера не вышли на работу? — спросила меня завуч. — Вы ещё не в отпуске и обязаны приходить в школу ровно к девяти часам, а уходя, отмечаться у меня в журнале.

Я поднялся на третий этаж и открыл дверь своим ключом. В пыльном классе было пусто и тихо.

Я посмотрел в окно и увидел, как по длинной дорожке от остановки, по нагретым солнцем бетонным плитам, мимо школы идёт юноша в очках. В одной руке юноша держал тубус с чертежами, а в другой — авоську с хлебом.

Проводив его взглядом до угла, я достал лист бумаги и положил перед собой. Лист был немного помят, но я решил, что и так сойдет. Ещё раз поглядев в окно, я вывел:

Директору школы 1100 г. Москвы Семёнову П. Ю. от Березина В. С.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу уволить меня по собственному желанию.

Затем я поставил дату и расписался.

Извините, если кого обидел.

15 сентября 2004

История про город Х

Я приехал из иностранного города Х.

Если кого это интересует, конечно.

Извините, если кого обидел.

21 сентября 2004

История про школьников

В то давнее время, когда вода была мокрее, сахар слаще, а рубли были большими, я работал в школе. Несмотря на величину рублей, жизнь была негуста. А школа моя была с обратной селекцией.

То есть, как только в других школах по соседству освобождалось место, из моей исчезал мало-мальски смышлёный ученик. Зато у меня в восьмом классе учился Бригадир Плохишей. В ту пору появились, как их называли, "Гайдаровы команды" — школьники, размазывавшие грязь на лобовых стёклах. От них откупались несколькими большими рублями — потому что они могли просто разбить стекло или зеркало. Бригадира отличало то, что он нанял себе охранника — из десятиклассников.

Вот и я учил плохишей странным премудростям этики и психологии семейной жизни. Должен был учить и сборке-разборке автомата, но они знали это без меня. Да и автоматы Калашникова исчезли из школ, а второй мой предмет назывался теперь "Обеспечение безопасности жизнедеятельности". Впрочем, учителей не хватало, и я ещё шелестел географическими картами и крутил на своём столе облупленный глобус.

И вот, угрюмым ранним вечером, когда я проверял тетради, ко мне пришёл Бригадир Плохишей.

— Мне нужно три в четверти, — уверенно сказал он.

— Хорошо, — отвечал я. — Приходи завтра, ответишь.

— Нет, вы не поняли. — уже угрюмо сказал Бригадир Плохишей. — Сколько?

Тут я вспомнил, что один мой бывший родственник писал как-то в такой же школе сочинение про советского Ивана Сусанина. Советский Иван Сусанин завёл в болото немецко-фашистскую гадину, а когда та пыталась выкупить свою гадскую жизнь, отвечал:

— Советские офицеры не продаются за такую маленькую цену.

Однако Бригадир Плохишей не был любителем юмора, а был, наоборот, человеком практическим.

Поэтому тем же вечером меня за школой встретило пятеро его подчинённых. Тут есть известная тонкость воспитательного процесса — я не был настоящим педагогом. Оттого, меня не мучили угрызения совести, когда я разбил нос одному и вмял двух других стеклочистов в ноздреватый чёрный снег городской окраины. И правда, устраиваясь на работу по знакомству я не подписывал никаких обязательств. Никто не довёл до моего сведения, что нельзя драться с учениками.

Отряхнувшись и подняв шапку, я продолжил дорогу домой.

Много лет спустя, я ехал к хорошему человеку в гости. Перепутав автобус, я оказался неподалёку от места своей учительской работы. Чёрная тень овального человека качнулась от остановки. И это меня — правильно, сразу насторожило.

— Владимир Сергеич, вы меня не узнаёте? — спросила тень, и я на всякий случай подмотал авоську с бутылкой на запястье, чтобы разбить бутылку о тёмную голову.

Тень качнулась обратно:

— Ну, Владимир Сергеич, я же вам пиво проспорил, а вы тогда сказали, что только после школы можно. Базаров нету, пиво-то за мной. Заходите…

Но история про спор с пивом — уже совсем другая история.

Извините, если кого обидел.

21 сентября 2004

История про славных барсуков

Я решил прославиться. Поэтому я пролез в журнал "Барсук". На всякий случай, чтобы не нарушать тамошние правила, у меня был припасён роман, который я написал много лет назад. Это очень хороший роман. Быть может, лучший из тех, что мне удалось написать.

По нему сразу видно, что я уже тогда увлекался конспирологией, фантастикой, любил кинематограф и был первоклассным партийным октябрёнком. Не говоря уж о том, что я так же, как и теперь, был склонен к лакировке действительности — по тексту видно, что я округлил себе возраст на год. Время тогда было густым, как вода на глубине, страна крепка как корпус Жёлтой Субмарины, воздух Империи сладок как дизельный выхлоп, а будущее ясно как лоция.

Вот этот роман.

"SOS!" — услышали по радиостанции 19 марта 1964 года. Подводная лодка типа "Большевик"; отправилась 20 марта в поход в Индийский океан. Около острова Мадагаскар была сделана первая остановка. Водолаз Кренделев вышел на дно. Были взяты пробы грунта и обнаружили ход каких-то существ типа "ракет". Было установлено, что подводная гора сползла в воду и на месте ее был вход в необычную пещеру.

Дела шли очень беспокойно. Капитан то и дело выпускал батискаф, которым и управлял. Ученый Спиралькин, беспокоясь, проводил через марлю и процеживал грунт, который сам и доставал в море. Грунт оказался, видимо, поврежденным от взрыва. Взрыв повредил теплоход "Арктику", "Иосифа Святого" и повредил лодку капитана дальнего плавания Суслина.

Водолаз Кроватин доложил, что на месте необыкновенной пещеры была найдена торпедная база, от которой все и произошло.

Лодку Суслина еще удалось обнаружить в перевернутом виде. На второй день профессор Спиралькин выпросился взять пробу железа на всех поврежденных местах лодки Суслина. Обнаружилось, что железо на лодке повреждено именно какими-то торпедами.

Через ночь, в которую очень ярко светила луна, радист Двойкин брал радиостанцию на Москву. Повар Кошечкин варил мясо, и неожиданно появился айсберг. Лодка накренилась и пошла в обход. Капитан скомандовал:

"Пост-норд-ост-39!"

Лодка замедлила ход и тумбочка в кабине врача пошатнулась. Радист Двойкин вдруг обнаружил, что в приемник подложена мина. Узнав это, он сказал капитану, что на лодке находится кровавый преступник и что у него находится ящик мин или бомб. Преступник в шляпе, скрывается в лодке под именем Спиралькин. Механик Горелов мирно сидел в своей каюте и читал книжку "Тайна двух океанов", а профессор Спиралькин сидел в своей каюте и читал газету.

Вдруг по левому борту появилось маленькое суденышко, на носу которого грязью залепленные буквы не были совершенно видны. Китобойное суденышко под номером 3-6-5 везло кита и чуть не тонуло.

Капитан передал чтобы готовили ультразвуковой гарпун, который имелся на лодке. Механик Жестин нажал кнопку. БАХ! Раздался взрыв! 3-6-5 ушло по направлению к берегу.

"Динь-динь-динь!" — послышалось в каюте капитана. Капитан ответил сухим голосом:

"Я у телефона."

Телефонный разговор прервал выстрел пистолета, который раздался над бортом лодки. Глухим тоном ответило железо. Волны бросили настолько лодку, что она доскочила до мыса Горна. На нем она встретила одичавший парусник, на борту которого не было ни одного человека. Водолаз Кроватин доложил, что на корме парусника обнаружили единственного человека, ему было порядка 7 лет.

Извините, если кого обидел.

22 сентября 2004

История про партизанский фэнфик

Сегодня с утра размышлял о старом романе Брилёвой про Крым. тут вот в чём дело. Слово фэнфик пришло в русский язык сравнительно давно — правда, окончательно фиксировало его появление в «Новом мире» статьи Линор Горалик «Как размножаются Малфои». Эта статья странная — в "новом мире" она смотрится как девушка в латексе среди собрания советских писателей. Там много сексуса, и бегают взад-вперёд гомосексуалисты но важно то, что слово фэнфик и масса других классификационных понятий, чрезвычайно распространённых в Сети (и культурологической науке) стали, наконец, ходовыми среди читателей "Нового мира".

Часто путается понятие «сиквела» и «фэнфика» — здесь есть принципиальная разница. «Золотой телёнок» — сиквел «Двенадцати стульев», но уж никак не фэнфик. То же самое можно сказать и о лавинообразном производстве книг Дюма, эксплуатирующих тему, начатую в «Трёх мушкетёрах», хотя сиквелы — фирменная марка массовой культуры.

Фэнфик есть любительское продолжение известного произведения, дописывание понравившегося сюжета, причём это может быть и собственно продолжение, и предыстория («приквел»), и развитие боковой сюжетной линии.

Фэнфик — это вариация произведения, созданная именно его поклонником, а не автором. Так вот (сейчас пойду на кухню).

Извините, если кого обидел.

22 сентября 2004

История про дописывание

Фу, мало того, что я кашляю, так ещё от этого кашля потерял голос. Очень изумлённый стоял на кухне. Полоскал горло да потел. Продолжим.

…Тут, собственно, вот ещё в чём дело — фольклорное дописывание детективов не сравнимо с массовым появлением фэнфиков в жанре фантастики — и особенно фэнтези. «Научная» фантастика тоже прошла через это — группа молодых писателей выпустила несколько сборников «Миры братьев Стругацких», где дальнейшее развитие получили сюжеты двух знаменитых соавторов.

Но гораздо чаще переписывали и дописывали фэентези, а в ней, разумеется, Толкиена. Мир его Средиземья подошёл фанфику как перчатка — руке. Толкиен дописывался и варьировался и в России такими известными писателями-фантастами от Перумова до приятеля моего детства Свиридова, но он дописывался и сотнями безвестных любителей-фэнов, что навечно погребены в Сети под своими никнеймами.

Толкиенисты, по сути, огромное общественное движение со всеми социологическими особенностями, присущими, скажем, религиозному сообществу. Только несведущий человек может думать, что ему понятны стиль и идеология толкиенистов. Келейные споры о текстах пророков Профессора, собственные Реформации и контр-Реформации просто не видны со стороны, но от этого не становятся менее горячими.

Я довольно давно обнаружил, что среди любителей фэнтэзи и на Сетевых форумах чрезвычайно известна Ольга Брилёва, писатель и журналист, живущий, кажется, в Днепропетровске.

Поскольку её имя тоже связано с переработкой известных сюжетов фэнтези, она ещё четыре года назад в статье «Сиквел: игра на чужом поле». сформулировала своё кредо фэнфика. для меня оно несколько вторично — что отстаивать право на дописывание. Попробуй, и посмотрим результат.

Фантастика только сейчас перестаёт быть корпоративным явлением, а мир Толкиена, видимо таким и останется. Впрочем, есть уникальный случай для современной русской прозы, фантастический роман, изначально существовавший вне корпорации.

Извините, если кого обидел.

23 сентября 2004

История про Аксёнова с Брилёвой

…Так вот, это аксёновский «Остров Крым». Его главный фантастический элемент — альтернативная история СССР. Тут я скажу для тех, кто этого не знает, что среди литературоведов и критиков, занимающихся фантастической литературой, есть несколько устоявшихся терминов — в частности «альтернативная история» и «криптоистория». В первом случае, в особой точке ветвления история идёт совсем иначе, чем нам известно — преображая современную картину мира. Во втором случае современность стала результатом иных, тайных событий — то есть, обусловлена иными причинами, при знакомых и всем известных следствиях.

Как известно, согласно сюжету Аксёнова, полуостров Крым превращён в остров, а Красная армия не сумела захватить его в 1920 году, и там построено русское эмигрантское государство. Важно, что это государство — образ той самой России «что мы потеряли» — а, вернее, никогда не приобретали: успешная, высокотехнологичная либеральная страна с высоким уровнем жизни.

Крым — удивительно подходящее место для экспериментов с географией и историей. Издавна Крым был традиционным местом отдыха, образом земного рая для советского человека. Отдых был оппозиционен работе, а, следовательно, — обыденной жизни. Отправляясь от мифов отнюдь не только Александр Грин сочинял там свой параллельном мире. И вне пространства Лисса и Зурбагана Крым становился полигоном для причудливых фантастических конструкций. Крым — доступное место, и, одновременно, точка множества исторических событий — от войн и депортаций до пленения президентов и реального эксперимента с географией в случае с насыпной косой близ украинского острова Тузла.

Именно мир Крыма — альтернативного государства, мир островного Крыма используется в книге Ольги Брилёвой «Ваше благородие». Этот роман — продолжение того самого знаменитого аксёновского романа, который кончается вторжением Советской армии в независимый Крым и его аннексией. Это определённо — фэнфик, причём единственный известный нам фэнфик в жанре альтернативной истории. Видно, что мир острова Брилёвой очень нравится. Роман Брилёвой построен на рассказе о партизанской войне в Крыму — войне против советских войск, выплёскивающейся за пределы Крыма, вплоть до боевых столкновений под Одессой и Николаевым. Даже форзац книги украшен стилизацией под штабную карту, испещрённую стрелками и значками фортификационных сооружений и воинских частей. Обилие фактуры, подробное описание боёв, тактико-технические характеристики придуманной и реальной техники, мелкие подробности армейской жизни в книге молодого автора наводит на мысль о его необычной военной эрудиции или же о работе с хорошими консультантами, что также говорит об авторе хорошо.

Извините, если кого обидел.

23 сентября 2004

История опять про то же самое

Ладно, пока я не зашёлся в кашле, и оттого не забыл всё — расскажу, что по Брилёвой, война в Крыму заканчивается, — как и всякая гражданская война, — перерождением противоборствующих сил. Победа СССР, достигнутая большими жертвами, оказывается неполной. Крым утрачивает независимость, однако сохраняет автономию внутри СССР. Судя по тексту и по реальной истории — не надолго, потому что кровавая война на острове происходит накануне распада CCCР. Собственно, в момент распада и особенно после того, как существование множества государств на месте огромной империи стало привычным фактом, альтернативная история острова Крым оказывается особым опытом для читателя, увидевшего роман Аксёнова в восьмидесятые годы прошлого века.

В фэнфике Брилёвой есть три важных составляющих: необходимый для массовой литературы лирический сюжет; политико-экономические построения, порождающие плодотворные споры; и, наконец, описания военных действий — иногда спорные, но также интересные. Альтернативная история тем и замечательна, что вызывает интерес к истории «настоящей», и чем более парадоксальна модель, тем интереснее обсуждение. За исключением военной линии всё это присутствовало и в романе Василия Аксёнова; правда, роль боевых действий там играли подковёрные интриги в ЦК КПСС и КГБ. Брилёва, дополняет почти вегетарианскую развязку Аксёнова настоящей локальной войной.

Самой интересной особенностью романа Брилевой оказывается то, что он ставит современного российского читателя в нетривиальную психологическую ситуацию. Если читатель идентифицирует себя с героями романа (а это — характерная черта массовой культуры), то он должен сопереживать партизанам, которые воюют с советской армией.

Очевидно, что сегодня невозможно представить себе идентификацию массового российского читателя, не являющегося этническим чеченцем, с героем гипотетического романа о чеченцах, воюющих с «русскими». Роман Брилевой, читаемый в ситуации чеченской войны снимает этническую составляющую конфликта и превращает его не в этническое или религиозное столкновение, но в разновидность гражданской войны.

Извините, если кого обидел.

23 сентября 2004

История опять про войну. Фэнфик и Крым

А современная война, как известно со времён знаменитых статей Бодрийара, — давно уже превратилась не только в сражения на поле боя, но еще и в медийное событие, в войну PR. А это тот тип войны, в котором важнее всего, как выглядят стороны в глазах наблюдателей.

Взаимоотношения армии и гражданских лиц, как они выглядят в PR, строятся по абсолютно кинематографическим законам. В этом смысле обыватель — удалённый потребитель войны — становится заложником своих представлений о том, что война идет между армиями, что есть возможность оградить от неё стариков, женщин и детей. В современном мире это — утопия, не говоря уж о том, что сами старики, женщины и дети то и дело, к сожалению, оказываются активной (или потерпевшей) стороной в боевых действиях.

Тут ещё вот в чём дело — мнение о том, как нужно освобождать заложников, сформировано исключительно голливудскими фильмами. Сначала кого-то должны убить, потом герой-одиночка или отчаянные офицеры спецназа по очереди убивают террористов, потом погибает ещё два-три заложника. И вот уже главные герои стоят, обнявшись, среди пожарища — всё кончилось.

Между тем, изначально ясно, что все заложники становятся трупами в момент захвата.

Тот самый миф о поведении армии — очень хитрая конструкция. Он, как анекдот, шлифуется годами. Понятно, что англичане, сознательно выкашивавшие своими бомбардировками жилые кварталы немецких городов, действовали сообразно некоторой логике. Точно так же, Рузвельт, превентивно рассадивший за колючую проволоку этнических японцев, как отправившиеся в дальний путь немцы Поволжья — тоже логичное движение событий.

В этой ситуации чрезвычайно легко только в том случае, когда ты принимаешь чью-то стороны. Тогда событие оценивается через эту призму и свои правы во всём, а неудачник плачет. Это, кстати, очень честная позиция — в случае, если она прямо декларируется… Куда хуже потуги объективности — особенно в кухонных или Сетевых спорах.

Это всё я думал, когда читал у Брилёвой всякие ужасы про советских десантников, что насилуют крымчанок.

А общество, особенно после того, как террор вовлекает в войну всех, всегда начинает делиться на своих и чужих. Возникает принципиально новая этика. У Ольги Брилёвой, живущей на Украине, очень выгодная позиция — она дистанцирована от современных проблем Российской Федерации, а действие в её романе построено на противостоянии несуществующих государств — что Острова Крым, что СССР. Читатель может сопереживать то советскому офицеру, то офицерам армии Крыма на фоне натуралистически описанной жестокости тех и других.

Извините, если кого обидел.

23 сентября 2004

История про баранью кость

Я чрезвычайно люблю русских писателей второго и третьего ряда. Среди тех, что я читал пристально, внимательно, и перечитывал самые непопулярные вещи — Юрий Герман. У него, в частности, есть одно место в воспоминаниях о Мейерхольде. Герман рассказывает, что он не носил галстуков, расхаживал в коричневых сапогах, в галифе, в косоворотке и пиджаке. И вот однажды, его как молодого драматурга Мейерхольды повезли его на прием в турецкое посольство. «И тут случился конфуз: швейцар оттер меня от Зинаиды Николаевны и Мейерхольда, и я оказался в низкой комнате, где шоферы дипломатов, аккредитованных в Москве, играли в домино и пили кофе из маленьких чашек. Было накурено, весело и шумно. Минут через сорок пришел Мейерхольд, жалостно посмотрел на меня и произнес:

— Зинаида Николаевна сказала, что это из-за твоих красных боярских сапог тебя не пустили. Ты не огорчайся только. В следующий раз Зина тебя в нашем театральном гардеробе приоденет, у нее там есть знакомство…

Шоферы дипломатических представительств с грохотом забивали «козла». Какое-то чудище в багровом фраке, в жабо, в аксельбантах жадно глодало в углу баранью кость. Иногда забегали лакеи выпить чашечку кофе. Забежал и мажордом.

— Этого я всегда путаю с одним послом, — сказал Всеволод Эмильевич. — И всегда с ним здороваюсь за руку. Он уже знает и говорит: «Я не он. Он там в баре пьет коньяк».

Мейерхольд подтянул к себе поднос, снял с него чашечку кофе, пригубил и, внимательно оглядевшись, сказал:

— Здесь, знаешь ли, куда занятнее, чем наверху.

В следующий раз надену твои розовые сапоги боярского покроя, и пусть меня наверх не пустят. Кофе такое же, а люди интереснее. Ох, этот народец порассказать может, а?

Долго, жадно вглядывался во все и во всех, словно вбирая и запоминая живописные группы людей, и неожиданно со сладким кряхтением произнес:

— Как интересно! Ах, как интересно! Ай-ай-ай»!

Дело, конечно не в Мейерхольде, собственно. Вот эта фраза про «чудище в багровом фраке, в жабо, в аксельбантах жадно глодало в углу баранью кость» главнее всего остального. Если Герман придумал всё это с начала до конца, то это ещё лучше. Дипломатическое чудище, кость, шофёры.

Даже можно опустить появление знаменитого режиссёра — эта кода излишня. Надо рассказать про баранью кость и просто прибавить: «Это меня сразу насторожило».

Извините, если кого обидел.

26 сентября 2004

История с вином

В тех же воспоминаниях есть и ещё один эпизод. Герман пишет: «Однажды я достал бутылку дефицитного, как тогда говорилось, мозельвейна.

Мейерхольд, пофыркивая, медведем вылез из ванной комнаты, распаренный сел в кресло, велел мне самому отыскать в горке соответствующие вину фужеры. Открыв бутылку, я «красиво» налил немножко себе, потом ему, потом себе до краев. Мейерхольд, как мне показалось, с восторгом смотрел на мое священнодействие. Погодя, шепотом очень заинтересованно осведомился:

— Кто тебя этому научил?

Официант в «Национале», — с чувством собственного достоинства ответил я. — Там такой есть старичок — Егор Фомич.

— Никогда ничему у официантов не учись, — сказал мне тем же таинственным шепотом Мейерхольд. — Не заметишь, как вдруг лакейству и обучишься. А это не надо. Это никому не надо».

При этом, мало-мальски начитанному человеку, даже незнакомому лично с Егором Фомичом, известно, откуда пошёл этот ритуал. В первый бокал могут попасть вместе с вином, и крошки от пробки. От них-то и избавляют собутыльника, то есть — собеседника.

Так, Мейерхольд (сам известный позёр) совершенно ложно интерпретирует etwas, а потом завершает всё это максимой — совершенно верной.

Это чрезвычайно интересная драматургия. Хотя она немного настораживает.

Извините, если кого обидел.

26 сентября 2004

История про музей Николая Островского

Музей Николая Островского — один из самых странных музеев в Москве. Он причудливо выделен из части знаменитого дома на Тверской за номером четырнадцать, построенного ещё архитектором Казаковым. Там на стене висит электрический счётчик с пояснением над шкалой: «Килоуаттъ часъ». Высокие огромные окна прикрыты занавесками, виден тёмный бумажный блин репродуктора. Чёрная кожа и малиновые петлицы на ненадёванной, кажется, гимнастёрки бригадного комиссара — звание, что получил хозяин незадолго до смерти — цвета вечного тридцать шестого года.

Да только в других залах, в которые превратилось соседское жильё, лежат под стеклом такие вещи, что блёкнут пелевинские фантазии. Шлемофон ослепшего десантника, что до сих пор прыгает с парашютом, лыжа одноногой лыжницы, геологический молоток учёного с парализованной спиной. Ну и, конечно, пистолет Марголина, слепого оружейника, что вносит уже совершенно конан-дойлевскую интонацию в этот литературный музей.

Но самое примечательное в музее писателя, которому 29 сентября исполняется сто лет, вовсе не это. Дело в том, что среди прочих особенностей великого романа «Как закалялась сталь» — культ аскезы. В царстве голода и холода постоянно происходит битва с едой. Самая знаменитая сцена бессмертного произведения (дальше которой многие школьники роман и не читали) это подсыпанная в священное пастырское тесто махорка, гнев священника и, как следствие, конец образования. Итак, вся еда у Островского неживая, эта еда — будто мёртвая вода из русских сказок. Это не еда, а топливо — на дороге к живой воде коммунистического завтра.

С того момента, как махра сыплется в православную кастрюлю, герой существует вне сытости и вне жадности. Едой в поездах заняты одни мешочники, они омерзительны как три толстяка в блокадный год. Кухня — место дезертира. Это ясно Павлу Корчагину — даже разутый и озябший, он боится задержаться на минуту рядом с ней. Ему не до еды: друзья ждут его к обеду — «Но Панкратовы не дождались Корчагина к обеду, не вернулся он и к ночи». Вокруг Корчагина звон времени и вилок, толстяки поднимают голову, уже придумана дешёвая столовая за пятачок, и кто-то весело поёт в клозете. Но у него другая жизнь — «Санитарка принесла ужин. Павел от него отказался… В остальное время мать с трудом отбирала у него наушники, чтобы покормить его».

Герой того времени всё время воюет с едой — будто происходит перманентная экспроприация. Вечно сыпется махра, вечно ищут продукты у трактирщика, вечно грузовик с мешками отъезжает от дома трактирщика. Не для себя, а для кого-то другого.

Так вот, странность этого музея в том, что последняя квартира писателя привела его в дом, что более чем архитектором, более, чем жившей там княгиней Волконской, боле, чем забежавшим Пушкиным, знаменит продовольственным магазином. Николай Островский соседствует с символом победивших трёх толстяков — с царством колбас, трестами форели, картелями копчёной грудинки и кредитными товариществами винных бутылок.

Извините, если кого обидел.

27 сентября 2004

История про мелодии

Обнаружил на БиЛайне мелодии звонков:

Гимн UEFA. (Комп. Л. Бетховен) $0.65 06310301196

КРУГ МИХАИЛ. Кольщик $0.65 06310316998

Наш Зенит. (Комп. Л. Стуликов) $0.65 06310301448

КРУГ МИХАИЛ. Водочку пьем $0.65 06310301529

А что за гимн-то Бетховен написал? Кто знает?

Извините, если кого обидел.

27 сентября 2004

История про закалку стали

Посвящается старшему мастеру завода "Знамя Труда" труда Косареву, который учил меня за станком песне "Токарь делает детали, может сделать пенис из стали, мама, я токаря люблю", а так же конструкционным и прочим сталям.

«Как закалялась сталь» — не уникальный в русской литературе роман. Таких романов всего два — предтечей Островского было «Житие протопопа Аввакума».

Оба эти текста — написаны по канону жития, оба написаны про себя, своими мыслями и своей историей. Обоим авторам было не чуждо смирение плоти, оба познали физические и душевные муки. Речь, впрочем, идёт не о сравнении — компаративистика уволена за выслугою лет. Это всего лишь подтверждение того, что сухой, похожий на мумию человек, проживший тридцать два года, исполнял функцию религиозного героя, святого, превозмогшего телесные страдания.

Михаил Кольцов назвал его в знаменитом очерке «мумией». На «мумию» Островский обиделся. Собственно, писал Кольцов так: «Николай Островский лежит на спине, плашмя, абсолютно неподвижно. Одеяло обёрнуто кругом длинного, тонкого, прямого столба, его тела, как постоянный неснимаемый футляр. Мумия. Но в мумии что-то живёт. Да. Тонкие кисти рук — только кисти — чуть-чуть шевелятся. Они влажны при пожатии. В одной из них слабо держится лёгкая палочка с тряпкой на конце. Слабым движением пальцы направляют палочку к лицу, тряпка отгоняет мух, дерзко собравшихся на уступах белого лица»…

С этой статьи, напечатанной в «Правде» 17 марта 1935 года, началась официальная слава Николая Островского. Если раньше признание было читательским, то теперь оно стало государственным. Можно было обижаться, но буквы в книге стали неотделимы от горизонтальности автора. Более того, этот странный сплав и превратился в сталь, крепче которой не придумаешь — ту сталь, в которой железо замещено верой, а жизненные обстоятельства — лишь малая примесь углерода.

Закалка, кстати, очень интересный процесс — но объяснение его лежит в области рассказов о фазовых переходах, твёрдом углеродном растворе-аустените гамма-железе. Нужно запомнить только то, что истинной закалкой называется та, при которой среда останется однородной при комнатной температуре. Если же скорость охлаждения недостаточна, то пойдёт обратный процесс превращения. Так, если революционная романтика не сменится хозяйственным прагматизмом, то твёрдость государственного сплава будет недостаточной.

В комнатах, покинутых Островским, кстати, до сих пор стоят страшный чёрные обогреватели, поддерживавшие постоянную температуру будто в мавзолее.

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2004

История про Островского — третья

Среди того, что писали о главном романе Островского — много унылых конспирологических размышлений. Для начала любой знаменитый советский роман объявлялся написанным другими людьми. Точно так же, болезнь Островского всё время норовили приписать незалеченному сифилису. Отчего-то этот сифилис, как тайный знак масонского отличия, бродит по биографиям советских символов — от Ленина до Островского. Он бродит, будто призрак коммунизма, и нет от него спасения, как от обывателя, который вечно сводит сложную эстетику к простой, и всё время находит подтверждения его обывательской мысли, что мир так же грешен, как и сам обыватель. И всё же мир немного хуже. Врачи бормочут своё: «В результате осмотра я диагностировал болезнь Штрюмпель-Мари-Бехтерева, т. е. одеревенелость позвоночника, прогрессирующий, обезображивающий суставный ревматизм, слепоту на оба глаза, почечные камни, левосторонний остаточный сухой плеврит с возможностью туберкулёза лёгких. Кроме того, имелась весьма значительная атрофия мышц». Судя по воспоминаниям, болеть он начал ещё подростком. Врачей, конечно, никто не слушает, куда интереснее иные открытия — отец Островского был, например, унтер-офицер с двумя Георгиями за Балканскую войну, семья — отнюдь не бедна; школьный аттестат — полон пятёрок.

Спорить об авторстве скучно, важно одно — «Как закалялась сталь» выдержала множество редактур, как и стилистических, так и тех, что спрямляли повороты сюжета. Кто бы издал роман с комментариями… Никто не издаст.

В одном из этих вариантов Павел Корчагин сначала входит в «рабочую оппозицию», а потом кается в этом. Никаких следов оппозиции в тексте не осталось, да и сама она была тщательно выметена из жизни — всё в направлении севера и востока. От издания к изданию менялась речь героев — она становилась литературнее, и можно только додумывать уникальный комсомольский язык двадцатых годов. Это особый язык советских и партийных работников, пришедших со дна взбаламученной жизни, со своими опознавательными знаками, тайным говором и многоязычным акцентом. Внимательное чтение этого романа позволяет, несмотря на слои редактуры, обнаружить знаки времени, подобно тому, как технолог легко определяет в стали добавки — легирующие присадки. Хром партийных дискуссий, вольфрам и кремний классовой ненависти, кобальт неуверенно-личных отношений.

К тому же рисунок этого сплава похож на рисунки Эшера — герой пишет роман, который называет повестью, и последний абзац, что плавно переходит в выходные данные, как раз о том, что повесть одобрена и идёт в печать. Герой смотрится в зеркало, из зеркала на него глядит сверстник, лабиринт отражений бесконечен, и персонаж с автором превращаются в классическую пару двойников, обиходную игру русской литературы.

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2004

История про путь железный, а короче — про мумию и толстяков

Впрочем, к этой книге часто придирались и вне обстоятельств её написания. Неприятную подробность давних времён ещё нужно было разыскать, а текст был всегда под рукой — не просто доступный, но и обязательный к прочтению. Вот знаменитая железная дорога на Боярку, именно там произносит Жухрай слова о закалке стали, которые звучат «Вот где сталь закаляется»…

А теперь сидит современный писатель за столом и, обременённый, как настоящий мачо, жизненным опытом, принимается считать: шесть верст там надо построить, да за три месяца. Три месяца, да четыреста человек на стройке.

Писатель, а это довольно известный писатель, начинает вспоминать свою молодость, ухватистость и сметливость, частит названиями рельс и шпал и, наконец, обещает вдевятером эту дорогу проложить за месяц.

Ну, мы помним, что в этой истории много другого непонятного — кроме простой арифметики. Непонятно, отчего всё же не воспользовались подводами, кто-то выражает сомнение в том, что можно было вырубить в том месте 210 тысяч кубометров дров, говорят, что не придуманная глина там, а песок, странно звучит обязательство комсомольцев дать, наконец, дрова городу Киеву к первому января. Не говоря уж о невнятных показаниях бывших участников строительства, что не сумели найти своей узкоколейки. Всё это не важно, впрочем.

Потому что апломб писателя разбивается о смысл и структуру жития.

Много лет назад другой писатель написал антиклерикальную книгу — и это был очень хороший писатель. Он глумился и хохотал, цитируя всяко разные церковные тексты. Наконец, шёл место из Святого писания и выволок на свет всю его кровожадность. Хороший писатель иллюстрировал эту кровожадность убийством всех «мочащихся к стене»: «Я убежден в этом, потому что такую неприличность Источник хорошего тона никогда никому не спускал. Человек мог мочиться на дерево, он мог мочиться на свою мать, он мог обмочить собственные штаны — и все это сошло бы ему с рук, но мочиться к стене он не смел, это значило бы зайти слишком уж далеко. Откуда возникло божественное предубеждение против столь безобидного поступка, нигде не объясняется. Но во всяком случае мы знаем, что предубеждение это было очень велико — так велико, что Бога могло удовлетворить лишь полное истребление всех, кто обитал в области, где стена была подобным образом осквернена». Хороший писатель Марк Твен, а это именно он написал книгу «Письма с Земли», говорит всё это с пафосом, чуть было не заставляющим нас забыть, что «мочащийся к стене» лишь древний эвфемизм мужчины. Но это был Марк Твен — чего уж говорить о других, влюблённых в себя писателях.

И вот, люди, что ловят Николая Островского на арифметике, попадают в то же положение незадачливого комментатора. Они недоверчиво наклоняют голову и переспрашивают:

— Пятью буханками? Сколько-сколько тысяч? Ну, поделим столбиком… Что получилось? А?

Тьфу на них.

***

История движется, будто поршень. Если победит воля и дух, то возьмёт верх тишина второго этажа дома номер четырнадцать. Если радостно затрещат кассовые аппараты внизу, зашелестит громко фольга и целлофан — значит, победила плоть. То Павел Корчагин пронесётся через нашу жизнь таким, каким он был в начале своего жития — с шашкой, на лихом коне, то проедут в карете Толстяки в компании с дохлой куклой наследника Тутти. Вот она, чёрная немецкая карета — несётся по Тверской, вот мёртвая кукольная рука в рука за стеклом, да угрюмые глаза Толстяков.

Всё дело в генетическом опыте.

Толстяки знают, что мумия всегда возвращается.

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2004

История про задумчивость

Я задумался — от чего это: как сядешь один вечером дома, так непременно водки напьёшься?

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2004

История про рыбу

Есть такие моменты человечьей жизни, которые особенно не видны. Вернее, они видны только при тщательном всматривании — но после них всё уже не будет так, как прежде.

Надо сказать. что сегодняшний день я думал посвятить упорному буквенному труду, но днём чуть-чуть отклонился от магазинного курса.

Собственно, я хотел купить табаку — сколь нездорового, столь и невинного.

Но что-то повело меня в сторону и я купил копчёную рыбу. Это определило весь день, день в отсутствии табака и буковок.

На прилавке лежала большая как полено, скумбрия. Скумбрия одуряюще пахла дымом и рыбьим мясом. Я шёл, держа рыбу как нож-наваху. На меня, разумеется, оборачивались бездымные и безрыбные. Покупка рыбы определила дальнейшее — я свернул в сторону от намеченнонго пути и купил картошки и зелени.

И теперь я сижу на месте и день идёт по накату.

Водка вспыхивает гранями в стакане имени Веры Мухиной, роняет крошку Бородинский хлеб — всё катится своим чередом, упорным осенним трудом, трудом болдинского разлива.

Извините, если кого обидел.

30 сентября 2004

История про Галковского

Начал я как-то по служебной обязанности размышлять о Галковском — потому что на службе выдали мне его книгу. Эта книга, имеющая наряду с копирайтом автора копирайт псковской областной типографии, по сути — сборник статей и интервью. Часть из них хорошо известна по «Независимой газете» и «Консерватору» — жаль только не вошло чудесное интервью Галковского газете «Завтра».

Тут я понял, что никакого раздражения у меня сам Галковский не вызывает, наши расхождения с ним суть только эстветические, как говорил Синявский совершенно по другому, правда, поводу.

Название книга получила способом сколь действенным, сколь и не новым — наугад раскрытой страницей орфографического словаря, издана она криво — сэкономили не только на корректоре, но и просто на вычитке, а от сетевых публикаций остались подчёркивания — следы вымороченных гиперссылок.

Интереснее самих текстов и личности автора, впрочем, культурный феномен «галковский». Поскольку в этой книге перепечатано несколько газетных статей, что широко обсуждались год-два назад. Если они напечатаны без изменений, то значит, автор вполне расписывается в верности убеждениям и творческому методу.

В частности там есть статья о Дзержинском, представляющая его ярым ненавистником русских, и как бы польским нелегалом в СССР. Кстати, там весьма оригинально объясняется поражение Красной армии у Варшавы — Галковский намекает, что только диверсия Дзержинского спасла его родную Польшу.

Там же Галковский приводит рассказ о расстреле Дзержинским железнодорожников из некоего источника, оговариваясь, впрочем: «Приведённые воспоминания, конечно, могут быть фантазией. Хотя их автор — поляк (граф Богдан Роникер), что в данном контексте служит дополнительным аргументом в пользу подлинности»

Дотошные люди (это был bbb), впрочем, не жалея своего времени, обнаруживают, что был такой Bohdan Jaxa-Ronikier, что стал ещё до русской революции модным писателем, был осуждён за убийство родственника по корыстным мотивам на одиннадцать лет каторги с последующей ссылкой в Сибирь. Наказания этого он не отбыл — из-за начавшейся мировой войны и последующих катаклизмов. У Роникера действительно была книга "Дзержинский, красный палач, золотое сердце" ("Dzierzynski, czerwony kat, zlote serce"). Она несколько раз публиковалась в Польше и переводилась на иностранные языки — при этом оставаясь тем, чем была — бульварным романом.

Во-первых, это не книга воспоминаний — в неё содержатся сцены разговоров Ленина из Дзержинского достойные именно звания бульварного романа.

Во-вторых, текст Роникера признаётся недостоверным даже Анджеем Айненкелем, автором предисловия к краковскому переизданию 1990 года. Выясняется, что две женщины, которых убил Дзержинский при романтических обстоятельствах, умерли гораздо позже, остальные события не менее фантастичны, а сам эпизод с расстрелом железнодорожников по классовому признаку не мог происходить в сентябре 1918 года в Гомеле, так как Гомель тогда был занят немцами.

В-третьих, мало того, что Галковский использует этот в полном смысле недостоверный источник в качестве доказательства, так ещё и переносит действие в послевоенное время, когда Дзержинский наводил порядок на транспорте. Расстрел железнодорожников по классовому признаку превращается в расстрел по национальному (поляка отпускают), а Дзержинский — в тайного вредителя и, одновременно, благодетеля Польши.

Эта история очень показательна — потому что мы имеем дело с безответственным отношением к слову. Но Галковский не одинок — сейчас вообще настало время неаккуратных мыслителей — Дугин, Переслегин, Фоменко и Носовский, Кара-Мурза, и проч., и проч.

На протяжении многих столетий печатное слово на Руси предполагалось санкционированной истиной. Инерция уважительного отношения к учёному суждению, закреплённому письменно, сохраняется и теперь.

Точно так же, позиционирование персонажа как историка, философа и писателя переносит на него с одной стороны просветительный пафос русской литературы, почти религиозную ценность философии и, наконец, точность учёного (В уже упомянутом интервью газете «Завтра» он замечает: «Формально, с такой биографией, я сейчас должен быть доктором наук и профессором».

Но при внимательном разборе вдруг оказывается, что это позиционирование нечестно — оно напоминает известный анекдот «А когда я попросил показать карты, то они и говорят, что джентльмены верят друг другу на слово. Тут мне, Петька, карта так и попёрла!».

Как только в тексте видят скуку и косноязычие, то оказывается, что мы имеем дело с историком. А как только публицистику, притворившуюся основательной и точной, уличают в шулерском передёргивании, собеседник вдруг оказывается писателем, или, пуще того — философом.

Ничего страшного, впрочем, в этом нет — Галковский является удивительным двойником современного интеллигента, знания которого обширны, но нетвёрды. Он не измучен работой на токарном станке и врачебным делом, что мешало бы ему посвящать дни за днями отвлечённым вопросам политики и истории.

Ибо, известно, что темы национальных побед и поражений, воровство чиновников, евреи собирают множество откликов. И ныне, и присно, и во веки веков.

Одна из таких тем — тема конспирологическая.

Мир нескольких текстов Галковского пересказывается простой формулой «Англичанка гадит» — его конспирологические теории парадоксальны почти фоменковской изящностью, и так же не нуждаются в проверке.

Когда Галковский в интервью и прочих текстах начинает рассказывать о своём одиночестве и трудной судьбе, то на ум сразу приходит известный персонаж Ильфа и Петрова — "я старый, больной, меня девушки не любят" ср. "Родственников у меня нет. Одни умерли, другие отдалились. Есть старенькая мама и сестра. Я их люблю… Можно сказать, что я сирота. О моей жизни (целиком) никто не знает, и о моих планах и фантазиях никто не знает". Жалкие и ничтожные люди окружают его, мир неприятен и бессмысленен, но есть надежда на грядущую востребованность: «Интеллектуал — существо сильное и опасное. Разумное государство должно его подкупать. Подкупать культурно, уважительно, давая некоторый простор для творчества — лакеи из писателей, художников, музыкантов, учёных получаются не ахти какие».

Нет, не "Бобок", не петербургский житель, с кроткой дохлой женой на столе. Но нет, не проповедь в духе "Замечательных чудаков и оригиналов", не какое-нибудь "Без праци не бенди колорацы", Преображенская больница, ворох ожидающих мудрости посетителей…

Нет, это философия родом из города Черноморска.

И вот незримый двойник шепчет тебе в ухо, что Галковский — конечная стадия развития пикейного жилета. Действительно, в штатном расписании русского общества всегда была должность анфантного и терибльного интеллигента. То есть, такого интеллигента, то громко вопит, если кто пролил соус на скатерть, но рассуждает в том же кругу о разных высоких материях.

И вот разговор у нарпитовской столовой № 68 столовой вечен — Ганди поехал в Данди, конференция по разоружению, выступление графа Бернсторфа (Бернсторф — это голова!), впрочем Сноуден — не меньшая голова, речь, что он произнес на собрании избирателей в Бирмингаме, этой цитадели консерваторов? И голова-Бриан со своим проектом пан-Европы…

Мы видим, что пикейные жилеты, бывшие комиссионеры и сумасшедшие бухгалтеры были, конечно, не совсем чеховскими интеллегентами, но, тем не менее, мы говорим о хитром сплаве "бывших" стариков образца 1930 года и интеллигентов, что к рубежу веков, унылому финдесьеклю, тоже стали "бывшими". Зицпредседатель Фунт, кстати, был один из этих "жилетников". Вечен этот текст вечен, как вечен и этот тип размышлений.

Бриан, голова, палец в рот.

Или два пальца туда же.

Извините, если кого обидел.

02 октября 2004

История про Грина

Я начал перебирать всякие истории про писателей. Про Грина в частности — про другого, настоящего Грина, не Гриневского, а человека по фамилии Green. Грэм Грин чрезвычайно интересная фигура — в слове «фигура», впрочем, нет ничего обидного. Это пример настоящего западного писателя XX века — с извилистой биографией, с непростой личной жизнью, но главное с книгами, которые были переведены на десятки языков мира.

Это такой тип писателя-путешественника, у которого эстетика соединяется с географией.

Грин был известен у нас благодаря нескольким романам, названия которых оторвались от текста и пустились в самостоятельное странствие. «Тихий американец», «Наш человек в Гаване» и «Комедианты» превратились в названия газетных статей — а это было верным свидетельством признания советской пропагандистской машины.

У нас перевдили разные его книги, но по сравнению с этими «Меня создала Англия» «Власть и слава», «Суть дела», или «Ценой потери», какой-нибудь «Ужин с Бомбой» — остались за списком популярного чтения.

Только, конечно, Грин никогда не боролся ни с каким империализмом. Он был довольно эксцентричный человек.

Причём это Грин написал в 1966 году книгу о Фиделе Кастро, где рассказывая о публичных выступлениях бородатого кубинца, замечал: «Фидель марксист, но марксист эмпирический, играющий коммунизм на слух, а не по нотам. Гипотеза для него важнее догмы, оттого его и прозвали еретиком. «Мы не принадлежим к какой-либо секте или масонской ложе, не исповедуем никакой религии. Мы еретики? Ну что ж, еретики так еретики, пускай нас называют еретиками». И еще из той же речи: “Если существует марксистско-ленинская партия, вызубрившая наизусть всю “Диалектику истории” и вообще все написанное Марксом, Энгельсом и Лениным и все равно неспособная хоть что-нибудь сделать, неужели же остальные обязаны ждать и откладывать революцию до лучших времен?” Он видит, как коммунизм повсеместно становится консервативным и бюрократическим, как революция умирает на кабинетных столах, задыхается в тисках государственных границ. (Я пересказал ему известное соображение, что Россия сейчас куда ближе к административно-хозяйственной революции, нежели к коммунистической».

Извините, если кого обидел.

04 октября 2004

История про Грина-2

Добавляло эксцентрики в образ Грина то, что он был принципиальным католиком в Англии, что в общем-то не такая простая жизнь. Как-то потом, много лет спустя Грина позвали на диспут с коммунистами — дело происходило в Италии, где и сейчас, а особенно после Второй мировой войны, коммунисты были очень сильны.

Грин вышел на сцену и сразу же завоевал расположение аудитории, сказав, что между коммунистами и католиками много общего. Когда все успокоились, Грэм Грин продолжил:

— Да, много общего — ведь и у вас, коммунистов, и у нас, католиков, руки по локоть в крови.

При этом, всю жизнь обсуждая богословские вопросы, имея их в качестве фона своей жизни Грин жил так, что и его самого часто называли еретиком. Та история с разводом, вернее, с неудавшимся разводом, что составляет полсюжета в романе «Тихий американец» — суть история автобиографичная.

В середине двадцатых годов он познакомился со своей будущей женой Вивьен — поводом к встрече было именно обсуждение католических терминов. Брак начал агонизирковать уже в момент своего рождения — уже с середины тридцатых Грин жил вне дома, появились постоянные подруги, появилось то, что называется милицейским словом «сожительница».

Это, кстати, очень интересный пример того, что сплетня обязательно становится элементом биографии писателя XX века. Она как бы встроена в тексты писателей, а писатель-семьянин, писатель-однолюб становится сказочным существом и больше похож на единорога. Литературный ценитель превращается в постельничьего со свечкой, отмеряя сюжеты женскими именами.

Дэвид Лодж писал о странной смеси фарса и трагедии в этом браке: «Лишившаяся семейного гнезда Вивьен была вне себя от горя и с той поры занялась коллекционированием старинных кукольных домиков. Их брак все более походил на психологические драмы Стриндберга и Ибсена разом».

Извините, если кого обидел.

05 октября 2004

История про Грина — ещё одна

Собственно, слово «эксцентрик» в технике означает нечто совсем иное, чем в цирке. Эксцентрик — это круглый диск, ось вращения которого не совпадает с его геометрической осью.

Всякий может увидеть несколько эксцентриков, подойдя к паровозу. Там, в масляном и чёрном подбрюшье паровоза находятся кривошипно-шатунные механизмы — поступательное движение шатуна превращается в бег колёс.

Грина много переводили и печатали. Советская власть вполне удовлетворяясь только видимыми движениями эксцентрика. Можно было говорить о том, что писатель склоняется к «социализму», не замечая при этом, что он любит «советское» ещё меньше чем «бюрократическое». Кстати, признание русской интеллигенцией было у Гринов вполне семейным. Сын его Френсис не так давно ещё основал и курировал «Малый Букер» в России.

Колеса крутилось, история двигалась.

Понемногу сам Грэм Грин становится настоящим достоянием истории — как писатель-эксцентрик, как эссеист-путешественник, как немного вышедший из моды, но раритетный паровоз.

Извините, если кого обидел.

05 октября 2004

История про жратву

Нет, всё-таки вдумчивое спокойное приготовление пищи и задумчивое её поглощение вкупе с распитием горячительных напитков изрядно скрашивают разочарование и печаль жизни. Да.

Извините, если кого обидел.

05 октября 2004

История про устриц (I)

Как-то я ввязался в длинный и унылый разговор. Разговор тянулся дешёвым химическим леденцом — страны мешались с континентами, а дохлые правители с живыми. Не было в том разговоре счастья — я щёлкал клювом, как устрица, приговорённая к съедению — раковиной.

Я говорил о том, что мне всё чаще казалось, что международные отношения в прежнем понимании этого слова рухнули ещё в 1999 году, когда над Югославией зависли крылатые птицы, загорелись дома, и рухнули мосты через Дунай. Вместе с понятием международного суверенитета, и всё то, что происходит сейчас — просто оформление этого. А что это может не нравиться — так это дело житейское.

Понимающие толк в жизни, и преуспевшие в жизни люди говорили мне, что суверенитет не показал себя с положительной стороны, и нарушали его все, кому не лень.

И я соглашался с ними.

Многочисленные и мелкие суверенитеты, как суверенитеты устриц тысячу раз нарушали разные едоки. Дело обстояло как с браком и сожительством — грань между ними тонкая, но она есть, она почти не ощущается, но присутствует в мире. И в браке люди могут жить по разному, и, сожительствуя без договоров и бумажек, люди могут прожить такую же судьбу. Но долгое время в сожительстве государств было некоторое табу, а теперь одним, а, по сути, несколькими табу меньше.

Успешливые люди из успешливых стран говорили мне, что если кого-то бьют в подъезде, то у меня должны быть очень веские причины, чтобы не вмешаться. Физическая слабость может быть таковой, а остальное — уже нет. И недовольство тех, кто сам не вмешался, а теперь пытается скрыть свой позор, объясняя, что как раз не вмешаться — было мудро и благородно — тоже не причина, говорили мне успешливые люди. Но я думал о том, как один мальчик ставит синяк под глазом другому, а вмешательство будет означать как минимум перелом хребта виноватому. Тогда, думал я, можно и воздержаться. С другой стороны, в международных отношениях — невинных мальчиков мало.

Успешливые люди объясняли мне, что мир делится на две части — страны демократические, которые не хотят воевать, пока возможно, и диктатуры, которые сдерживает только страх. Но колебания демократов уничтожают страх. Но я отвечал успешливым людям, что в международных отношениях хребты ломают с завидным постоянством — причём как правым, так и виноватым.

А когда в чужом подъезде кого-то бьют, и вы не можете понять, за что, кого и кто — и очень тяжело понять, что дальше произойдёт там, в этой кромешной темноте. Раньше была возможность крикнуть "Я в домике!", которую пользовали мерзкие мальчики и не до конца мерзкие. А теперь известно, что когда во имя исторической целесообразности кого-то будут убивать, то кричать "Я в домике!" перед смертью бессмысленно. Частная собственность — понятие из того же ряда. Понятно, что её то и дело вымогают и воруют — но отмени этот институт — и развалится тот мир, что мы знаем.

Успешливые люди, напротив, настаивали на том, что лишь насильники и убийцы не покрываются демократическим домиком. Раньше мы считали, говорили мне они, что "мой дом — моя крепость" — да, и сейчас считаем, кроме как, если хозяин дома пристрелил жену и пару детей. Мы не говорим — табу отменили. Мы говорим — табу этот случай не покрывает. То же — и с частной собственностью. Я вполне могу отнять чью-то частную собственность, если, скажем, это единственный способ — спасти чью-то жизнь.

Но я не расходился с успешливыми людьми в понятии военной и политической целесообразности — только в довершал их мысль своим наблюдением. Я считал, что стиль нашего времени в том, что оставшаяся сверхдержава может, в силу каким-то образом понимаемой ею целесообразности, навалиться на кого-то и отпиздить его так, что мало не покажется.

И тут на меня снизошло озарение — я-то находился среди устриц, а мои собеседники прогуливались по берегу. У них было право (оттого, что они были гражданами успешливых стран), нормальное право сильного, не сдержанного ничем. Они действительно могли вломиться в дом и пристрелить хозяина, до того, как он пристрелит свою жену и детей. Это вторжение можно мотивировать тем, что они как-то слышали, что у хозяина могло бы быть ружьё, и если оно не найдено, в этом тоже не будет ничего страшного.

Я думал об этом без тени иронии. Как устрица, трезво оценивающая свои аргументы.

Это был даже не разговор Жеглова с Шараповым, столь известный нам, это был разговор устрицы с Плотником. Это был пересказ убеждений, а это ужасно скучно — особенно потому, что я их убеждения уважал, хоть и не разделял.

Успешливые люди стали, правда, горячится и говорить, что химическое оружие рано или поздно найдут, их успешные страны с устрицами не воюют, а наоборот, только ставят на место моржей и Плотников.

Но я, скрепя своей створкой, думал о том, что, кто Плотник, кто морж, а кто устрица им самим, сильным борцом за идеалы устриц и определяется. И, в принципе, дальше можно бороться с многожёнством — за права женщин ковровым бомбометанием.

Пока ещё моржам и Плотникам неловко сказать — мы вас отпиздили за то, что нам не нравится, как вы живёте, как управляется ваше государство, или — как вы распоряжаетесь природными ресурсами, или вот у вас к женщинам относятся не так, как подобает согласно правилам моржей. Или правилам Плотников. Но в скором времени, я думаю, неловкость пройдёт.

Мы, устрицы, хорошо знаем, что нас часто едят из чисто гуманных соображений. Некоторых из нас иногда, правда, выставляют в больших аквариумах. И у всех нас, устриц, теперь есть шанс, что нам постучат в дверь и, войдя, отпиздят профилактически. И нечего прятаться в раковины, ясно, что одно нажатие ножом откроет их створки.

Я не мог спорить с успешными людьми — голос устрицы негромок, она знает — когда отпиздят негодяев, то примутся за них. У устриц может оказаться слишком много бананов (как в том сборнике рассказов, эпиграфом к которому автор взял историю с разговорами на берегу), у них может проходить через дачный участок какой-нибудь канал. Или у них в квартире окажется слишком много медных проводов, и тогда ответственный квартиросъёмщик, неудачно правивший коммунальной квартирой, погибнет при неизвестных обстоятельствах, и квартирных устриц отпиздят оптом и в розницу, или же на участке незадачливых устриц какой-нибудь морж захочет построить аэродром, а это не понравится Плотнику, вполне возможно, что устрицы не к месту начнут производить какие-нибудь лекарства, а, как известно, они могут произвести что-то другое, и тогда их тоже будут пиздить. А иногда у устрицы неправильные картографические очертания или слишком много нефти, тогда рядом с ней тонет лодка Плотника, и Плотник пиздит устрицу за это обстоятельство.

Устрица иногда просто оказывается в не то время не в том месте.

В общем, жизнь устриц такая, что давно их научила, что пиздить будут обязательно. Негромкий голос устрицы особо не слышно. Неизвестно даже, пищит она от радости освобождения или от ужасов оккупации. И вопрос "За что?" задавать бессмысленно.

Настоящая честная устрица, впрочем, не говорит от лица какой-то страны. Потому что она знает, что во всех странах есть свои моржи и плотники, во всех странах живут тысячи разных устриц — у одних прямые носы, у других — кривые. Есть стройные устрицы, а есть толстые. Впрочем, есть устрицы "нулевого" номера. Они все живут по-разному.

Только большинство из устриц знает, что когда в окно их раковины влетает ракета, то она не разбирает, какая именно устрица там жила, и чем виновата. А как мы только что выяснили, устрица часто виновата тем, что живёт рядом с какой-то неправильной, тухлой устрицей. А когда уничтожают тухлую, приходится как в хирургии, вырезать некоторое количество хорошего живого мяса.

Я не говорю от имени страны. Я считаю, что самое трудное говорить сейчас только от своего имени, и если я позволяю себе сказать "мы, устрицы", то это значит, я посоветовался с сидящими неподалёку. В прошлой жизни многие устрицы были людьми, и мы знаем, что если к нашему заборчику подъехал Плотник с шашкой в руке, то нас явно будут пиздить, чтобы он не говорил.

Успешливые люди как-то осеклись и начали говорить со мной иначе. Они сказали, что не имели в виду "право сильного", что речь шла о долге правого. Что пока я не съел какой-нибудь устрицы, то могу спать спокойно. Но тут они ломились в открытую дверь, потому что были похожи на всадника, подъехавшего к моему домику, когда я ещё был не устрицей, а человеком. Я был пузат, у меня были кривой нос и залысины. И вот к моему дому подъезжал всадник в папахе.

И я сразу понимал, что скоро кого-то будут пизить. Я вовсе не был убеждён, что меня будут первого. Мой лапсердак был рван, и если я сослепу не разглядел на красную звезду, может быть, Плотник на коне не вывел бы меня в расход меня за толщину брюха.

Правда, может, он бы держал сторону Петлюры, и тогда, прежде чем меня пиздить, он пошёл бы насиловать дочерей Хаима, который жил слева от меня. Может, он оказался бы офицером, снявший погоны, и тогда он, мой неизвестный собеседник на лошади, побрезговал бы меня убивать. А может, он — махновец, и начал бы меня сначала грабить, и я отдал бы ему всё, и, может, прожил бы ещё ночь.

И нечего было бы мне кричать, что в мой домик нельзя. Я же понимал, что если ко мне подъехал большевик — то у него долг избавить мир от буржуев, если он петлюровец, то нужно отстоять Украину, а если махновец — его священный долг перераспределить мои деньги.

Но я точно знаю, что через некоторое время долг начнёт эволюционировать и бестолку спрашивать, нужно молиться. Всё равно будут пиздить.

Мне оставалось бы сказать:

— Ваша правда, господин-товарищ-барин, я же что? Я всё понимаю. И уж те, кого вы вчера повесили вчера — всенепременно бандиты были, и те, кого завтра запорете — обязательно бандиты будут. Нешто мы не понимаем. И у Хаима дочерей вы славно угомонили. Мы-то люди понятливые, знаем. Как кого угомонили, так значит так надо, и иначе быть не могло. Только уж шашкой не машитесь, будьте добреньки.

Но, говоря это, я уже давно не ощущал себя человеком — я покрывался костяным панцирем, как домиком. Я обрастал твёрдой одеждой устрицы, как гробом обрастает недавний мертвец.

Правильные успешливые люди начали меня упрекать, что так обычно говорят те, кто таят злобу. Но я, суетясь, бормотал, что это никак невозможно. Потому как если таить злобу долго, то лучше просто повесится. Что я просто таю тоску — потому что мир несовершенен. И с эти уж ничего не поделаешь.

Оттого я точно знаю, что если будут наводить порядок, то придёт Плотник и будет пиздить всех. Причём порядка всё равно не будет, чтобы этот многонациональный плотник не говорил.

И прежде, чем окончательно превратиться в устрицу, пока шевелятся губы, не превратившиеся ещё в костяные створки, я шепчу стихи моего любимого поэта, о пулемётчике, который в своём доте тоже был немного похож на устрицу. Этот поэт был по своей натуре и биографии убеждённым коммунистом, и, наверное, никогда в жизни не видел устриц:

Извините, если кого обидел.

06 октября 2004

Исстория про приход из гостей

Вот ведь — вернёшься из гостей, и ну опять жрать. Да.

Извините, если кого обидел.

06 октября 2004

История про демократию

Зачем-то провёл ночь за разговорами о демократии. Да, да, и я тоже бываю без ума — вместо того, чтобы за девками бегать по кровати, или там вином в стакане булькать, иногда я именно так провожу свои ночи.

Так вот, после этих бестолковых разговоров я вспомнил чудесную фразу, что произнесла моя преподавательница но научному коммунизму. Она встала перед аудиторией, и, назидательно подняв палец, сказала:

— Говоря о демократии, мы всегда должны помнить, что это за демократия. Демократия кого над кем.

Извините, если кого обидел.

08 октября 2004

История про бренди

Интуитивно понятно, что такое бренди — brandwijn, жжёное вино то есть, продукт перегонки вина. В России изначально все крепкие напитки старше сорокаградусов называли водками, в отличие от других стран, где водка — только продукт из зерна, свёклы или картофеля. Дело в культурологической разнице, которая проявляется в терминах. Для нормального российского алкоголика коньяк — это крепкий напиток из винограда, для алкоголика просвещённого — коньяк это бренди, произведённый во французской провинции Коньяк, а всё остальное крепкое из винограда — собственно бренди. Однако, в мировой практике бренди называют и сливовицу, текилу, ракию, чачу, граппу и прочее интересное бухло из этого ряда.

Но дело в том, что есть Положение № 1576/89 принятое Советом ЕС 29.05.1989 бренди это «крепкий спиртной напиток, который произведён из винного спирта, купажирован или не купажирован с винным дистиллятом, выгнанным при крепости менее чем в 94,8 градуса, при этом содержание означенного дистиллята не должно превышать 50 % общего объёма итогового продукта; выдержан не менее одного года в дубовых бочках объёмом 1000 литров или не менее полугода в дубовых бочках меньшего объёма; содержит летучих веществ в количестве, равном или превосходящем 125 граммов на гектолитр 100 %-го этилового спирта; получен исключительно методом однократной или двойной дистилляции используемого сырья; содержит метилового спирта не более 200 граммов на гектолитр 100 % этилового спирта». Последнее для панического русского уха, чтящего пьесу Ерофеева и городские легенды слышится просто завораживающе.

Извините, если кого обидел.

11 октября 2004

История про Чили

Я живу в местности, что насыщена захиревшими домами успешливых советских людей. Часть этих людей сгинула в никуда, иные поднялись, и живут теперь под Москвой. Ну а часть вымерла без партийной манны, сыпавшейся когда-то в специально отведённых местах. Хоть народ и недолго водили по пустыне переходного периода, но уж какая там манна…

Эти люди вросли в свои норы, как кроты, и их видят редко.

Как-то я шёл на службу, и вдруг услышал вопрос в спину:

— А пончо-то у вас настоящее?

— Настоящее, — отвечаю. — А что?

И только тогда я повернулся на голос. Сзади стоял аккуратный человек лет семидесяти, очень примерного вида — в старинном гэдээровском плаще, перетянутым плащёвым же ремнём. В шляпе с узкими полями. В чистой рубашке и древнем аккуратном галстуке.

Смотрит на меня этот человек, и, не слыша вопроса, продолжает спрашивать:

— Не из Чили?

— Нет, — ответил я безнадёжно.

— Да… — махнул рукой человек, протянул скорбно: — Да… В Чили-то мы облажа-а-ались…

И ушёл вбок. Так, в двух словах, он рассказал мне всю свою биографию и второй том учебника «История СССР».

Извините, если кого обидел.

18 октября 2004

История про пончо

Как-то я жил далеко от дома в странной местности. Время текло медленно, как сметанная кровь гевеи. Я качался в гамаке, смотрел на океан и курил кривую пахучую сигару. Сигары действительно были изрядно вонючи и чадили, будто пароходы, что пришли за банановым хлебом в этот край. Разглядывал я через створ гамака танцы при свете мигающих ламп. Крутили попами негры и индейцы, а так же всякая разноцветная их смесь, а над ними крутила свой вечный танец москиты.

Иногда ко мне подплывала черепаха и смотрела на меня круглыми добрыми глазами.

А по вечерам ко мне приходил Команданте Рамон де Буэнофуэно Гутьеррес и играл со мной в шахматы. В эндшпиле его жена, Мария-Анна-Солоха Гутьеррес, сверкая мне своими негритянскими глазами, делала мне загадочные знаки под столом. На шее у неё горело монисто из человеческих зубов, оправленных в чистое золото.

По утрам мы с Команданте упражнялись в стрельбе из пистолета. У меня пистолета не завелось, хотя в этих местах они заводятся в кармане быстро — как плесень от тропической сырости. Мы стреляли по бутылкам — я рисовал на них углём физиономии мужей своих бывших жён, а он — лица американских президентов и продажных генералов. Потом, привесив пистолет к поясу, он уезжал проверять нужные революции плантации коки, а я читал его жене Тютчева и Заболоцкого.

И под утро снова ко мне приходила мудрая черепаха, на панцире которой вырезана не то карта древних кладов, не то места захоронения промышленных отходов. Ещё там нацарапано неприличное слово — и я думаю, не мой ли предшественник, купец Артёмий Потрясин, прошедший сельву и мальву, оставил его черепахе на память в некоей четверти одного из прошедших веков.

Наконец, я купил на Центральном рынке нашего городка пончо — в этих краях это почётная и героическая одежда, названная так в честь знаменитого народного героя Пончо Вильи, страстного борца против испанских колонизаторов. Это он поднял инков и Панков, чтобы они умерли стоя, а не жили на коленях.

Закутавшись в него, я сидел сычом на берегу океана и разглядывал вновь появившуюся черепаху.

— Патриа о муэрте, — говорил я черепахе ласково. — Поняла, старая?!

Событий было мало. Впрочем, иногда на лужайку перед домом приходил павлин — биться с туканом. Я всегда был на стороне последнего. Тогда и Солоха Гутьеррес высовывалась из окна, в струях не то муссона не то пассата пело монисто у неё на шее, да клацали человечьи зубы на ветру.

Извините, если кого обидел.

19 октября 2004

История про ночное поедание свинины

Да, имя мне Тормоз.

Оказалось, что за время моей спячки и затворничества произошла масса культурных событий. Например, Шендерович написал гневный рассказ про Ксению Собчак. Рассказ, собственно, о том, как Ксения Собчак вредит делу демократии хуже, чем два Зюганова вмести взятых. Мне очень понравился этот рассказ, потому что Шендерович так искренне негодует по поводу заморских вилл и краденых у диктатуры демократии бриллиантов, что создаётся впечатление, что последние десять лет он провёл в очередях обманутых вкладчиков. Или у кассового окошка, из которого шахтёрам всё никак не выдадут зарплату.

Ещё немного, и он должен был крикнуть что-то вроде "Банду Ельцина под суд!" или "Экспроприируй экспроприаторов!". Но не крикнул.

Сейчас я пойду и пожарю себе свинью и вернусь…

…так, я сделал это. Кстати, только что я посетил еврейский праздник. Видел там много красивых девушек, но сидел как стекло — для этих девушек я был совершенно прозрачен. Зато жизнь подарила мне чудесный диалог. Принесли отчего-то какую-то китайскую свинину, маринованную в розах и жасмине.

Тотчас забубнил мне в ухо сосед:

— Как еврею есть свинину? Как? Скажи, Вова? Тяжело еврею есть свинину. Но ведь перекрестишься и ешь.

Так вот, потом я узнал, что про одного Живого Журналиста неправильно написал журнал "Афиша" Потом, правда, оказалось, что это журнал "Большой город" неправильно написал про многих Живых Журналистов. А дальше и вовсе оказалось, что всё — правда, и все про всех написали неправильно — в том числе и в самом Живом Журнале.

При этом все принялись обсуждать статью в журнале "Большой город", который я обычно ворую в универсаме "Перекрёсток". Говорят, этот журнал ещё бывает в разных кофейнях, но в кофейни меня не пускают. Так что лучше уж в универсаме, вместе с чем-нибудь съедобным.

Я прочитал эту статью и список Живых пока Журналистов, к ней приложенных. (Оказалось, что одни Живые пока Журналисты страшно недовольны, что попали в этот список, а другие — тем, что в него не попали, Вместо того, чтобы просто тихо поменяться местами, они начали ругаться и плеваться. Ужас прям что такое!).

Сейчас я ещё водки выпью…

…что и сделал с удовольствием. Так вот, мне неловко говорить, но статья эта мне не понравилась. И дело не в ошибках, или там некоторой непонятной небрежности. Мне кажется, её и нельзя было написать хорошо. Она как благодарность Ришелье — для графа де ла Фер её слишком мало, а для Атоса её слишком много. То есть, если написать её действительно для чайников, то она слишком эмоциональна и не-справочна, а если написать для людей, вовлечённых в тему — то все начнут её дёргать, как муравьи гусеницу, найдут ещё больше ошибок, заклеймят в тенденциозности, и — обратно затопают ногами. Куда ни кинь, всюду клин. А всё оттого, что мне завидно, что никто не простит меня написать обо Живом Журнале. А я-то… Я… Мне бы водные лыжи…

Сейчас вернусь…

…вернусь я, как же!

…Нет, всё же вернусь. Так вот, то, что Живой Журнал нужно как-то описать — спору нет. Но совершенно непонятно — как. К тому же в самом Живом Журнале я встретил как-то чудесную мысль — что литература кончилась, как только возникла настоящая филология. Мне эта мысль очень понравилась — почти так же, как рассказ Шендеровича, но с тех пор я не могу её (мысль) найти.

Так вот, сдаётся мне, что сбывается всё то, что я предсказывал — точь-в-точь как уродливый карла Альберих два года назад — русскоязычный Живой Журнал начинает умирать в своём изначальном смысле. Он обрастает историей и необходимостью описания. Он заколосится и покроется плодами, но плюхнувшись из акмэ в стагнацию окончит он свой путь. Итак, он просто перестанет существовать целостно, и окончательно распадётся на всякие мелкие структуры — компании друзей и сообщества.

Upd. А вообще-то. всё это написано только для того, чтобы показать ещё раз wlaer, что какая-нибудь глупость вроде этой соберёт тридцать комментов за час, а его полезное сообщение про музыку так никто и не обсудит. Вот лучше сходите к нему и почитайте. Определённо, да. Я-то всё равно ничего уже не соображаю.

Извините, если кого обидел.

27 октября 2004

История про Брюсова. Первая

Что удивительно, так это то, что в Сети так мало текстов «Огненного Ангела». А в наш век, падкий на популярную эзотерику он должен был бы валяться на десятке серверов. Причём в искусстве этот сюжет был востребован — не говоря уж о том, что Прокофьев сочинил по нему оперу, которую ставят до сих пор.

А вот от самого поэта Брюсова осталось немного — чем-то судьба стихов такого поэта напоминает бильбоке — обывателя предлагают вспомнить что-то, он вынимает стаканчик, делает взмах рукой… Вылетает крохотный шарик, да ещё привязанный верёвочкой. И тут же вновь скрывается в стаканчике.

Таким шариком для Брюсова было однострочное стихотворение, которое ещё и перевирается всеми возможными способами — «О, закрой свои бледные ноги — О, прикрой свои бледные ноги — Закрой свои бледные ноги — О, накрой мои бледные ноги — Спрячь свои бледные ноги — О, укрой свои бледные ноги». Отчасти оно было рекламным ходом символизма, а пророком символизма был сам Брюсов. Что интересно, так это то, чем отличается нынешнее литературное общество от общества столетней давности. Тогда поэты иногда реально платили за художественный эксперимент. Именно поэтому Брюсова перестали печатать.

Но потом были «Ключи тайн», «Сhefs d’oeuvre» и прочее, были слава и поклонение — и потом был написан «Огненный ангел». А совсем в другой жизни Брюсов станет советским работником, сменит десятки постов и комиссий, вступит в Партию за четыре года до смерти — если верить злым языкам, ускоренной любовью к морфию. Он умер вполне успешным, в своей постели — обстоятельство, которым многие в век будут отмечены далеко не все литературные смерти.

Но история была к Брюсову безжалостна, главным революционным поэтом стал совсем другой поэт, тоже, правда, славившийся эпатажем. Если Брюсов пугал публику, говоря «Родину я ненавижу», то идущие вослед уверяли, что любят смотреть, как умирают дети. Эмигрантские воспоминатели будут безжалостны — индульгенции в виде поэзии у Брюсова не было.

Всё дело в том, что Валерий Брюсов был попсой русской литературы. отсюда всё это политическое и эстетическое флюгерование, отсюда эта любовь к должностям и заседаниям — и отсюда эта популярная эзотерика.

Извините, если кого обидел.

28 октября 2004

История про Брюсова. Вторая

Среди историй Олега Лекманова о его коллегах-литературоведах есть одна, которая мне очень нравится: «На одной из гумилевских конференций академик Александр Панченко делал доклад под названием «Нравственные ориентиры Серебряного века» (или что-то вроде того).

Первые два ряда заполнили интеллигентные старушки, пришедшие посмотреть на знаменитого благодаря TV академика. Остальные 18 рядов были заняты школьниками, которых на конференцию загнали «добровольно-принудительно».

Академик начал свой доклад чрезвычайно эффектной фразой:

— Как известно, Михаил Кузмин был педерастом!

Старушки сделали первую запись в своих блокнотиках. Скучающие лица школьников оживились. По залу прошелестел смешок.

— Молчать!!! Слушать, что вам говорят!!! — весь налившись кровью, прорычал Панченко. — А Гиппиус с Мережковским и Философов вообще такое творили, что и рассказать страшно!!!

Тут школьники в порыве восторга принялись обстреливать академика жёваной бумагой.

— А Сологуб с Чеботаревской?! А Блок, Белый и Менделеева?! — не унимался Панченко. — Молчать!!! А Георгий-то Иванов, сукин сын?!..

Зал ликовал».

Совершенно неважно, как было на самом деле. Но атмосферу Серебряного века Панченко передал верно. Поэты и писатели кинулись в омут сексуальных экспериментов, впрочем, довольно наивных в наши времена распространения гондонов и победившей стаканной идеи Коллонтай.

Но тогда простые действия обставлялись мистикой и эзотерикой. Мимоходное блядство, которое для вежливости называлось всякими философскими словами, казалось наполненным особым и иным смыслом. Над обыденной еблей веял образ Софии Премудрой со свечкой в руках.

Одним из углов в разных многоугольниках был Андрей Белый. Он повсюду наследил, и наследил порядочно, чему способствовало его положение эзотерического пророка. Ему не нужен был, или был невозможен обычный акт санитарно-гигиенического перепихивания. Он, наоборот, вступал повсеместно, и с кем ни попадя в духовную связь, а если что адепты сурово стучались в дверь:

— Как смели вы!.. Наш ангел мог запачкать свои ризы…

Кроме его собственного романа «Петербург» все эти три- и более угольники хорошо иллюстрирует брюсовский «Огненный Ангел».

Собственно, весь его сюжет умещается в названии, стилизованном под старину:

Извините, если кого обидел.

28 октября 2004

История про Брюсова. Третья

…По сути, это рассказ бывшего ландскнехта Рупрехта о событиях 1534 года, когда он, возвращаясь в Кёльн, влюбляется в прекрасную даму по имени Рената. Рената ищет своего супруга, графа Генриха фон Оттергейма, который по её словам не просто муж, но и ангел — мнение, достойное многих современных жён.

Рупрехт повинуется Ренате во всём, и, наступив на горло собственной песне, помогает в поисках. Для этого приходится занимаеться оккультными практиками, летать на шабаш, маша ручкой Гёте, отречься от Господа, но понятно, что ничего хорошего из этого не выходит. Генрих исчезает в астрале, Рената спустя некоторое время умирает в темнице в ночь перед казнью — точь-в-точь как Гретхен, а Рупрехт уезжает за море, будто знаменитый хоббит Фродо Баггинс.

Брюсов публиковал роман в журнале «Весы», в предисловии выдав его за рукопись «находящуюся в частных руках» и только что обнаруженную. Некоторые попались на удочку, но в данном случае мистификация лопнула достаточно быстро. Степень маскировки «Огненного ангела» была не большей, чем подлинное время написания саги о Фандорине. Дело было ещё и в том, что все знали, что в романе выведены реальные персонажи светско-литературной жизни. Генрих имел прообразом Андрея Белого, Рупрехт — самого Брюсова, а под Ренатой подразумевалась Нина Петровская. Ходасевич пишет о ней безжалостно: «Писательницей называли ее по этому поводу в газетных заметках. Но такое прозвание как-то не вполне к ней подходит. По правде сказать, ею написанное было незначительно и по количеству, и по качеству». Беда была ещё в том, что Петровская не обладала жёсткостью и прагматизмом Марии Будберг или Лили Брик.

Но отношения были в ту пору веселы и вычурны. После долгого и утомительного платонического романа Петровская на литературном вечере подошла к Белому, и с обидой уткнула ему ствол в грудь. Случилась осечка, револьвер отняли.

Потом, через восемь лет из этого же револьвера, подаренного Брюсовым, застрелилась поэтесса Надежда Львова, следующая пассия Брюсова. Тут, кстати, некоторая терминологическая невнятица. Ходасевич называет этот ствол «браунингом». Совершено непонятно, что это было на самом деле — само слово браунинг превратилось в европейских странах в синоним автоматического пистолета. Была, кстати, растиражированная модель 1906 года, дамская, в два раза короче двадцатисантиметрового армейского, выпускавшая шестимиллиметровых птичек.

В общем, невнятица — разница револьвера и пистолета в русском языке разительна. Если кто расскажет мне истинную историю этого пистолета, то я буду всемерно признателен.

Неизвестна и судьба самого оружия. Хорошо бы его хранить в Литературном музее и выдавать поэтам под роспись.

Извините, если кого обидел.

28 октября 2004

История про Брюсова. Четвёртая

Но это я как-то отвлёкся и начал перечислять кровожадное. Самоубийство Львовой произойдёт позднее. Пока Брюсов в «Огненном Ангеле» разделывается с другими персонажами, будто психотерапевтически уничтожает собственную привязанность к Петровской.

Наконец, разрыв состоялся, но Петровская продолжала жизнь с несмываемым клеймом Ренаты. Так и называется поминальный очерк о ней, написанный Ходасевичем. Рената отравилась газом в нищей парижской квартире февральской ночью 1928 года. Брюсов умер в 1924 — за десять лет до Белого.

Это очень грустная история.

Но не самими смертями — к тому времени все привыкли к крови, и поэтами часто мостили овраги. Это история про то, как время смывает позёрство — словно грязной тряпкой протирая стекло. Стекло всё равно в разводах, следы не утеряны — но всё покрывает клеёнчатым саваном безжалостное забвение.

И никакой алхимией не спастись, ничего не сделать. Вот сочинённая полвека спустя профессорская магия "Властелина Колец" оказалась куда прочнее.

Кстати, отдельным изданием «Огненный ангел» вышел отдельным изданием в 1909 году — со средневековыми гравюрами в качестве иллюстраций. Сейчас, кажется, печатают новое издание, что вполне точно передаёт тогдашнюю популярность романа — что-то вроде настоящей тиражной эзотерической книги. Популярная эзотерика в переплёте из чёрного сафьяна и кожи. А замена аутентичных гравюр на новые иллюстрации, похожие на подростковые акварели, передаёт дух поп-эзотерики Брюсова.

Извините, если кого обидел.

28 октября 2004

История про изменение объёмов

Я думал сегодня вести беззаботную светскую жизнь. Дело в том, что я довольно долго (по моим меркам) писал статью о Валерии Брюсове, «Огненном Ангеле» и прочем безобразии Серебряного века, дописал и решил выйти в люди. Сделал несколько шагов…

Но не тут-то было. Выяснилось вдруг, что у заказчиков статьи о Брюсове изменилась концепция и её объём нужно увеличить втрое. Что я только что с Божьей помощью и сделал. При этом, шарясь в дневниках давно умерших людей я вдруг сформулировал следующее, важное для себя наблюдение.

Вступая в мир литературы, человек будто подписывает невидимый договор с копытным и крылатым чёртом-пегасом.

И по этому договору все события его личной жизни становятся общественным достоянием. Жёны и любовницы — всё подлежит общественному рассмотрению, вполне вменяемые люди разглядывают истлевшие простыни с ультрафиолетовыми фонариками, как те забавные подростки на канале МТv, что выбирают себе партнёра для свидания по внешнему виду его комнаты. И смерть не даёт спасения от этого подглядывания — сюжеты любовных отношений более известны, чем сюжеты произведений. А Блок-то с Менделеевой, а Есенин, а Маяковский втроём, а уж Зиновьеву-то Аннибал, всякий анибал.

И ничего с эти не поделаешь. Видели этот красный флаг над городом? То-то.

Отчего-то личная жизнь учёных-естественников публике практически не интересна. Половая функция академика Павлова стали бы обсуждать только в том случае, если бы он трахал своих несчастных собак.

А писатели — другое дело. Раскрытие их полишинелевских секретов, страусиная прайвиси, похожая на дом без одной стены — всё летит в топку. Назвался груздем — лезь туда же. Нечего бояться, нормально.

Профессия такая.

Извините, если кого обидел.

29 октября 2004

История про специального корреспондента

Многим вот нравится новый акунинский роман. Я вот не отношу себя к их числу — правда, у меня электронная версия, и, может, я не всё ещё прочитал. (А r_l говорит, что в пресс-тираже не единый том, а два). Вообще — это проблема всех современных писателей, кстати. Когда они после большой паузы в работе возвращаются в общество, то новая книга кажется бледным оттиском старых.

То есть каждая следующая книга должна быть на порядок лучше предыдущих.

Понятно, что фандоринско-эрастовский цикл закрыт, и Пелагея растворилась в нетях. Оттого приходится отдуваться баронету. Специальный корреспондент-то — это роман о его потомке, который живёт в современной России. А старый Фандорин появляется там только в эпизоде с саклей, и когда приезжает в Вологду искать пропавшего сына Шамиля.

А современный британский баронет Фандорин как раз абсолютно зауряден. И специальный корреспондент-стрингер просто карикатура.

Это совершенно непонятно — на кавказской тематике можно было закрутить очень жёсткий сюжет, а не эту персональную корректность. Да.

Извините, если кого обидел.

29 октября 2004

История про "C'est alors qu'apparut le renard."

Время от времени, с какого-то бодуна в Живом Журнале начинается ревизия каких-нибудь ценностей. То все начнут обсуждать, что на самом деле имел в виду Джексон, и откуда фраза "Патриотизм — последнее прибежище негодяя", то начнут ещё раз обсуждать, как при реформе орфографии изменилось название романа "Война и мир".

Теперь откуда-то выполз душный слух про то, что Лис в "Маленьком Принце" был женщиной. Откуда? Кто? Кто это придумал? Сознайтесь, ничего не будет. Просто я хочу узнать, кто это сделал?

Извините, если кого обидел.

30 октября 2004

История про личное дело

Обнаружил примечательный документ (орфография оригинала)

Что, спрашивается, за Подольская губерния?

Извините, если кого обидел.

03 ноября 2004

История про даунов

Я дико извиняюсь, я даже не буду спрашивать вас, жив-таки ли Арафат, меня интересует другое: одному ли мне http://lj.crossroads.ru/ говорит, что я — даун. Или так у всех?

Извините, если кого обидел.

05 ноября 2004

История про птицу-карлсона

Поскольку этот мой рассказ всё равно выгнали с одного сетевого конкурса (Я там назвался Астрид Лингам), напечатаю-ка я его здесь, с необходимым предисловием:

Вечная история маленького мальчика, которого все зовут «Малыш» вечна. Она повторяется тысячекратно.

Иногда Малыш вырастает. Пальцы с вросшими ногтями уже не радуют, а на руках высыпает старческая гречка. Мама обманула его — Малышу всучили вдову старшего брата. Впрочем, и вторая жена оказалась не лучше. Третья разорила его и бежала с гастарбайтером в страну с непроизносимым названием.

И вот однажды он подходит к окну и кладёт свой живот на подоконник.

Чу, что-то движется в сером городском воздухе. Да это — Карлсон!

Эх, Карлсон! Птица Карлсон, кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты мог только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на севере, до которой ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, это воздухоплавательный снаряд, схвачен железным винтом, приколот на пузе кнопкой. Не в немецких ботфортах, не с бородой и рукавицами, а летит чёрт знает как; зажужжал да затянул песню — волосы вихрем, лопасти в пропеллере смешались в один гладкий круг, только дрогнула воздух, да вскрикнул, задрав голову, остановившийся пешеход — и вон он понесся, понесся, понесся!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.

Не так ли и ты, жизнь, что бойкий необгонимый Карлсон несёшься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстает и остается позади.

Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в твоей суете? Эх, дни, дни, что за дни! Карлсон, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Идиотическая улыбка расплывается на его лице, чудным звоном звенит моторчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ему дорогу всякие народы и государства.

Извините, если кого обидел.

05 ноября 2004

История про доктора минералогии

Когда Малыш подрос и окончил университет в Упсале, то стал Доктором минералогии и профессором в Королевской горной коллегии. Он издавал журнал «Daedalus hyperboreus», иначе называемый «Северный Дедал», в котором лучшие умы Швеции писали о чудесах науки.

После печального и размеренного, как триместр, ужина (варёная капуста и стакан кислого вина) он скомкал салфетку и пошёл в кабинет. Воскресный вечер длился как нурландская осень — неотвратимо и скучно. Вернувшись с прогулки, он с удивлением обнаружил перед крыльцом маленького чёрного пуделя.

— А ведь у меня не было даже собаки, — подумал учёный. — Давай, я буду звать тебя Альберг? Или, лучше тебя звать, скажем, Бимбо? Хочешь, Бимбо, тефтелей? Не упирайся, не упирайся.

Пудель зарычал, но Доктор минералогии силой втащил его в дом и провёл в свой кабинет. Пудель вдруг начал расти, стал размером с крупную собаку, и вот он уже похож на небольшого бегемота.

И, наконец, превратился в маленького толстого человечка, что взвился под потолок, стукнулся головой в оконный переплёт, но будто что-то вспомнив, свалился на пол. Человечек снова взлетел, ударился об дверь и уселся у косяка.

— И вовсе нечего так смотреть! — зло поглядел он на учёного. — Никто тебя не просил рисовать эту пентаграмму на дверях. Мы, самые лучше в мире приведения, можем выходить из дома только тем способом, как в него вошли.

Доктор минералогии понял, что его инженерная жизнь окончилась. Стройное здание практических наук рухнуло, роняя кирпичи и хрустя стёклами.

— Судя по всему, — продолжал человечек, — ты совершенно не рад, что вместо какого-то пуделя ты получил в гости самое настоящее привидение с моторчиком?

— Нет, отчего же, — вежливо сказал доктор минералогии. — Меня всегда интересовали моторчики. Я занимался так же молекулярной теорией, основал кристаллографию, придумал прибор для определения географической долготы по звездам, изобрел слуховой аппарат, тележки для перевозки кораблей посуху… А! Я ещё придумал свинтопрульный летательный аппарат! Так что летающие человечки вполне в сфере моих интересов. И если ты — Икар, то я буду Дедалом — так мне привычнее.

— Ну а я Карлов сын, впрочем, можешь меня звать просто Карлсон, — заявил человечек. — Главное, принеси сюда тефтелей, да побольше. Ибо какой швед не любит тефтелей, и какой швед не угостит ими приведение-видение?

Доктор минералогии позвонил в колокольчик, и печальная фрекен Бок явилась с тефтелями.

Карлсон сел на подоконник, скинув оттуда несколько фолиантов, череп древнего героя Богдомира, и шлем конунга Молдинга.

— Давайте, Карлсон, говорить о тайнах природы… — попросил учёный.

— Да зачем тебе тайны природы? Это вроде твоей паровой машины, в которую — видишь, вот, я чрезвычайно метко попал тефтелькой. В конце концов, сегодня я настоящее мистическое видение, дух крыш и чердаков. Что ты хочешь от жизни, кстати?

Доктор минералогии задумался. Жизнь его была спокойна, но скучна, праведна, но печальна. Его не тянуло к деньгам, а шведские лютеранки отбили в нём тягу ко всем остальным женщинам.

— Если сказать тебе честно, Карлсон, то я хочу славы. Многие годы я занимался науками. Но нет славы у меня, никому не интересна модель свинтопрульного летательного аппарата, а проект пулеметательной машины давно лежит под сукном в военном министерстве. Я хочу настоящей прочной славы, чтобы люди смотрели мне в рот, а моя фамилия попала в энциклопедию.

— Только-то и всего? На крайний случай я могу сам смотреть тебе в рот, — сощурился Карлсон.

— Ты не подходишь.

— Ладно-ладно. Не беда. Охота мне была смотреть тебе в рот, ты и зубным порошком, наверное, не пользуешься.

Давай сделаем так: ты получаешь свою славу, а взамен…

— Взамен я тебя отсюда выпущу.

— Ну ты меня удивил, Малыш! Я для кого стараюсь? Я и вовсе могу не уходить. Твоя паровая машина мне нравится, гадить я буду под столом, а если ты будешь меня плохо кормить, то я примусь пукать. Громко и вонюче. По рукам? Пива, и оформим сделку?

Карлсон поднялся в воздух и повисел перед доктором минералогии, показывая ему зад.

— Значит, речь идёт о душе?

— Зачем о душе? Кому нужна душа? Да ещё и твоя?! В обмен на славу, ты, пожалуй, будешь меня всё время кормить тефтелями. Можно было бы для этого жениться на фрекен Бок, но я не создан для утомительной семейной жизни. Итак, тебе — слава, а мне много-много тефтелей. Каждый день. И каждый следующий день ты должен будешь давать мне в два раза больше. Это ведь немного, ты понимаешь?

— Идея хорошая. Но ты уверен, что мы договорились о нужном количестве тефтелей?

— Ах, да! — встрепенулся Карлсон. — Давай начнём счёт с десяти. Сегодня было десять, завтра будет двадцать, и так далее… Так что предупреди фрекен Бок, сколько мяса ей вешать в лавке у весёлого мясника, голландца Перельмана.

Теперь о деле — ты создашь новую Церковь. Это верное дело, я тебе как лучший в мире сочинитель проектов и курощатель публики говорю — у нас никакого волшебства, одна фантастика. Я хоть не умею писать и считать, но понимаю толк в жизни. Ты из дурацкого Дедала с паровой машиной превратишься в мистического Икара. Летать тебе, кстати, не обязательно — ты будешь день за днём сидеть перед окном, глядеть на мрачное стокгольмское небо и записывать свои видения. Такое видение, как я, ты, правда, должен будешь кормить.

Учёный подошёл к грязному окну — на глаз он оценил перспективу.

— Видишь ли, должен тебя предупредить, — голос доктора минералогии был печален. — Фрекен Бок очень любит готовить, и она опечалится, если ты не будешь есть её тефтели. Если ты станешь кидаться ими, если на тарелке будет что-то оставаться, она станет очень печальна, и ни одна новая Церковь не развеселит её, хотя я знаю, что новые Церкви — дело весёлое.

— В этом ты можешь не сомневаться. Я клянусь, что съем всё, даже, пожалуй… Давай начнём счёт с двадцати, ладно?

— Хорошо, хоть это будет и тяжело. Значит, Церковь? А всё будет нормально? — спросил Доктор минералогии Карлсона. — Могу я надеяться?

— Да — если, конечно, ты не встанешь под пропеллер.

Так всё и произошло. Доктор минералогии Сведенборг через три дня опубликовал трактат «Почитание Бога и любовь Бога», через полгода завершил восьмитомный труд «Небесные тайны», а так же несколько поэм из жизни азиатов в полтавских пустынях разными размерами с рифмами.

Но настоящий успех пришёл к нему после выхода в свет книг «О небе, аде и мире духов» и «Объяснение Апокалипсиса». Сведенборг без труда основал церковь Новейшего Иерусалима, и тысячи адептов ловили каждое его слово.

А Карлсона хватило ненадолго, дело не дошло даже до сорока тефтелей. Поэтому он и не успел надоесть Сведенборгу. Ведь Карлсон не знал, что такое острый соус фрекен Бок.

Извините, если кого обидел.

05 ноября 2004

История про тефтели

Молодой Принц не помнил отца — отец был чем-то наподобие летающего духа или эманации разума. Он погиб на войне, и Принцу казалось, что он видит, как входит русский штык в его тело. А потом русский царь, похожий на корабельную мачту, топорщит усы и топчет тело ногой… Но ужасные подробности сразу же исчезали — пяти дукатов никто бы не дал за эту историю, как он — за Норвегию и Польшу, в которой она произошла.

Дядя Юлиус, впрочем, говорил, что его убили норвежцы, но это дело не меняло — норвежцы, русские… Хоть турки.

Молодому Принцу всё же казалось, что это были азиаты, именно азиаты убили его отца где-то посреди ледяной пустыни с неприятным названием, похожим на имя морской рыбы. Это окрашивало свет с востока кровью, а не Вечным Знанием. И теперь никто не звал его детским прозвищем, не просить же об этом дядю Юлиуса. Да и жену было бессмысленно — отношения были натянуты, красавица с берегов Колхиды, она скучала в столице северной страны. Принц бестолку катал на языке её грузинское имя Офелия.

Два лучших друга — Филе и Руле — отправлены с посланием в Англию, и уже три месяца от них нет вестей.

Оставалось бродить по коридорам дворца в поисках приключений, пока жена хихикала в обществе его младшего брата.

Он вышел на подмостки перед башней. Было пронзительно и душераздирающе. Ветер рвал парик и срывал шляпы с охраны. Пришлось отступить на порог башни — прислоняясь к дверному косяку, он слушал шум грохочущего внизу моря.

Вдруг что-то пролетело мимо него, что-то большее, чем птица сделало круг и повисло перед ним.

Призрак, привидение, сотканное из серой пелены, выглядело диковато, но, в общем, симпатично.

Слова призрака были похожи на прибой — они то стихали, то били в уши. Как это отвратительно, жужжал в ухо призрак, как это чудовищно — мгновение, и твой дядюшка уже спит с твоей матерью. Неношеные башмаки под кроватью, а твой отец убит.

Принц шевелил онемевшими губами в ответ. Так принято в их семье, так надо, так должно — младшему сыну достаётся жена старшего, как достаются ему ношеные мантии и заношенная корона их маленького королевства.

Но призрак не унимался, он жужжал и жужжал — нет, это только половина правды.

Отец был убит, и убит братом. Голос призрака грохотал уже, рассыпаясь брызгами в голове Принца. Твой отец не погиб в битве, в него не целились норвежские стрелки с крепостных стен, не заносили над ним турки своих кривых сабель, и русский царь не ставил на его тело чёрный высокий ботфорт. Призрак снова снижал голос до шепота — на самом деле отца убил дядя Юлиус. Он говорил, что отцу, когда тот заснул на привале, его преступный брат влил в рот фляжку русского хлебного вина, и вот отец скончался в страшных мучениях.

С водкой в ухе и жаждой мести в груди он лежал и требовал отмщения Молодого Принца.

Тем же вечером Принц прокрался в покои отчима. Журчала вода, за бархатной занавеской мылся дядя Юлиус. «Так всегда бывает», подумал Принц с размаху втыкая шпагу в занавесь, «Как беззащитен любой голый персонаж с губкой в руке. Отныне и присно…».

Отомстив, он отправился обедать.

За столом царило молчание. Мать думала о том, где найти нового мужа. Жена пыталась достать ногой ногу младшего брата.

Тефтели были неожиданно большими. Первая показалась ему горькой, но и следующая тефтелька не пошла впрок. Он скользнул вилкой по золотому блюду, выронил её — а внутри живота разливалось странное жжение. Огненный шар поднимался к горлу.

Лица двоились и троились. Над ним склонилось ухмыляющееся лицо младшего брата.

— Это ты, Малыш? — выдохнул Принц.

— Да, милый Боссе, это я. Видишь ли, мы с твоей женой так любим друг друга, что не в силах ждать семейных ритуалов.

Принц слышал всё хуже и хуже, жар сменился холодом, что накрывал, как зимняя волна Балтийского моря.

И тогда, собрав последние силы, он коротко ударил брата отравленной вилкой в сердце.

Извините, если кого обидел.

06 ноября 2004

История про маленького петушка

Карлсон долго жил в одиночестве, и не с кем было ему поговорить по душам. И вот, шесть лет тому назад, ему пришлось сделать вынужденную посадку на чьём-то карнизе. Что-то сломалось в его моторе. Не было с ним ни механика, ни пассажиров, никто не сидел у него на загривке, и он решил, что попробует сам всё починить, хоть это и очень трудно. Он должен был исправить мотор или погибнуть — потому что плохо жить на покатом карнизе. Воды у него едва хватило бы на неделю, а еды не было вовсе. Но понемногу он заснул, держась за стену.

Вообразите же его удивление, когда на рассвете Карлсона разбудил чей-то тоненький голосок. Он сказал:

— Пожалуйста… нарисуй мне петушка!

— А?..

— Нарисуй мне петушка…

Карлсон вскочил, точно надо мною грянул гром. Протёр глаза. Стал осматриваться. И увидел за стеклом Малыша, который серьезно его разглядывал. Когда Карлсону было шесть лет, он нарисовал портрет кролика. Но все взрослые, говорили, что видят на портрете только лису. Приходилось им тоскливо объяснять, что кролик в животе у лисы. Тогда взрослые убедили его, что с такими повадками художник из него выйдет. Тогда он нарисовал печального петушка. Взрослые глумились и над этой картиной, изображавшей петушка, печального и унылого петуха после сношения.

Итак, Карлсон во все глаза смотрел на это необычайное явление. Не забудьте, он еле удерживал равновесие на карнизе. А между тем Малыш опять попросил тихо и очень серьезно:

— Пожалуйста… нарисуй петушка…

Все это было так таинственно и непостижимо, что Карлсон не посмел отказаться. Как ни нелепо это было здесь, на карнизе, на волосок от смерти, но он все-таки достал из кармана лист бумаги и вечное перо. Рисунок вышел точь-в-точь таким, как в детстве.

Карлсон прижал своё творение к стеклу.

Обрадованный Малыш распахнул раму.

Но на беду Карлсона, она открывалась наружу и просто смахнула маленького художника с карниза.

Только рисунок влетел в комнату.

— Не такой уж он печальный… — сказал Малыш, наклонив голову и разглядывая рисунок. — Неказистый петушок… Впрочем… Смотри-ка! Он уснул…

Извините, если кого обидел.

06 ноября 2004

История следующая — "Смок и малыш"

Они понравились друг другу сразу — Кит Карлсон и Малыш Свантесон.

— Добро пожаловать на Аляску, — крикнул Карлсон, и пошёл навстречу будущему напарнику. — Я тебя сразу заприметил. Можешь звать меня Смок, я тут уже изрядно прокоптился.

Они вместе проделали долгий путь до Доусона, основали неподалёку дачный посёлок, повесили несколько индейцев за нарушение правил дорожного движения и вошли в историю Аляски.

После скандала с протухшими яйцами они провели несколько месяцев в обществе друг друга — не было желания общаться с людьми, и главное — денег.

Но вот они накормили собак и двинулись в горы.

Однажды на привале Малыш спросил Карлсона:

— Скажи, Смок, а зачем тебе пропеллер?

Карлсон не знал, как ответить — он и, правда, не знал — зачем. Может быть, пригодится.

На Нежданном озере они сделали сразу несколько заявок. Золота было столько, что они могли бы прожить до весны, каждый вечер играя в «Оленьем Роге» и закатывая обеды у Славовича.

Но золото ещё нужно было доставить в Доусон. На горы пал туман, собаки выбились из сил и умирали по одной. Ещё через несколько дней туман сменился морозом — когда Карлсон вылез из-под одеял, кожа на лице онемела мгновенно.

Малыш вылез вслед за ним и плюнул в воздух. Через секунду раздался звон бьющейся о камни льдинки.

— Сдаюсь, хмыкнул он. — Градусов восемьдесят. Или восемьдесят пять.

— Идти к реке бессмысленно, — хмуро сказал Карлсон. — она встала, и лодка уже вмёрзла в лёд. Но у меня есть план. Собак оставим здесь, всё равно они нам не помощники — пусть позаботятся о себе сами. Скорее всего, они одичают, и у нашего Бимбо отрастут большие белые клыки. А вот ты сядешь мне на спину, снизу мы подвесим золото, и со всей этой дурью я попробую взлететь.

Мы попробуем, только нужно хорошенько наесться тефтелей с беконом.

— Что-что, а это у нас есть — Малыш с тревогой глядел на напарника. — Ещё два фунта бекона и две жестянки бекона.

Они вылетели через час, используя попутный ветер. Карлсон летел над водоразделом Индейской реки и Клондайком. Вокруг вздымались огромные обледенелые громады, лежали снежные равнины, на которых не было следа человека — ни индейца, ни белого.

— Не дави шею, шею не дави, — хрипел Карлсон. Но на четвёртом часу полёта мотор застучал, хрипло чихнул и затих.

— Прости, Малыш, — сурово сказал Карлсон. — Я не снесу двоих. Вас двоих, тебя и наше золото. Ты не представляешь, как мне жаль, чертовски жаль.

И он сбросил руки Малыша с шеи. Щуплое тело перекувырнулось в тумане и беззвучно исчезло среди скал.

Карлсон пролетел ещё несколько метров, и мотор взревел, застучал ровно. Карлсон поправил мешок с золотым песком, и стал набирать высоту.

Карлсон потянулся в кресле. За окнами медленно двигались автомобили — Уолл-стрит заканчивал рабочий день. Рядом стояла секретарша.

— Простите, сэр, — сказала она, заметно волнуясь. — Звонил Свантесон. Он говорит, что вы дружили с его сыном. Может быть, вы не помните, но он продал вам акции Иксигрекзет по девяносто восемь… Если он будет рассчитываться по новой цене, то он пойдёт по миру.

Карлсон задумчиво потрогал кнопку на животе.

— Пусть платит по один восемьдесят пять. Я не снесу двоих.

Извините, если кого обидел.

07 ноября 2004

История про письмо

Малыш, маленький мальчик, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда его семья заснёт, он залез в отцовский кабинет и включил компьютер. Прежде чем первый раз ударить по клавишам, он ещё раз пугливо оглянулся, покосился на портрет Фрейда, висевший на стене и вздохнул. «Милый Карлсон! — писал он. Пушу, вот, тебе письмо. Поздравляю с Рождеством. Самый дорогой ты мне человек. А вчерась мне была выволочка. Отец выволок меня за волосья на двор и отчесал палками от шведской стенки. За то, что я подпирал шведскими же спичками траву на газоне перед домом, но по нечаянности заснул. А на неделе мама велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. А Боссе и Бетан надо мной насмехаются, посылают в на угол за какими-то таблетками и велят красть у родителей водку «Абсолют» из холодильника. Отец бьет меня за это чем попадя. А еды нету никакой, окромя овсянки и консервированных плюшек. А чтоб чаю или щей, то они сами трескают. А спать мне велят в ванной. Милый Карлсон, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда к себе на крышу, нету никакой моей возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно Бога молить, увези меня отсюда, а то помру…»

Малыш покривил рот, потёр своим чёрным кулаком глаза и всхлипнул. «Я буду тебе весь домик пылесосить, — продолжал он, — Богу молиться, а если что, обвяжи меня кожей, надень наручники и секи меня, как Сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради ходячей рекламой попрошусь или в МакДональдсе полы мыть. Стокгольм-то город большой, хоть дома всё господские и лошадей много, и собаки не злые. Карлсон милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было по лестнице на крышу лезть, да чердак заперт.

А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, и похороню в цветочной клумбе».

Малыш судорожно вздохнул и опять уставился на окно.

Он свернул вылезшее на экране окно грамматической проверки, и, подумав немного, он вписал в окошке адрес:

На крышу для Карлсона

Потом почесался, подумал и прибавил: «.se». Довольный тем, что ему не помешали писать, он выключил компьютер и поплёлся к себе в ванную.

Извините, если кого обидел.

07 ноября 2004

История про пса Свантесонов

— Ну и что вы думаете по поводу этого костыля? — спросил Карлсон. — Нет-нет, дело не в глазах на затылке. Я просто разглядываю вас в гинекологическое зеркальце. Поэтому прекрасно видно, что вы размышляете о том, кем мог быть наш забывчивый посетитель.

— Ну… Костыль принадлежит упитанному врачу, старше средних лет и подарен ему благодарными больными при увольнении доктора.

— Браво! Вы превзошли самого себя! Жалко он нас не дождался. Впрочем, вот и он сам — смотрите, кто ломится к нам в дверь с чудовищным волкодавом на ремне. Это он, это он!

Доктор Моргенштерн, и правда, оказался довольно милым человеком, хотя и приверженцем расовой теории. Перед тем, как открыть рот, он измерил череп Карлсона циркулем и сосчитал пропорции на бумажке.

Я же играл с его огромной собакой, которую звали Бимбо. Никогда, никогда, у меня не было собаки — даже когда я служил в армии ветеринаром.

Оказалось, что над родом Свантесонов, одно имя которых лет триста назад заставляло трепетать всю Лапландию, тяготеет проклятие. Один из могущественных магов Свантесонов влюбился в колдунью, стал воином, затем магом, но сердце колдуньи продолжало оставаться ледяным. Наконец, с помощью ворожбы бывший конунг Свантесон растопил лёд, но тут же бежал от безумной косматой старухи. Вслед ему прозвучало проклятие — она предрекла храброму Свантесону и его потомкам служить собачьим кормом.

Так и произошло — маг и волшебник был загрызен собственным псом. За ним отправились его братья, дядья, сыновья и племянники. Так продолжалось без малого триста лет. Когда пса оттащили, семья, ранее многочисленная, изрядно поредела.

— Но сегодня, — заметил доктор Моргенштерн, — паромом из Гельсингфорса пребывает единственный оставшийся в живых потомок древнего рода. Он должен вступить в права наследия после смерти бывшего владельца старинного замка на горе Кнебекайзе. И, сдаётся мне, его жизнь в опасности.

— Ну-с, что вы скажете? — Карлсон набил трубку и пустил струю дыма в потолок. — Впрочем, это неважно. В любом случае вы поедете в Лапландию один. Мне вы будете отправлять подробные отчёты, а я анализировать их у камина.

Так я оказался среди пустынных холмов Норланда, время тянулось медленно, как речь финского наследника. Моргенштерн развивал теорию ледяного неба, мы пили и глядели сквозь бойницы замка на бескрайние пространства поросших мхами болот. Финн пытался рассказывать нам анекдоты, но обычно они заканчивались к утру следующего дня. Поэтому нас будил странный смех наследника, похожий на уханье полярной совы.

Моргенштерн рассказывал о древних капищах, флоре и фауне здешних мест. Он был грустен — трясина засосала его несчастного пёсика. Изредка мы слышали странный плач из башни замка, но не придавали этому значения. Финн говорил, что слышит протяжный собачий вой, но это было так же смешно, как и его рассказ о нашей экономке фрекен Бок. За стаканом абсолютно чистой водки финн утверждал, что она таскается на болота с объедками от ужина. Всё равно — нам было скучно слушать его длинные речи.

Но я исправно описывал всё это в своих отчётах Карлсону.

Такая жизнь в итоге нам опротивела, и, чтобы развлечься, мы решили выйти и прогуляться при луне.

Как только мы приблизились к краю трясины, финн снова попытался что-то рассказать. Тут, не сговариваясь, мы раскачали его за руки и за ноги и кинули в болото.

Он тонул три дня и две ночи, и вконец нам надоел. Когда мы пришли проведать его в последний раз, внезапно ветви вереска раздвинулись, и нашему взору предстал Карлсон с пухлой пачкой моих отчётов в руках. Он поглядел в сторону унылого финна — хотя к тому моменту глядеть было не на что.

— О, пузыри земли, как сказал бы какой-то классик, — Карлсон был весел и остроумен как всегда. — А я ведь знаю всё.

— Откуда? — не смог я сдержать своего волнения.

Тогда Карлсон занял у Моргенштерна две кроны и пять шиллингов на проезд, и, обещая всё объяснить, увёз меня в Стокгольм.

Дома мы сразу же вкололи морфий и я, положив ноги на каминную решётку, смотрел как Карлсон летает по комнате.

— Слушайте, а где же пёс Моргенштерна, милый Бимбо? — спросил он из-под потолка.

— Бимбо больше нет, — печально ответил я. — Я обмазал его фосфором, и бедный Бимбо издох. Не стоило этого делать… Мне пришлось бегать по болотам и выть самому.

Карлсон выпустил клуб дыма и расхохотался.

— Это что! Я две недели притворялся беглым каторжником на этих дурацких болотах. Знаете, всё бы хорошо, но фрекен Бок, принимавшая меня сослепу за своего сына, мазала свои тефтели соусом, похожим на лисий яд. А мне приходилось есть и просить добавки, чтобы она ничего не заподозрила.

— Карлсон, как вы догадались, что мы с Моргенштерном давно хотели убить этого финского недотёпу?

— Это было очень просто: вот смотрите, я беру с полки справочник «Сто самых знамеитых шведских семей»… Так, вот: Свантесон-Моргенштерн, Боссе Иммануил Хосе Кристобаль. Член Королевской медицинской академии, эсквайр, владелец волкодава. Старший брат писателя Свантесона. Это ж ваш брат, элементарно!

А уж о том, что вы сами хотели построить завод по производству собачьего корма, вы твердите второй год. «Всё для собак — Свантесон и Моргенштерн», чем не мотив?

— Как всё просто! — выдохнул я.

— Ну, конечно, если всё объяснить, это кажется простым. Знаете, кстати, что за историю с финном вас могут исключить из клуба детективных писателей? А, может, и похуже, — смеясь, заключил Карлсон. — Но что же я буду делать без своего биографа? Поэтому перевернём этот лист календаря, а если сейчас поторопимся, то услышим Реца в «Гугенотах». Дрянь ужасная, но не сидеть же весь вечер у камина, нарушая канон? А?

Извините, если кого обидел.

07 ноября 2004

История про то, как это делается в Стокгольме

Тем, у кого в душе ещё не настала осень, и у кого ещё не запотели контактные линзы, я расскажу о городе Стокгольме, который по весне покрывается серым туманом, похожим на исподнее торговки сушёной рыбой, о городе, где островерхие крыши колют низкое небо, и где живёт самый обычный фартовый человек Свантесон.

Однажды Свантесон вынул из почтового ящика письмо, похожее на унылый привет шведского райвоенкомата. «Многоуважаемый господин Свантесон!», писал ему неизвестный человек по фамилии Карлсон. — «Будьте настолько любезны положить под бочку с дождевой водой…». Много чего ещё было написано в этом письме, да только главное было сказано в самом начале.

Похожий на очковую змею Свантесон тут же написал ответ: «Милый Карлсон. Если бы ты был идиот, то я бы написал тебе как идиоту. Но я не знаю тебя за такого, и вовсе не уверен что ты существуешь. Ты верно представляешься мальчиком, но мне это надо? Положа руку на сердце, я устал переживать все эти неприятности, отработав всю жизнь как последний стокгольмский биндюжник. И что я имею? Только геморрой, прохудившуюся крышу и какие-то дурацкие письма в почтовом ящике».

На следующий день в дом Свантесона явился сам Карлсон. Это был маленький толстый и самоуверенный человечек, за спиной у которого стоял упитанный громила в котелке. Громилу звали Филле, что для города Стогкольма в общем-то было обычно.

— Где отец, — спросил Карлсон у мальчика, открывшего ему дверь. — В заводе?

— Да, на нашем самом шведском заводе, — испуганно сообщил Малыш, оставшийся один дома.

— Отчего я не нашёл ничего под бочкой с дождевой водой? — спросил Карлсон.

— У нас нет бочки, — угрюмо ответил Малыш.

В этот момент в дверях показался укуренный в дым громила Рулле.

— Прости меня, я опоздал, — закричал он, замахал руками, затопал радостно и пальнул не глядя из шпалера.

Пуля вылетела из ствола как китайская саранча и медленно воткнулась Малышу в живот. Несчастный Малыш умер не сразу, но когда, наконец, из него вытащили двенадцать клистирных трубок и выдернули двенадцать электродов, он превратился в ангела, готового для погребения.

— Господа и дамы! — так начал свою речь Карлсон над могилой Малыша. Эту речь слышали все — и старуха Фрекенбок, и её сестра, хромая Фрида, и дядя Юлик, известный шахермахер.

— Господа и дамы! — сказал Карлсон и подбоченился. — Вы пришли отдать последний долг Малышу, честному и печальному мальчику. Но что видел он в своей унылой жизни, в которой не нашлось места даже собаке? Что светило ему в жизни? Только вдова его старшего брата, похожая на тухлое солнце северных стран. Он ничего не видел. Кроме пары пустяков — никчемный фантазёр, одинокий шалун и печальный врун. За что погиб он? Разумеется, за всех нас. Теперь шведская семья покойного больше не будет наливаться стыдом, как невеста в брачную ночь, в тот печальный момент, когда пожарные с медными головами снимают Малыша с крыши. Теперь старуха Фрекенбок может, наконец, выйти замуж и провести со своим мужем остаток своих небогатых дней, пусть живёт она сто лет — ведь халабуда Малыша освободилась. Папаша Свантесон, я плачу за вашим покойником, как за родным братом, мы могли с ним подружиться, и он так славно бы пролезал в открытые стокгольмские форточки… Но теперь вы получите социальное пособие, и оно зашелестит бумагами и застрекочет радостным стуком кассовой машины… Филле, Рулле, зарывайте!

И земля застучала в холодное дерево как в бубен.

Стоял месяц май, и шведские парни волокли девушек за ограды могил, шлепки и поцелуи раздавались со всех углов кладбища. Некоторым даже доставались две-три девки, а какой-то студентке целых три парня. Но такая уж жизнь в этой Швеции — шумная, словно драка на майдане.

Извините, если кого обидел.

07 ноября 2004

История — ещё одна. "Малыш и Гунилла"

Пир кипит в княжеском замке — выдаёт князь красавицу Гуниллу замуж. Бьют скальды по струнам, терзают уши. Славный конунг по прозвищу Малыш смотрит на Гуниллу, она прячет взор под покрывалом. Не замечает храбрый молодой воин, что смотрят на него с завистью брат Боссе и товарищ по детским играм Кристер.

Нравится им Гунилла, и только хмельной мёд не даёт гостям увидеть взгляды, что бросают мужчины на влюблённую пару.

Но вдруг грохнул гром, сверкнула молния, тьма покрыла любимый Малышом город. Покатились по лестницам ночные горшки и пьяные гости, лопнули бычьи пузыри в окнах.

Миг, и стихло всё. Но нет нигде Гуниллы.

Объявил старый конунг поиски, пообещал нашедшему переиграть свадьбу.

И вот трое выехали из ворот замка — Кристер со своими служанками, Боссе с толпой оруженосцев, и Малыш — один-одинёшенек.

Кристер поехал в одну сторону, Боссе — в другую, а Малыш — никуда не поехал. Малыш сел на камень и задумался.

Он думал долго, и орешник успел прорасти сквозь его пальцы.

За это время Кристер успел вернуться, стащить его меч, и уехать снова. Боссе ограничился тем, что увёл у брата коня.

Очнулся Малыш оттого, что рядом с ним на землю села огромная птица.

— Здравствуй, дикий гусь, — сказал Малыш. — Отнеси меня в Вальгаллу, на небо, где много хлеба, чёрного и белого…

— Я не дикий гусь, я птица Рухх, — отвечала та. — Меня послало сюда провидение, чтобы завязать узлы и сплести нити. Только знай — всё, чего ты хочешь, сбудется, но буквально. Ты найдёшь утерянное, но не будешь рад.

Малыш сел на шею птице, взял в руку, за неимением лучшего, садовые ножницы и полетел вокруг света.

Прошло много дней и ночей, пока Малыш не увидел в воздухе карлика с длинной бородой. Чалма воздушного странника сверкала огнями драгоценных камней. На спине его, словно начищенный щит, сверкал и переливался радужный круг. Малыш понял, что это и есть похититель Гуниллы — великий Карлсон, маг и чародей.

Долго он бился с Карлсоном, пока не обстриг ему всю бороду. А потом спросил его о Гунилле.

— Глупец! — крикнул Карлсон. — Зачем мне, старику, твоя Гунилла. Волею заклинаний я могу всю равнину, что находится под нами, уставит рядами готовых на всё суккубов. А твоя Гунилла никуда не исчезала из замка. До сих пор она моет твоему другу Кристеру ноги, скрываясь среди его служанок. А за то, что ты меня так обкорнал, я предрекаю тебе изгнание.

Но, что сделано, то сделано — стриженого и бритого Карлсона запихнули в котомку, и Малыш повернул домой.

Словно ватное одеяло, наползла на замок тень крыльев птицы Рухх, разбежались придворные и слуги. Дрожа, как два осиновых листа, стояли Боссе и Кристер перед Малышом. За их спинами пряталась полуодетая Гунилла.

— Нужно отрезать Кристеру голову, — сказал славный Боссе. — Надо, впрочем, отрезать её и мне, но я твой брат.

— Мы все будем — братья! — голос Малыша был суров, а рука лежала на рукояти меча. — И он рассказал о проклятии карлика.

Заплакав, все трое поклялись в дружбе страшной клятвой викингов.

— Останешься здесь, брат Боссе? — спросил Малыш.

— Для конунга это слишком мало, а для брата великого Малыша — слишком много, — отвечал тот.

— А ты, брат Кристер?

— Знаешь, брат мой, я давно хотел посвятить себя духовной жизни и нести слово господне в чужих краях.

И братья решили ехать вместе.

И на следующее утро они и Гунилла отправились на поиски новых земель.

Путь их лежал на юг, речная волна билась в щиты, вывешенные за борт.

— Ну, что нам делать с Карлсоном? — спросил угрюмый Боссе.

Кристер заявил:

— Когда мы построим новый город, я посажу его в зверинец. На одной клетке будет написано: «Пардус рычащий», на другой «Вепрь саблезубый», а на третьей — «Карлсон летающий».

— Нет, — возразил Малыш, — у меня другой план. Он наклонился к котомке, вынул оттуда Карлсона и осмотрел. Борода карлика начала отрастать, он злобно хлопал глазами и бормотал древние проклятия.

Малыш затолкал его в бутылку, кинул туда пару тефтелей и опустил горлышко в смолу. Тяжело ухнула стеклянная темница в чёрную воду. На тысячу лет скрылся Карлсон с поверхности земли.

Малыш оглянулся.

Гунилла заплетала косу, Боссе спал, разметавшись на медвежьей шкуре. Кристер жевал кусок солёной оленины, а Малыш сурово глядел на березняк по обоим берегам.

Чужая страна, мягкая и податливая как женщина, лежала перед ними. Надо было готовиться к встрече с ней.

— Знаешь, — наклонился он к Гунилле и заглянул её в глаза. — Давай я буду звать тебя Лыбедь?

Извините, если кого обидел.

08 ноября 2004

История следующая по счёту, которая называется "Зелёные паруса"

В далёком-далёком городе Стокгольме жила себе маленькая девочка, которую звали Сусанна. Наверное, так и прошла бы её жизнь — по-стокгольмски тихо и незаметно. Но однажды, когда она лежала в кроватке и готовилась заснуть, над ней склонились двое.

Она проснулась и заплакала. Тогда неизвестные гости по очереди взяли её на руки и напоили небесным молоком.

Лица их были размыты, слова нечётки но уже тогда она понимала что, происходит нечто важное.

Сусанна почувствовала, как что-то очутилось в её руке. Это был кружок колбасы.

— Плюти-плюти-плют! — сказал один из них. — До свиданья, Гюльфия!

Прошло ещё много лет, пока вдруг, играя во дворе, она не поняла внезапно, кто к ней приходил. Тогда Сусанна покрыла голову чёрным платком и вместе с истинной верой приняла имя Гюльфия.

Сверстники смеялись над ней, но ещё больше они смеялись бы, узнай, что каждое утро она подходит и призывно машет бутербродом с колбасой. Именно там, в небесной синеве скрылись два ангела, что приходили к ней.

Оттуда они и возникнут — на чудесном корабле под зелёными парусами.

Гюльфия знала, что рано или поздно они прилетят, они придут на запах колбасы из заоблачной выси.

Прилетит небесный корабль под зелёными сверкающими парусами и капитан, склонившись через борт, подаст ей руку.

Но однажды она проговорилась об этом подруге, а, как известно, то, что знают двое, знает и нечистое животное свинья. На Гюльфию обрушился новый поток издевательств — её звали не иначе как Ас-хлеб-соль. Но и это прошло.

Прошло много лет. Гюльфия давно работала далеко от дома. Но по прежнему каждое утро она открывала огромное окно на двадцатом этаже, где находился её офис. Она открывала окно, и сев на подоконник призывно махала бутербродом.

И вот в главный день её жизни она услышала жужжание в глубине неба. Там, вдалеке родилась чёрная точка и начала расти. Не один пропеллер, а четыре сверкали в солнечных лучах — как мечи посланцев Всевышнего.

Последнее, что она успела увидеть, улыбаясь и прижав руки к груди, были ласковые глаза маленького человечка. Он протягивал ей руку, приглашая взобраться на борт своей летающей лодки.

08 ноября 2004

История про крышу

«Крыша» — слово в русском языке странное, шелестящее, будто трубочист, скатывающийся по жести к гибельному краю.

В знаменитой истории про профессора, что, приехав в город Берн, не заметил цветок на окне, есть такой эпизод: профессора спрашивают на проваленной явке:

— У вас надёжная крыша?

— А я живу на втором этаже, — ничего не понимая, отвечает тот. И все понимают, что пришёл лох и раскинул уши по ветру. Потому что «крыша» на сленге разведчиков всего мира означает «прикрытие». А теперь это ещё и глухой звук палёных стволов, круглое движение стреляных гильз под ногами и безвозвратные кредиты.

Тот профессор, кстати, выдавал себя за шведа. Беда была в том, что фальшивый швед не умел летать долго. Его единственный полёт был короток — всего несколько этажей. И настала ему крышка.

Зато искусство долгих полётов освоил другой, настоящий швед — в меру упитанный мужчина в полном расцвете жизненных сил. И крыша у настоящего шведа была что надо — прочная, такая, что можно было поставить на ней домик с крылечком и зелёными ставеньками.

Мы были рады Карлсону, между тем это настоящий негодяй, прожорливый врун, вечно лгущий обжора. Персонаж, чья башня сорвана, а крыша давно съехала — типичный трикстер. Часть той силы, что вечно желает зла, но по ошибке делает добро.

Каждый ищет Карлсона по-своему. Один — для того, что бы вместе с ним играть в привидения, сыпать мусор на головы прохожим и дарить ему тефтели. Другой — заготовил кирпич в кармане, чтобы мстить за ворованную пайку, слёзы старух, порезанные простыни и разбитую посуду. Ищет, чтобы истребить хаос. Убить пересмешника.

Вот мы выходим — туда, наверх, двигаемся по гремящим листам жести или по мягкому разогретому битуму. Карлсон там — за трубой или белой стенкой.

Впрочем, Карлсону всё равно, найдут его или нет. Ему прекрасно живется в маленьком домике на крыше, на крыльце которого он курит трубку и смотрит на звёзды.

Как-то раз один трубочист вдруг увидел домик Карлсона. Он очень удивился и сказал самому себе:

— Странно… Домик?.. Не может быть! На крыше стоит маленький домик?.. Как он мог здесь оказаться?

Затем трубочист полез в трубу, забыл про домик и уж никогда больше о нем не вспоминал.

Этому трубочисту повезло больше. Гулко бухая ботинками в жесть, он ушёл от Карлсона живым.

08 ноября 2004

История. Опять про Карлсона. Называется "По грибы"

Два брата как-то пошли за грибами в Сумрачный лес. Они заблудились и увидели большой камень у тропинки. На камне было написано: «Если перейти реку, то вы увидите медведицу и двух медвежат, нужно поймать медвежат, отвести их в город, за это вам дадут царскую корону, потом её отнимут, потом вы будете странствовать по свету, пахать землю и смирять свою гордыню, и, наконец, умрёте знаменитыми».

Один мальчик, именем Боссе, сказал, что ему не очень хочется умирать, и пошёл искать дорогу из леса. Он шёл долго и пришёл к большой избе. В этой избе сидело много детей, и все они писали и читали что-то. Увидев Боссе, они сразу научили его читать Богородицу, но при этом каждое слово говорить не так. Их начальник, высокий бородатый человек, весь в красном, закрыл за мальчиком дверь в эту избу, и с тех пор его никто мальчика Боссе не видел.

А второй мальчик, которого звали Малыш, пошёл за реку, но никаких медведей там не оказалось.

Он долго ходил по Сумрачному лесу, пока, наконец, не увидел странного человечка, который сидел на огромном червивом грибе и курил глиняную трубку.

Человечек спросил Малыша, куда тот хочет пойти.

Малыш сказал, что хочет прожить интересную жизнь и найти двух медвежат.

— А, — так ты читал надпись на камне? — понял человечек. — Не принимай её всерьёз, там опечатка. Но всё равно из леса выбраться надо. Ты куда хочешь пойти?

— Всё равно, — ответил Малыш, который немного испугался.

— Тогда мы можем двигаться в любую сторону, например за зелёной палочкой. Ведь за зелёной палочкой ходят ровно сорок лет. А потом мы просто уже прогуляемся, — обрадовался человечек и нажал кнопку у себя на животе. Такая кнопка часто бывает на животе, и если на неё достаточно долго жать, то она включает специальную машину, которая вертит винт, что располагается на спине у подобных человечков, если, конечно, они хорошо к этому подготовились.

Винт завертелся, и человечек взлетел в воздух, показывая путь.

И Малыш пошёл за летающим человечком.

Они шли очень долго, но Карлсон всё время висел в воздухе рядом, держа в руке зелёную палочку.

Башмаки мальчика развалились, и он пошёл босой. Прошло много лет, и никто бы не узнал прежнего Малыша — он оброс длинной, уже поседевшей бородой. Когда им переставали подавать, Малыш зарабатывал себе на пропитание нелёгким крестьянским трудом.

— Долго ли ещё нам идти? — спрашивал он Карлсона время от времени.

Эта фраза давно потеряла смысл, потому что Карлсон отвечал:

— До самой смерти, Малыш. До самой смерти.

Внезапно кусты расступились, и Малыш увидел ржавые рельсы. Между шпалами проросла трава, идти по ним было неудобно, но Карлсон всё гнал его вперёд.

Наконец, вдали показалась станция.

— Соберись, — прожужжал Карлсон. — Немного осталось.

08 ноября 2004

История про Астапово

Я приехал, наконец, из Астапово — если кого это интересует. Это было довольно тяжёлое путешествие — собственно, именно сегодня с поправкой на девяносто четыре года, умер Лев Толстой. Поэтому рассказывать об этом я ничего не буду.

Лучше запишу какую-нибудь полезную цитату. Например, из Гоголя, который так настойчиво советовал проездиться по России. Очень мне нравилось это слово "проездиться" хливкие шарьки далёкого века — то есть ездить до полного помутнения, растратить все деньки, ночевать в сене и холодных банях. Проездиться.

Так вот, поскольку моё путешествие заставляло меня думать о больших вопросах. Оттого приходится одёргивать себя Гоголем:

Извините, если кого обидел.

20 ноября 2004

История про сны Березина № 133

Сон, тягучий и долгий был посвящён моему приятелю Каганову. Лёня зазвал меня в гости, и главным в этом сне была именно череда перемещений из одного дома в другой, из гостей в гости — состояние сколь интересное, сколь мне и чуждое. Вся моя жизнь говорит: пришёл в гости, так сиди, пока не выгнали. Сиди, грей место, нагрел — не вставай — жизнь угрюма, никто не знает, как она повернётся.

Но тут я обнаружил себя сидящим на полу в чужой кухне.

Спиной я упираюсь в кафельную стену, а справа у меня эмалированный бок газовой плиты. Вокруг происходит смешной необязательный разговор — только я ощущаю себя ludicrously overdressed, будто я пришёл на студенческую вечеринку во фраке — мышиным жеребчиком, пузатым и унылым.

Но тут в квартире, где я нахожусь начинают появляться разные люди — например, через проём двери я вижу, как в прихожей одевается моя давнишняя любовь — девушка, что пишет христианские романы для подростков. На ней, поверх пальто, отчего-то одеты два рюкзака — сзади большой, а спереди — поменьше.

За ней тут же закрывается дверь, так что она не успевает меня заметить.

Появляется другой мой знакомый, лица которого я не вижу, потом — ещё один…

Внезапно, все мы едем в Ленинград. Там я обнаруживаю себя в огромном общежитии. Слово «общежитие» здесь цепляется только за то, что я очень боюсь, как бы меня не поймала охрана.

Внутренность этого здания мне напоминает гостиницу «Россия», что собираются снести вслед за прочими московскими гостиницами. Я иду по широкому коридору и чувствую всё возрастающую неловкость. Вот, думаю я угрюмо, через некоторое время я буду очень печален и уподоблюсь животному.

Плохо, плохо мне, думаю я.

Фрак мой заляпан дорожной грязью и рубашка несвежа. Зачем ты, Каганов, зазвал меня сюда, а?

Извините, если кого обидел.

22 ноября 2004

История про Третьякова. Первая

Я начал по служебной надобности читать книгу Виталия Третьякова.

Книга называется вполне конкретно — "Как стать знаменитым журналистом". Если говорить серьёзно, то название это ключ к самой книге, которая позиционируется как учебник по журналистике — нечто более широкое чем введение в специальность, и несколько более актуальное чем основы специальности.

Третьяков балует читателя диаграммами и картинками похожими на те, что я сам рисовал в школе — пересекающиеся множества А переходит в С, В — не сдобровать…

Но мне было интересно не только это. Например то, как Третьяков рассказывает о том, как сменилась власть в "Независимой газете". А рассказывает он так: "…весной 2000 года на страницах "Независимой" я заявил, что, по моему мнению, все олигополии должны быть разрушены — что олигополия Гусинского, что олигополия Березовского. Это был вызов…

В газете, финансируемой Березовским, я написал, что его медиаимперия, жемчужиной которого было ОРТ, должна быть разрушена. Такое не проходит бесследно, не забывается и не прощается".

"…он предложил мне стать председателем Совета директоров акционерного общества "Редакция "Независимой газеты"" — на срок, который я посчитаю себе возможным. При этом мне полагалось: 300.000 долларов единовременно, ежемесячный оклад в 10.000 долларов, кабинет, секретарь, машина с персональным водителем. Много это или мало, каждый может оценить сам… Я отказался. Главная причина — нежелание участвовать в разрушении своего детища".

Там есть и ещё одна история, которой я сам был свидетелем: "Однажды я снял из книжного приложения к "Независимой газете" статью, которая, на мой взгляд, совершенно откровенно пропагандировала так называемую психоделическую литературу, а проще говоря, литературу, воспевающую потребление наркотиков. Статью за моей спиной пытался поставить в газету один из её сотрудников…

Этот пример прямой редакторской цензуры, кстати, был освещён в некоторых изданиях, "интеллектуально" обслуживающих наркомафию. Я, естественно, был разоблачён в этих изданиях как душитель свободы слова и печати… Скорее всего, как я уже отметил ранее, редактор относился к числу тех, кто "интеллектуально", пусть даже бескорыстно (в смысле отсутствия меркантильного интереса), обслуживает наркобизнес".

Ну, с той, другой стороны, со стороны подчинённых редакторов эта история мне казалась выглядящей иначе.

Извините, если кого обидел.

23 ноября 2004

История про Третьякова. Вторая

Тут ведь вот в чём дело — фраза "как стать знаменитым журналистом" содержит две ловушки: нужно жестко определять, что такое "знаменитость" и что такое "журналист". Потому что точность тут камень преткновения — все СМИ, что я читал, пишут про одну печальную историю: "Принадлежащий компании DHL Boeing 757 совершал перелет из Бахрейна в Брюссель", а Третьяков, довольно вальяжно рассуждая о точности в передаче информации, замечает: "Вспомним трагедию 2002 года с башкирским самолётом "Ту-154", столкнувшимся с американским военно-транспортным самолётом в небе над Германией по вине швейцарских диспетчеров".

Если кто знает, что это был у DHL военно-транспортный самолёт, скажите мне пожалуйста. И я не буду возводить напраслину на лектора.

Извините, если кого обидел.

23 ноября 2004

История про велосипед

Нет, не езда началась, а ёрзание. Надо закрывать сезон, да.

Извините, если кого обидел.

23 ноября 2004

История про Третьякова — третья

Треть книги — собственно статьи Виталия Третьякова, приведённые в качестве иллюстрации того, как надо писать.

В приложении — сборник того, что автор называет максимами. Правда, часть из них кажется благоглупостями. Журналист профессиональный автор фольклора». «Как профессиональный класс журналистика сравнима по влиянию (но иного рода) сравнима с армией, полицией и спецслужбами». «В мире нет ничего идеального, кроме наших собственных идеалов. И свободная журналистика — один из них!».

В одной из своих лекций Третьяков начинает говорить о журналистике как о религии — он подставляет аббревиатуру СМИ в текст энциклопедической статьи «религия» и радуется получившемуся результату. «СМИ конечно же языческая религия, богов здесь множество — целый пантеон» — говорит он. — «Причём это боги четырёх типов.

Во-первых, собственно боги: Иисус, Аллах, Будда Иегова и другие…

Боги второго типа в теократии современных СМИ — это так называемые политические, спортивные звёзды и звёзды массовой культуры…

Третий тип богов — скорее говоря, по греческой иерархии, герои. Это звёзды, но уже самой журналистики, самих СМИ, прежде всего, конечно, телевидения.

Наконец, четвёртый тип — квазигерои. Это созданные медиа, в основном телевидением. Реально не существующие субъекты — герои телесериалов и ток-шоу с подсадными утками или даже живые люди из социальных низов или простых обывателей, избранные телевидением для того, чтобы стать объектами телеэкспериментов типа реальных шоу".

Извините, если кого обидел.

23 ноября 2004

История про Третьякова. Четвёртая

Но интересно другое — Третьяков совершенно справедлив, когда говорит о масс-медиа как о церковном институте в СССР времён перестройки и России начала девяностых. На памяти было то

обстоятельство, как долго держалась словесная пара «перестройка и гласность». Так вот — именно тогда к журналисту было отношение, как к божеству.

А вот теперь — не то. А Третьяков как-то затормозился в том, прошлом времени.

Но всё сложнее — иногда кажется, что Третьяков остался в восьмидесятых-девяностых, когда начался и по инерции длился праздник непослушания. Будто один из Люмьеров читает лекции в Голливуде, будучи

совершенно уверен в том, что он читает актуальный курс кинопроизводства. Во время этого праздника, как во время большой фронтальной пьянки было не принято считать деньги до прихода официанта и озадачиваться, не будет

ли болеть голова на утро. Но праздник, как и всякий праздник закончился.

Звякнули стёкла, откуда-то высунулись свиные рыла и сказали: «Баста, карапузики, кончилися танцы»! И даже не демоническая фигура в сером вышла и сказала, громко и отчётливо:

— Тень, знай своё место!

Это было бы слишком хорошо — пасть жертвой какой-нибудь демонической силы. Оказалось, что всё давно проедено. Или продано всем этим неприятным людям, которые-то и говорят журналистам, что они — тень…

Скажем в той же «Независимой газете» долго были одни из самых низких журналистских зарплат в Москве. Это происходило несмотря на показательные праздники, не говоря уж о знаменитом устричном бале.

Что-то было развитием самой газетной структуры и часто говорили, что газета ориентирована только на читателей в пределах Садового кольца. Не говоря уж про то, что журналисты, ушедшее из «Независимой» отнюдь не только из-за денег сформировали несколько газет — не самых плохих.

Но дело, конечно, не в самой «Независимой газете».

А в том, что случилось с известными журналистами девяностых. Очень многие из них довольно долго поддерживали своей работой какую-нибудь структуру. Потом с ними повторялась история первых чекистов. Сначала они

красуются в своих кожанках на гребне оврага, делая дырки в белогвардейцах, а спустя некоторое время в квартире появляются люди без лиц. И вот, когда их волокут к чёрной «эмке» у подъезда, они несказанно удивляются такому непорядку. И вот получается, что за интересным разговором о технологии журналистского ремесла, забываем о факторе времени.

То есть мы забываем о том, что праздник журналистики кончился.

Наступило похмельное понимание счёта, который нам приносят с завидной регулярностью.

Вот мы тратим деньги сумасшедшего спонсора, и когда он через год произносит «А теперь давайте выйдем на самоокупаемость» кривим губы и закрываем лавочку. А вот мы работаем на государственную власть — какая бы она не была. А

вот мы делаем доходную газету «Три письки и два кроссворда» и плюём на всё.

Путей много — но всего этого нет у Третьякова. Есть совет не брать интервью у человека, к которому вы не испытываете ровный неэмоциональный интерес.

Извините, если кого обидел.

24 ноября 2004

История про сны Березина № 134

Я прихожу в неизвестную мне контору, что находится в несколько обветшавшем конструктивистском доме, пробираюсь мимо столов сотрудников. Внезапно меня хватает за руку женщина.

— Вы помните журнал "Завод"? — спрашивает она. Наяву я не знаю никакого журнала "Завод", но там, во сне я имел к нему определённое отношение. Эта женщина уверяет меня, что работала раньше в журнале "Завод" и написала по моей просьбе статью для "Независимой газеты". Тогда такая статья называлась у сотрудников "Кафедра" — и была целой полосой текста.

Видя, что ей не верят, женщина тут же достаёт со стола номер "Независимой газеты" — я разглядываю его и не верю своим глазам. Газета эта старая, ветхая, напечатана тем шрифтом, которым набирали "Известия В.Ц.И.К." в двадцатые годы. Я всматриваюсь в хрупкий и ломкий лист, и соглашаюсь с женщиной.

Она настаивает, что я ей должен теперь заплатить за работу, потому что гонорар выписан на меня.

Тогда я пытаюсь вычислить, сколько мне нужно отдать денег, и долго вожу по столбцам ручкой, высчитывая количество строк. Получается 560 рублей.

— Но надо вычесть ещё подоходный налог, — замечаю я и явно при этом тяну время.

И делаю правильно, понемногу становится ясно, что текст на этой полосе — злобная кришнаитская агитка, почему-то иллюстрированная увеличенным изображением какой-то персидской миниатюры, огромным и невнятным. Это мой тогдашний сослуживец Ваня Куликов зачем-то напечатал всё это.

Женщина чувствует, что у меня наступил момент истины, и начинает быстро-быстро оправдываться. Я пытаюсь оборвать её, но это решительно невозможно, она настаивает, что это нормальный текст, а вовсе не скрытая реклама.

Тут я понимаю, что она боится, что я сам начну требовать с неё денег.

Есть русский Бог, думаю я, потому что эта кришнаитка куда-то сразу исчезла. Таковы сонные денежные дела этой религии, да.

Извините, если кого обидел.

25 ноября 2004

История про сны Березина № 135

Я — матрос, спасшийся с одного из судов, что шло в караване «PQ-17». При этом я спасся на экспериментальной спасательной торпеде — на самом деле, это не торпеда, а тримаран, на который остальные боялись сесть — все боялись,

что её расстреляют немецкие бомбардировщики. Я всё де рискнул, и понёсся на ней, как на моторной лодке по воде. Отчасти опасение моих товарищей оправдались — я не добрался до берега, а попал в какое-то мультипликационное будущее. Это царство потребления — всё там напоминает Диснейленд, но не для детей, а для вполне половозрелых подростков. Я слоняюсь среди этого малиново-фиолетового роя, как Робинзон Крузо по Острову Дураков.

Понемногу становится очевидно, что на этом Острове, существует ещё опасная и страшная машинная сила, которая заставляет подростков учиться (или делать вид, что они учатся).

В тот момент, когда я разговариваю с двумя голоногими девками в маленьком кафе, все окружающие вдруг начинают озираться, а потом и вовсе разбегаются, опрокинув стулья.

Это по узкой улице едет машина, механическое чудовище, похожее на ломоть слоистого влажного торта — оно проверяет отметки за поведение.

Механические руки ловят зазевавшихся подростков и притискивают к специальной щели в агрегате. Туда нужно сунуть личный жетон, похожий на жетон военнослужащего.

Непонятно, правда, что машина делает с прогульщиками и двоечниками — перетирает в муку для торта или пускает на мыло?

Явно и мне от неё ничего хорошего не светит — у меня по понятным причинам и жетона-то нету. Причём этот ползающий торт — не самый страшный монстр — там, в этом мармеладно-сексуальном Диснейленде есть ещё монстр, похожий на страшный экспериментальный танк «Иосиф Сталин — 7». Чем он занимается, каково его назначение, я и думать не хочу, поэтому просыпаюсь.

25 ноября 2004

История про Гари. (I)

Гари — классический французский писатель, что называется "с биографией". Даже непонятно, как обозначить место его рождения — Российская империя? Польша? Литва?. Превратиться из Романа Касева Роменом Гари, стать военным лётчиком и драться с немцами, быть дипломатом, провести в жизнь одну из самых известных литературных мистификаций и закатать себе пулю в лоб на шестьдесят шестом году жизни. Тут биография является как бы подпоркой к тексту. Впрочем, я довольно спокойно относился к книгам Гари и к текстам Ажара — с уважением, но без экзальтированного восторга.

Сейчас издан первый роман Гари — "Европейское воспитание" — это хороший повод к разговору не только о самом писателе, сколько о феномене этого романа и времени Собственно, «Европейское воспитание» было написано во время войны, когда Гари был тем самым, ещё никому не известным офицером. И потом, в "Vie et mort d'Emil Ajar" он сам так написал об этом: "Теперь надо сделать попытку объясниться всерьез. Мне надоело быть только самим собой. Мне надоел образ Ромена Гари, который мне навязали раз и навсегда тридцать лет назад, когда "Европейское воспитание" принесло неожиданную славу молодому летчику и Сартр написал в "Тан модерн": "Надо подождать несколько лет, прежде чем окончательно признать "Европейское воспитание" лучшим романом о Сопротивлении…" Тридцать лет! Мне сделали лицо". Возможно, я сам бессознательно пошел на это. Так казалось проще: образ был готов, оставалось только в него войти. Это избавляло меня от необходимости раскрываться перед публикой.

Так началась популярность того писателя, которого мы знаем как Гари, Ажара он сделал сам. Слова Сартра о "лучшем романе про Сопротивление" — существенная заявка, потому что других просто не было.

Так вот в "Европейском воспитании" дело происходит в лесах под Вильно, потому что автор оттуда родом, он описывает польских партизан, потому что не очень хорошо знает никаких — не польских, ни французских, ни русских.

Причём это даже не "аковцы" из Армии Крайовой, а абстрактные партизаны, такие, какими они представляются интеллектуалу

Всё в "Европейском воспитании построено на ньюансах — в каждой фразе чувствуется нарождающая экзистенция. То есть это брага, из которой потом будут гнать спирт настоящего сартровского экзистенциализма. Пока партизаны думают о вечном, сочиняют стихи и книги, а так же пытаются осмыслить свою героическую борьбу.

Одного из них в итоге прорывает: «Но, в конечном счёте, это хвалёное европейское воспитание учит нас только тому, как найти в себе мужество и веские, неопровержимые доводы, чтобы убить человека, который ничего тебе не сделал». Но в итоге партизаны возвращаются к сочинению нравоучительных пьес и расходятся по землянкам.

Сейчас я пойду на кухню, чтобы выпить чего-нибудь, а потом вернусь к этому рассказу.

25 ноября 2004

История про Гари. (II)

В «Европейском воспитании» есть ещё один момент — отношение автора к русским. Россия отдельная, мифологизированная сила. Тут есть ещё одна особенность — Ромен Гари мог позволить себе взлетать с английского берега Канала. Никаких биографических препон к этому у него не было. А ведь некоторые лётчики «Нормандии-Неман» такого выбора не имели — они уже дрались со своими бывшими союзниками в 1941 году, когда англичане начали лупить колониальные силы вишистской Франции. Какой уж тут выбор? Тем более, Гари ничуть не врёт в отношении того, что такое было слово «Сталинград» для человека европейского воспитания в 1942 году. Такое впечатление, что каждый делавший выбор тогда приникал ухом к земле — как там, что Саурон с Гендальфом? И из Европы казалось, что эта битва скорее мистическая, чем реальное. Добро со Злом сошлись у реки, которая была символом России, у города с именем, что было символом СССР. Поэтому во всяком уважающем себя французском городе есть rue de Stalingrad.

Отвлекаясь от темы, заметить сказать, что военная история Франции XX века сильно прихотлива. с Первой мировой войны Франция не выиграла сама ни одной войны.

Я как-то ходил по военному музею в Париже, ходил я по наполеоновским залам, мимо орлов и ружей, киверов и шашек, сохранённых в память того, как наши предки исправно мудохали друг друга. Итак, всё время и почти во всех войнах французская армия (не отдельные французы) получали на орехи. И не с 1871, и не с кампании 1812.

При том нация чрезвычайно гордится этой армией. У нас всё по-другому. Как только наступает година народной войны, как нам наваляют, так начинают звать:

— Э-ээ, братья и сёстры, э, сучий потрох, дворянское племя, э-ээ, мужики безлошадные — пора!.. И ложатся тогда скорбно университетские профессора под танковые гусеницы, и травятся вчерашние гимназисты газами, и скидает с телег своё барахло Наташа Ростова. В общем, и мёртвые в крестах и нашивках тоже — потому как беда.

А у французов, которым после поражений помогает всё мировое сообщество — иначе. Бревно каждый раз перетягивают — как на субботнике. И вот, когда бревно перетащено, и все сидят, устало перекуривая, тогда всякий раз участников незаметно становится гораздо больше.

И выступает гордо в итоге Франция всякий раз вместе с равноправным сообществом победителей. Радость и гордость переполняют всех.

А нам гордиться нечем. Скулы от этого сводит.

Создаётся впечатление, что правильная нация распоряжается своими гражданами, как рачительный крестьянин сыновьями — одного на службу герцогу-поработителю, среднего — в борозду, дом держать, а меньшому лук со стрелами — и в лес.

Мне важно не обидеть никого из франкофонов и франкофилов. В наше время нельзя, конечно, говорить о нации вообще. Вообще ничего не бывает. Руин в стране нет, французы резво ловят сбитых английских лётчиков, заводы работают на Германию, де Голля поддерживает только 13 полубригада иностранного легиона, состоящая из 600 испанских добровольцев, а в «моторизованной колонне» Леклерка образца 1941 года только два бронеавтомобиля.

И вдруг — бац! — в Сопротивлении числится 300.000 человек, французы радостно бреют наголо своих соотечественниц, имевших неосторожность переспать с немцами, и водят их по улицам городов. У Франции — оккупационная зона и сектор в Берлине. Она — держава-освободительница.

Да и хер бы с ним, не жалко. Никто не хочет очернить французов, нужно только разобраться с тем обывательским впечатлением, которое иногда оставляет история XX века. И отчасти можно разобраться с этой психологией с помощью романа «Европейское воспитание».

25 ноября 2004

История про Гари. (III)

Так вот, разбираться с этим начал ещё Сартр. И вдруг оказалось, что прелюдией к его известной пьесе про маки служит текст Гари. У Гари поляки-партизаны говорят с богатым поляком. И он объясняет:

Дальше начинается сказка про белого бычка:

И никто не выходит победителем — такая вот экзистенция.

Гари поступил очень правильно, подвесив этот вопрос в воздухе — он решён до конца каждым из персонажей, но не решён до конца в книге. Ну, как и в жизни, собственно.

Сейчас я схожу в лабаз и продолжу.

25 ноября 2004

История про Гари и Пастернака (вставная новелла)

В начале 1942 года Борис Пастернак решил написать пьесу про войну. Собственно, 20 февраля он даже заключил договор с театром «Красный факел» в Новосибирске. Здесь и далее, я буду пересказывать незаконченную пьесу «Этот свет» по книге Юрия Щеглова «Еврейский камень или собачья жизнь Эренбурга» — потому что ни в каком другом месте я этого текста не нашёл.

Сюжет в пьесе был такой: поволжская немка Груня Фридрих должна повторить подвиг Зои Космодемьянской. Перед этим, она, правда, спасает мёрзлого немецкого офицера:

«Груня Фридрих. Снег в лесу. Утренний не успел стаять. Я шла лесом, вдруг он поднял руки. Я до смерти перепугалась. Ведь я проспала вашу перестрелку тогда. Это первый, какого я вижу. Он ледал у дороги, встал бросил оружье и поднял руки. Я не виновата. Я пошла в сторону, а он потянулся за мной, как дворняжка. Что с ним делать? ты его отправишь в штаб?».

Это «бросил оружье» совершенно замечательно, как и все реплики персонажей:

«Дудоров. Не мешай. Я думаю.

Груня Фридрих. Ну и что же с ним делать?

Дудоров. Пока только одно хорошее. А если этого не хватит, то тогда высшая сила управится с ним и с нами по-своему. Он останется у нас. На время его надо спрятать».

Дело, конечно, в том что Пастернак всё-иаки был небожителем, что происходит на войне представлял себе плохо, а уж что такое Вторая мировая война и вовсе тогда не представлял. Об этом говорил и финал романа «Доктор Живаго».

Никто из-за этого не будет к нему хуже относится — тем более, что он скоро понял, что материал сопротивляется, никакой пьесы не будет, и забросил это дело.

Но через три года Ромен Гари пишет примерно так же. У него к партизаны тоже сочиняют пьесу «На подступах к Сталинграду», где над рекой Волгой появляются два столетних ворона. Одного зовут Акакий Акакиевич, а другого — Илья Осипович. Они беседуют о Мироздании, разглядывая немецкие трупы, плывущие по великой русской реке. К ним присоединяется и Карл Карлович — только что из Берлина. Все вместе они обращаются к Волге:

— Мать рек русских, не поймала ли ты чего интересненького? — каркают они своими заискивающими голосами. — Я узнала его! — это Мишка Бубён из Казани. Я помню его: он всё время сидел на берегу и плевал в воду… — Мы знаем, мы знаем его! — тут же восклицают вороны. — Он разорял наши гнёзда и воровал наших птенцов… Славный, славный парнишка, симпатяга!.. — Вон отсюда, стервятники! — кричит Волга и покрывается пеной от злости. — Разве вы не видите, что это русский солдат?..Мать рек русских отвечает им на богатом и звучном русском языке таким страшным ругательством, что приятелит в ужасе переглядываются и улетают в лес… — Ничего страшного, — лепечет Илья Осипович, встряхивая взъерошенными перьями, — я и не думал, что матушка Волга умеет так выражаться!..

Ну, как говорил один знаменитый русский писатель, «запел даже какой-то минерал». Не хватает только Торговки Разных Фруктов.

Только глумиться над творением Ромена Гари не надо — потому что писалось всё это совершенно искренне.

25 ноября 2004

История про Гари — не помню какого номера

Литература 1945 года ещё не осознала, в каком мире она теперь существует. Десятки писателей пытались описать произошедшее, используя старые инструменты. Это всё похоже на то, как диплодок с откушенной головой продолжаем двигаться, а его спинной мозг понемногу начинает понимать, что произошло что-то неординарное.

Уже случился Освенцим, но Европа будет несколько лет осознавать это обстоятельство. Это событие как-то плохо умещается в головы и книги.

Литература «после Освенцима» ещё не создана.

«Европейское воспитание», пожалуй, последний роман пытающийся описать произошедшее языком прошлого. Желающий донести до читателя одно, а, вместе с тем, говорящий о многом другом.

Тем и интересен.

25 ноября 2004

История про сны Березина № 136

Я лечу на охоту — видимо, куда-то в Сибирь.

Причём прямо в салоне самолёта ломаю стволы двустволке, загоняю в них красные пластиковые патроны.

Там меня хотят женить. Невеста похожа на кубышку — плотна и низка ростом, видимо хозяйственна.

Она не рвётся замуж, но, с другой стороны, относится к браку как необременительному хозяйственному действию — чему-то вроде мытья посуды.

Тоскливый липки морок охватывает меня, потому что я сижу в тоскливых и унылых квартирах — пятиэтажка, ковёр и чахлая стенка с дефицитным чешским хрусталём, привет прошлой эпохи. Живут эти люди скудно, и бог весть, зачем я им сдался, городской нахлебник.

Но тут же начинается наводнение. Нужно спасать скотину которой кормятся эти люди, плыть куда-то на широких баржах, похожих на армейские.

Жена моя куда-то подевалась, но это мне уже не важно. Я понимаю, что меня приняли в семью. Мои туповатые но хозяйственные родственники хлопают меня по плечу, мычит спасённая корова.

Мутна вода за гофрированным бортом баржи. «Вот и славно», — думаю я, слушая тарахтение мотора. — «Бросался на меня век-волкодав, но скрылся я от него среди сибирской воды».

25 ноября 2004

История про сны Березина № 138

А вот сон, приснившийся мне в гибельном для русской литературы месте — в Астапово, на кривом гостиничном тюфяке.

Это сон про чашу Вельзевула. Действие сна происходит во Франции, накануне великой революции. Некто, не француз, а, скорее. Русский, похожий на молодого графа Строганоff случайно покупает в лавке старьёвщика чашу Вельзевула — это прямой антипод чаши Святого Грааля. Внешне эта чаша похожа на ночной горшок с очень толстыми стенками, сделанный из оникса.

Во сне мне очень хорошо известно, что это за камень, но сейчас я начинаю в этом сомневаться.

Вельзевул ищет эту чашу, но её особенность заключается в том, что её нельзя украсть, а можно только купить или подарить. И вот он преследует русского графа, является к нему под разными обличьями.

Гражданин Очер, в которого давно превратился молодой русский граф, всё отказывается передать кому- либо чашу. Тогда Вельзевул предсказывает ему будущее — то есть, посланец инфернума, щёлкнув пальцами вызывает видение этой чаши, в которой на медленном огне варится голова сына Очера-Строганоff’а.

Тот немало поражается страшной картине — но стоит на своём.

Последний раз я вижу молодого французского революционера в странном тёмном помещении, похожем на склеп — там он с оттягу лупит чашей по изразцам на стенах. Важно, что изразцы изображают египетских богов — и вот чаша с размаху бьёт об стену, Гор отваливается и летит вниз, Озирис дробится на части…

Видно, что род на русском графе прервётся, сыну оторвёт голову ядром, и жница роковая, окровавленная, слепая, в огне в дыму — жизнь предрешена, а мне — гулять вокруг Строгановской дачи на высоком берегу Яузы.

Но что будет с чашей — совершенно не ясно.

Вот какие графские дела снятся в городе Лев Толстой, что раньше назывался запросто «станция Астапово Рязанско-Уральской железной дороги».

Извините, если кого обидел.

27 ноября 2004

История про сны Березина (пропущенная, вставлена по просьбам трудящихся)

Я спускаюсь по лестнице собственного дома и обнаруживаю внизу столовую. То есть, на первом этаже у меня расположилась большая советская столовая. С железноногими столиками и огромным окном раздачи.

Рядом толпятся люди, и вдруг бросаются ко мне.

Немолодая интересная женщина обращается ко мне с просьбой принять участи в конкурсе кулинаров.

— Нет, нет, — говорит она. — Вы просто будете у нас независимым судьёй.

Оказывается, там соревнуются в изысках профессии ученики кулинарного техникума.

Кроме меня, ещё два случайных человека садятся за маленький столик и вслед за приборами, нам подают соревновательную еду.

Сначала нам приносят очень странное блюдо — тип фрикаделек — маленькие котлеты, специально обжаренные для подачи вместе с супом.

Потом появляется многослойная лазанья со специальным соусом — в этот момент, приносящие пищу не справляются с подносом и бьют чудесное блюдо — специально придуманное для подачи этой квази-лазании. Всем этого ужасно жалко.

Но с оценками не ладится. Две женщины, такие же как и я случайные судьи, никак не могут сформулировать своё впечатление. Я разграфляю бумагу, мы начинаем ставить в этой таблице какие-то плюсы, минусы и комментарии.

Сперва нам приходится отсеять много действительно дурно приготовленного — но в конце остаются два действительно сильных претендента. Это очень красивая девушка, и туповатый молодой человек.

Девушка не только красива, но и добра (что она приготовила — совершенно непонятно, но это еда домашней радости и человеколюбивого застолья), а вот второй — самый интересный. Этот молодой человек, почти мальчик — какой-то Парфюмер от кулинарии.

Ужасом и безумием веет от его ученической работы, и я судорожно сжимаю вилку…

Непонятно, что там было дальше.

Извините, если кого обидел.

28 ноября 2004

История про сны Березина № 139-140

Я путешествую в странной компании — вместе с моим приятелем Кагановым, архитектором Балдиным, краеведом Рахматуллиным и ещё несколькими людьми по центральной России.

Вот мы достигаем уездного городка со следами былого величия — там мы осматриваем огромный графский дом. В этом доме нас сразу же встречает огромная зала. Величиной с футбольное поле, с сохранившимся или отреставрированным зеркалом жёлтого паркета. Но, пройдя её насквозь, мы лезем на крышу — сначала по мраморным ступеням, потом деревянным лестницам. Потом открывая потайные люки в стенах, наконец по узкому тайному ходу.

На крыше мы зачем-то оставляем наши рюкзаки. Теперь надо осмотреть церковь — и вот мы отправляемся на окраину городка. Там, рядом с бензоколонкой, находится действительно странная церковь — будто одни купола стоят на земле.

Тут Балдин начинает меня спрашивать, вижу ли я в этой церкви бразильский меридиан. Я взрываюсь.

— Какой, бля? Бразильский меридиан! Нирмеер хуев! Чушь это вы всё городите!..

— А ты?! — набычиваются мои спутники.

— А я — как Тынянов, — отвечаю я. — Начинаю там, где кончается документ.

Они, пристыжённые, замолкают.

В этот момент мы обнаруживаем, что автобус ходит из этого городка раз в неделю. Или раз в год. И вот, скоро должен отправится — поэтому мы бежим обратно за вещами. Отчего-то наши пожитки не увязаны, мы пакуем их в суматохе, набиваем рюкзаки, выбегаем из графского дома и останавливаемся напротив — ждать автобус.

Я смотрю на крышу этого дома и вижу, что у нас остался там один баул — значит, надо бежать обратно. Я бегу вместе с Кагановым, который исчезает куда-то по дороге. Но теперь весь огромный зал заполнен людьми — там идёт детский концерт.

Поэтому я начинаю метаться между лестницами.

На одной из них сидит пожилой мужчина в чёрном костюме — это директор музея. Он хватает меня за локоть и спрашивает, как мне реставрация. Я выдерживаю долгий разговор с директором, пританцовывая на месте и, наконец, вырываюсь.

Собираться приходится долго…

В этом месте сон обрывается.

Извините, если кого обидел.

29 ноября 2004

История про Карлсона — московская художественная

Малыш. Молодой человек неопределённой наружности.

Гунилла. Подающая надежды девушка.

Дядя Юлиус. Стареющий ловелас, рассказывает сальные анекдоты, и постоянно намекающий на связь с фрекен Бок.

Госпожа Бок, по мужу Свантесон, актриса.

Кристер, повар.

Филе Руллев, вор.

Бентан, его жена.

Боссе, её любовник.

Гостиная в доме Свантесонов. Все сидят вокруг фрекен Бок, дядя Юлиус беседует с Гуниллой.

Юлиус.(громко) А всё-таки Вазистанский сад теперь мой! Хо-хо! Понастрою дач, сдам в аренду.

Боссе. (про себя) Вот ведь выжига, от борта в угол, жёлтого в середину!

Фрекен Бок. Юлиус, а ты не ходил сегодня на плотину смотреть на бутылочное стекло?

Кристер. И верно, Юлиус. вам нужно сходить на плотину. Вы уже три дня не разглядывали бутылочного стекла. Это может сильно повредить вам.

Юлиус. Ах, оставьте. Там давно сидит в засаде ваш Малыш с ружьём. Или вовсе пьёт вино с Карлсоном.

Госпожа Бок. Меня тревожат эти отношения, как измельчал Малыш рядом с этим Карлсоном, как он выдохся и постарел! И вот все здесь, а он сидит там на плотине. Нет, не могу, не могу!

Гунилла. Нам нужно уговориться. У вас — хозяйство, у меня — духовность. И если я говорю что-то насчёт этого духовного… то есть, воздушного хулигана, то я знаю, что говорю… И чтоб завтра же не было здесь этого мерзавца, этого хулигана с моторчиком! Не сметь мне прекословить, не сметь! (стучит ногой). Да! Да! (опомнившись): Право, если мы не договоримся, я сама ему в тефтели крысиного яда подмешаю!

Входит Малыш, таща на плече мёртвого Карлсона, подходит к Гунилле.

Малыш. Кладу у ваших ног.

Кладёт перед ней убитого Карлсона.

Гунилла. Что это значит?

Малыш. Я отдаю вам самое дорогое, что есть у меня.

Гунилла. Это какой-то символ… (Трогает Карлсона ногой).

Нет, не понимаю, я, видимо, слишком проста, чтобы понимать вас.

Малыш. Уедемте в Москву! Там небо в алмазах! Верьте мне, честное слово! Я ведь писателем буду — как барон Брамбеус.

Гунилла. В Москву? В Москву?! (Плачет).

Юлиус. Точно-Точно! Правда-Правда! Лучше остановитесь в «Весёлой девице». И сразу дайте мне знать! Молчановка! Дом Грохольского!

Гунилла. Да и то верно. Поступлю на сцену, начну новую жизнь.

Гунилла и Юлиус уходят вместе. Малыш стоит посреди сцены, качаясь. Потом тоже уходит. Через некоторое время за сценой слышатся несколько отрывистых выстрелов. Вбегает Кристер.

Кристер (взволнованно). Малыш стрелялся!.. Но не попал! Не попал!

Извините, если кого обидел.

30 ноября 2004

История про тесты и сказки — заразил dp

Прослышал warhamster об уме, хитрости и находчивости berezin, главного советника opossum, и решил проверить, насколько справедлива эта молва. Послал он opossum письмо на пальмовых листьях с такой просьбой:

"В знак своей дружбы пришлите мне кувшинную тыкву, движущуюся траву и глубокий колодец".

opossum показал это послание своему главному советнику berezin и спросил:

— Где нам взять кувшинную тыкву и движущуюся траву? И как послать ему колодец?

— Постараемся выполнить просьбу warhamster, ответил berezin. Он приказал вырастить тыкву в большом кувшине с водой, велел нагрузить повозку землей и засеять эту землю травой, затем написал письмо warhamster:

"Наши колодцы не годятся для вашей страны. Пришлите нам свой колодец, а мы пошлем вам точно такой же!"

Получив кувшин с тыквой и телегу с травой и прочитав письмо berezin, warhamster сказал, восхищенный умом главного советника

opossum:

— Страна, которой управляет столь мудрый berezin, — непобедима.

Извините, если кого обидел.

30 ноября 2004

История про братьев Свантесонов

Тот мой герой, о котором я собираюсь рассказать, был третьим сыном в семье Карла Ивановича Свантесона — обрусевшего не то шведа, не то датчанина.

Помещиком он был никаким, то есть самым маленьким и ничтожным, нигде не служил, и слыл больше за городского шута, причем шута неразборчивого, отвратительного и не знающего грани, которую в шутках переходить не стоит. Овдовев, он ввёл в доме вывезенные из Швеции привычки и превратил его в вертеп.

Глухонемой сторож Герасим только мычал, когда дом наводняли очередные профурсетки вкупе с монтаньярами. Но именно Герасим во ту пору ходил за детьми Карла Ивановича.

Трое детей, не в пример отцу, хоть и росли без надзора, выросли крепкими, сильными юношами.

Старший, Борис, или как звал его отец — Боссе, был человеком вспыльчивым, учение не шло ему в прок, но в остальном он был то, что мы называем добрый малый. Вспыльчивость, как говорится, не выносилась из избы. В городе, однако, знали, что отец и сын чуть не дерутся из-за мелкой наследной монеты — того приданого покойной супруги, которое растворилось неведомым образом.

Но речь моя шла именно о третьем сыне, которого мы вслед их семейной традиции будем называть Малышом.

Малыш был мальчиком кротким и непрактичным. В детских играх именно ему доставались тумаки и обиды, часто он недосчитывался карманных денег, а то его товарищи рвали портьеры в доме и делали чучела из простыней Карла Ивановича. Поэтому ему приходилось много терпеть — и уже от родного отца.

В бестолковом доме Карла Ивановича был ещё один обитатель — суетливый и быстрый слуга Карлсон. Будто муха летал по дому этот Карлсон, и иногда казалось, что сзади приделан к нему какой-то пропеллер для пущей быстроты. Он чинил отопление, носил с базара картошку и лук и даже кормил волка, зачем-то купленного у директора передвижного зверинца.

Ходила молва, что это вовсе не швед, или там датчанин, а ребёнок, родившийся у городской дурочки Акулины от самого Карла Ивановича. Впрочем, Карл Иванович всё отрицал, но взял в свой дом ребёнка, воспитал и даже, как говорила всё та же молва, придумал ему фамилию Карлсон.

И вот однажды утром Карла Ивановича нашли в доме, с головой, лежащей на книге. Страницы были полны популярных объяснений по поводу пестиков и тычинок, а рядом с телом лежал окровавленный пестик, тычинок поблизости не наблюдалось — разве голова несчастного Карла Ивановича превратилась в огромную тычинку.

Боссе был немедленно взят под стражу — ему припомнили и крики, и ссоры с отцом, и наследство. Да и больно ловко это всё выходило — он и убил-с, как уверял нас присяжный поверенный Владимир Ильич. Только один Малыш был уверен в невиновности своего брата.

Накануне суда, вернее, в ночь перед судом к Малышу явился Карлсон. С заговорщицким видом он долго ходил вокруг и около стола, и, наконец, признался, что ему начали являться видения.

— Что за видения? — горячо интересовался Малыш.

— А вот какие видения-с. Ко мне пришёл этот странный человек, — сбивчиво говорил Карлсон. — Но я расскажу вам-с всё по порядку-с.

И Карлсон начал рассказывать, да столь прихотливо, столь затейливо, что Малыш не разу не прервал его, хотя и засыпал несколько раз.

— Итак, этот мальчик, нестареющий мальчик начал являться ко мне, но ведь поговорить с умным человеком завсегда приятно-с… Это, конечно, не то сошествие, которого так боится всякий человек, но этот особый летающий мальчик стал являться ко мне как священник перед казнью. Мальчик этот довольно известен, и зовут его Петя. Этот Петя всегда что-то вроде пророка или старца, учит жизни, борется с пороком и заметьте-с, ничуть при этом не стареет.

— Явившийся ко мне летающий маленький Петя, — продолжал свой рассказ Карлсон, — мешал мне, мешал ужасно-с. Приходя снова и снова, этот кровожадный мальчик множился в моих глазах… Сегодня он стал упрекать меня в смерти отца, а я ведь всего лишь отомстил ему за детскую слезинку Боссе, которую пре хорошо запомнил. Он ведь сам мне говорил — про слёзки-с. Но летающий мальчик Петя говорил, что я только разрушил сказку. Я рассмеялся ему в лицо и отвечал, сделал хорошее и доброе дело, а самые лучшие детские сказки лживы. Именно разочарование и боль от этой лжи, (и чем эта ложь сильнее, тем лучше) — помогают подготовиться ко взрослой жизни.

Наконец, я запер его в тайной комнате, наедине с философским камнем, а потом позвал ручного волка. Волк вошёл к Пете, и моё сердце успокоилось.

Малыш не поверил Карлсону. Вернее, он не мог понять, что в рассказе Карлсона правда, а что — нет. На всякий случай он дал Карлсону немного денег, чтобы тот пошёл завтра в суд, взял вину на себя и отправился на каторгу. Малыш знал, что так всегда делают.

Наутро Герасим прибежал с вестью о том, что Карлсон кинулся в реку. Тело искали, но не нашли. Некоторые обыватели, правда, утверждали, что Карлсон, когда бежал к обрыву, был похож на свинью, в которую вошёл бес. Он хрюкал и гоготал, но, упавши вниз, выровнял полёт и у самой воды и полетел прочь. Скоро он скрылся из виду.

Так или иначе, Боссе остался единственным обвиняемым. И как пошёл говорить прокурор — и всё выходило: виновен и виновен. Оттого, дескать, что больше некому. Прокурор в конце стал говорить страшное, что убийцу нужно приговорить к высшей мере по уголовному уложению, то есть сузить.

Публика заахала, но Малыш, который долго слушал эту речь, проникся её пафосом. Немного поколебавшись, он решил, что на самом деле неважно, кто именно убил Карла Ивановича.

Главное, что дело сделано. Хорошее, правильное дело, и теперь он, Малыш, должен быть таким же умненьким, таким же смелым и милым как Карлсон. И вечная память мёртвому мальчику! — с чувством прибавил он вслух.

И все подхватили его восклицание, каждый разумея что-то своё, и думая о разных мальчиках.

Извините, если кого обидел.

01 декабря 2004

История про любовь Карлсона

Карлсон летел над городом Метрополитенском. Издали он был похож на спутник-шпион — с прижатыми к корпусу руками, лицом, закрытым маской и вспыхивающим изредка в свете фонарей кругом пропеллера. Только одна золочёная буква «К» горела у него на груди, как знаменитая надпись на стене перед пирующими в погребе Ауэрбаха бездельниками.

Однако странное движение привлекло внимание Карлсона — кто-то сидел на шпиле кафедрального собора. Карлсон снизился и увидел, как некто, затянутый в чёрную кожу, с загадочным шариком во рту пилит крест на соборе. Кожаный человек, орудуя пилкой для ногтей, почти достиг желаемого — крест держался на честном слове. В этот момент Карлсон схватил кожаного за руку. Это был его город, его район, это был тот базар, за который отвечал Карлсон перед мирозданием.

Но тут же летающий герой получил удар зонтиком в лицо. Еле увернувшись, он атаковал — завязалась борьба не на жизнь, а за честь. Вдруг Карлсон сорвал с головы кожаного человека его маску. Перед ним была девушка несказанной красоты, очень похожая на совратившую его в детстве няню.

— Как тебя зовут, — хрипло крикнул он, переводя дыхание. — Откуда ты, прелестное дитя?

— Зови меня Мэри.

Они стояли над городом, не размыкая смертельных объятий.

— А зачем тебе крест? — прервал он затянувшееся молчание.

— Люблю всё блестящее… — ответила она и потупилась.

И вот, добравшись до замка Карлсона, они шли по гулкой анфиладе комнат — мимо гобеленов ручной работы и животных, изображённых на китайских вазах кистью неизвестного маляра.

— А кто это стучит? — спросила внезапно Мэри.

Действительно, вдали раздавался стук топора.

— А! — Карлсон рассмеялся — Это мой хороший друг, младший приятель, товарищ Малыш. Он чинит мотоциклы у меня. Если он починит шестьсот шестьдесят шесть мотоциклов, то может отбросить коньки и конечность в придачу.

Над городом шёл вечный дождь, молнии били там и тут, электризуя влажный и душный воздух Метрополитенска.

Но этого не замечали Мэри и Карлсон.

Простыни были смяты и влажны. Штаны Карлсон повесил на люстру, и пропеллер, жужжа и квохча, исполнял роль вентилятора. Вещи Мэри были разбросаны по всей комнате, а зонтик воткнут в цветочный горшок.

Он обнял её всю, и его губы были везде. Карлсон жадно целовал Мэри в трогательную ямочку под подзатыльником, и она скрикивала, смыкая ножки на его спине…

И вот уже, утомлённая голова Мэри лежала на груди Карлсона.

Карлсон погладил её гладкие и блестящие как у куклы волосы, и, глядя в потолок, спросил:

— Это ведь на всю жизнь, правда?

— Конечно на всю жизнь, — согласилась Мэри. — По крайней мере, пока ветер не переменится.

Извините, если кого обидел.

02 декабря 2004

История про браслет

Карлсон жил на даче. Балтийское море, холодное как сердце ростовщика, било в волнорез. Облака тянулись со стороны Дании, и Карлсон почти перестал летать.

Дни тянулись за днями, он, несмотря на упрёки жены, забросил холст и краски. Вместо того, чтобы закончить картину, заказанную Королевским обществом любителей домашней птицы, он часами играл Бетховена, пил в местной таверне и глядел на бушующее море.

Как-то, вернувшись домой, он обнаружил жену непривычно весёлой.

— Фрида, кто у нас был?

Но жена не отвечала. Она хлопотала на кухне — тянуло пряным и копчёным. За ужином, когда она разливала суп, Карлсон заметил у неё на руке браслет странной формы.

Её нрав переменился, как по волшебству, но Карлсон не был счастлив.

Он понимал, что жену сглазили.

В таверне к нему подсел странный одноногий человек.

Он не кричал и не орал, как многие посетители, но как только он появился, завсегдатаи разом утихли. Одноногий, стуча деревяшкой, сразу направился к столику у окна.

— Я знаю, как помочь твоему горю, сынок, — одноногий пожевал трубку, затянулся. И выпустил изо рта клуб дыма, похожий на трёхмачтовый парусник.

— Всё дело в браслете, чёрт меня забери. Всё дело в браслете, который подарил тебе Малыш Свантесон.

Карлсон знал этого человека хорошо. Телеграфист Свантесон, маленький, тщедушный, казалось, никогда не выходил из крохотной каморки почтовой конторы. Раз в неделю Карлсон забирал у него письма, и с трудом верил, что этот человек разрушил его семейное счастье.

Но теперь всё вставало на свои места — обрывки разговоров, жесты, движения глаз…

— Я вижу, ты задумался сынок, — зашептал одноногий. — Дело табак, браслет заколдован. Ты можешь швырнуть его в печку, и он не сгорит. Только будут светится на нём тайные письмена «Ю.Б.Л.Ю.Л.», что много лет назад, где-то в Средиземноморье, нанесла на проклятый гранатовый браслет рука слепого механика Папасатыроса. А ещё раньше этот браслет нашёл за обедом в брюхе жареной тараньки старый рыбак Филле. Браслет тут же показал свою дьявольскую сущность, Филле подавился, а его брат Рулле даже не прохлопал его по спине. Но слушай, мой мальчик, единственный способ избавиться от браслета — это кинуть его обратно в море. Не гляди за окно — эта лужа солёной воды не поможет. Эту дрянь нужно швырнуть в Мальстрем.

Карлсон обречённо уронил голову на стол.

— Мальстрем, запомни сынок, Мальстрем! — проговорил одноногий, вставая.

Хлопнула дверь, впустив в таверну сырой воздух, и одноногий исчез навсегда.

Ночью, стараясь не разбудить жену, он стащил с её пухлого запястья браслет, и, осторожно ступая, выбрался из дому.

Стоя за каретным сараем, он привёл в порядок своё имущество — несколько банок варенья, ящик печенья и небольшой запас шоколада. Невдалеке треснула ветка, но Карлсон не обратил на это внимания.

Он вышел рано, до звезды. А путь был далёк — до самого берега моря.

Карлсон шёл пешком, и лишь иногда поднимался в воздух, чтобы разведать путь — так он сберегал силы и варенье.

И всё время ему казалось, что кто-то наблюдает за ним. Однажды ему приснился страшный сон — в этом сне он был слоном, и огромный удав, куда больше слоновьих размеров душил его, свернувшись кольцами.

Вдруг он понял, что это не сон. Его, лежащего рядом с потухшим костром, душил полуголый и ободранный Малыш Свантесон.

Свантесон хрипел ему в ухо:

— Зачччем ты взял мою прелесссть…. Зачеееем? Отдай мою прелесссть…

Тонкие ручки телеграфиста налились невиданной силой, но Карлсону удалось перевернуться на живот и из последних сил нажать кнопку на ремне. С мерным свистом заработал мотор, пропеллер рубанул телеграфиста по рукам, и они разжались.

Но и после этого, пролетев по Лапландии значительное расстояние, он видел Малыша. Он видел, как, догоняя его, по мхам и травам тундры, где валуны поднимались как каменные тумбы, бежит на четвереньках телеграфист Свантесон. И вместе с тенью облака, тенью оленя, бегущего по тундре и тенью себя самого, видел сверху Карлсон тень Малыша.

Карлсону уже казалось, что они — разлучённые в детстве братья. Брат Каин и брат Авель.

Иногда Карлсон встречался взглядом с этим существом. Но это лишь казалось — Малыш не смотрел на Карлсона. Глаза маленького уродца были прикованы к его браслету.

И вот Карлсон достиг цели своего путешествия.

Он приземлился на огромном утесе, что поднимался прямым, отвесным глянцево-чёрным обелиском над всем побережьем Норвегии, на шестьдесят восьмом градусе широты, в обширной области Нордланд, в суровом краю Лофодена. Гора, на которой стоял Карлсон, называлась Унылый Хельсегген. Он видел широкую гладь океана густого черного цвета, со всех сторон тянулись гряды отвесных чудовищно страшных нависших скал, словно заслоны мира. Под ногами у Карлсон яростно клокотали волны, они стремительно бежали по кругу, втягиваясь в жерло гигантской воронки.

Зачарованный, в каком-то упоении, Карлсон долго стоял на краю мрачной бездны.

— Я никогда не смогу больше писать домашнюю птицу, — подумал он вслух. — Если, конечно выберусь отсюда.

Браслет жёг его карман, и Карлсон вдруг засомневался — правильно ли он поступает.

Но тут кто-то схватил его за ногу и повалил. Это телеграфист Свантесон добрался вслед за ним до горы Хельсгген.

Браслет упал между камней и мерцал там гранатовым глазом. Они дрались молча, лишь Малыш свистел и шипел сквозь зубы непонятное шипящее слово.

Наконец, Малыш надавил Карлсону на шею, и тот на секунду потерял сознание. Когда он открыл глаза, то увидел как голый телеграфист, не чувствуя холода, любуется браслетом.

Из последних сил Карлсон пихнул Малыша ногой, и услышал всё тот же злобный свист. Телеграфист, потеряв равновесие, шагнул вниз.

Страшная пучина вмиг поглотила его.

Воронка тут же исчезла, море разгладилась, и тонкий солнечный луч, как вестник надежды, ударил Карлсону в глаза.

Извините, если кого обидел.

03 декабря 2004

История про пар

— Что? Не видать? Где ж они — волновался на крыльце барского дома Николай Петрович, хлебосольный и радушный барин. Настоящий незлой русский человек, он ожидал приезда своего сына.

И действительно, на дороге показался тарантас, над ним мелькнул околыш студенческой фуражки.

— Малыш! Малыш! — и вот уже отец обнял сына. Впрочем, тот быстро отстранился:

— Папаша, позволь познакомить тебя с моим добрым приятелем Карлсоном, что любезно согласился погостить у нас.

Карлсон оказался упитанным человеком, который не сразу подал Николаю Павловичу красную руку с толстыми пальцами-сардельками.

Карлсон не прижился в барском доме. Он съехал во флигель, где устроил себе мастерскую — и днём и ночью он что-то резал там, строгал и пилил. Однажды Малыш, зайдя во флигель, увидел как его университетский соученик приделал к себе на спину винт и прыгает со столов и стульев, махая руками.

Малыш тихо притворил дверь и пошёл к лесу, где девушки собирали ягоду. Их звонкое пение раззадорило Малыша, и он несколько дней не возвращался домой.

Надо сказать, что многие птицы любят ягодные места. Хорошо охотится рядом с таким ягодным местом, скажем, на тетеревов. Настреляешь довольно много дичи; наполненный ягдташ немилосердно режет плечо — но уже вечерняя заря погасала, и в воздухе, ещё светлом, хотя не озаренном более лучами закатившегося солнца, начинают густеть и разливаться холодные тени…

Но мы отвлеклись — как-то Малыш думал позвать Карлсона к девкам, но тот даже не отворил дверь, а напротив, бросил в окно короткое nihil. Малыш удалился, озадаченный. И правда, Карлсон до того был увлечён своими изысканиями, что даже не съездил проведать свою бабушку, госпожу Бок, вдову военного лекаря.

Малыш недоумевал о таком поведении, но Николай Павлович объяснил ему, что такая чёрствость пошла у нас, разумеется, от немцев.

— Вот, — заметил он, — один немец тоже был недавно в уезде, да на спор начал на масленице есть блины с купцом Черепановым. Объелся блинами, да и умер — ему бы фрикадельками да тефтелями питаться, а он туда же… Блины на спор решил есть…

И Николай Петрович, приняв от Ерошки-лакея раскуренный чубук, прекратил рассказывать.

Через какое-то время, то ли потерпев неудачу в полётах со стульев, то ли, наоборот, преуспев, Карлсон вышел на свет и начал делать упрёки Малышу.

— Ты развалился, спишь всё, — говорил он. — Между тем Россия требует нового человека. А где его взять, если всяк будет лежать в праздности. Вот скажем, паровые машины — определённо, они сумеют изменить весь мир к лучшему.

Через неделю в поместье появился англичанин в гетрах, с бритыми бакенбардами. Вместе с ними прибыл целый воз труб и медных листов. Они заперлись во флигеле, а когда англичанин уехал, выяснилось, что Карлсон всем по кругу должен.

И когда к нему подступились с расспросами, он молча привёл всех во флигель.

— Это моя паровая машина, — с гордостью сказал Карлсон, указывая на сплетенье труб, похожее на голый весенний лес.

Паровая машина грохотала, её металлические части гремели, поршни то поднимались, то опускались снова.

— У меня будет десять тысяч паровых машин, — продолжил Карлсон, но в этом момент флигель огласил свист, он усиливался и горячий пар заполнил помещение. Малыш опрометью бросился вон.

Столб огня и пламени встал на месте несчастной постройки, к которой уже бежали барские мужички, как на одно лицо обтёрханные и помятые. Таких много в нашем небогатом краю, где я так любил охотиться на рябчиков. Птица рябчик — плут, веры ей нет, да и мяса на её костях мало. А бывали случаи, когда я приносил по пятнадцать рябчиков и потом долго у костра смотрел в ночное небо…

Вернёмся к нашему герою.

В одном из отдалённых районов России есть сельское кладбище. Как почти все наши кладбища оно как-то покривилось и покосилось, скот топчет кладбищенскую траву. Туда, на одну из могил ходит сгорбленная старая женщина, печально смотрит она на серый камень с изображением пропеллера, под которым покоится тело её сына. Неужели её молитвы были бесплодны? Но нет, хоть страстное сердце, которое как запущенный не вовремя пламенный мотор, замолкло навсегда, гармония и спокойствие природы говорит старушке о вечном мире и жизни бесконечной…

Извините, если кого обидел.

04 декабря 2004

История про сны Березина № 141

Поскольку некоторых моих читателей замучили истории про Карлсона, но только некоторые из них узнали, как с этим бороться (остальным об этом будет рассказано по первому требованию), я расскажу очередной сон.

Сон, начало которого я не помню. Поздняя осень. Я еду по сельской дороге, будто напарник дальнобойщика. Сижу, разглядываю дорогу из правого окна.

Мы приезжаем по этой, непривычно хорошей асфальтированной дороге к детскому дому. С ним не всё чисто — это частный детский дом, но устроенный не по закону — в заповедной зоне.

Само здание детского дома расположено на берегу пруда. Этот пруд полон водоплавающей птицы — уток, лебедей, пеликанов, все они там кишмя кишат.

Видимо поэтому и организован там заповедник. Чем намазано для птиц в этом пруду — совершенно непонятно. При этом люди, которые работают в детском доме, доверия не внушают. Водитель грузовика с ними беседует, мы остаёмся там на постой.

При этом в воздухе разлита скрытая напряжённость. Вокруг дома ходят воспитанники, и, глядя на них, я начинаю понимать, что это не просто сироты, а умалишённые дети.

Один из них, зайдя в пруд по колено, начинает мучить уток. Он ловит их, одуревших от магии места, и сворачивает им шеи, рвёт на части.

Чувствуется, и нас может постигнуть та же участь, если мы не уберёмся восвояси. Но в этот момент становится понятно, что и водитель грузовика — не тот, за кого себя выдаёт.

Как бы не оказаться разменной монетой в этом деле. Я-то неизвестно за кого.

Я сижу на берегу пруда.

Среди птицы я вдруг замечаю большой тигровый хвост — он торчит из воды, причём волнами показывается из неё несколько раз.

На самом деле я пока не написал очередной текст про Карлсона — вот напишу, тогда и будет.

Извините, если кого обидел.

07 декабря 2004

История про ультиматум

Я уже рассказывал о страшном маньяке-стоматологе, что нам показан рекламой. Но есть не только страшные рекламные сюжеты, но и горькие.

Есть, например, реклама какого-то одеколона «Ультиматум».

В этом рекламном ролике какой-то военнослужащий пользуется этим одеколоном после бриться прямо на аэродроме.

Однако, дорогой товарищ, если ты внимательно всмотришься в этот ролик, тебе станет не по себе. Дело в том, что это история несчастного городского сумасшедшего, быть может, бывшего лётчика. Этот человек приблудился к воинской части, его никто не гонит и даже дают посидеть в вечно стоящем на краю взлётно-посадочной полосы автомобиле. Он приходит рано утром и провожает взглядом ревущие самолёты.

Иногда кто-то из новеньких решает над ним подшутить. Он подбегает к сумасшедшему и рапортует:

— Товарищ командир, срок ультиматума кончается через тридцать секунд!

Тогда сумасшедший мигом забирается в старый автомобиль и тихо шепчет:

— Штурмовики, на взлёт!

Его всё равно никто не слышит за гулом моторов.

Поэтому новичков одёргивают, и иногда даже бьют.

За несколько лет сумасшедший стал символом части, её талисманом. Ему приносят поесть, только он редко берёт чужой паёк.

Да и внешне он ничем не отличается от настоящих лётчиков, которыми, как он думает, он командует без всякой радиосвязи.

Сумасшедший опрятен и подтянут. Бреется три раза в день, кстати.

Извините, если кого обидел.

07 декабря 2004

История про Альма-мачеху

Некие зарубежные люди, прислали мне вопросы, на которые надо ответить. Это были вопросы про Литературный институт. Я скрою всё это внутри, потому что тема эта не слишком интересна для нормальных людей. Да и для большей части ненормальных — тоже. А так, глядишь, кому пригодится.

Если я не ошибаюсь, Вы закончили Литературный институт как второе высшее образование. Почему Вы решили туда поступать?

Важно, что я поступил в Литературный институт в то время, когда Россия была литературоцентричной страной. Социальный статус писателя был высок, и ещё существовали барьеры на пути достижения этого социального статуса. Ещё, скажем, двадцать лет назад диплом Литературного института имел иную общественную ценность, чем сейчас.

Второе обстоятельство заключалось в том, что вокруг Литературного института существовали сообщества разных интересных людей. То есть, я знал, что те, с кем я пью в кафе рядом с институтом, будут работать в тех журналах или газетах, где я буду печататься. Это напоминает то, как родители отправляют своих детей в Итон, зная, что их чадо будет сидеть за одной партой с будущим премьер-министром (Это сравнение криво, но вполне описывает стиль жизни советской литературы). Впрочем, главным мотивом были вовсе не карьерные соображения, а возможность разговора с людьми, составляющими буковки в слова. Тогда они, особенно сертифицированные писатели, которые были родителями многих студентов, казались мне небожителями.

Я быстро вылечился от самоуничижения, но тогда мотив прикосновения к высшей касте литературоцентрической страны был, я думаю, самым главным.

Третья причина была связана с филологическим курсом. Человеку, занимающемуся много лет филологическим самообразованием, необходимо проверить собственные знания. Не говоря уж о том, что изучать старославянский язык без компании мне явно не хватило бы упорства. Литературный институт часто приглашал хороших преподавателей из Московского университета, и только в Литературном институте я смог бы учиться бесплатно в той неразберихе переходного периода.

По Вашему, Вы бы все равно состоялись, как писатель и журналист, если бы там не учились?

Безусловно, если слово «состоялся» понимать в значении «ощущать себя». Другое дело — процедура этого становления не зависит от учёбы. Я пришёл за филологическим образованием, так сказать, филологией-light, и её получил. Мне было совершенно не интересно притворяться писателем-самородком, необразованным, но обладающим тайным знанием (хотя это остроумный писательский ход, сделавший массу писателей успешными на рынке). Я застал одного поэта, который встал посреди аудитории и сказал «Я вашего Пастернака не читал, но как русский поэт должен вам сказать…» — было понятно, что он и не подозревал, что повторяет знаменитую фразу 1957 года. Кстати, невежество многих студентов было поразительным — видимо это тоже было наследием прошлого.

У меня был своего рода спорт — я все экзамены там, за исключением своего диплома, опубликованного в «Новом мире», сдавал на «отлично». При этом я понимал, что образования в Литературном институте мне недостаточно, это только «курс молодого бойца», так называли короткое обучение новобранца в Советской Армии.

Ну, а вольность нравов (я пропустил больше лекций, чем любой студент очного отделения моего курса) позволила мне прожить ещё несколько жизней одновременно с учёбой в альма-мачехе.

Вы бы рекомендовали начинающему писателю поступить туда?

Нет. Мой случай редкий — и при этом прошло полтора десятка лет, и профессия «писателя» изменилась. Это похоже на профессиональный навык ремонтника старых ламповых приёмников, и человека, ремонтирующего радиоаппаратуру на транзисторах. Звук и там и здесь схож, но техника профессии разная.

Тем более понятие «писатель» сейчас имеет много толкований.

Но надо учитывать, что в Литературном институте есть ещё отделение переводчиков. Как мне говорили, его традиции сохранились — а это уникальные традиции. Там преподавали блестящие переводчики, равных которым не было.

Я читала в одной Вашей статье о том, что Иосиф Бродский считал, что литературный институт превращает соловьев в попугаев. Интересно, откуда эта цитата?

В расширенном виде эта цитата выглядит так: «Белла Ахмадулина родилась в 1937 году, мрачнейшем году русской истории… Она быстро созревала и совершенно без вреда для себя прошла через Литинститут имени Горького, превращающий соловьев в попугаев».

Это цитата из статьи Бродского «Зачем русские поэты?» («Why Russian Poets?»), в "Vogue", vol. 167, No. 7, July 1977, р. 112. Здесь она использована в переводе Виктора Куллэ.

В других странах, многие вузы предлагают курсы литературного мастерства, но в России Литературный институт — единственный. Это говорит о том, что здесь более скептически относятся к возможности кому-то научить писать? Или о другом?

Смысл этого вопроса мне немного непонятен. Где «здесь относятся»? И кто? И что именно говорит, и о чём?

Поэтому я отвечу, как я это понимаю. Литературный институт единственен, потому что это наследие советской литературы, где советский писатель был чиновником определённого министерства (это не отменяет ума и таланта многих советских писателей). Он единственный, оттого что СССР был единственной страной, в которой литература была государственной службой.

Научить хорошо писать возможно — того, разумеется, кто хочет научиться. Надо сказать, когда я поступил на физический факультет Московского университета, наш ректор вышел перед множественными ярусами Центральной физической аудитории и сказал: Поздравляю вас, с тем что вы поступили вна лучший факультет лучшего высшего учебного заведения мира». И я даже сейчас ничуть не сомневаюсь в его словах.

А потом наш ректор прибавил: «Вас никто не будет учить. Вам попробуют помочь, если вы будете учиться сами». Эту последнюю фразу я бы применил и к идеальному образу Литературного института.

Однако, теперь всё изменилось — в том числе и общественный спрос на писателя.

Но и сейчас я могу представить себе учебное заведение наподобие монастыря — братство литераторов-интеллектуалов. Оно, в моём представлении имеет право на существование, но превратится ли в него когда-нибудь Литературный институт — мне неизвестно.

Извините, если кого обидел.

09 декабря 2004

История про арменьяк

Освоил тут, в ночи, очень странный напиток. Называется он "Арменьяк"- там, где обычно на армянском коньяке рисуют гору Арарат в кружочке, наличествует она же, только скривившаяся, с восходящим из-за неё солнцем, а под горой, на надписи "Great Аrarat cоmpany" лежит странный печальный зверь. Ниже написано "Армянский коньяк", три звезды, туда-сюда. На второй этикетке пишут "Коньяк изготовлен по классической технологии из отборных сортов винограда, собранного в Араратской долине (Армения), по специально разработанной рецептуре заслуженного винодела Роберта Азаряна. Имеет светло-янтарный цвет и ровный приятный вкус (Орфография оригинала) Средний возраст коньячных спиртов не менее 3 лет".

Полное говно.

Извините, если кого обидел.

10 декабря 2004

История про сны Березина № 142

Приснилось, что я живу на Севере — на первый взгляд, где-то за Каргополем. Я снимаю большую комнату у местного мужика, высокого и тощего, похожего на народного артиста Олялина, вернее на его персонажа, героического артиллериста, освобождающего нашу Родину от немецко-фашистских оккупантов.

Этот мужик лет сорока обычно сидит молчаливо в своём закутке. Кроме него, в избе живёт дочь (вернее её присутствие угадывается), какие-то старухи (числом, кажется, две) и кошка неизвестного имени. Особенность избы в том, что она, прилепившись на крутом холме, с одной стороны двухэтажная, а с другой стороны, одноэтажной, есть выход во двор — к сортиру, каким-то клетям и амбару. Этот выход прямо из моей комнаты, и в полуоткрытую дверь я вижу курицу, засунувшую голову в траву как страус.

Дом огромен, но пустоват. Видно, что большая семья захирела, но благодаря хозяину держится как-то в мире.

Я с ним стою наверху в коротких резиновых сапогах, которые мне велики.

Вдруг снизу нам кричат, что меня кто-то зовёт в город. Надо выйти и обогнуть холм по разъезженной улице.

Тут в сон проникает среднерусская деталь — вершина холма абсолютно плоская и покрыта яблоневым садом. В середине сада, невдалеке от меня, стоит закрытый белокаменный храм, который, я это чувствую, только что чисто побелен. То есть, это какой-то памятник архитектуры, находящийся под присмотром.

В яблочной тени, стоит столик и лавочка. На лавочке сидят два моих московских знакомца — писатель Пронин и издатель Вася-ЭКСМО.

Перед ними на столике стоит бутылка водки «Главспиртпром», и ещё что-то, лежащее на газете. Это что-то нельзя рассмотреть, потому что край газеты ветер, мягкий и тёплый, заворачивает на закуску.

Мы разливаем водку по стеклянным стаканам, тяжёлым и конечно гранёным, и тогда писатель Пронин достаёт из-за пазухи и показывает мне книгу. Это оливковый том собрания сочинений Льва Толстого.

На этом томе почему-то написано просто: «Интеллектуальный роман»

Я задумываюсь о том, название ли это неизвестного романа или подборка очевидных текстов. Это сильно меня озадачивает, но тут писатель Пронин ехидно говорит:

— Вот ты Толстого любишь, а он ведь дохлый был, ходил повсюду с костылём.

— Слыхал, слыхал, — отвечаю я. — А ить ишо часто про него говорили, что как вцеписся в кого, начнёт молотить, только успевай одних поддаскиать, а других оттаскиать. Знамо-то дело — костылём-то…

Вася-ЭКСМО открывает глаза (прежде он сидел, сложив иконописно руки, в том виде, в каком изобразили бы роденовского мыслителя на русской иконе).

— Ну да! Ить ему же кричат, Лев Никалаич, костыль же пожалейте, костыль спортите! Не слышит, родимый, всё молотит, ну прям как мельница паровая!

И тут я понимаю, что мы с Васей-ЭКСМО говорим на каком-то придуманном северорусском языке, напевном, весёлом и никому совершенно не понятном.

Извините, если кого обидел.

11 декабря 2004

История про сны Березина № 143

Это была конференция, что проходит в непонятной местности под Петербургом. Причём я манкирую докладами и катаюсь по железнодорожной ветке, среди осенних посёлков. Названия станций тут странные, собранные из разных мест, будто церкви в музее деревянного зодчества. Вот платформа «Выра», платформа «Екатерингофка» и платформа «Павловск». Рядом со станции стоят разрушенные дворцы без крыш, обросшие мочалой. Они на удивление чисты и завалены мёртвой листвой.

Видимо, я что-то хочу осмотреть. Но непонятно что — со мной увязывается несколько коллег и мы долго спорим, где нам лучше выйти. Пиная листья, мы путешествуем сквозь сумерки.

Меня очень удивляет то, что в этих краях все постройки как бы меньше — дома крохотны, руины обязательно одноэтажны, и пол единственного этажа зарос травой.

И даже железная дорога одноколейная, с небольшими вагонами. Пропустишь свою станцию — через два часа приедешь на неё с другой стороны.

Тоска.

Извините, если кого обидел.

12 декабря 2004

История про обгаженную могилу

Однажды я беседовал с патриотически настроенными людьми о русской истории. Дело в том, что спокойно говорить о русской истории можно только с непатриотическими людьми — ибо столько в ней страха, ужаса и величия. Зашёл разговор о Московской битве и о Ясной поляне.

Надо сказать, что я часто бываю в Ясной поляне по разным делам, и вновь подивился живучести мифа об осквернении могилы Толстого. Дело в том, что хороший писатель Владимир Богомолов в своей давней, но очень интересной статье «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…» написал странный пассаж, упоминая материалы Нюрнбергского процесса (документ 51/2): “В течение полутора месяцев немцы оккупировали всемирно известную Ясную Поляну… Этот православный памятник русской культуры нацистские вандалы разгромили, изгадили и, наконец, подожгли. Могила великого писателя была осквернена оккупантами. Неповторимые реликвии, связанные с жизнью и творчеством Льва Толстого, — редчайшие рукописи, книги, картины — были либо разорваны немецкой военщиной, либо выброшены и уничтожены…” И вот Богомолов пишет: «(Под “изгадили” подразумевалось устройство в помещениях музея-усадьбы конюшни для обозных лошадей, а под осквернением могилы Толстого имелось в виду сооружение там нужника солдатами полка “Великая Германия”)». Это очень печальная ошибка — всё дело в том, что в доме немецкие солдаты, конечно, напакостили, кое-где нагадили, кое-что стащили, а вот никакого нужника на могиле не было. Историю про сортир придумали какие-то пропагандистские дураки.

И вот почему — могила находится от усадьбы чуть не в километре и в лютый мороз 1941 года никакой немец не добежал бы туда через лес — примёрз бы по дороге со своим говном. Кроме того, немцы там устроили кладбище своих солдат и офицеров, и мчаться туда за отправлением естественных надобностей, чтобы заодно осквернить могилы своих боевых соратников — и вовсе нелепо.

Более того, сотрудники музея-заповедника говорили, что поверх могилы Толстого был похоронен немецкий офицер. После освобождения могилу вскрыли (в связи с этим осматривали и проверяли и тело самого Толстого), потом всех немцев выковыряли из мёрзлой тульской и выкинули в овраг.

Вот что имелось в виду под осквернением могилы писателя.

Но мои собеседники начали горячиться, и с упорством, достойным лучшего применения кричать: «Нет, насрали! Насрали!».

Это меня раздосадовало. Часто гитлеровцев обвиняют во всех смертных грехах, и это только вредит делу. То есть обстоятельство, присочинённое для красного словца, удивительно некрасиво потом выглядит на фоне реальных обстоятельств. Получается какая-то бесконтрольная случка кроликов.

Гитлеровцев не обелит то, что они не насрали на могилу Толстого, а если мы будем домысливать эту деталь, то это нас запачкает.

Патриотически настроенные собеседники продолжали горячиться, намекали на какие-то немецкие караулы, что стояли в лесу.

Но я знал, что не было там никаких караулов — место неудобное, глухое — именно по этому там Толстой завещал себя хоронить. Я исходил этот лес вдоль и поперёк.

Я не спорил со своими оппонентами — лишь печаль прибоем окатывала меня. И вот почему — мне до слёз было жалко чистоты аргументов, которая была редкостью в истории моей страны.

Лаврентия Берию осудили и застрелили за то, что он английский шпион, а Генриху Ягоде отказали в реабилитации, признав, что он всё ещё остаётся агентом нескольких вражеских разведок. И вот ненависть к гитлеровцам, что действительно нагадили людям в душу на огромном пространстве от Марселя до Яхромы, нужно было отчего-то дополнить зыбким, невероятным обвинением в кучке говна, лежащей на писательской могиле. Будто без неё не заведётся ни одна самоходка, ни один танк не стронется с места, ни один лётчик не сядет в свой деревянный истребитель, чтобы умереть в небе — согласно своим убеждениям.

Точно так же человечество придумывает избыточные объяснения и мотивы к любому движению истории — ненайденное ужасное оружие, уколотые апельсины, русский спецназ на Крещатике, унылый и не мудрый протокол. Чистоты аргументов в этом нет, нигде нет, и никуда не деться от лжи.

Извините, если кого обидел.