Живой Журнал. Публикации 2001-2006

История про Новый год

Счастье, счастье, да. Хорошо проснуться, когда за окном пронзительная синева, на душе радость и восхищение миром, выпить шампанского и уже начать соединятся с коньяком — и тут только заметить, что разбил костяшки пальцев на правой руке. И при этом совершенно не помнишь, как это случилось.

Извините, если кого обидел.

01 января 2005

История про абсент

Судя по цвету, абсент — настоящий новогодний напиток, похожий на ёлку. Он зелен и обручён с огнем. Вокруг него хороводом кружится праздничный сахарный ритуал и множество придуманных тайн. Не напиток, а символ, культовое понятие.

Зеленый цвет этой жидкости окрасил половину художественных полотен второй половины позапрошлого и первой половины прошлого веков.

А десять последних лет абсент был для российского человека чем-то загадочным. Французскую полынь-absinthe привозили из Праги, везли с дальних окраин мира — часто под чужими, измененными названиями. За неимением абсентной ложечки и специальной рюмки над граненым стаканом утверждалась алюминиевая ложка с дырками. Плавился, пузырясь, в ней сахар, мастерские дизайнеров и офисы молодых да ранних хозяев жизни наполнялись специфическим запахом. Девушек спаивали именно абсентом: «Разве ж я предложил бы даме водку?! Это чистый спирт!».

Оттого, это история о напитках, чей градус крепче водочного, где на молекулу спирта — молекула воды, что для расслабленного постиндустриального человека почти спирт.

И правда, спирта в абсенте много — семидесятиградусная зелень, напоминающая цвет твердых денег, даже после соединения с огнем он мало теряет в крепости.

С одной стороны, этот напиток покрыт исторической паутиной — как воображаемые памятники Пикассо и Хемингуэю с рюмками в руках. С другой стороны, спорят до хрипоты — считать ли туйон наркотиком или ходят упорные слухи о его галлюциногенных свойствах. Вот одному человеку привиделось после абсента, что вратарь, перемещающийся перед ним на экране телевизора, несет на руках вместо мяча — кошку. Так и после коньяка такое люди видят.

Парацельс и Плиний перетекали в стакане к Алистер Кроули, падала на ненавидимую прокуратором Флит-стрит ночь, Артур Саймонс и Оскар Уайльд, Джекил и Хайд, многоголовый француз Альфред де Мюссе-Бодлер-Верлен-Рембо. Ворох страниц мировой литературы упоминает абсент — от Золя до Хемингуэя. Такой мощной культурной поддержки никогда не будет ни у бразильской кашасы, ни, увы, у чешской бехеровки. Ни, даже страшно сказать, у граппы. Только водка в этом смысле может соперничать с абсентом.

А российский роман с абсентом — как запоздалая любовь, жадная и неуемная, без оглядки на традицию.

Стиляги не сразу догадались, что американские «дринки» совсем не то, что русские стаканы. Точно так же неофиты девяностых не догадывались, что абсент разбавляют почти до винной консистенции. Мы выросли на другой традиции крепких напитков — наши отцы и деды хлебали спирт из кружек, на дне которых лежали боевые ордена, потом мы повторили их движения, и спирт навсегда обжег и высушил наши горла.

Мы ставили бадью с универсальным клеем «БФ» под фрезерный станок, оборона страны вскормила нас СВС — спирто-водяной смесью, в обиходе называемой «Массандра». Она текла внутри истребителей через какие-то медные контакты — так что спорынья тихо отдыхала. Одеколоны не влезали в литературные описания, Слеза комсомолки лилась под пологом «Русского леса». Декадентский «Саша» крутил на этикетке головой нравственно падшего набриолиненного человека, а уж вовсе неприличная «Розовая вода» замыкала ряд.

Традиции абсента мы не знали, хотя русский человек охотно перенимает любую алкоголическую традицию. В иностранном городе Иерушалаиме, была такая традиция утреннего пьянства на базаре. Именно утреннего, в котором выпивка плавно переходила в опохмел. Так вот, крепкие люди пили анисовую водку, а менее крепкие американцы и европейцы пили виски. Не говоря уж о турецком анисовом молоке. Чешский абсент, кстати, меньше пах анисом.

Некоторые утверждали, что связь между абсентом и анисом сложна, или вовсе отсутствует. Поэтому анис становился чем-то вроде теплорода. Или вроде жены. Он — везде. Засунешь руку в карман сюртука — и там анис. Придёшь к портному, а тот и говорит: самая модная ткань тоже анис. Всюду, всюду он…

В общем, в обсуждении качеств абсента дело обстоит как с водкой — все грызутся, с флангов наступает самогон, спереди подпирают настойки, а сзади граппа и чача.

Абсент, впрочем, стал той вещью, про которую все говорят, что она у них самая правильная и настоящая. А вот в соседней-то деревне… Я знавал человека, который выдавал перно за абсент.

Но это всё не так важно. Рецепт прежний — гранёный стакан, поверх него алюминиевая ложка с дырками. В углу офиса штабель тайваньских компьютеров, дверь трещит под ударами — не то нагрянули менты, не то крыша пришла за данью. Результат, впрочем, в обоих случаях был одинаков.

Ну его, не буду. Чур меня, чур — не оттого, что осталась вера в здоровье, а оттого что всё это трогательные открытия девяностых. Пусть консервируется за французским и чешским стеклом. Брысь, зелёный чёрт, ведьмино зелье.

Извините, если кого обидел.

01 января 2005

История про сны Березина № 145

А в этом сне я приехал на конференцию книжников. Именно книжников — не издателей, не писателей, не полиграфистов. А именно книжников. Там я присутствую на несколько птичьих правах — и, проходя регистрацию, всё думаю, как меня поселят. Куда?.. И хорошо ли мне там будет?

Причём огромная непонятная гостиница, где всё это происходит, находится в Москве, на площади Белорусского вокзала. Я очень хорошо его помню это здание — серое, огромное, один из первых сталинских многоэтажных проектов, украшенный мемориальной доской Лебедева-Кумача.

Книжники суетятся, бегают по этажам. Меня определяют в большую комнату, больше похожую на школьный спортзал, только с камином. Посередине неё стоит небольшая китайская ширма, больше мебели в комнате нет.

В ходе беготни по заседаниям я замечаю сексапильную распорядительницу. С одной стороны, она мне нравится, но как-то меня смущает её напор — она всё время ломится мне в номер. Надо, думаю я, закрутить с ней короткий как выстрел роман, но вдруг понимаю, что и она, и я вовлечены в какой-то заговор. И книжники эти не то, чем они кажутся.

И напористая женщина вовсе не питает ко мне никаких чувств — у неё своя роль и задание. Вдобавок у меня обнаруживается какая-то странность с багажом — в нём есть чемодан, полный тыкв.

Извините, если кого обидел.

02 января 2005

История про сны Березина № 146/147

Ранняя весна. Я еду на велосипеде по грязи — отчего-то в деловом костюме. Поэтому-то я проклинаю всё — весну, велосипед, дорогу и грязь, что летит на спину.

Солнце копошится в лужах, в воздухе пахнет ясностью намерений, и собачье говно на газонах ещё не оттаяло.

Я еду по окраине города — неизвестно какого, и необязательно — Москвы. На краю огромного оврага стоят два высоких жилых дома. Они только что построены, из куч рыхлой земли торчат саженцы. Избегая луж. Я поворачиваю по асфальтовой дорожке вокруг дома, где у подъезда стоит знакомый человек в чёрном плаще.

Это Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин.

Он, вытянув шею, смотрит на меня и машет рукой. Я спешиваюсь и подхожу к нему, ведя велосипед под узцы — отчего-то по-немецки он спрашивает меня, сложно ли ездить по городу на велосипеде.

Я отвечаю без подобострастия, с достоинством.

Приснился Гаврилов, с которым мы были в как-то иностранной местности. Судя по всему, на каком-то молодёжном фестивале. По широкой улице городка — может польского, может, литовского — бродили топы гранжевого бессмысленного народа. Пересаживались со стульев одного кафе за стулья другого.

Извините, если кого обидел.

03 января 2005

История про сны Березина № 147а

Итак, приснился Гаврилов, с которым мы были в как-то иностранной местности. Судя по всему, на каком-то молодёжном фестивале. По широкой улице городка — может польского, может, литовского бродили топы гранжевого бессмысленного народа. Пересаживались со стульев одного кафе за стулья другого.

Мы с Гавриловым то и дело теряли друг друга из виду, находились — он, кажется, искал свою <нрзб>. Я стою под странными, многоячеистыми колонками, дрожащими и дребезжащими на какой-то дискотеке. Потом выхожу на пустырь — местность, кстати, довольно пустынна и напоминает приморский посёлок, хотя никакого море не видно.

На мне пиджак и рубашка, мокрая от пота. Уже рассвет, прохлада и я не смотря на то, что мне зябко снимаю пиджак и сушусь на ветру.

Внезапно, рядом со мной появляется Гаврилов.

— А что, Владимир Сергеевич, — говорит он. — А не знаешь ли ты, сколько стоит поехать в какой-нибудь дом отдыха на Ладожское озеро?

Мне этот вопрос странен, потому что я думал, что он летит в Гоа.

— Ну, — говорю я, — смотря от уровня комфорта. Если комфорт тебе не важен, то за пятьсот рублей <нрзб> вполне можно снять номер. А вот если важен, то есть тоже варианты…

Гаврилов вдруг говорит:

— А не махнуть ли нам на Ладожское озеро?

И я понимаю, что никуда «махать» не надо — у Гаврилова <нрзб>. <нрзб><нрзб>. Мы стоим на улице неизвестного городка на пустыре, Гаврилов звонит кому-то, а я смотрю в небо. Оба мы похожи на постаревших битников.

Извините, если кого обидел.

03 января 2005

История про Суворова

Принялся читать суворовскую "Науку побеждать". И понял, что вот она — главная книга. Потому что «Наука побеждать» — хорошие слова. И потому что Суворов в нашей военной истории что-то вроде Пушкина. У него правильный мифологический образ — маленький, с седым клоком волос, и всех пошинковал в капусту. И даже французы, те, что в горящей Москве, его с уважением вспоминают.

Кстати, из русских в Швейцарии Суворова больше прочих знают — потому как помнят, как с одной стороны подвалил Суворов, с другой — французы, подрались, а потом всё убрались восвояси. А швейцары в итоги стали сами по себе и ну варить шоколад и крутить отвёртками в часах.

Моя "Наука побеждать" была издана небольшим форматом, будто Устав и Программа КПСС, которые издавались так в моей прошлой жизни. Причём она вышла в серии «Карманный оракул». От чтения обложки остаётся вполне постмодернистское впечатление: ««Карманный оракул». А.В.Суворов. Наука побеждать. Мысли. Афоризмы. Анекдоты». Представьте Суворова, сочиняющего анекдоты. Анекдоты, понятное дело, про него сочиняли другие люди.

Помимо жизнеописания генерал-фельдмаршала и генералиссимуса составленного С.Р.Мировым, «Снегиря» Державина и пыляевского «Дня генералиссимуса Суворова» есть и сам Александр Васильевич письма к дочери и, собственно, «Наука побеждать».

Составитель — это кажется тот самый, к сожалению неизвестный мне С.Р.Миров, что издал своё «Жизнеописание» ровно сто лет назад, (а, может, кто другой, не назвавшийся, потому что из текста это непонятно) пишет о Суворове так: «На взлёте своей карьеры Суворов написал, что происходит из шведского дворянского рода. Почти два столетия люди это повторяли и только недавно выяснилось, что его предки были выходцами из новгородских земель, так что Суворов был настоящий «природный русак».

Россия — родина суворовых.

На афоризм генералиссимуса «Я как раб умираю за Отечество и как космополит — за свет» есть сноска не то современного, не то столетней давности комментатора: «Слово «космополит» в то время употреблялось в ином смысле — «человек высокой гражданственности».

Вообще, есть в лозунгах Суворова что-то напоминающее мантры — наверное, непостижимость. Почему пуля — дура, а штык — молодец? Не дают ответа.

Но я узнал из этой книги ещё одно, интересное обстоятельство — там упоминается «Главное правило Суворова: Торопиться делать добро». Обычно это фразу соединяют с врачом-подвижником Гаазом, человеком несколько противоположной военному искусству профессии. Интересно, где она вообще в такой форме упоминается. Ведь даже генерал Шаманов в одном своём интервью говорил: «торопитесь сеять добро, а то посевная закончится». Но это, правда, он не к Суворову отсылал, а к Некрасову. У Даля эта фраза есть. Впрочем, ещё в Дхаммападде говорится: «Пусть он торопится творить добро; Ибо ум того, кто не спешит делать добро, находит удовольствие в зле».

Итак, про Суворова в предисловии сказано: «Может лучше взять в пример его жизнь, как он сам советовал брать пример с великих мужей древности, и пойти за ним. Любить Бога, а значит, бороться со злом и неправдой, как это делал Суворов. Любить своё Отечество, как любил его Суворов, в любой миг готовый отдать жизнь свою для его блага. Подражать Суворову в любви к людям, его ненависти к войне, его умению воевать, его жажде к деятельности, его тяге к творчеству… Во всём, за что брался Суворов, виден его гений: гениальный полководец, талантливый писатель, блистательный поэт… Личность! Человек! Ангел!".

Читаешь, и сердце начнёт биться в такт с сердцем Героя и ваш взор увидит иные дали, ваши уста начнут как заклинание: «торопитесь делать добро», и тогда о вас скажут то, что сказал Ростопчин Суворову: «Государь произвёл вас в генералиссимусы и изволил сказать: «Это много для другого, а ему мало. Ему быть Ангелом».

Помилуй Бог, лучше не скажешь!

А книга очень правильная, карманная, будто издание военного устава.

Извините, если кого обидел.

04 января 2005

История про Суворова — ещё одна

Внимательно читая вполне агиографическое жизнеописание Суворова постепенно приходишь в изумление — давно привыкнув к образу чудаковатого победителя всех и вся, до конца не понимаешь насколько он чудаковат. Его ранние подъёмы и скромность в еде создают ему репутацию аскета, а не чудака. Не говоря уж о методах лазаретного лечения, которые донельзя просты — "Здоровому — воздух, еда, питьё. Больному ж — воздух, питьё!". Чудаковатый старик склоняется к раненным и больным, бормоча — ничего не ешь, до двенадцати дней в горячке крепись, а пей солдатский квасок. Современного циника так и тянет продолжить эти поучения цитатой: "Были герои, которые стойко перенесли все пять ступеней пыток и добились того, что их отвезли в простых гробах на военное кладбище. Но попадались и малодушные, которые, лишь только дело доходило до клистира, заявляли, что они здоровы и ни о чем другом не мечтают, как с ближайшим маршевым батальоном отправиться в окопы".

Известно, правда, что сам Суворов страдал несварением желудка, много и истово постился.

Несмотря на раннее пробуждение, в обыкновенные дни спал три часа после обеда, любил жидовскую щуку, да, впрочем, и прочую снедь. Любил мазаться помадой и прыскаться духами. Табаку не курил, а нюхал.

Но всё это никак не отнесёшь к особенностям — к особенностям его причисляется другое. Сон его был суетлив и беспокоен — часто спал навзничь и кричал во сне. Чурался часов и чуть что кричал петухом, сам управляя временем. Ненавидел зеркала — в отведённых квартирах их спешно закрывали простынями. "Если же случалось ему увидеть незакрытое зеркало, то тотчас отвернется и во всю прыть поскачет мимо, чтобы не увидеть себя". Удивительно, до какой степени Суворов не любил своих портретов — он кажется дублем из известного романа Стругацких. Курфюрст Саксонский упросил списать с него портрет для Дрезденской галереи: "Он прислал к нему известного живописца Миллера. Суворов очаровал его своими разговорами. "Ваша кисть, — сказал он ему, — изобразит черты лица моего: они видимы, но внутренний человек во мне скрыт. Я должен сказать вам, что лил кровь ручьями. Трепещу, но люблю моего ближнего. В жизнь мою никого не сделал я несчастным, не подписал ни одного смертного приговора, не раздавил моею рукою ни одного насекомого, бывал мал, бывал велик!". При этих словах он вскочил на стул, спрыгнул со стула и прибавил: "В приливе и отливе счастья, уповая на Бога, бывал я неподвижен так, как теперь". Он сел на стул. "Вдохновитесь гением и начинайте" — сказал он Миллеру".

Не хватало только, чтобы Генералиссимус прогарцевал вокруг живописца на деревянном коне под музыку, что называется "Танец с саблями".

Извините, если кого обидел.

04 января 2005

История про "записки и выписки"

Простудился. В результате медленно читал "Записки и выписки" — обнаружил, во-первых, что они похожи на Живой Журнал, а во-вторых, что мне чрезвычайно не хватает к ним поисковой системы.

Извините, если кого обидел.

05 января 2005

История про Чуковского (I)

В некоторой связи с "Выписками…" я раскрыл Чуковского и принялся читать его дневник. Понятное дело, когда всем и всюду мерещатся Живые Журналы — образцовые, ухудшенные и улучшенные, дневник Чуковского, разумеется подходит под эту категорию.

Например, в своём дневнике за 1968 год, от второго января, Корней Чуковский пишет о Глоцере: «Очень помогает Владимир Осипович, — идеальный секретарь, поразительный человек, всегда служащий чужим интересам и притом вполне бескорыстно. Вообще два самых бескорыстных человека в моём нынешнем быту — Клара и Глоцер. Но Клара немножко себе на уме — в хорошем смысле этого слова — а он бескорыстен самоотверженно и простодушно. И оба они — евреи, т. е. люди наиболее предрасположенные к бескорыстию. (См. у Чехова Соломон в «Степи» <…>». Дело в том, что он везде поспел — фактически он был литературным секретарём у нескольких знаменитостей, проходит он по ведомству педагогике, истории диссидентского движения, обериутов, литературной этике и ещё много чего другого».

Извините, если кого обидел.

05 января 2005

История про Чуковского (II)

Надо сказать, что к Чуковскому я отношусь в общем-то очень хорошо. Возникает, правда, несколько вопросов. Первый из них — как и почему Чуковский стал детским писателем. Да он написал два стихотворения как бы для детей в двадцатые годы, а потом — книгу домашних стихотворений для своей дочери. Это очень печальная история — дочь девочкой умерла, стихи остались, и миллионы детей веселились их перечитывая.

Но это была вполне домашняя книга.

Наконец, он перевёл "Доктора Айболита" — вполне мифологический сюжет Хью Лофтинга. Авторизованные переводы англосаксонской литературы для детей вообще очень интересное явление — Волков с "Волшебником изумрудного города", Заходер со своим прожорливым медведем-поэтом, несколько особняком стоящий Алексей Толстой с человеком-поленом — всё это требует до сих пор хорошей обобщающей работы. Скажем, отчего не переблатыкали Мэри Поппинс, отчего ускользнула от авторизаторов Алиса… Тьфу, Алиса-то как раз не ускользнула.

Но, так или иначе история с превращением Чуковского в человека, отвечающего за детскую литературу мне не ясна.

Суровый Айболит прижёг старые занятия как пузырьки ветряной оспы. Он вылечил общественный образ Чуковского и от Некрасова, и от Уитмена. Мало кто помнит очень интересные критические статьи Чуковского — потому что всё это победили Бибигон, до зубов вооружённый комарик и чудовище с краном вместо носа.

Собственно, второй вопрос — это история с диссидентами, и то, что нынче называется борьбой за свободу слова.

Извините, если кого обидел.

05 января 2005

История про почтовых тараканов и Чуковского

А вот назрел вопрос: у кого-нибудь ещё сообщения о комментах в почту не приходят, или это я один такой несчастливец?

Что бы кто-нибудь не обиделся за отсутствие Чуковского, заявленного в названии, я помещу сюда цитату, полезную любителям фантастики: Корней Чуковский так пишет об одном своём разговоре с Сологубом: «Заговорили о романе Замятина «Мы». «Плохой роман. В таких романах всё должно быть обдумано. А у него: все питаются нефтью. Откуда же они берут нефть? Их называют отдельными буками латинской азбуки плюс цифра. Но сколько букв в латинской азбуке? Двадцать четыре. На каждую букву приходится 10000 человек. Значит, их всего 240000 человек. Куда же девались остальные? Всё это неясно и сбивчиво»».

Извините, если кого обидел.

06 января 2005

История про Чуковского (III)

Итак, второй вопрос — это история с диссидентами, и то, что нынче называется борьбой за свободу слова. за свободу слова.

В своём дневнике за 1967 год, от второго января, Корней Чуковский пишет о том, что Солженицын написал письмо Съезду писателей, с требованиями «полной свободы печати (отмена цензуры)… Письмо написано — с пафосом. Он протестует против того, что до сих пор не вышли отдельным изданием его рассказы, напечатанные в «Новом Мире».

Сейчас этот пассаж вызывает только улыбку.

Понятно, что после множества сделанных биографий и множества созданных кумирен, после времени, когда это было естественно, приходит другое время — время ревизии.

Эта ревизия никогда не проходит безболезненно — многие люди вполне искренне занимаются боксом по переписке. Только в ревизии нет ничего обидного — это просто проверка содержащегося на культурном складе, а ведь очень часто ревизию путают с другими словами — редукцией, например.

Это хорошо описано в известном романе: «Затем в альманахе «Башня» выступил Кончеев. Он начал с того, что привёл картину бегства во время нашествия или землетрясения, когда спасающиеся уносят с собой всё, что успевают схватить, причем непременно кто-нибудь тащит с собой большой, в раме, портрет давно забытого родственника. «Вот таким портретом (писал Кончеев) является для русской интеллигенции и образ Чернышевского, который был стихийно, но случайно унесен в эмиграцию, вместе с другими, более нужными вещами», — и этим Кончеев объяснял stupe'faction, вызванную появлением книги Федора Константиновича («Кто-то вдруг взял и отнял портрет»)». Сейчас таким портретом может быть что угодно — от странного зомби авторской песни до Иосифа Бродского. Кстати, именно о Бродском писали много нелицеприятного — эмигранты, иностранцы и даже сам Чуковский — в своём дневнике за 1966 год, от второго января, Корней Чуковский пишет: Был Иосиф Бродский. Производит впечатление очень самоуверенного и даже самодовольного человека, пишущего сумбурные, но не бездарные стихи. Меня за мои хлопоты о нём он не поблагодарил. Его любовь к английской поэзии напускная, ибо язык он знает еле-еле. Но человек он в общем приятный».

Куда там Саше Соколову, хором обруганному в Живом Журнале. Впрочем, я хочу не принять чью-то сторону, а хочу только понять механизм общественных настроений. Моё дело — метеорология, а не пафос спасателя.

Извините, если кого обидел.

06 января 2005

История про Чуковского (IV)

Надо сказать, что эта семья настоящий отпечаток русской истории. Понятно, что немногие советские литературно-культурные семьи были именно семьями. То есть, разветвлёнными сообществами — среди них я могу назвать только Михалковых, Толстых и Чуковских. Среди Чуковский было всё — и вневременной старец Корней, и вполне советский писатель Николай, и диссидент Лидия — и ещё два десятка интересных людей.

И те вопросы, которые ты задаёшь сам себе, перебирая биографии и тексты, позволяют понять многое — прежде всего в самом себе.

Случай Лидии Корнеевны — это тот случай, когда авторитет отца крепил авторитет дочери — и наоборот. История литературной деятельности Лидии Чуковской чрезвычайно интересна с точки зрения истории русского инакомыслия. А всё то, что называется неловким словом «диссидентство» — на самом деле оказывается чрезвычайно разнородной средой, с обилием фракций и междоусобных войн.

Как мне кажется, очень интересной, но совершенно забытой была история с перепиской Лидии Чуковской и Маргаритой Алигер. Почему она забыта — ясно: страна перестала быть литературоцентричной, в ней появилась публичная светская жизнь, вполне демократичная — то есть соответствующая потребностям демоса-наблюдателя.

Поэтому никто не помнит ни этой истории, ни большей части персонажей, в неё вовлечённых. А тогда для нас русская литература замещала и литературу и философию, а история литературы замещала собственно историю. Так вот Алигер напечатала в «Новом мире» несколько стихотворений, которые Чуковская трактует как призыв скрыть несправедливость и беззаконие сталинизма.

Причём Чуковская, говоря в общем-то правильные вещи о трагедии и сломанных человеческих судьбах вдруг начинает топать ногами, и орать как лейтенант НКВД на подследственного. Вы смеете! Дивясь собственному великодушию и мужеству, Вы от имени своего поколения… Среди процитированных мною строк есть одна, оканчивающаяся сталью. Здесь у Вас эта сталь появилась хоть и подсознательно — а совершенно на месте! Не кроется ли под этими стихами кощунственная попытка убаюкать едва пробудившуюся совесть? И проч., и проч.

Удивлённая Алигер отвечала, что «Ваши упреки и разоблачения не имеют и тени отношения к моему стихотворению. Вы судите его не как стихи с их вечным правом на многозначность и даже зашифрованность, на внутренний смысл и подтекст, а как лобовую и весьма элементарную декларацию совсем другого смысла. Я такой декларации не писала и не смогла бы ее написать. Вы решительно не поняли моего смысла слова «счет», моего смысла строки «оплачен и оплакан». Впрочем, мне бы хотелось удержаться от полемики. Неестественная для частного письма громогласность, неуместное красноречие, прокурорский тон Ваш исключают для меня возможность вступать в обсуждение смысла, сути моего стихотворения… Тон Вашего письма оскорбляет меня, — этого Вы хотели. Но он оскорбляет и самый предмет разговора, существо вопроса».

Письмо к Алигер было, кстати, напечатано на машинке, а потом распространялось — что позволяет самой Алигер закончить свой ответ: «Ответ свой я пошлю по почте и, рискуя показаться старомодной, не стану перепечатывать его на пишущей машинке. Уж лучше перепишу еще раз, как можно разборчивей. Мне кажется, что частные письма следует писать от руки и в одном экземпляре».

После обмена мнениями Алигер, которая тоже была не сонным одуванчиком всё это прекратила: ««Уважаемая Лидия Корнеевна! Я получила Ваше второе письмо. Следовательские изыскания Ваши касательно слова «сталь» и стихотворения «Два старика в Париже» глубоко безнравственны и окончательно убедили меня в том, что Вы по меньшей мере перестали слышать и понимать стихи. Переписку нашу считаю законченной. Не утруждайте себя ответом. Я его читать не стану».

Всё это, к счастью, опубликовано.

Но дело тут не в этом флейме — хотя переписка Чуковской с Алигер стремительна, но построена именно как флейм и всемерно (силами Чуковской) сделана публичной. И судится со стороны она по законам флеймочтения. Дело в том, что будущая диссидентская сторона пользуется здесь абсолютно сталинской риторикой, и показывает вполне сталинскую нетерпимость. И не нужны диссидентам враги, коли у них такие вожди.

Извините, если кого обидел.

06 января 2005

История про Чуковскую (V)

Тут можно привести ещё один пример.

В одном из своих писем 1938 года Лидия Чуковская, пишет своему отцу о злопыхателях Матвея Бронштейна. Матвей Бронштейн был её мужем и к тому моменту уже расстрелян. Лидия Корнеевна пока об этом не знает, и пишет о злопыхателях, написавших обличительную статью про арестованного, так: «С каким наслаждением я дала бы по морде Львову. Экая рептилия. Таких, как он, как Мишкевич, надо уничтожать не глядя, не задумываясь, пачками, но непременно гласно, публично, чтобы у других отбить охоту рептильничать. Неужели НКВД никогда за них не возьмётся? А хорошо бы провести подобную чистку в общегосударственном масштабе». Трудно поверить, но это пишет человек, сам уже некоторое время посидевший в тюрьме, а потом сосланный и потом декларирующий ненависть к авторитаризму.

Есть ещё один пример в том же 1968 году, когда состоялась переписка Чуковской и Алигер, Корней Чуковский записал: «Лида величава и полна боевого задора. Люда Стефанчук сказала за ужином, что один из рассказов Солженицына (которого она обожает) понравился её меньше других. Лида сказала железным голосом:

— Так не говорят о великих писателях.

И выразила столько нетерпимости к отзыву Люды, что та, оставшись наедине с Кларой, заплакала <…>».

Всё это — и то, что было в прошлый раз рассказано, разумеется, не для того, чтобы показать диссидентов и Лидию Чуковскую неумными ригористами и диктаторами, рвущимися к какой-нибудь форме власти. Не говоря уж о том, что власть, руки брадобрея — всё смешалось в странном танце и летит во все концы.

Так вот, наоборот, это очень важный опыт самоопределения, который отталкивает нас от вечной дихотомии персонального выбора. Как только кто-то кричит тебе в лицо, сопит в ухо, стучит тебе по электрическим проводам: «Если ты не с нами, то против нас» — значит, дело нечисто.

Если тебя пинками поднимают с колен, чтобы ты умер стоя, или сбивают с ног, чтобы ты жил — значит всё-таки надо думать самому.

И если уж примкнуть к кому-то, то семь раз отмерив.

Извините, если кого обидел.

06 января 2005

История про панику в Живом Журнале

Паника — дело интересное и весёлое. Она похожа на жаркое дыхание ветрянки в размеренной школьной жизни. Она похожа на корь, которая, нахлынув, утаскивает с собой в океан домашние задания и школьную форму. Уходят мелочные заботы, опасность контрольной работы и необходимость проснуться рано утром в школу. Вот сейчас, к примеру, продадут Живой Журнал.

И тут же заломят цену в $200/год.

Ну, хотя бы — 100.

Обязательно нужно заломить какую-нибудь такую цену, да. Иначе эффекта, о котором я скажу не достичь. Хотя, говорят, его можно достичь и собирая в сто раз меньше. Остановимся на ста американских рублях, потому что это позволяет вспомнить пословицу о рублях и друзьях.

Тогда менеджерская рука напишет на светящемся экране: Манка, факел и Торгсин.

И вот тогда мы выйдем на улицы как зомби и будем бродить с пустыми аддиктивными глазами.

Это будет значить, что в январе месяце две тысячи пятого года перестали существовать люди Живого Журнала с их прыгающей походкой и неловкой посадкой перед монитором. Время вдруг переломится; раздастся хруст разминаемых пальцев, покинувших клавиши; треск стульев, на спинки которых откинутся бывшие юзеры.

Сайты удивительной немоты появятся сразу, тут же, сайты, тянущиеся лосинами консолей, готовые лопнуть от рекламы. Тогда начнут мерить числом и мерой, судить порхающих у монитора аддиктивных; они будут осуждены на казнь за бесславную жизнь. Случайный путешественник из мира бумажной прессы, пораженный устройством этого механизма, напишет об этом: кончилась "империя человеческих каталогов", и добавит, чтобы не быть слишком жестоким: "блестящих".

Замученные Живым Журналом пригнутся, иные зашевелятся, первые станут бояться вторых, уважать их, станут заискивать. У них будут по ночам угрызения, тяжелые всхлипы. Они назовут это "совестью" и "воспоминанием".

B будут пустоты.

За пустотами мало кто разглядит, что кровь отлила от порхающих, как шпага ломких, аддиктивных, что кровь века переместилась. Подует два ветра: на восток и на запад, и оба принесут с собою: соль и смерть аддиктивным и деньги за буквы — иным.

Они будут узнавать друг друга потом в толпе людей без Живого Журнала, у них, людей его имевших будет такой "масонский знак", взгляд такой и в особенности усмешка, которой другие не понимали. Усмешка будет почти детская.

И страшна будет жизнь превращаемых, жизнь тех из аддиктивных, у которых перемещалась кровь!

Они будут чувствовать на себе опыты времени, направляемые чужой рукой, пальцы которой не дрогнут, но не сумеют это сказать об этом ни на каком новом месте.

Извините, если кого обидел.

07 января 2005

История про шарады

В том же самом месте, что и жестокий романс, я обнаружил шарады.

Среди коих мистическая:

И между брёвен! Меня найдёте! Класс! Маленькую Ди повстречал я в зарослях! Ах, видел ли ты девушку, девушку — смуглянку, что куда-то скрылась на закате дня? Между брёвен, да. Сейчас ещё пороюсь.

А вот ещё:

И мех мой в перья превратится! Это ж кайф какой! Надо поймать какого-нибудь автора фэнтези и продать сюжет. «Мех и перья». Зверь пушной. И постигла его участь всех пушных зверей.

О чём поёт ночная птица? В кого сегодня превратиться? Сюжет! Точно сюжет! Где midianin, в Крушавеле Курвуазье лакирует — пусть возмёт.

Покончим с этим разом. И станем водолазом. Убили керогазом. Волчьим глазом.

Извините, если кого обидел.

07 января 2005

История про сны Березина № 149

Основное действие этого сна происходит на Аравийском полуострове, причём события идут в монтаже — как моими глазами, так и со стороны, в сценах, нгде меня вовсе нет. Итак, в одной из стран Аравийского полуострова собираются кого-то убить.

В курительной комнате ресторана (тут отдаёт тридцатыми годами и шпионским романом начала XX века — малиновые занавеси, розовые стены, лестница с круглыми ступенями, как на эстраде, и мимо проходят люди в белых костюмах) я вижу человека, у которого изменился цвет кожи — это верный знак того, что он скоро взорвётся.

Если сделать человеку инъекцию специального вещества — то, взаимодействуя с человеческим организмом, оно через день-два приведет к взрыву.

Но это не жертва покушения — это человек, на котором только попробовали яд-взрывчатку.

Значит, скоро всё произойдёт. Но на периферии сюжета появляются мой помощник и женщина. Причём наше дело заключается вовсе не в том, чтобы предотвратить убийство, а просто понять, что со всем этим делать. Такое впечатление, что это всё большая подстава.

Одновременно с этим, я — как бы мальчик приглашён в здание органов на Лубянке. Это сцена вполне из советских фильмов — когда героя допускали в капище.

Но тут явно приглашают с тем, чтобы сделать предложение, от которого нельзя отказаться — я и вижу, что в том же положении ещё двое подростков. Это девочка лет шестнадцати в красной бандане и мальчик без лица.

Одновременно в большой комнате с буфетом (там же, в здании) молодая девушка, техническая сотрудница, раскладывает по круглому обеденному столу бумаги. Сзади к ней подходит человек в ускользающей от описания одежде (обычно в этом месте пишут «человек в плаще») и коротко бьёт пальцем женщину под сердце. Потом он укладывает мёртвое тело в позе эмбриона между столом и стеной.

В эту-то комнату потом попадают те самые подростки и я, не отличающийся от них в этот момент возрастом. Мы ожидаем, когда с нами побеседуют. Но только я один замечаю туфли, а за тем и тушку несчастной технической служащей. Ничего не говоря своим молодым знакомым, я начинаю искать официальное лицо, чтобы доложить ему о беде и измене.

В этой комнате есть балкончик — на балконе сидит немолодой мужчина в газете, стоит несколько курящих людей. Я замечаю в руках у мужчины удостоверение, покрашенное в три цвета — причём от руки на одной из строчек написано слово «Спектр». Это не красная книжечка, а односторонняя бумажка на коленкоровой подложке.

Я заговариваю с мужчиной, но успеваю понять, что этот человек — тоже гость, а не сотрудник всесильной организации. Он предлагает мне рассказать, что меня беспокоит. Но я ничего не рассказываю — выйдя из комнаты, мы идём бесконечными переходами и лестницами — нет, рассказывать этому человеку ничего нельзя, тем более. Что он настаивает всё сильнее и сильнее.

Очевидно, что две этих сцены связаны друг с другом.

Извините, если кого обидел.

08 января 2005

История про погоду

Я расскажу старую историю — вдруг её кто не слышал.

Дело в том, что в Москве потеплело. Начался ветер, затрепетало басом железо на крышах, пахнуло весенним теплом и искры посыпались с трамвайных проводов. Зверьё Живого Журнала задрожало и заворочалось в норах, выставляя носы и хвосты в форточки.

Как там, в темноте?

Ну-ка сейчас ветер сдует праздничные ёлки с площадей, и они, мерцая электричеством и стуча пластмассовыми шарами, полетят тревожно над городом. Ну ка, забурлит Москва-река, и зальёт неочищенной водой ненавидимый прокурорами город — только кремлёвские звёзды будут моргать как бакены.

Ну-ка, поплывут на талых льдинках печальные служивые с полосатыми палками, и поскачет улицами и площадями медный Юрий Долгорукий, отчаянно матерясь и сшибая с прохожих деньги — на корм для бедных лошадок.

Или, народу на радость, придавит настоящими деревьями десяток "Мерседесов".

Но я-то знаю, кто во всём этом виноват — это ди-джеи музыкальных радиостанций и дикторы дурного телевидения — они то молят снега вместо дождя — пойдёт снег, тут они недовольны, что слякоть под ногами — если зима тёплая, они негодуют, ударит мороз — они снова жуют микрофон и требуют весеннего тепла.

Из-за этих упырей и страдает простой народ.

Москвич ведь человек особенный, он к погоде неравнодушен, это ещё Фазиль Искандер заметил. Только нынешний москвич понимает, что погода просто так не бывает, а всё — знамение.

Например, после урагана обычно рубль падает. То есть сначала повалятся рекламные щиты известных банков, потом пара строительных кранов примет горизонтальное положение.

А потом, вестимо, рубль.

Правда, обычно это бывает в середине лета. Люди тогда по городу ходят липкие, дни стоят душные, дожди идут короткие, и постепенно среди тех людей, что молили разноплемённых богов зреет мысль, что лучше б это всё кончилось. Любой ценой. Кончилось. Всё.

День московского урагана 1998 был этапным — в этот день гости перестали предупреждать меня о приходе. Что мне толку было тогда в прочих предвестиях — я лежал дома как сыч со сломанным крылом, пойманный юннатами.

Пусик в то лето строил на Ваганьковском кладбище фамильный склеп. Во время урагана он посетил кладбище, чтобы спилить упавшее рядом дерево. Ваганьково напоминало разворошенный улей. Бандиты приехали проверить, целы ли могилы их убитых другими друзьями друзей. Кладбище наполнилось одинаковыми овальными людьми. Впрочем, сторож кладбища уже не боялся ничего — он пережил ночь летающих покойников.

Дело в том, что старое кладбище заросло деревьями, которые с корнем выдернул ураган. Корни оказались длинными, и в воздух поднялись не только комья земли, но и кресты, могильные плиты, а кое-где — постоянные жители кладбища.

Сторож выпил вечером, и, выдохнув перегар приоткрыл дверь сторожки. В этот момент он стал похож на Хому Брута — перед ним, вокруг кладбищенской церкви на близких курсах летали гробы. Сторож аккуратно затворил дверь, запер её, и начал пить водку.

Пусик, разговаривая с ним, откатил в сторону пятое круглое стекло, и, прервав глупые вопросы, сам забрал пилу из подсобки.

Ураган был предвестником других катаклизмов — социальных. Всё было сочтено могучим ураганом. Но социальные катаклизмы я не заметил вовсе. Медленное движение во времени — вот что беспокоило меня больше, чем очереди у банков.

Но потом всё рассосалось.

Друзья, звеня сумками, продолжали навещать меня. Дело в том, что дом мой стоял на пересечении караванных путей.

Гости мои несли что-то не только мне, но и моему деду. Ему, как тотемному божеству, всегда полагалось что-то с нашего стола — курица или сладкий хлебец. И он, как бог места, принимал эти дары в своей комнате. Или, чаще, как настоящее божество, он забирал их рано утром с кухонного стола, когда его никто не видел.

Потому что никто не видел богов за трапезой.

Я спал, и моё время стояло на месте.

Извините, если кого обидел.

10 января 2005

История о явлениях и существованиях

Ну что, историки, запомнили? Это и называется — "оттепель"!

Извините, если кого обидел.

10 января 2005

История про сидение у окна

Продолжая заниматься прикладной эсхатологией, я обнаружил, что ураган всё-таки ещё может придти ко мне (как говорят телевизионные люди), что в главной стране мира, к несчастью, что-то всё-таки смыло, и мир наполнен вестниками, как говорил Хармс, но мы не можем отличить их от воды.

А подведение итогов — та самая эскхатология и есть.

Надо сказать, что Живой Журнал подошёлся мне, как рука перчатке, или перчатка — руке. Никогда не мог понять смысл этого выражения оттого, в мире моего детства было мало перчаток, и они все они редко подходили к чему-либо. Ну, так или иначе, он пришёлся.

Я долго не мог сформулировать, отчего это так. Нет, мне очень нравилось оформление Живого Журнала, RSS, иерархия комментов.

И вот, меня как-то позвали на радио, и как всегда в таких случаях, я сам того не думая, сформулировал отношение к этому ресурсу.

Много лет назад, в европейских городах, собственно в мастеровых слободах было принято работать у открытого окна. Чтобы прохожий видел — сидит человек, не бражничает, а молотком стучит. Ботинки делает или там кафтан шьёт.

Так и здесь я сижу у открытого окна, пишу статью что-то, чтобы заработать себе на штаны, делаю заметки.

Через окно видно только подошву — или рукав от кафтана. Иногда, правда, это вполне законченный ботинок — один из пары.

Ну, и мне интересно — заглянул кто-то в окно, начал рожи строить. Или кусок колбасы протянул. Не всё ж в одиночестве молотком стучать и протестантской этике внутри себя радоваться.

Не говоря уж о том, что иногда прохожие с улицы могут закричать:

— Правее бери, дурила! Да и гвоздь смени, этот — кривой!

И то польза. Может, гвоздь я не сменю, но задумаюсь.

Так что дело не сколько в дизайне и движке — сколько в в прохожих. Если, конечно, они не бьют оконные стёкла.

Извините, если кого обидел.

12 января 2005

История про костыли

Про Глоцера в разное время говорили разные люди. Одной из первых историй я числю рассказ Чуковского. Эта рассказ, впрочем, широко известен, потому что дневники Корнея Чуковского давно изданы. Так вот:

В своём дневнике за 1968 год, от второго января, Корней Чуковский пишет о Глоцере: «Очень помогает Владимир Осипович, — идеальный секретарь, поразительный человек, всегда служащий чужим интересам и притом вполне бескорыстно. Вообще два самых бескорыстных человека в моём нынешнем быту — Клара и Глоцер. Но Клара немножко себе на уме — в хорошем смысле этого слова — а он бескорыстен самоотверженно и простодушно. И оба они — евреи, т. е. люди наиболее предрасположенные к бескорыстию. (См. у Чехова Соломон в «Степи» <…>».

Дело в том, что Глоцер везде поспел — фактически он был литературным секретарём у нескольких знаменитостей, проходил он по ведомству педагогики, истории диссидентского движения, ОБЭРИУтов, литературной этике и ещё много чего другого.

Но главное, что он оказался собственником имущественного права на некоторых ОБЭРИУтов — злые языки говорили даже, что на всех. Рассказывали, что для одного судебного заседания он вывел стоимость усреднённой строчки Хармса, и каждый раз рассчитывая свою упущенную выгоду и ущерб уже по науке, вчинял иски.

Так это или нет — мне не известно. Тут ведь дело страшное, языки страшнее пистолета, а человека обидишь — будет стыдно.

Я обижать никого не хочу — мне материального усреднённого проку с этого нет. Но среди прочих слухов был смешной и страшный Слух про То, как Я Избил Глоцера Страшными Костылями, и тут мне самому надо оправдаться..

Дело происходило в Музее Маяковского, где шёл вечер книжного обозрения при «Независимой газете» «Ex libris», где я тогда работал.

В «Ex libris»’е я занимался всем тем, от чего отказывались другие сотрудники — словарями, детективами, фантастикой, разведкой и контрразведкой, военными мемуарами и всем остальным, пока мои подельники рассуждали о Мураками и Пригове, я писал даже о детской литературе.

И вот, пока на вечере в Музее Маяковского лился елей, обо мне никто не вспоминал, но вдруг встал большой, похожий на голубя-дутыша Глоцер. Раскачиваясь на носках он начал громить мой стиль письма. Он кричал: как можно назвать капитана Врунгеля гениальным произведением? А вы не только назвали, но и написали об этом в газете? В газете, да!

И что это у вас за рассказ о маленьком кроте с, как вы говорите, с человеческим, как чешский социализм лицом?! Гадость какая!

Я действительно любил бессмертного Врунгеля и ещё написал эссе про маленького крота из Варшавского договора, которого многие люди возраста, что называется средним, помнили по мультфильмам — и вот теперь слушал Глоцера, раскачиваясь на своих блестящих костылях. Вокруг случилось всеобщее замешательство, а потом пенными шампанскими пузырями вскипело веселье.

После своего демарша Глоцер почему-то убежал в боковую дверцу, куда потом (не зная этого) удалился я. Мне было тяжеловато стоять на сцене — тогда я несколько лет действительно передвигался с помощью костылей.

Никакого Глоцера в этой комнатке уже не было, но костылём я задел какую-то странную сценическую конструкцию. Она с диким грохотом рухнула, и потом ещё долго, с каким-то непристойным уханием и лязгом от неё отрывались надломленные при ударе детали.

Через час, в гардеробе, я услышал:

— Позырь!.. Нет, резко не оборачивайся… Да нет, вот — этот! Он полчаса Глоцера костылями пиздил!..

Извините, если кого обидел.

14 января 2005

История про опыт утраты

Вся эта история с тем, как несколько миллионов человек почувствовали себя обделёнными и осиротевшими, говорит вовсе не о том, что нужно срочно копировать свои Живые Журналы на блестящие тонкие и компактные диски (Это стоит делать просто так, без повода).

Она вовсе не говорит о том, что нужно переписать адреса своих друзей куда-то в укромное место. (Это действие должно стать естественным, как чистка зубов).

Всё это говорит о том, как хрупок мир привычек, и как легко он смывается волной обстоятельств.

Это говорит о том, что нужно жить с ощущением хрупкости и радоваться каждому лишнему нажатию клавиши. Я уже говорил всем, что случится после того, как когда ветер переменится, и говорил я вам так же, какова будет жизнь, когда аддиктивные люди обретут опыт утрат.

И снова скажу: истинно, говорил я всем, что приедет к вам развратная девка с собачкой, и четыре пионера поскачут на деревянных лошадках, а вожатый будет трубить в горн. И это будет правильно, потому что история повторяется из века в век, а выходить из театра нужно как из Аида — не оглядываясь, потому что «когда они обернулись, домов и шуб не оказалось». Всем вам, и мне тоже в мягкой форме напомнили о бренности царств.

Ибо если империя простирается от горы Брокен до островных сопок со ржавыми японскими танками «Хо-го», то дунь-плюнь — и не останется от неё ничего. Только китель в шкафу и жухлые фотокарточки. А последние станут первыми, и рейтинги ваши станут сухим шелестом журнала «Экономическое самообразование за 1974 год, и значки ваши с регалиями будут продавать на лотках скучающим туристам — по десяти штук на грош.

И не найти виноватых, ни склеить ничего. Вечно школьник будет в наказание сорок раз писать на аспидной доске «пеня, тыква, кариес»

Потому что это не электричество, а время — тихой сапой, бесшумной волной в три этажа растворяет все наши слова.

Извините, если кого обидел.

16 января 2005

История про сны Березина № 150

Мне приснился галерист Г.

Мы с Г (с которым я в реальности не знаком) сидим в какой-то квартире, комната в которой очень похожа на школьную столовую — огромные и очень высокие окна, столбы какие-то посреди комнаты, непонятные пространства.

В этом сне я долго вёл с ним разговор о его новой выставке.

— Ну, признайтесь, М., - говорил я — вся эта ваша "Россия-2" полное …! Это ведь будет такая пани Броня в оранжевом шарфике. Пятьдесят этих пани в оранжевых шарфиках.

При этом галерист мне что-то отвечал, и там был какой-то аргумент про Россию, который я не помню.

— Нет, — отвечал я, — мне всё понятно, что есть коммерческая составляющая и проч., и проч. Да и я не знаю, что у вас собственно за проект, и не мне его судить и финансировать. Я выражаю своё смутное недоверие не к экспериментам с голым королём, но против какого-то нетонкого вранья со всем этим русским проектом. Это какое-то прохиндейство с пафосными словами — вроде их профанации. Все понимают, что пафосные слова давно проданы и перепроданы много раз, но вот приходит кто-то, кто говорит «Россию спасут кедры и дачники». (Тут, в этом сне я употреблял это выражение, почерпнутое мной из книжек про лесную волшебницу Анастасию; книжек, которые куда-то подевались, а в своё время были распространены не хуже гербалайфа — но во сне я употребляю это выражение безо всяких объяснений, и оба собеседника знают, откуда оно). И вот лозунг начинает продаваться, вокруг него, как вокруг всякого лозунга начинают выстраиваться доверившиеся и недоверившиеся, а в итоге всё рушится — и ценность пафосных слов становится ещё меньше. Но всё равно эту операцию по отжиму подсолнечного масла можно провернуть ещё раз, и ещё раз. Поэтому мне не нравится вся эта искусственно-политическая технология — при ней разворовываются смыслы слов.

Галерист Г. мялся, и я понимал, что даже без свидетелей сказать ни «да», ни «нет» внутри этого сна ему нельзя, и вообще обсуждать это серьёзно не хочется.

Долго мы говорили, да. И не сказать, что я имел какие-то претензии к собеседнику — всё это была глухая тоска личного мнения, беспросветная и унылая.

Извините, если кого обидел.

16 января 2005

История про одного индейца

Сегодня несколько раз передо мной возникала тема авторских прав. Началось всё с того, что я прочитал сразу две дискуссии об авторских правах на дневники и прочей распорядительной радости.

Процессы формализации всегда очень интересны. Вот, например, авторское право на письма — каково оно. Есть ли различие в правах двух корреспондентов, и проч., и проч.

Так и с дневниками — мои дневники, конечно, частные — но часть из них составляют вполне товарные тексты, за которые я в разное время получал деньги.

При этом я не пишу подзамочных постов, и стараюсь отвечать всем тем людям, которые что-то меня спросили.

Вопросов очень много, да.

Тут меня даже позвали в телевизор — и я долго чесал язык про авторское право. Не обошлось без истории с Геворкяном — и тут как всегда, говоря совсем о другом, я понял, что она мне напоминает.

У хорошего писателя Джека Лондона есть, среди прочих рассказов о Смоке Беллью, есть рассказ "Как вешали Калтуса Джорджа".

Для тех, кто его не помнит, и тех, кому лень залезть в библиотеку Мошкова, я расскажу в чём там дело.

Смок и его друг Малыш натыкаются на индейское племя, замерзающее в горах. Голодные дети жуют ремни, а все собаки уже съедены. Малыш остаётся с индейцами, а Смог несётся в город собирать спасательную экспедицию. Сюжет ещё осложняется тем, что индейцы очень хотят купить еды, но выбиваясь из сил неси на себе красную медь, а вовсе не намытое золото — но это так, для внимательного глаза.

Смок вваливается в салун и дальше начинается то, на чём основывается лучшее в человечестве и американцах в частности: " Сложимся и купим провизию, — сказал игрок в кости.

— Провизию я и сам куплю, — нетерпеливо сказал Смок.

— Нет уж, — прервал игрок в кости, — ты тут не один. Мы все этим займемся. Дайте-ка кто-нибудь таз. Это — минутное дело. Вот для почина.

Он вытащил из кармана тяжелый мешочек с золотом, развязал — и в таз полилась струя крупного золотого песка и самородков. Человек, стоящий рядом, выругался и, схватив игрока за руку, зажал край мешка, чтобы остановить эту струю. В тазу на глаз было уже шесть, а то и восемь унций золота.

— Осади назад! — крикнул сердитый человек. — Не у тебя одного есть золото!

Потом надо выбрать погонщиков, и тут все вспоминают про индейца по имени Калтус Джордж. Про него говорится так: "Это был цивилизованный индеец, если жить так, как живут белые, значит быть цивилизованным, — и он чувствовал себя жестоко оскорбленным, хотя пора бы уже ему свыкнуться со своей судьбой. Многие годы он исполнял работу белого человека бок о бок с белыми людьми и нередко исполнял лучше, чем они. Он носил такие же штаны, шерстяные фуфайки и теплые рубашки. У него были часы не хуже, чем у белых,

и свои короткие волосы он зачесывал на косой пробор. Питался он теми же бобами, беконом, так же пек себе лепешки". И вот этот индеец, когда ему предлагают ехать, говорит только:

— Сколько?

Все смотрят на него с презрением, но Смок говорит, что индеец, наверное, не понял, что никто тут не требует платы и каждый отдает все, что может, только бы те двести индейцев не умерли с голоду.

— Сколько? — повторяет индеец.

— Погодите, — кричит тогда Смок, видя как толпа засучивает рукава. — Слушай, Джордж. Мы хотим, чтобы ты все как следует понял. Эти голодные индейцы — твои сородичи. Другое племя, но тоже индейцы. И ты видишь: белые выкладывают свое золото, дают нарты и собак, каждый так и рвется в погонщики. Только самые лучшие достойны пойти с первыми упряжками. Ты должен гордиться: все считают тебя первоклассным погонщиком.

— Сколько? — повторяет Калтус Джордж.

Индейца собираются вешать. И тут Джек Лондон рассказывает самое главное в этой истории, и что часто ускользает при быстром чтении. Вот что он говорит: "Калтус Джордж пожал плечами, лицо его искривила угрюмая, недоверчивая усмешка. Знает он их, этих белых. Сколько лет он работал вместе с ними, сколько миль отшагал, ел их лепешки, бекон и бобы, — он успел их изучить. Это племя держится своих законов — вот что отлично знал Калтус Джордж. Оно всегда наказывает того, кто нарушает их закон. Но он, Калтус Джордж, не нарушал никаких законов. Он знает законы белых. Он всегда соблюдал их. Он никого не убил, не обокрал, не обманул. Закон белых вовсе не запрещает запросить цену и торговаться. Белые сами запрашивают и торгуются. Вот и он так делает, Они же его и научили. А кроме того, если он недостоин пить вместе с ними, значит, недостоин и заниматься вместе с ними делами милосердия и вообще принимать участие в их нелепых затеях. Ни Смок и никто другой из присутствующих не догадывались о том, что происходит в мозгу Калтуса Джорджа, чем вызвано его странное поведение и что за ним кроется. Сами того не подозревая, они были также сбиты с толку и не способны понять его, как он не мог понять их. В их глазах он был себялюбивая, грубая скотина; в его глазах себялюбивыми скотами они были".

Калтус Джордж ещё несколько раз хрипит из петли своё "Сколько?", пока, наконец, не ломается и в итоге приходит со спасительным грузом первым.

Это очень хороший рассказ — потому что в нём много смыслов. И среди прочих, в нём есть история взаимоотношений общества с авторским правом — только не нужно в него подставлять имён и фамилий — потому что сходство не с персоналиями, а с умонастроениями.

И желание жить по закону ничем не лучше и не хуже желания жить по совести. И безжалостная жизнь по закону ничуть не лучше анархической вольницы, жизнь непроста, а человек есть мера вещей, как сказал Протагор, дистрибьютором кого я продолжаю быть.

Извините, если кого обидел.

18 января 2005

История про права

В связи с предыдущей историей, я вспомнил, как залез однажды в телевизор и меня там спрашивали про авторские права. Компания там подобралась изрядная — Носик, Резни, да директор издательства "Амфора".

Меня там ещё спросили:

— А у вас, Вова, пиздили тексты? Скажите, пиздили?

Тут я понял. что меня позвали, чтобы я подрался в прямом эфире с директором этого издательства. (Директор как-то жутко нервничал, особенно когда я ответил ведущему, моему давнему знакомому: "Пиздили, как же не пиздить!).

Но я не стал показывать мировой общественности как напрыгивает крупный писатель на не менее упитанного издателя. В общем, все миро побеседовали, но неведомым образом от Мошкова перешли к СОРМ, а дальше погнали наши городских.

Впрочем, я успел отрекламировать авторскую политику своего приятеля Каганова. Она довольно грамотно изложена у него на сайте, но смысл там очень простой — спросите у меня разрешения, и дальше публикуйте, если вы делаете некоммерческий проект.

Поэтому я ещё раз сформулировал собственную позицию по этому вопросу. Для меня главными критериями оказались просьба и нажива.

Если хорошие люди делают какой-нибудь самоделкин сборник с продажной ценой 30 рублей — я практически всегда иду навстречу.

А если издают книгу, которую я пожмусь купить друзьям на подарки — это как-то неприятно.

Со спросом всё понятно. Без моего спросу мне не хотелось бы попасть в какой-нибудь сборник "За оранжевую Украину" и "За голубую Украину" — не важно, с каким цветом на обложке. Я разных украинцев люблю, и ещё десять раз подумаю, чтобы им что-нибудь советовать, хотя кости моего деда истлели на кладбище в городе Ужгороде — прямо от входа, справа от танка.

Итак, лучше меня спросить.

А ведь писатель жалкое существо, на самом деле. Он бегает среди людей и норовит им отдаться, поэтому совершенно непонятно, отчего его хотят изнасиловать.

Я, кстати, вспомнил, что про отмену копирайта почему-то выступают, как правило, люди, что занимаются потреблением текстов.

Редко-редко выбежит какой-нибудь производитель и откажется от своих прав — сняв обувь и жуя рисовую котлету как гонимый граф. Да только понятно, что большая часть этих производителей просто получает деньги за другие буковки и в другом месте.

Короче говоря, бояться этих склок совершенно не нужно — скоро изменится структура чтения, и писатели будут сами приплачивать, чтобы их читали.

А пока я пойду на кухню, потому что продолжить рассказ об авторском праве в трезвом состоянии решительно невозможно.

Извините, если кого обидел.

20 января 2005

История про "Криптономикон"

Я думал, что я напишу ещё что-то на волнительную тему авторского права, но потом потерял нужную цитату, выпил коньяку, и забыл, что хотел.

Оттого я начал думать как и на что обменять роман Стивенсона — он дорогой и толстый.

Оранжевый кирпич «Криптономикон»’а был похож на мистическую книгу прошлого под названием «История КПСС». Этот справочник-учебник, наследник «Краткого курса ВКП(б)», был официальной советской Библией, и из него извлекались все оценки времени и истории.

«Криптономикон» содержит большую часть мотивов времени информационных технологий и все оттенки жанра киберпанка. Имя жанра коряво — но, действительно, о романе Стивенсона говорили, как о книге про информацию и её передачу, книгу, что исполняет для сетевых разговоров ту же функцию, что для всякого советского человека исполнял этот учебник по истории партии. Героев больше, чем тараканов на кухне. Стивенсон описывает мимоходом тысячи судеб и событий — человек пробегает через абзац, как через поле. Книга об информации должна быть информативной, точь-в-точь, как экономика советского времени.

Математики мимоходом рисуют на песке формулы и объясняют невидимому читателю логику развития науки, дешифруется радиограмма, бежит морпех, бежит солдат, стреляя на ходу, бегут с ружьями наперевес солдаты Второй мировой, и снова среди букв возникает формула, а за ней — черно-белые схемы японского туннеля, что роют в 1944 году военнопленные, любовь и морковь, гнездо хакеров, секретные агенты, стучащие в твою дверь. Сеть, банковское дело, движение финансовых потоков, и снова грохот Второй мировой — на самом деле этот компот был помещён в современность (Стивенсон писал свой роман с 1997-го по 1999 год) и, в конец последней большой войны. Кажется, что «Криптономикон» объемлет всё и всё объясняет — расшифровывает и дешифрует (что, как понятно, разные вещи).

Я написал по этому поводу вполне радостный текст, и действительно — Стивенсон правильный писатель, через его энциклопедию шифровальной жизни не нужно продираться, как сквозь унылый учебник. Действие шло как в настоящем боевике, претворившемся эпопеей.

Раньше в Сети ходило несколько фрагментов этого романа. Теперь «Криптономикон» часть русского культурного текста. Но обдумывая впечатление, я стал хмурится. Мне стало казаться, что книгу можно сделать короче, хотя это и лишало бы читателя гордости за подвиг долгого чтения.

Лёгкий яд разочарования портил радость — да, оранжевый кирпич был дочитан, но техническая часть не впечатлила, а популяризаторство показалось не достаточно занимательным. Я понимал, что моё мнение субъективно, и более того, стал напрасно грешить на перевод. Но, обратившись к оригиналу, я понял, что переведено всё точно.

(Я, правда, не большой любитель слова «бля» в русском переводе и прочего мата, и фраза "рудиментарного вида ружья с торчащим вбок магазином, как у АК-47". Куда "вбок", думал я с тоской — неужто это придумала Доброхотова-Майкова, которой я был благодарен за всё былое?).

Но дело не в этом — я не смог решить, нравится ли мне авторские обороты типа "The laminar wind is gliding over the highway like a crisp sheet being stripped from a bed…". Потом я дошёл до чудесного: "Она изворачивается к нему лицом, её тазовый центр тяжести безжалостно трется о ту область между пупком и ляжками, которая за последние месяцы превратилась для Рэнди в один огромный половой орган". (Then she squirms around until she’s face to face with him, her pel-vic center of gravity grinding mercilessly against the huge generalized region between navel and thigh that has, in recent months, become one big sex organ for him)

Смысл этих литературных приёмов прошёл мимо меня — но книга действительно была знаменитая, часто цитируемая, и прочитать её стоило. Но отчего мне она стала знаменита именно как киберпанк, как книга о Сети — мне было не ясно. Место главного романа о Сети оставалось в моей голове вакантным.

Но краткий курс присутствовал — краткостью почти в тысячу страниц.

Куда девать-то?

Извините, если кого обидел.

22 января 2005

История про лучшую переводную книгу прошлого года в моей версии

Поскольку я всё равно не сплю и основательно подкрепился, я расскажу о книге, которая произвела на меня изрядное впечатление в прошлом году. Это австралийская Книга Рыб.

Европейский обыватель меряет историю колонизации Австралии по не слишком древнему анекдоту: в австралийском аэропорту офицер иммиграционной службы спрашивает только что прилетевшего переселенца, есть ли у него судимость.

— А что, до сих пор требуется? — спрашивает тот в ответ.

Автор книги, о которой речь — Ричард Фланаган сам потомок каторжника-ирландца, сосланного не то что в Австралию, а на Землю Ван-Димена, иначе говоря, в Тасманию. «Книга рыб Гоулда» — это мистическая книга о каторжном мире людей на острове, где не просто ссылка, а настоящая каторга — отверженные из отверженных, крытка в зоне, карцер в лагере.

Прошло сто пятьдесят лет и молодой персонаж-разгильдяй, подрабатывающий продажей фальшивого антиквариата туристам, находит в ничейном шкафу рукописную книгу. Книга как кошка — сама приласкалась к его ногам, сама потом уйдёт, поминай как звали, в руках не удержать, можно только пересказать кривые строчки, написанные то чернилами, то карандашом, то акварельной краской, а за неимением прочего — кровью.

Вильям Бьюлоу Гоулд, вор и художник, семь лет за воровство и четырнадцать за неуважение к власти, и ещё двадцать восемь за оскорбление Его Величества. Вот поначалу всё развивается очень забавно, как в детской приключенческой книжке. Их много, этих сюжетов, знакомых нам со времён детского чтения «Одиссеи капитана Блада». Герой всегда чист, и с достоинством переносит несправедливость наказания, и недостойное окружение. Это счастливое детское плавание — ура! Ура! Мы путешествуем в чужих краях! Определимся при помощи астрономии! И я при помощи гастрономии, по Рыбам! Вчера у меня три рыбы было, а сегодня одна рыбина и хвост… А у меня паёк точный: полторы рыбы в день!

И читатель сначала веселится пайковой ёмкости глав Фланагана, переходя от толстобрюхого морского конька к келпи и рыбе-дикобразу. Все мы, правда, совсем недолго, были рыбами в тёплом ювенильном море, в мягком материнском животе, и андрейплатоновскими тенями мелькали перед нами наши будущие судьбы на стене нашего убежища…

Только беглый каторжник Гоулд не капитан Блад, он жалок и слаб духом, напорист и лжив — так же, как мы, не иначе.

Понемногу совершается превращение — мир ужасен, и прост в своём ужасе. От этой простоты волосы поднимают кепки и шляпы, это не вежливое сострадание школьного урока, а удар в горло — вот колонисты устраивают налёт на чернокожих и ловят мальчика. Мать его «подошла к баркасу, и предложила себя в обмен на мальчика, чтобы тот мог вернуться в своё племя. Охотники схватили её, а Клукас, взяв мальчика за ноги, размахнулся и ударом о камень вышиб тому мозги. Потом охотники навалились на вёсла и уплыли, прихватив Салли Дешёвку. Один туземец поплыл за баркасом, ему даже удалось схватиться за корму. Но Клукас обрубил ему руки топором. На острове у Клукаса, где ей пришлось быть рабыней, Салли Дешёвка, говорят, дважды родила от него, но задушила обоих младенцев, набив им рты до отказа травой» . Эта простота, что хуже весёлого воровства — и если туземцы вовсе не люди, то каторжники люди в очень малой степени.

Жестокий мир людей-зверей наполнен яростью и мукой, рыбы молча глядят на него из-под воды.

Каторжник Гоулд, пойманный беглец, снова бежавший и снова пойманный, рисует рыб по заказу начальства. Начальство давно сошло с ума, проекты его величественны и безумны, как Вавилонская башня и советские каналы в пустыне: вот Дворец Маджонга — величественный и прекрасный, где ветер колышет японские шелка, а анфилады комнат украшены фресками. Только никто не едет играть в маджонг, и дворец понемногу заполняется помётом волнистых попугайчиков. Он становится сосудом для этого помёта, ночной-дневной, демисезонной вазой… А вот рыбы, которых велено рисовать заключенному — и потом альбом акварелей пошлют возлюбленной сумасшедшего Коменданта.

От рыбы к рыбе, проходит путь главный герой, чтобы потом, прямо с виселицы прыгнуть в воду и почувствовать, как его тело обрастает чешуёй. Рисовальщик разрывает контракт с человечеством и превращается в рыбу. Он превращает спираль эволюции в кольцо — снова становясь тем, чем побывал в материнской утробе.

И герой оказывается собранный из десяти жизней, разделённый на них, собранный вместе, плюнувший в десяток классических сюжетов, на которые намекнул — ещё столетие он будет плыть в пустоте океана, долгие годы будет смотреть на горбатых аквалангистов, а потом сидеть в тюрьме аквариума. Он будет плыть в пяти стеклянных стенах и глядеть через мутное стекло в глаза молодого разгильдяя, который ищет утерянную книгу.

Всю жизнь, как пропавшую хлебную пайку, будет разгильдяй искать свою книгу. А жизнь — что? У нас счёт верный — двенадцать рыб, и не хвоста больше.

Извините, если кого обидел.

22 января 2005

История про словари

Тут я понял, что давно получаю от чтения справочников больше удовольствия, чем от чтения прочей литературы. Причём, именно от чтения, а не от быстрого получения справки. Лексикон, словарь — вот то, что объединяет людей и мнения. Более того, именно лексикон определяет стремительную суть высказывания. Ты не поспеваешь за ней, и только выучишь, как правильно ставить ударение в слове дискурс, так она выйдет из моды. И ты начнёшь пользовать его как синоним «словарю».

Сейчас как-то потускнела слава одного из самый успешных романов последнего времени — «Хазарского словаря». Он был успешен не только потому, что Павич предложил новый метод чтения, не только потому, что роман набит под завязку метафорами, детективом и мистикой.

Тогда, в конце прошлого века он стал популярен ещё и потому, что автор угадал тягу читателя к словарю. Словарь суть пересказ окружающего мира, сведение беспорядка и разнообразия к алфавитному порядку. Это дайджест мира, выжимка, карта культуры. И спрос существует именно на карту, а не на территории или оригинальные творения. Точек на этой карте слишком много для того, чтобы посетить их самостоятельно — и вот читатель пользуется пересказом.

Словарь перерабатывает современную и прошлую культуру, потому что невозможна карта культуры в масштабе один к одному. Словарь на утро нового мира становится похож на персонажа «Зверофермы» после долгой пьянки и якшания свиней и фермеров, справочного стиля и прозы становится невозможно отличить одно от другого.

Справочник превращается в книгу для чтения. Термин придуман давно, но сейчас он наполнился новым содержанием — поглощение справок становится более увлекательным делом, чем разглядывание придуманных миров. Для тех, конечно, кому ещё нужны справки.

Есть и другое обстоятельство, которое делает словарь особой книгой — он структурирован, точно так же как программа новостей — сначала политика, затем экономика, затем fan news, затем спорт и, наконец, разворачивается мультипликационная карта погоды — словарные новости о жизни отличаются только тем, что структурированы по алфавиту или хронологии. Искусство стремится вослед словарю — произведения строятся в видном порядке, утопленники — по номерам, убийства по алфавиту, кара — по списку семи смертных грехов.

Словарь есть разметка мира, формализация восприятия, а именно напряжённая массовая, а не расслабленная элитарная культура жаждет формализации отражаемого, упрощению технологии высказывания.

Словарь, устаревшее название которого — лексикон, создаёт идеальный способ чтения — постоянное и бесконечное перечитывание. Баланс между expected и innovated, который приносит успех произведениям массовой культуры, в словаре присутствует по определению — на каждой странице новое, и в ожидаемой форме. Актуальная культура создаёт собственный лексикон. Бывшие слова становятся понятиями. Шпион совсем не то, что разведчик, америкос — не то, что американец. Магическое сочетание «виртуальная реальность» объясняет всё, и в то же время — ничего

Деньги в массовой культуре значат совсем не то, что в обыденной жизни. Они символ, двигатель сюжета, и одновременно абсолютно абстрактны.

Куда ни засунешь нос — всюду битва понятий. Надо смотреть в словарь, да.

24 января 2005

История про Татьянин день

С праздником, да-да, с праздником.

После Нового Года, это был один из самых неформальных праздников, не казённый юбилей, не обременительный обет дня рождения, не страшные и странные поздравления любимых с годовщиной мук пресвитера Валентина, которому не то отрезали голову, не то задавили в жуткой и кромешной давке бунта. Это праздник равных, тех поколений, что рядами валятся в былое, в лыжных курточках щенята — смерти ни одной. И вот ты как пёс облезлый, смотришь в окно — неизвестно кто, на манер светлейшего князя, останется последним лицеистом, мы толсты и лысы, могилы друзей по всему миру, включая антиподов. Миша, Володя, Серёжа, метель и ветер, время заносит нас песком, рты наши набиты ватой ненужных слов, глаза залиты не водкой, мы как римляне после Одоакра, что видели два мира — до и после. Голос классика шепчет, что в Москве один Университет, и мы готовы согласится с неприятным персонажем — один ведь, один, другому не быть, всё самое главное записано в огромной книге каменной девушки у входа, что страдала дальнозоркостью, но быть или не быть — решает не она, и Чётвёртый Рим уже пожрал чуть не весь выпуск. Век железный вколотил сваи в нашу жизнь, мы пытаемся нарастить на них мясо, а они лишь ржавеют. Только навсегда гудит на ветру звезда Ленинских гор, спрятана она в лавровых кустах, так что ни сорвать, ни забыть, холодит наше прошлое мрамор цокольных этажей и в прошлое не вернуться. С праздником.

Извините, если кого обидел.

25 января 2005

История про февраль

Борис Пастернак родился в январе. Это потом январь стал февралём, сместилась земная ось, началось на дворе новое тысячелетие и такое количество родственников, знакомых и просто сверстников пастернака улетело вверх тормашками поверх барьеров, такие воздушные пути начались, что просто святых выноси.

Так вот, день рождения перелез из одного месяца в другой, а на первой странице всякого пастернаковского сборника помещается стихотворение про февраль, и что — достать чернил и плакать.

Эта фраза удивительно подходит ко всем публичным дневникам — и спорим, что когда сдохнет январь, Живой Журнал наполнится постами "Достать… А вот и февраль! Чернил! Чернил, я плачу". В общем, хор мальчиков и бунчиков исполнит это много раз, и совершенно справедливо.

Но я всё не об этом. Пастернак довольно часто возвращался к этим местам. Сарнов, например, упоминает в «Случае Мандельштама» такую историю: «Как-то, гуляя по улицам, забрели они на какую-то безлюдную окраину города в районе Тверских-Ямских, звуковым фоном запомнился Пастернаку скрип ломовых извозчичьих телег. Здесь Мандельштам прочёл ему про кремлёвского горца. Выслушав, Пастернак сказал: «То, что Вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу Вас не читать их никому другому». Далее следует сноска: «Заметки о пересечении биографий Осипа Мандельштама и Бориса Пастернака. Память. Исторический сборник. Париж, 1981. С. 316». В этой цитате, однако, непонятно, откуда её взял Бенедикт Сарнов, и кто автор — Сарнов ли. В любом случае — тут натяжка. Пространство между нынешней площадью Маяковского и Белорусским (ранее — Брестским) вокзалом во времена сталинских строек уже не воспринималось окраиной. Да и для Пастернака она была родной. Сюда он поселил своих героев: «Мадам Гишар сделала это по совету адвоката Комаровского, друга своего мужа и своей собственной опоры, хладнокровного дельца, знавшего деловую жизнь в России как свои пять пальцев. С ним она списалась насчет переезда, он встречал их на вокзале, он повез через всю Москву в меблированные комнаты "Черногория" в Оружейном переулке…Перед тем как переселиться в небольшую квартиру в три комнаты, находившуюся при мастерской, они около месяца прожили в "Черногории". Это были самые ужасные места Москвы, лихачи и притоны, целые улицы, отданные разврату, трущобы "погибших созданий". Детей не удивляла грязь в номерах, клопы, убожество меблировки. После смерти отца мать жила в вечном страхе обнищания. Родя и Лара привыкли слышать, что они на краю гибели. Они понимали, что они не дети улицы, но в них глубоко сидела робость перед богатыми, как у питомцев сиротских домов». Потом они живут неподалёку — «Дом был одноэтажный, недалеко от угла Тверской. Чувствовалась близость Брестской железной дороги. Рядом начинались ее владения, казенные квартиры служащих, паровозные депо и склады». Вот что это за место.

Тогда, накануне рождения поэта, родители приехали в Москву из Одессы, квартира снята за пол-катеринки, пятьдесят рублей в месяц — это, в общем, было дёшево. Номер квартиры — три, комнат было шесть, но на рисунках старшего Пастернака ощущение тесноты, стулья штурмуют комоды и столы, стены норовят приблизится к зрителю. Сам дом прост, как большая часть послепожарной поросли, но именно про него в описи за 1890 год: «У действительного студента Леонида Осиповича Пастернака и его жены Розы Исидоровны Кауфман, января 30–го в 12 часов ночи родился здесь, по Оружейному переулку, дом Веденеева, сын, которому дали имя Борис». Сейчас дом Веденеева выглядит полуразрушенным — вывески эволюционируют от притона одноруких бандитов, через грузинский ресторан к парижскому кафе. Вообще-то его нужно, конечно, снести — это будет вполне по-московски.

Поскольку дом, где жила Парнок и что-то там делала с Цветаевой в перерывах между стихами, определённо снесут. Надо как-нибудь вывесить его фотографию, потому что он красив, да и в кадр всё время попадает мой, соседний. У нас дома маленькие, стоят стена к стене. Известно, что дом, где жила Парнок строил знаменитый архитектор Нирензее. В Москве что-то лихо снесли за последнее время много его домов, и поэтому проектировщикам велели, когда они это снесут, сохранить в новом здании форму старого фасада.

Кстати, отчего это творческие личности жили в квартирах за номером три — непонятно. Парнок тоже жила в третьей квартире — но не на 2-ой Тверской Ямской, а на 4-ой.

Я больше всего удивился именно этому открытию, ведь — каково? В трёх метрах, значит, от меня — за стенкой… Цветаева… И Парнок… А потом — те… И эти… И те тоже… А я-то, прочитавший Бог знает сколько текстов, про всех этих людей — ничего не знаю. Хотя, конечно, это всё надо проверить — может Парнок там делала совсем другое и с другими — она была известной ветреницей. Дома тут полны легенд — мне долго и серьёзно рассказывали про квартиру, что подо мной — о том, как маршал Тухачевский пришёл туда на блядки, а его повязали по утру, и ещё со следами довольства на лице, и упаковали в чёрный автомобиль. И нужды нет, что его арестовали в городе Куйбышеве. Где город такой? Глянь вон всяк желающий прямо сейчас на карту — нет там никакого Куйбышева. А несколько лет подряд я слушал из стены музыку. Нужно было привалиться стоптанным ухом в определенном месте — и было слышно тихое урчание электрогитары. Наверное, в подвале сидел какой-то человек, для которого наступил вечный день Сурка — он играл всё лучше и лучше, и вдруг исчез. Может быть, я опознаю его на слух в каком-нибудь радио. Или вот во дворе нашего дома поставили какой-то бетонный куб, перевязанный арматурой. На нём написано: "Памятник потребителю". И точно, вместо части двора и скверика нам поставили богатый потребительский дом с пента- и отктахаузами. Или вот шагнёшь в сторону — там рядом находится "Музей русской гармоники".

Русской Гармоники! Я бы поставил перед ним статую старика Флягина, очарованного лесковского странника, что просил в награду за подвиг гармонию-гармонику. Но потребители, конечно, геометрически и скульптурно более совершенны чем он.

Про то, что твориться за площадью я и говорить не буду — буйство булгаковских упырей, литература, бьющая через край, Фадеев с дыркой в голове, зоолог Иван Крылов в окружении детворы.

Чур меня, чур — всё заносит февральская метель. Лишь чернильной кляксой надо всем — бетонный куб в человеческий рост, перевязанный гнутой арматурой.

Памятник потребителю.

А вот, кстати, и Нирензее:

Извините, если кого обидел.

27 января 2005

История про Автора

С ночи, напившись Абсенту, размышлял о роли Автора. Собственно «Автор» — одно из ключевых понятий в культуре. И автор совсем не то что «писатель» в традиционном понимании. Причём судьба Драматурга очень интересна, если по его пьесе ставится фильм, часто роль Автора от драматурга, превратившегося в сценариста, переходит к режиссёру. Мало кто знает сценаристов знаменитых фильмов. Зритель массового или ещё интереснее — массово-культового фильма запоминает актёров и режиссёров. Сценарист буквально остаётся за кадром.

В литературе автор книги существует только в обобщённом виде. А уж Автор массовой книги — это тот, кем эта книга подписана, а вовсе не тот, кем эта книга написана — задолго до Дюма существовал институт литературных негров. Имена их безвестны — за редкими исключениями. Имена их нанимателей сохранила история литературы.

Автор в массовой литературе — прежде всего торговая марка. Это и коллективный псевдоним, что живёт сплошь и рядом, и иногда — имя организатора производства валовой печатной продукции. Например, количество названий книг, выпущенных Барбарой Картленд — несколько сот, почти тысяча. (Я читал штук двадцать — "в розоватых брабантских манжетах, не отстёгивая сабли, она достала таинственное письмо из лифа"). Это почти тысяча именно названий, то есть это разные книги. Другое дело, что это типовые, как панельное домостроение любовные романы, часто с уклоном в историю, однотипные, простые, дающие читателю вполне предсказуемые ощущения. Но этот коммерческий процесс не может обслуживаться одним человеком — требуется аппарат, то есть группа продвижения литературного товара на рынок, то есть система литературных агентов, юристов…

Начинает функционировать группа помощников — секретарей, внутренних редакторов, переписчиков, людей, собирающих информацию в библиотеках и поставляющих тот самый исторический колорит, который в любовных романах выглядит как пакетик специй, вложенный в однотипные упаковки китайской вермишели. Именно этот пакетик и создаёт покупательский интерес, отличающий «вермишель с грибами» от «вермишели с курицей». Я очень люблю это сравнение — мне кажется, что оно описывает идеальную конструкцию масскульта — стандартная лапша, и пакетик колорита.

Итак, Автор превращается в торговую марку — на рынок выходит не книга, содержащая на последней странице длинный список производителей, похожий на медленно плывущие титры в конце фильма, а книга, имеющая на обложке одно имя. В этом смысле «Братья Стругацкие» не два писателя, а один.

Сотрудники Автора могут не только собирать материалы, вычитывать текст и расшифровывать надиктованные Автором магнитофонные кассеты, но и сами писать фрагменты текста, а то и всю книгу. Этика коммерческих отношений уже снимает плёнку унижения с понятия «литературный негр», это становится работой. Понятно, что марки бывают разные — иногда Автор отвечает за конечный результат — текст, если он относится к нему придирчиво, как «МакДональдс», к своей майонезной и булочной продукции — это одно. Если фабрика поставляет продукт некачественный, если её руководителя не смущает, что к стандартизированному мясу добавилась кошка, свалившаяся в мясорубку — тут дело другое. То есть, на рынке присутствуют как «Запорожцы», так и «Мерседесы».

Но в жизни Автора есть и иное обстоятельство — в масскульте происходит настоящая гибель автора. Это именно «гибель автора», а не «смерть автора», чтобы не путать с известной статьёй Барта шестьдесят восьмого. По Барту, смерть автора заключается в том, что текст не имеет единственного автора, состоит из ссылок, а авторство коллективно. Действительно, настоящий Автор появился в литературе только в Новое время (в Средневековой литературе главным автором был Господь Бог), но теперь Автора действительно убивают — убивает его в основном технология.

Смерть происходит в тот момент, когда эстетика серии начинает довлеть над коммерческой маркой Автора. В тот момент, когда покупатель, потребитель массовой литературы, делает свой выбор, основываясь на марке серии (издательства), а не Автора.

В издательстве «Радуга», уже много лет издаётся так называемая «белая» (по цвету обложки) серия любовных романов. Это классический проект издательства «Арлекин», известнейшего мировых издательств, и представляет собой стилистически выдержанную, лишённую брутальности серию, основанную на историях любовных отношений героинь англо-саксонского типа. Так вот, в этой серии для читателя абсолютно не важна фамилия Автора, проставленная на книжке, а важен логотип издательства и легко узнаваемый стандартный переплёт. К тому же, каждая книжка серии снабжена номером, и диалог у книжного развала происходит почти как в известном анекдоте об историях по номерам:

— Вам какой номер? 130?

— Нет, 130 у меня уже есть… И 131. 132, пожалуйста.

Это и есть нефилософское, а вполне реальное исчезновение автора, поскольку имена авторов этой серии можно вполне поменять местами. Автором становится издательство. В массовой культуре псевдоним, как нигде заменяет реальное имя Автора.

Поэтому Мерлин Монро — навеки Мерлин Монро, а не Норма Джин Бейкер Мортенсон, Мадонна так и остаётся для потребителя Мадонной, хотя бы и он знал, что её зовут Мадонна Луиза Вероника Чиччоне.

Извините, если кого обидел.

28 января 2005

История про Автора — ещё одна

В ранней российской массовой литературе псевдоним часто брался Автором из-за того, что сам Автор и его круг воспринимали коммерческий заказ как нечто-то недостойное и дистанцировались от своего текста придуманным именем. Смыл дистанции был не только во вторичном имени, но и во вторичном тексте, за который автор не намеревался отвечать не перед потомками, не перед современниками.

Кстати самый известные псевдонимы, выбирались по причинам профессиональной корректности и корпоративной этики — Александра Маринина (Алексеева) и Кир Булычёв, а так же Всеволодов (Можейко) — вот примеры псевдонимов, превратившихся в нормальные торговые марки. Но есть ещё и пушечное мясо массовой литературы, превратившееся в однородную массу. Интересно, что это не ставит крест на качестве текста в целом. Нам не обязательно, чтобы на одноразовой зажигалке стояло клеймо «Картье», в девяноста девяти случаях из ста важно только то, чтобы она без осечки произвела на свет огонёк. Функция валовой, серийной литературы иная, нежели чем функция Авторских марок.

После этого разговор об авторстве в кинематографе снимается сам собой — создание фильма и продвижение его на рынок невозможно усилиями одного или нескольких человек. То же и с работой на сцене. Шоу — бизнес как раз самая описанная, освящённая прессой и индустриализованная отрасль массовой культуры — даже более, индустриализованная, чем кино. Есть очень интересное обстоятельство с такой позицией, как Автор-журналист, из-за особой роли журналистики, вытесняющей литературу.

Раньше бытовала фраза «каждый журналист мечтает быть писателем», или «журналист — несостоявшийся писатель». Сейчас происходит обратный процесс — журналист становится демиургом, видоизменяющим события. Он, естественно, главнее писателя. А лучше всего на рынке себя чувствует гибридный вариант.

Журналистика по сути есть имитация компетенции. Дело в том, что журналист, что пишет большую статью о коньяке (например) становится некоторым, пусть поверхностным специалистом в производстве и марках коньяка. Потом он делает сюжет об электрочайниках. Затем — в автомобилях. В этом отличие компетенции журналиста от собственно специалиста, который занимается всю жизнь одним и тем же делом. Иногда кажется, что человек-транслятор и есть специалист — только это не так. Писатель, а у нас «писатель должен жить долго» — потому что он может, прожив долго, написать мемуары. То есть стать интересным не за счёт своего творчества, а за счёт рассказа о заведомо интересных людях. Вот та стратегия, которую осуществляет журналист не в старости, не в отдалённом времени, а здесь и сейчас.

Корреспондент становится важнее участника событий. Оператор со своей камерой важнее корреспондента. Потому что, если он не осуществит съёмку, настоящей новости как бы и не было вовсе. Эта мысль растёт из известной статьи про отсутствующую в Заливе войну. Но это другая мысль, конечно — она о том, что если технический ресурс цивилизации не донёс событие для потребителя, то его нет. То есть, если съёмочная группа размагнитила кассету, то никакой пафос тележурналиста не поможет.

А торговая марка новостей тут не при чём — вся эта история с тутси и бхутти об этом говорит: не сработал весь канал поставки сообщений — горы трупов, а белый миллиард до сих пор не знает, кто и кого перерезал. Да и как их писать правильно — никто не знает.

Журналист становится главнее предмета, о котором пишет, ведущий — значимее гостей, пришедших в студию, а мнение книжного рецензента важнее мнения Автора книги. Канувший куда-то в нетях журналист Киселёв был одним из самых известных факторов политики. Причём он обладает так же почти дипломатической неприкосновенностью. Он существует как священная корова общества потребления. Но это большая тема — здесь важно другое: журналист-транслятор часто превращается не в писателя, а в Автора книги. Эта книга компилирует результат его журналистской деятельности — сведённые вместе интервью или распечатанный закадровый текст. Кажется, Достоевский в «Дневнике Писателя» осуществлял, журналистскую функцию, потому что социализации как писателя ему было мало. Но вот современный журналист движется именно от периодики к Авторству.

Эти два разнонаправленных потока — как два символа времени.

Извините, если кого обидел.

28 января 2005

История про писателя Пронина

Надо сказать, что последние несколько дней я провёл в некотором дурмане. И всё оттого, что поехал на сходку писателей в Надмосковье. Увиденное там произвело на меня довольно сильное впечатление, и лучше я буду рассказывать об этом постепенно.

Сначала я расскажу о писателе Пронине. Я сидел в своей чистенькой маленькой комнатке, и вдруг ко мне вошли опоздавшие к лету писатели-фантасты. Главным у них был писатель Пронин. Я, правда, не читал книг писателя Пронина, но всегда ценил его за чуткую душу, зоркость глаза и то, что он не спит по ночам и комментирует разные разности в Живом Журнале. А уж когда я его видел воочию, ему всё время давали пухлые конверты с деньгами — это ещё больше внушало уважение.

И вот писатель Пронин ввалился ко мне в комнатку и сноровисто разбил тарелку. Потом он оглянулся на меня, и закурил вонючие писательские папиросы. Такие папиросы специально выдают писателям, чтобы всем остальным жизнь не казалась мёдом, и было ясно, что писатель рискует жизнью на благо человечества. Писатель Пронин выдохнул чёрный дым и хитро посмотрел мне в глаза: что, забыл, дескать, меня? Я действительно забыл.

Дело в том, что писатель Пронин был похож на Русскую Освободительную Армию — не ту, что ходила под командованием какого-то упыря-предателя, а настоящую, что время от времени давала пизды каким-то негодяям и осовобождала от них сопредельные народы. Сопредельные народы жутко радовались и сыпали под гусеницы танков Русской Освободительной Армии розовые лепестки, корицу, кардамон и лавровый лист. Но потом дело принимало иной оборот — Русская Освободительная Армия останавливалась на привал, хоронила своих павших бойцов, разматывала портянки и доставала оловянные кружки.

Сопредельные народы понимали, что портянки воняют, негодяев всё равно уже нет, а лавровый лист, кардамон и корица куда-то делись. Сопредельные народы переименовывают выживших пришельцев в Русскую Оккупационную Армию и начинают ворчать. А Русская Оккупационная Армия сначала нервно курит на караульных постах, а потом убирается восвояси. Сопредельные народы собирают окурки и посыпают ими могилы павших оккупантов. Конечно, этого было можно избежать, если бы прямо на границе каждому освободителю выдавать специальную бумажку, в которой написано, что ему можно быстро отпиздить негодяев, выпить десять оловянных кружек крепких напитков и тут же съебаться восвояси. Но об этом всё время забывают и гости и хозяева. И из всего этого выходит какая-то хуйня, кто прав — неизвестно, и единственные, кому хорошо, так это убитым освободителем-оккупантам, которые сидят среди облаков с небесными оловянными кружками, пьют на вдохе палёную амброзию и никогда не смотрят вниз.

Так вот, писатель Пронин грохнул тарелку и пошёл смотреть на других людей. Хотя и пообещав мне, как Карлсон, десять тысяч тарелок взамен одной разбитой.

Потом он постучался ко мне ночью — тарелки у него не было, зато он был увешан бутылками, как революционный матрос — гранатами. Пахло от него кислым, как из жбана с суслом.

Я не пустил его к себе, но выйдя вон через две минуты увидел, как писатель Пронин сидит в другой комнате. Он сидел будто Рембрант — с прекрасной феминой на коленях, и читал трезвым хорошо поставленным голосом возвышенные стихи. Пахло от него при этом розовыми лепестками, корицей и кардамоном.

Стало понятно, что на стороне писателя Пронина пустила корни и жарко дышит Великая Правда Жизни. Поэтому я вздохнул и полез в ночную столовую, чтобы спиздить оттуда недостающую посуду.

Извините, если кого обидел.

30 января 2005

История про писателя Мидянина

…Но это ещё ладно — я видел писателя Мидянина. Писатель Мидянин был строен, но плотен, спортивен, но изящен. Ходил он весь в чёрном, всё на нём было чёрное — и штаны писателя Мидянина, и сюртук писателя Мидянина, и плащ писателя Мидянина, и перчатки, и даже ремешок от часов. Меня даже заинтересовало — действительно ли всё у него чёрное, и поэтому я зазвал писателя Мидянина в баню.

А баня — это ведь такое место, где всё открывается. Зазовёшь в баню какого-нибудь Русского Фашиста — он, конечно, отнекивается, увиливает под разными предлогами. Говорит, что уже выпил водки, оттого в бане ему делать нечего, или там нездоров, но его можно разными способами довести до бессознательного состояния, придти с ним в баню — а там-то всё и откроется.

Снимет Русский Фашист малахай, валенки, косоворотку, пудовый нательный крест, наконец, порты сымет — и увидите вы шовчик, которой только в Бердичеве делают, потому что у рабби Гольдмана руки дрожат. Это всякий знает.

Или, скажем, вломишься в баню, где какой-нибудь вор в законе сидит, и опять сделаешь открытие. Окажется, что на крючке в раздевалке висят колготки с лайкрой, а на самом авторитете вовсе нет наколок с соборами и церквями. Наоборот, на левой груди, где должен быть профиль Сталина, только Мариинский театр в анфас, ложи блещут, и четыре пидораса пляшут танец маленьких лебедей.

Поэтому я привёл писателя Мидянина в баню. Оказалось что и трусы у него тоже чёрные, семейные, но хорошо приталенные — ничего неожиданного, зря я только деньги потратил.

Писатель Мидянин после бани снова надел всё чёрное, завернулся в свой чёрный плащ и усвистел по неотложным делам.

Надо сказать, что многие считают писателя Мидянина вампиром. Это неверно — во-первых, если он и пьёт кровь, то это ещё ничего не значит. Во-вторых, если человек всегда выглядит бодрым и свежим, может, он просто утром отжимается от пола, подтягивается на турнике и правильно питается.

Меня удивляло другое: писатель Мидянин не пил православной водки, не пил протестантского пива, и католического вина он не пил

Экуменический виски был ему чужд. Пил он только мескаль.

Я понял, что ключ к его тайне нужно искать с помощью этого напитка, потому что читать его романы у меня не было никаких сил. Мы зашли в уютный уголок под лестницей, уселись друг напротив друга и жидкая агава упала к нам внутрь. Потом она снова упала, зашевелились белые червяки, подняли свои головы в бутылках, вокруг встало облако красного перца. Наконец, эти червяки-гузано поползли по стеклу к выходу, прямиком к нам в рты. Местность озарилась неверным светом, как от плохо работающей аквариумной лампы.

Тогда писатель Мидянин сурово посмотрел мне в глаза и произнёс:

— Видишь ли, всё происходит оттого, что люди похожи на светящиеся коконы…

01 февраля 2005

История про переводчика Харписова

…Но это ещё ладно — я видел переводчика Харписова с его женой. Они приехали на сходку писателей из города Ленинграда, города, меняющего названия как перчатки.

Сам переводчик Харписов был мужчина видный, крупный и развитой, а на груди у него горела медаль за взятие острова Даманского — небольшая, но из чистого золота. На этой медали щерился Мао Цзедун, и все знали — чуть что, Харписов станет переводчиком оккупационных войск на Севере России. Всё дело в том, что переводчик Харписов был чистый китаец, хоть и жил в Петропавловской крепости, слева от входа, рядом с рестораном.

Жена переводчика Харписова делала писателям Доклад и Наставление. Даже я пришёл слушать Доклад и Наставление — хотя побаивался жены переводчика. Однажды она сделала мне такой типель-тапель, что карьера моя рухнула, финансовое благополучие закончилось, дети мои просили милостыню рядом с Павелецким вокзалом, а издатели при одном упоминании моего имени сразу начинали корчить рожи и утробно хохотать.

Да и в этот раз, увидев меня издали, она сказала мужу:

— Харписов, ударь, пожалуйста, писателя Березина в живот!

Но я обладал острым слухом и, вовремя притворившись гостиничным служащим, бодро подхватил чей-то чемодан, да и понёс его к выходу.

Фотограф Митрич специально попросил меня показать ему этих людей, потому что его предупредили, что если он их сфотографирует, то будет ему плохо. Его выведут в снег и расстреляют, не дав даже надеть ботинки. А мужчине без ботинок помирать, как без предсмертного слова.

Потом я решил, что терять мне нечего, и всё-таки пошёл слушать Доклад и Наставление.

Жена переводчика Харписова вышла на трибуну, а на трибуне, надо сказать, расправил крылья мохнатый коронованный орёл, и всё прочее было очень тревожно и государственно. Итак, она вышла на трибуну, упёрлась локтем, положила щёку на ладонь и посмотрела в потолок.

Зал затрепетал.

Жена переводчика Харписова посмотрела в зал и сказала:

— Все вы пидорасы.

В зале началось шевеление.

— И то, что вы пишете — срань господня! Да и вся современная литература…

В зале начался ропот и брожение.

— А уж про советскую литературу и говорить нечего! Да! Вы, упыри, попробуйте отличить Трифонова от Бондарева? А?

(она начала горячиться)

А Бондарева от Трифонова? Вам покажи твёрдый шанкр, вы его от мягкого отличите? Нет, скажите? Мудло! Писали б лучше!

Брожение в зале усилилось, там проверяли сказанное и возмущались. Фотограф Митрич бегал между рядами, сильно возбуждённый и щёлкал ценным фотографическим аппаратом.

Начали задавать вопросы. Первым встал такой невзрачный человек, который ездит на все конференции

Он посещает симпозиумы по биологии, съезды стоматологов, конгрессы историков и сходки писателей. И понятно, что его везде пиздят — неясно, откуда он приехал на этот раз, но голова у него была покрыта пластырем, а челюсть прилеплена скотчем. Сам он делал доклад под названием «Трансцидентное и трансцидентальное». Этот человек задал вопрос и говорил так долго, так, что фотограф Митрич успел пробежать мимо меня три раза. Наконец, отпизженный прервался, и тогда жена переводчика Харписова посмотрела на него ласково и сделала неуловимое движение. Когда мы посмотрели туда, где был человек с пластырем, всех стало тошнить, а уборщица этого пансионата уволилась. Причём даже не сдала казённые халат и швабру, а посмотрела на это место, развернулась и ушла куда-то по тропинке среди сугробов.

Потом выступило несколько оппонентов — но их и вовсе было не жалко. Во-первых, некоторые были из других городов, а другие и вовсе зажились. Кстати, назывался Доклад и Наставление совсем не так, как вы подумали, а «Эстетические ориентиры и Новая творческая нравственность».

Вечером устроили бал. Все подходили к жене переводчика Харписова и целовали ей бледное колено. Оно распухло, кожа на нем посинела, несмотря на то, что несколько раз переводчик Харписов появлялась возле этого колена с губкой или гигиенической салфеткой и чем-то душистым обтирал сакральный символ. Надо сказать, что некоторые сначала не хотели целовать — оправдывались разногласиями, ломались и гнулись. Но им быстро объяснили что к чему.

В общем, мы отделались малой кровью. Только ночью переводчик Харписов с женой зашли в номер к фотографу Митричу, перевернули там всё вверх дном и спиздили ценный фотографический аппарат, что бы никаких снимков точно уж не осталось. Но я считаю, что Митричу ещё повезло — куда хуже стоять без ботинок в снегу и выкрикивать дурацкие лозунги перед смертью.

01 февраля 2005

История про писателя Харитонова

…Но это ещё ладно — я видел писателя Харитонова.

И вот как это произошло. О Харитонове ходили разные слухи — говорили, что он тренирует спецназ, который по ночам убивает таджиков в подворотнях, но это конечно, враньё. А говорили ещё что он, переодетый, ходит по городу и Русских Людей защищает. И ещё… Да нет, про это тоже всё врали.

Не верю я этому, а верю скульптору Клыкову, который всем объяснил о оборотнях-перевёртышах.

И вот я как-то утром побрился, выпил кофе, и пошёл посмотреть, как люди живут. Зашёл в одну комнатку и смотрю — сидят знакомые писатели. Вот, вижу, сидит писатель Пронин — ровно в той позе, в какой сидят кинематографические злодеи, на которых вылилась тонна жидкого азота. Руки его выпрямлены, глаза остекленели, а тело покрыто инеем. И, судя по всему, он размышляет — выпить ли сейчас вчерашний томатный сок, в который гасили окурки, или оттянуть удовольствие.

Напротив возлежит хозяйка, и как всякая хозяйка думает — выгнать ли мерзавцев вон прямо сейчас, или заставить прибрать весь тот срач, который они наплодили.

Сидит также за столом Генеральный секретарь союза писателей Пищенко, и, как Сова — Пятачку, рассказывает душераздирающую историю. Это была история, про то, как при Советской власти будущий Генеральный секретарь союза писателей Пищенко организовывал всякие писательские сходки, и вот на одной из них, в городе Тирасполе, один советский писатель провалился одной ногой в лиман, потом положил ботинок на батарею, но утром обнаружил, что поставил сушиться другой ботинок… И печаль наша длилась долго-долго, точь-в-точь, как эта фраза, но в этот момент Генеральный секретарь союза писателей Пищенко вскрикнул, изображая ужас и удивление своего приятеля, и все обратили внимание на писателя Харитонова.

А писатель Харитонов сидел за столом, чистенький и розовенький, и, отставив пальчик, пил ледяное иностранное пиво. Все были в липкой луже похмелья, и даже я, как ни хорохорился. Один Харитонов был весел, как чёрт, обыгравший русского человека в «три листика».

Он посмотрел на всех собравшихся, и сказал:

— Человек произошел из червя, червь же — это простая страшная трубка, у которой внутри ничего нет — одна пустая вонючая тьма… И все поняли, что никакой это не Харитонов, а просто сплошной Моргенштерн.

02 февраля 2005

История про писателя Геворкяна

…Но это ещё ладно — я видел писателя Геворкяна. Про него часто говорили, да только никто его не видел. Вот никто уже не помнит, но писатель Геворкян судился с библиотекарем Мошковым. Причём и у того и у другого были защитники, и послушаешь защитников одного — выходит прав этот, а других защитников послушаешь — тот прав. Но, поскольку у Мошкова защитников было больше, они стали учить Геворкяна уму-разуму, срать у него на лестнице, писать короткое русское слово на капоте автомобиля и злобно дышали в телефонную трубку. Но это был не мой метод. Я вообще не понимал, что к чему, и на вопрос: "С кем вы мастера культуры?" — только мычал зажав пупырчатый огурец в зубах.

Меня всё-таки мучило любопытство, и я решил спросить писателя Геворкяна, зачем ему это всё нужно. Мне, правда, было неловко, оттого, что никаких его книг не читал, а действовал так, из личного интереса.

Писатель Геворкян посмотрел на меня печально и сказал:

— Ты действительно хочешь знать эту Страшную Тайну? Потому ведь, когда ты её узнаешь, то жизнь твоя повернётся криво, отвернуться от тебя друзья и дворники будут плевать тебе в спину.

Но я храбрился и подзуживал. Я хотел Страшной Тайны, которая объясняет всё, а плевков в спину я не боялся, потому как дворника в последний раз видел в детстве — да и то, когда зафигачил скалкой в соседское окно.

Тогда писатель Геворкян взял меня под руку и стал прогуливаться по коридору. Он шептал в ухо объясняющие слова, и от них меня охватывал ужас. Там где мы проходили, иней выступал на стенах, жухли и облетали пластмассовые фикусы в холлах, и с глухим яблочным стуком падали лифты в своих шахтах.

Потом писатель Геворкян исчез, а я остался стоять в темноте. Внезапно из темноты высунулась рука и схватила меня за рукав, это был переводчик Баканов, что живёт на соседней со мной улице. Я-то сначала не обратил внимания на его глаза, всё-таки сосед, давно знакомы — а стоило бы. Потому что глаза у переводчика Баканова были пустые-пустые, а рука цепкая-цепкая.

— Сейчас я тебя с замечательным человеком познакомлю, — бормотал он, глядя в сторону.

И, наконец, втолкнул меня в странное зарешёченное помещение, где сидели другие переводчики. Там их было много, этих переводчиков — разве только переводчика Харписова с женой не было. Но только потому, что они в этот момент реквизировали ценный фотографический аппарат. Кстати, переводчики приезжали на эту сходку особенные. Впрочем, нет — переводчики меня интересовали мало, но вот переводчицы… Их было много, и они совсем не напоминали сизых упырей-писателей. Улыбка молодости играла на их лицах, груди их были остры и высоки, фигуры стройны, пахло от них туманами, но не теми туманами, что вы можете нюхать чуть восточнее Капотни, а альпийской свежестью, которую так неумело подделывают в стиральных порошках.

Смотрели переводчицы как-бы сквозь тебя — потому что ты для них был химерой и чёрт знает чем, и подует ветер чуть сильнее, полетишь ты кверх тормашками с британцами и гамадрилами, а на месте останется вся привычная переводчицам жизнь — квартира на Тверской, чёрная машина, похожая на мобильный телефон, то есть, плоская до омерзения, камин вместе с дачей и сто человек охраны, которых нанял поклонник переводчицы. Но про него я рассказывать не буду, чтобы не стало совсем уж обидно.

Итак, переводчик Баканов втолкнул меня в странное пространство и поставил, как куст перед травой.

— Здравствуй, — сказал он кому-то

— Здравствуй, великая переводчица Доброхотова-Майкова, смотри кого я тебе принёс. Это тот самый, что неодобрительно отозвался о твоём «Криптономиконе». Что с ним сделаем?

Тут я боковым зрением увидел, как прекрасные переводчицы медленно сжимают кольцо. Понял я, что пало на меня проклятие писателя Геворкяна, но поздно было. Хотел я притвориться, что никакой Страшной Тайны уже не помню, Геворкяна не знаю, а в библиотеке последний раз читал только Буратино — да всё без толку.

03 февраля 2005

История про складной телефон

Я уже рассказывал про рекламу стоматологов, рассказывал и о рекламе одеколона "Ультиматум". Теперь я расскажу о складном телефоне.

Это страшная реклама — и уже несколько человек заметили её эсхатологический ужас. Но теперь, когда помер lj.crossroads очень сложно стало найти единомышленников, и вообще всех тех, что всё успел сделать раньше тебя.

Поэтому я заранее прошу у всех уже ужаснувшихся здравомыслящих людей прощения. Но человечество всё равно предупредить надо.

Итак, в моём телевизоре есть одна реклама, так уж просто святых выноси. Один чародей-волшебник пригласил к себе — нет, не ученика… а красивую девушку. Да, были времена, когда чародеи-волшебники делали это со своими учениками, но этот оказался не из таковских.

Все истории про чародеев и учеников построены на пропаганде техники безопасности — что не надо без нужды ничего трогать. Но девушек приглашают домой как раз для другого — чтобы они трогали. И даже советуют им, как это лучше делать: сопят и выкрикивают — выше там или ниже.

Но этот чародей-волшебник куда-то отлучился и девушка тут же начала всё трогать, и нажала-таки такую специальную кнопку. Лучше бы она этого не делала, потому что всё вокруг неё вдруг начало складываться и исчезать — телевизор пополам сложился, какие-то предметы на столе, сам стол исчез, занавески скрутились, раздельный санузел снова превратился в совмещённый, а потом и вовсе пропал.

Изрядно охуевшая девушка высунула голову в коридор — а там та же история. Половик сам собой складывается, двери вычитаются из пространства — и вот она уже стоит одна, среди пустого белого тумана, а в руках у неё складной телефон. Потому что, какой дурак ни нажал специальную кнопку, и какая бы дура до неё ни дотронулась, у них у всех, как и у нас с вами, есть право на последний звонок.

— Ну, привет, — сказало девушке Верховное существо, и девушка на всякий случай улыбнулась.

Хочется только надеяться, что этот Пиздец был персональным, и кроме девушки никто к Верховному существу не отправился. Ну, разве что чародей-волшебник, если его расплющило складными стенами в туалете. Но он, в конце концов, сам виноват.

Мог бы и с умной познакомиться.

03 февраля 2005

История о штуке

Пришёл домой и обнаружил тысячного френда bilet_v_zirk. Сейчас буду его читать. Это искупление за то, что, видимо, забыл у Каганова свои тапочки.

05 февраля 2005

История про кровь

Дорогие друзья! Меня читает довольно много людей, и совершенно разных специальностей. Известно, что я редко задаю вопросы в Живом Журнале, но сейчас хотел бы задать очень странный вопрос, который давно меня тревожит.

Время от времени, я встречаю в разных местах призывы сдать кровь для маленького мальчика или маленькой девочки, или вообще для какого-то попавшего в беду человека. Эти просьбы вызывают во мне недоумение — некоторых людей они могут даже отпугивать, как спам.

С одной стороны, я считаю, что сдавать кровь — дело очень хорошее, и счастье (мне кажется) когда ты понимаешь, что всякие твои тельца живут в других людях, и у тебя есть братья и сёстры про крови, хотя ты о них и не знаешь. Это хорошая такая мистика взаимопомощи.

Но с другой стороны, хочется спросить кого-нибудь, неужто всё так хуево с медициной в крупных городах России? Думаете, я не спрашивал? Спрашивал — говорят, что хуёво, но не так. То есть запас крови есть. То же самое говорят и медицинские работники, которые сидят в телевизоре — говорят, что даже для случая средних размеров теракта всё наготове. А уж для плановых операций — тем более.

Нет, я понимаю, застава в горах, таёжный посёлок — эти рассказы я читал в детстве в журнале «Юность», и думаю, что и сейчас там — настолько.

В чём секрет — не понимаю, но довольно часто встречаю эти объявления. Их ещё тиражируют — и оттого мне проблема кажется очень важной. Если кто мне объяснит, что к чему, тот сильно поможет мне в деле понимания мира. А, согласитесь, помощь всяким другим людям — важная его составляющая.

Только давайте договоримся — писать о мерзких происках власти, заговоре врачей продающих кровь на фабрику гематогена — не надо. И ёрничать — тоже. И строить предположения, если не знаете — тоже не надо. Дело-то серьёзное, в нём хочется разобраться, хотя это моё личное недоумение, частное

Upd1. Как я и говорил, своё мнение имеет по этой проблеме каждый, но мне очень бы не хотелось коллекционировать здесь истории, которые случились с моими друзьями и знакомыми друзей. Они достойны рассказа, конечно, но тут важны какие-то правила и цифры. И, повторяю, это не место диспута о власти, упырях-медиках, etc. Я хочу понять вполне циничную картину происходящего.

Upd2. Эти вопросы — не предмет моей профессиональной или общественной деятельности. Я не собираю материалы для статьи и не веду журналисткое расследование. Если кто-то даст мне доступную ссылку на общеобразовательный ресурс, посвящённый тому, как обрабатывают и хранят кровь, и что с ней делают — я тоже буду очень признателен, так как ресурсов нашёл много, но невнятных.

06 февраля 2005

История про сны Березина № 679-бис

Снился давеча мне занимательный сон.

Будто стоим мы с лжеюзером [Bad Username Tag] (в реальности я с ним не знаком, но это ничего не меняет) на берегу широкой реки. Уже рассвет, прохлада, нам зябко, но мы стоим, как будто бы чего-то ожидая. Над рекой медленно текут клочья тумана, это очень красиво.

Мы смотрим на воду у берега, она журчит по мелководью и вблизи очень прозрачна. На дне виден всякий мусор — старые фотографии, письма, визитные карточки. Напоминает кадры Тарковского.

— А что, Владимир Сергеевич, — говорит мне мой спутник. — Далеко ли отсюда до Таллинна?

Я отвечаю, что суток трое примерно буераками, хотя откуда я это знаю, мне неизвестно. Умиротворённые, мы замолкаем.

Мимо нас проплывают, крутясь, бумажные кораблики, чьи-то шляпы, раскрытые зонтики — все они медленно оседают на дно, к остальным предметам. Очевидно, что творчество Тарковского для меня имеет значение.

Наконец, мы видим то, что столь долго ожидали — к нам подплывает детский мячик и плавно опускается на дно. [Bad Username Tag] оживляется, собирается его доставать, но я откуда-то знаю, что этого не стоит делать. Высоко над головой слышен слабый рокот пропеллера…

Я бы писал и дальше, но у меня на кухне стынет коньяк. Отвлекусь, а потом продолжу, да.

07 февраля 2005

История про сны Березина № 152

Новый год, надо провести Новый год правильно — вот что я постоянно думаю в этом сне. Высокая ответственность перед праздником — вот что меня заботит.

В последний день старого года я прихожу в дом своего детства. Это дом, в котором я часто бывал — там жил мой одноклассник. Его стиль — модерн, окно причудливо и огромно, на стенах сохранились прямые и изогнутые линии лепнины. В ванной — след мраморной плитки, а двери между комнатами ещё наполнены витражами.

Я гляжу в большое окно — раньше я видел этот чужой дом из уже своего окна — и вот я внутри этой комнаты. Она изменилась, расширилась, сам дом перестроился, стал учреждением, в котором я ищу своих друзей.

Накануне праздника нужно сделать много дел, всех навестить и повидать — поэтому я и хожу по лестницам и коридорам. Там я вижу проложенные по всему дому странные желоба — и я знаю, что хотя там есть пневматическая почта, но параллельно пневматике по всем этажам проложены особые каналы связи — сверху по жёлобу буквально спускался свиток с указаниями — это действительно была не пневматическая почта, а так сказать, гравитационная. И вот свиток летел по жёлобу, а движение его как стрелками, переключалось затворами.

Я задумываюсь над тем, что эта система абсолютно иерархична — никакое сообщение снизу на верх в ней невозможно.

Внутри этого странного учреждения я встречаю женщину, что мне нравится. Мы ходим по пустеющему дому-конторе вместе, и вдруг мы вдвоём оказываемся на горном склоне. Несмотря на то, что это Новый год, земля хоть и холодна, но суха — как в Крыму в апреле

Мы ложимся на одеяла — эти именно одеяла, а не спальник. Это мне напоминает то, как в приключенческих романах моего детства брали с собой в лес одеяла.

И вот мы молча смотрим в новогоднее небо — холодное и тёплое одновременно.

07 февраля 2005

История про сны Березина № 151

В этом сне оказывается, что мне остались ключи от вымороченой квартиры на первом этаже моего дома. Раньше там жила какая-то неопрятная разношёрстная семья, и вот она съехала, съехали их соседи, только в дальней комнате, может быть, забыли какого-нибудь старичка-фирса.

Я прихожу в пустую комнату и укладываюсь спать на унылом забытом диване.

Зачем мне это надо — непонятно, но мне нужно быть именно здесь, а не у себя. Я засыпаю смутным тревожным сном, ворочаюсь, и тут мне на лицо падает капля. Я понимаю, что квартиру начинает заливать, и думаю — не я ли забыл закрыть кран. Капля за каплей стекают по стене мимо моего носа, я, не в силах уже лежать, встаю и поднимаюсь наверх

— Это лопнула заглушка, — говорят мне, и говорят при этом радостно, это значит, что не я виноват, а слепая стихия. Заглушка, понимаю я, какая-то заглушка. Заглушка, да. Заглушка на крыше.

Я снова нахожусь в зеленом пространстве подъезда, на первом этаже — там всё действительно зелёное и серое. Пространство огромно, но обшарпанно — и напоминает станцию метрополитена, как если бы она была затемнена и покрашена масляной краской. Это двор, а не подъезд — по крайней мере, по размерам.

09 февраля 2005

История про проводников и импрессионистов

Я хочу сказать спасибо тем людям, что отвлеклись от дел и рассказали мне нечто о переливании крови. Теперь я могу что-нибудь почитать по этому поводу, а потом, пожалуй выложу некоторую выжимку. Я надеюсь, что она несколько прояснит дело со всякой недостачей. То есть я изложу то, как я это понял, а меня поправят ещё. Ещё раз спасибо.

Пока это всё происходило со мной приключился разговор про современную журналистику (по крайней мере, я его так понял. Этот разговор довольно зануден, и оттого я помещу его в приложении — и вот в чём дело — пока все обсуждали Панюшкина, я прочитал чудесные рассуждения о репортаже и журфаке у 3°6yx, в одном месте прочитал историю про то, как директор украинского 5 канала сказал: "мой канал не объективен, но своей другой точкой зрения, он пытается восстановить объективность всего медиа-пространства". Я не знаю так это или нет, но я сразу вспомнил про Чернышевского с его женским вопросом и перегибанием палок. Да и вообще задумался о журналистике.

И надо сказать, пришёл в ещё более изумлённое состояние, чем от медицинского вопроса. Если кто мне захочет объяснить что-нибудь про проводников и импрессионистов, то я буду только благодарен. Но я понимаю, что это дело не такое благородное — да и читать тяжело.

Андреев — Березину

О нет… Березин, я люблю вас читать, но тут вы лажанули.

Зачем так долго рассказывать основы пост-модернизма, если на дворе уже XXX-знает какой век и этот самый ПМ уже активно отбрасывает коньки? Я думал, вы со своей башни пнете эту тварь, а вы…

Ну хотя бы вот так можно было бы: http://www.ng.ru/internet/2005-01-21/9_information.html

Тут не все сказано, но уже в нужную сторону

Березин — Андрееву

Да бросьте вы, какой тут постмодернизм? Я вообще не очень люблю это слово, потому что его, пока оно вышло из моды употребляли часто, и практически всегда не понимая, что хотят им обозначить. Например, Гаспаров усматривал постмодернизм ещё в античности, etc. А статья в "Независимой газете", увы, довольно мутная. Если в ней нет сакрального смысла, её можно сократить вчетверо, а если есть — то лучше предъявить публике. Не знаю, что за нужная сторона.

4 февраля 2005

Андреев — Березину

Постмодернизм в том, что вы не сказали ничего, кроме "the media is the message":

«Журналист становится главнее предмета, о котором пишет, ведущий — значимее гостей…». Это и есть в чисмтом виде долбаный ПМ в применении к СМИ. А ссылку на НГ я дал в связи со средующим странным заявлением: «современный журналист движется именно от периодики к Авторству…»

Какой еще современный? Это Хэммет, репортер-потом-детективщик, современный? Да они все этим занимались с позапрошлого века, журналисты эти ваши.

А про современных как раз в статье НГ написано. Они движутся в другую сторону. Вместо того, чтобы лелеять свою псевдо-компетентность и возводить ее в культ (компиляция в книжку), они просто становятся "проводниками" между профессиональными сообществами.

Ну да, я помню, я еще застал журналистов типа Парфена-Киселя, которые находили интересный материал в какой-то области, "переваривали" его в меру своего ума и требований заказчика, а потом продавали эти суррогаты под своим лицом и подписью. Но разве они все не умерли уже, нет? Мне казалось, я видел траурные веночки. По крайней мере, среди моих знакомых нет людей, которые бегают смотреть-читать Парфена. Зато очень много знакомых, которые активно пользуются услугами журналистов-"проводников". Тех, кто просто ставит ссылку в своем блоге. Проводник не претендует на сокровище, он лишь показывает дорогу к нему.

Че тут мутного-то? Сами в ЖЖ сидите, а делаете вид, будто только что с Останкинской башни спустились.

4 февраля 2005

Березин — Андрееву

Э-ээ, нет. Давайте отделять мухи от котлет.

Во-первых, из фразы «Журналист становится главнее предмета, о котором пишет, ведущий — значимее гостей…» совершенно никакого постмодернизма не следует. Тут следует договориться, наконец, что вы под ним понимаете — тут вы можете спросить у А., сколько я двоек поставил за нечёткие определения. А как раз современные как бы журналисты постоянно оперируют неконвенциональными понятиями.

Что такое постмодернизм в вашем понимании? Что? Какое-то странное слово, похожее на пустое ведро.

Теперь я пойду далее по списку — про современного журналиста. Я написал этот текст для журнала "Октябрь" в 2000 году, когда делал там Энциклопедию массовой культуры. И вот, через пять лет, среди наших общих знакомых появился хороший пример — Серёжа Кузнецов. Это очень хороший пример, потому что человек на всех перекрёстках прокламирует то, что он теперь не журналист, а писатель. То есть, это не исключает особого типа финансовых потоков, конечно. Но это формализация большого количества статей статусом Автора-писателя — он переплавляет свой прежний статус, и, в общем, вполне успешно.

А в XIX веке, в его середине — человек, как раз начиная. Как писатель тратил время, чтобы позиционировать себя как властитель дум, писал несколько романов, а потом уже начинал проповедовать в жанре non-fiction — как Достоевский в "Дневнике писателя", который, по сути, был развёрнутой колонкой.

Насчёт «проводников» всё совершенно неочевидно, и как я уже сказал, в этой статье сказано невнятно. И вы тоже мне этого понятия не объяснили. В чём функция проводника? Между чем и чем? Пример в студию! И проч, и проч. В том-то всё и дело — это статья грешит неясным наукообразием, "умными" терминами, что сразу вызывает недоверие к декларации. Мне лично не нужен стиль запудривания мозгов и красивых «умных» фраз — я не спонсор, не инвестор, и не бизнес-план ваш читаю. Со мной можно по-гамбургски.

Что до Киселёва-Парфёнова соглашусь только то, что да, это профессиональные трупы (может быть) но дело их живёт. Впрочем, я и Мостовщикова считал трупом — а он, с помощью "Нового очевидца", говорят, освоил $2,5 лимона.

А в Живом Журнале я сижу по довольно сложным причинам — не журналистским, по крайней мере. Ага.

4 февраля 2005

Андреев — Березину

ОК. Только я не буду пользоваться терминами самих пост-модернистов (типа "дискурсов" там), поскольку они сами нагородили мух больше, чем котлет. Скажу проще, по-деревенски так.

Есть объективная реальность, данная нам в ощущениях и т. д. И есть разнообразные отображения этой реальности в информационное поле (образы, смыслы, концепции, модели, даже мемы — названий много, хрен один). С некоторого момента эти отображения начинают жить собственной жизнью, плодиться уже без оглядки на реальность, благо океан информации и без того горяч. Вавилонская башня, состоящая из этих инфо-монстров, пухнет, пухнет — и в конце концов начинает трескаться и накрениваться. Это и есть ситуация пост-модернизма. Нет, не падение башни — но осознание того, насколько она фальшива. Разные люди играли с этим осознанием в разные игры: кто-то с упоением накручивал абсурдные коллажи еще дальше, а кто-то наоборот, демонстрировал, что можно пальцем тыкнуть — и посыпется.

Но тут частностные игры не важны, ибо все это одна история про осознание фальшивой башенки. В применении к СМИ это и есть принцип Маклюэна "the media is the message" — когда смыслы определяет не событие, а его подача. Потому что уже в самом этом слогане заложена и фальшивость, алгоритм ее взлома (а это как раз одна из любимых игр пост-модернистов).

В чём функция проводника? Пожалуйста. Напомню только, что я сказал про статью в НГ — в ней не до конца картинка нарисована.

Начну, как водится, с грубой аналогии: распространение фотоаппаратов убило портретную живопись. Однако живопись сама по себе не исчезла. Более того, человек по-прежнему "остался в центре": появился, скажем, импрессионизм. А что произошло, так это раскол в стане художников на новые специализации. Одни стали заниматься фотоаппаратами, другие — импрессионизмом и прочими штуками, которые фотоаппарат НЕ УМЕЕТ.

Та же история — с журналистикой в эпоху расцвета информационных технологий (записи, хранения и передачи). Теперь любой может быть журналистом — участвовать в событии, затем описывать его в ЖЖ, передавать другим с помощью ссылок. Более того, с помощью искалки или своих net-buddies любой может собирать разные версии, предыстории события и т. п. — то есть быть уже не только репортером, но и аналитиком.

В блогах новости появляются раньше, чем на ТВ — это уже факт.

В этих условиях "настоящие журналисты" начинают смещаться в те области, где хайтек еще не отобрал у них возможность быть круче других. Происходит тот же раскол, как у художников. Одни журналисты уходят в более тонкую коммуникацию. Да, работать "тупыми гонцами" теперь могут все — скажем, скомпилировать статью на медицинскую тему или просто перетащить ее с сайта на сайт. Но вот обеспечить ПРЯМУЮ связь между группой больных и врачом через онлайн-консультацию — это уж сложнее. О таких примерно "проводниках" и написано в НГ.

А о чем там не написано, так это о второй группе будущих журналистов. Об "импрессионистах" то есть. Например, о неком Березине, который съездил на Басткон и написал улетный репортаж. И это уже не тот случай, когда журналист главнее предмета — потому что надо было активно участвовать, чтобы так написать. Убить на предмет не меньше времени, чем на рассказ.

Но опять-таки, я мог бы не увидеть этой истории — я же не психопат, чтобы ежедневно читать Березина, да? Так что тут опять сработал определенный "проводник", который ничего не пересказывал, не изображал компетентность — а просто дал ссылку в определенном сообществе интересующихся.

А в Живом Журнале я сижу по довольно сложным причинам — не журналистским.

Гомер тоже не думал, что по его байкам будут изучать историю Древней Греции. Мы все много чего не знаем о себе. Сегодня он — предатель родины, а завтра — отец джаза.

L e x a

fuga.ru

PS. Со мной можно по-гамбургски. Эээ… Профессор… Я думал, вы в курсе, что "гамбургский счет" придумал один советский литератор, как раз для оправдания своего бизнес-плана.

L e x a

PPS. Не хотел отвечать про Сережу Кузнецова, но раз уж заговорили о счете… Так вот, по Гаммельнскому счету Сережа — это скорее контр-пример. Мы его все конечно любим, и кроме того, сами не упускаем случая продать свои статьи по второму разу. Но согласитесь — все-таки у него пока ни одной "книги, о которой говорят". Даже жалко его. Он ведь уже чуть ли не третью книгу про Интернет выпустил. А все без толку. Слона не ощупаешь, особенно с такой скоростью.

Так что тут примером скорее будет Грэм Грин. Фигачил-фигачил донесения в британскую разведку, а потом собрал все в кучу — опа, можно и роман замутить… Но пример этот хороший — из прошлого опять же.

А из современности я бы как пример скорее привел Диму Горчева. Вот настоящий журналист-"импрессионист". Ну а Носик — это теперь типичный "проводник". Два мира, два Шапиро.

L e x a

4 февраля 2005

Березин — Андрееву

Знаете, у нас бы мог получиться достаточно интересный разговор, если бы не языки, на которых мы говорим. Потому что мы можем поддерживать лёгкую пикировку, говоря о журналистике, но понимаем под ней немного разные вещи. А разговор о «сути» не получается. Вот глядите, вы и постмодернизм определяете точь-в-точь как в школьном анекдоте:

Учитель: Гоги, что такое химия?

Мальчик: Химия, господин учитель, это когда вы спичку зажигаете…

Это неверно. Химия — это наука, которая отличается от других… Или химия — это школьный предмет, который… Или отрасль, кото… Потом к этому можно привесить на крючках двенадцать примеров и 256 кирпичей Вавилонской башни.

Если бы вы начали именно с такого оборота, то я бы обрадовался — то есть, конечно, повыёбывался немного, привёл примеры того, что постмодернизм совсем не это, опять же Гаспаров… Но я вам, кажется, уже про Гаспарова писал. Я попенял бы тогда вам за «Распространение фотоаппаратов убило портретную живопись. Однако живопись сама по себе не исчезла» — потому вы без меня знаете, что портретная живопись цветёт и размножается — от уличных арбатских зарисовок до шиловского масла за сотни тысяч американских долларов — но это к слову.

А так у нас начинается битва пустых слов. Дело в том, что вы, и круг ваших читателей и почитателей — то есть, круг вашего общения, используете эти слова одним образом, а я — другим, по старинке, из словарей. Это касается и гамбургского счёта — если бы современные бизнес-планы писались бы так же, как этот короткий текст Шкловского, то я бы остался работать бизнес-консультантом. Шкловский написал 15 (пятнадцать) строчек, и это чуть ли не самый цитируемая метафора в литературоведении.

Я писал бизнес-планы, правда, это происходило в докризисную эпоху — и главной их задачей было развести лохов на деньги. Сейчас тоже самое делается чуть более корректно, изменились словесные ряды, как филологи называют стиль — но мы-то ведь никого не разводим на деньги, и не пытаемся доказать друг другу, кто более активный самец? Нам-то зачем напористо произносить слова с мутировавшим смыслом?

А тут, глядите — мы с вами уже написали несколько писем друг к другу, обсуждаем невнятную газетную статью — а мысль крутится вокруг одного: журналистика изменилась с приходом волонтёров.

Это очень не хитрая мысль, высказывавшаяся в Америке ещё в семидесятые — и сейчас вокруг неё устроили ритуальные пляски и манифестации. Да, блоггеры оперативно сообщают информацию будто «обеспокоенные граждане» — помните такой юридический термин? Но у них, как у всяких волонтёров, есть существенная проблема — они создают белый шум, из которого можно выделить любые гармоники, если быть бесчестным составителем бизнес-планов и вруном-аналитиком. И это только одна, всего одна проблема общества с победившими волонтёрами. А их — больше.

Теперь о «современных журналистах» — все эти «проводники», «медиаторы» и «импрессионисты» — вроде как школы-лицеи, техникумы-колледжи и институты-университеты. А сути, мне кажется, ничего не изменилось. Ваш пример с больными и их консультаций особо ничего не вносит нового — я не вижу в нём ни триумфа журналистики, ни появления новой специализации. Пример со мной — ещё более старый. Вот был такой очень интересный поэт Симонов — его посылали куда-то с журналистским удостоверением, и он писал очерк. Поскольку он был очень талантливый человек, очерки в стихах и очерки в прозе выходили ничего себе.

Вернувшись с «Басткона» я решил написать несколько маленьких рассказов о писателях-фантастах, потому что меня интересуют типажи и корпорация. И написал про них — от Пронина и Мельника, до Крылова и Геворкяна. Может, на «Роскон» съезжу и про остальных напишу. Всё равно, это не явление журналистики, нет. И это Hineninterpretierung, насильственное вчитывание — называть его репортажем.

Теперь, давайте поговорим о Кузнецове. Вы всё время хотите свернуть разговор на книгу со слоновьей задницей на обложке. Будто который раз не слышите, что я говорю не о выпуске журналистом своих статей под твёрдой обложкой, а о том, что Кузнецов везде говорит о том, что забудьте меня-журналиста — теперь я писатель.

Я читал не все его книги, и у меня есть очень много внутрипрофессиональных претензий к его прозе, но всё же эти книги проходят по ведомству литературы. Другое дело, всё это кафкианское превращение — отдельная тема. Горчев же мне и вовсе не кажется журналистом — я очень люблю его тексты, но лишних званий присваивать ему не надо.

Горчев ведь — это абсолютный Жванецкий: я как-то думал написать о нём статью и с линеечкой ползал по строкам. Вся ритмика его фразы, её рисунок растёт из традиции Жванецкого. Неужто и Жванецкий для вас журналист-импрессионист? А вот с Носиком для меня некоторая загадка — что за проводник? Я встречал разные мнения о Носике — и от тех израильских и русских людей, которые обвиняли его во всех смертных грехах от непрофессионализма, вранья до воровства, и от тех людей, что объявляли его отцом русской Сети, моральным образцом и защитником демократии. Я не могу судить об этом — я только читаю в Живом Журнале и время от времени вижу в телевизоре. Многие утверждения его мне кажутся неверными — но тут он в своём праве. Он мне интересен.

Но чего он проводник? Куда? Мне непонятно. Из вашего письма ясно только, что проводник — это тот, кто устроил он-лайновую консультацию врачей с больными.

Итак, видите, сколько интересных тем — но начинать всё равно надо с определений и сужения темы. Давайте оставим мутные формулировки спекулянтам и искусствоведам. Парадигма истории, квазидетерминиский подход, Россию спасут кедры и дачники, Россия за номером два, новый аналитический взгляд — на хуй, на хуй.

4 февраля 2005

Андреев — Березину

Если без мутных формулировок, я сказал лишь, что ваш пост простроен на тезисе Маклюэна, которому сто лет в обед. Ну, не 100, а 40. Но в любом случае, это песня о старых "медиа". Да, они существуют и сейчас. А где-то и плугом пашут до сих пор, ну и что? В чем же смысл этого повтора и нежелания видеть ДРУГИЕ процессы?

Вы всё время хотите свернуть разговор на книгу со слоновьей задницей…

А вы зато хотите настаиваете на прошловековом словечке "позиционирует". Ну и кто после этого сворачивает разговор на терминологию говорящих памятников? Обсуждать книгу и ее ээфект — нет-нет, ни за что! Зато "он позиционирует себя как писатель".

Но уходит, уходит уже эта липа и липовый язык вместе с ней, вот я о чем говорю! Семь лет назад я мог позиционировать себя как "знатока поэзии хайку", на очень неплохом уровне (с послами выпивал, книжки в Америке-Японии издавал…). Но это основывалось лишь на недостатке информационных технологий. Куча востоковедов, но страшно далеки они от народа.

А вот сейчас, ежели я вылезу в Интернет как "японовед", меня любой Митя Коваленин на место поставит одним маэ-гири в пах.

Та же хрень с Сережей. Его "позиционирование" просто скучно обсуждать в эпоху Масянь и других, реально популярных инфо-созданий. Вот создаст Сережа новую Масяню, разлетится она по Сети аки манка небесная — тогда будет он писатель, Автор и все такое. А то, что он где-то в тусовке о себе сказал — это уже неинтересно никому. Интернет не наебешь. Давай Масяню или умри. Гаммельнский счет вместо гамбургского.

Потому я и привел в пример Горчева — у него этот механизм работает. Хотя он и не журналист в современном смысле слова, да и не писатель. Но это и есть лучшее свойство его "импрессионизма": он ничего не "позиционирует" отдельно от своих впечатлений. Сидит эдаким полуанонимным юзером, а его Масяни между тем разлетаются изо всех сил.

И не Жванецкий он совсем. Потому что Жванецкий — это только со сцены работает, да по центральному каналу. Это, если угодно, специальное "позиционирование текста". Отдельно тексты Жванецкого читать неинтересно.

А насчет Носика как "проводника"… ну, это надо видеть. Он регулярно конструирует новые информационные отношения. Это может быть просто чей-то телефон, данный кому-то другому. А может быть целый проект типа Газеты/Ленты. Даже если речь идет об "освоении бюджетов", это все равно уже не тот метод, что у Парфена-Киселя.

4 февраля 2005

Березин — Андрееву

Так. Подождите. Вы начали передёргивать, а это некрасиво. Это некрасиво, потому что это заведомо унижает вас в глазах собеседника, а это обидно ему и вам. Ну вот когда я сказал: «Обсуждать книгу и ее эффект — нет-нет, ни за что! Зато "он позиционирует себя как писатель"»? Я этого не говорил — это у вас то самое Hineninterpretierung, насильственное вчитывание.

Давайте я пока пойду схожу за водкой, выпью её и съем борща. А потом напишу и про Горчева, и про Носика. А вы перечитаете мой текст, обе его части, но не будете ничего додумывать.

Да, всё случилось. Водка освоена, борщ съеден, давайте вернёмся к нашим мутонам.

Я не знаю, чем вас так раздражает слово «позиционирует», но готов заменить его на всякие «представляется» и «ставит себя» и прочее. Про говорящие памятники — я не очень понял, да и про липовый язык, да. Я вообще нахожусь в положении старушки, что вышла погулять с собачкой, а её останавливает прохожий и говорит:

— Какой у вас чудесный ризеншнауцер! И начинает нахваливать — собаку, породу и эволюцию.

Но старушка-то знает, что владеет таксой. Очень приятно, что вам понравились какие-то мои тексты. Но это такса. Такса, такса.

И о других процессах — опять же о них услышал я мало. Всё на уровне: «Это когда вы, господин учитель, спичку зажигаете».

С одним не соглашусь наверняка — это с пассажем про «Масяню». Мало того, что и так «Масяню» не люблю, так вы мне такой замечательный аргумент дарите. Вы серьёзно думаете, что Интернет не наебёшь? Эту офисную плесень не наебёшь? Мальчиков-бездельников у мониторов, сублимирующих девочек не наебёшь? Это как раз самая подверженная манипуляции масса. И живёт она по тем же законам жидкого студня, что и сто лет назад. Кача — "Живет с сестрой" — ются — "Убил отца!" — Качаются — тщетой накачиваются. Что для таких господ закат или рассвет? Глотатели пустот, читатели газет. Вы мне ещё Шаповалова с его проектами в пример поставьте. «Масяня»!.. Если бы Кузнецов написал туповатый порнографический роман с реальными картинками и интерактивным порно в консоли — он стал бы Автором, писателем, и всё такое? Не хотите же вы сказать, что дудеть в гаммельнскую дуду — высокое счастье?

Это всё глупости, и говорите вы их в квази-пророческой запальчивости.

А вот теперь давайте поговорим о Горчеве — это вполне классический писатель старого образца. И внешняя эстетика его была обкатана ещё Митьками. Вечно нетрезвый затворник, матершинник, и вместе с тем страдающая и чуткая душа. Это очень правильная позиция (Неважно, что на самом деле — Клюев ходил в смазанных сапогах и поддёвке, а, будучи обнаружен с немецкой книжкой, оправдывался: «Маракуем помаленьку») — во-первых, она не противна душе, а во-вторых, сентиментальность всегда хорошо продаётся. Народ любит сентиментальность и речевой ряд байки, хрустящую интонацию рассказчика. Традиция эта в XX веке шла от Зощенко — положите перед собой его текст, текст Жванецкого и текст Горчева — и увидите много общего. Жванецкий, кстати, вполне был читаем на бумаге — миллионные тиражи, то да сё, другое дело, что Жванецкий потускнел, его интонация специальна и привязана ко времени. Но мы говорим о приёме. Я люблю Горчева — и мне совершенно не мешает, что я его анализирую.

А насчет Носика как "проводника"… ну, это надо видеть. Я видел Носика. А у вас всё опять химия, учитель и спички. Человек дал кому-то телефон, и оттого он стал Перводвигателем общества. Всё это совершенно не убедительно.

Повторяю: мысль о журналистике очень проста: в неё пришли миллионы добровольцев. Это хтоническая липкая масса — из неё можно слепить что угодно, её можно организовывать и возглавлять — до известной степени. Можно использовать энергию этих волонтёров как бесплатную рабочую силу, заставлять их бесплатно рассказывать истории, быть бесплатными корреспондентами на новостных сайтах — будто живые батарейки «Матрицы». Её стало больше, да.

Но ничего принципиально нового нет — это всё те же процессы, что шли и раньше. А все эти проводники и импрессионисты — не очень остроумное название прежде существовавшего.

Нет, если мы с вами сошлись в кабаке и решили развести инвестора на деньги, — понимаю, я сам напишу что-нибудь типа «группа журналистов-проводников в рамках проекта осуществляет функции медиаторов». Да когда мы одни друг на против друга — что дудеть в эту фальшивую гаммельнскую трубу?

6 февраля 2005

Андреев — Березину

Да когда мы одни друг на против друга — что дудеть в эту фальшивую гаммельнскую трубу? Ладно, я вроде все у вас понял, кроме этого аргумента. Про то, что мы одни друг напротив друга. Как-то сомнительно это звучит в столь публичном месте, как ЖЖ. Да и ваш изначальный текст, кстати, именно тем мне не понравился, что в нем слишком много обобщений. Какой-то абстрактный "журналист", превращающийся в совсем уж заоблачного "Автора" с Большой Буквы.

Разве ж люди так говорят, когда остаются одни? Не, это не самцы, доказывающие друг другу активность. Это скорее уж мокрецы, соревнующиеся в искусстве обобщений. Может, гаммельнская труба и фальшивая, но мы ей пользуемся. Так зачем делать вид, что мы просто сидим на кухне и обсуждаем декольте дикторши из телевизора?

L e x a

fuga.ru

6 февраля 2005

Березин — Андрееву

Живой Журнал вообще напоминает кафе. Мы с вами говорим без оглядки на соседние столики, не принижая голоса. С другой стороны, нас может никто и не слышать — на хрен кому наше занудство?

Слушайте, у меня кстати, к вам предложение. Давайте вытащим это обсуждение на свет Божий? Оно ведь уже публично, а так нам кто-нибудь ещё скажет интересные слова. Понятно, что некоторое количество людей назовут меня мудаком, а некоторое количество — вас, но в итоге может оказаться человек со свежим взглядом, а то и не один, что скажет нам что-то интересное?

И про трубу, и про декольте и про журналистику.

7 февраля 2005

Андреев — Березину

А что значит вытащить на свет божий? Развесить 100.000 баннеров "Березин и Андреев отравили Киркорова салом"? Или просто повторить ссылку в ленте? Ну, я не против ни того, ни другого.

L e x a

fuga.ru

7 февраля 2005

Березин — Андрееву

Нет, я сведу это в отдельный htm. - не меняя, разумеется, текста.

7 февраля 2005

Андреев — Березину

А, ну можно и так. Только обязательно добавьте в конце, что пока вы пили водку и ели борщ, я бросил курить. А то вот я сейчас перечитал наш диалог — там практически нет никаких имиджевых вещей про меня. Непорядок какой-то. Так что пусть будет, что я бросил курить, да. Во время разговора с Березиным. Это будет в самый раз.

L e x a

fuga.ru

7 февраля 2005

Березин — Андрееву

Без базара. Только я бы предпочёл не один комментировать, что скажут нам в ответ.

7 февраля 2005

Андреев — Березину

Само собой, я тоже готов всем сестрам по яйцам предложить. Особенно тем, кто не любит Масяню Нашу Спасительницу, а любит вместо нее порнографа Кузнецова, пропагандирующего наркоманию и заказные убийства ради литературной наживы.

L e x a

fuga.ru

Да, наверное он бросил курить, да

09 февраля 2005

История про историю про кровь

Мне, наконец, нужно рассказать моим друзьям про то, что я понял о ситуации со сдачей крови. Я бы только попросил бы не строить новые предположения в комментариях, потому что я как раз хочу устранить предположения.

Первое: дефицита с донорской кровью нет.

Второе: но этого дефицита нет по нескольким нерадостным причинам: одна заключается в инициативе снизу — то есть в том, что врачи объясняют родственникам пациента, что неплохо бы всё-таки сдать. Это происходит не со всеми (я перенёс последовательно три тяжёлые операции, и никто моих друзей и родственников о добровольно принудительном донорстве не попросил), но эта низовая инициатива безусловно присутствует. Признаться в её существовании государству очень неприятно, а родственникам пойти на принцип страшновато — может они, родственники, и затюкают конкретного врача — а ну-ка он устроит их больному "жизнь по уставу".

Вторая причина — в социальной мистике подвижников. То есть, людей, которые сдают кровь по убеждению, хотя бы и они и не брезговали деньгами. Сдать кровь в моей системе координат безусловно куда лучше, чем дать денег нищему. И оттого всем донорам моя большая неперсональная благодарность.

Третья причина — в тех людях, для которых даже эти небольшие деньги — подспорье.

Равновесие это хрупко — поэтому в случае народной беды требуются многочисленные доноры — и это неизбежно. Оказывается, это неизбежно даже в богатых странах.

Но хрупкость этого состояния для России в том, что всего очень мало — и денег, которые платят за кровь, и удобства для тех кто решил закатать рукав, и самих убеждённых доноров.

Однако у меня создалось впечатление, что оборот крови внутри медицинских учреждений очень таинственен. То есть, одни люди говорят: внутри медучреждений никакого хозрасчёта на крови нет. С другой стороны, совершенно непонятно, как и чем регулируются потоки кровоконсервов внутри регионов и между ними. Истории эти мрачнее тайн Мадридского двора — о чём-то я, впрочем, догадываюсь. Но эта инициатива снизу тоже загадочна — врачи доят пациентов исключительно для укрепления здравоохранения. Будь я привержен конспирологии, то написал бы роман про Секретные Протоколы Медицинских Мудрецов и Теневые Финансовые расплаты. Но я не конспиролог, увы.

После разговоров в своём публичном дневнике я уяснил для себя некоторые вопросы, касающиеся прямого переливания крови, хранения крови по фракциям, срока хранения крови (он у каждых фракций разный) и многое другое — но эта тема для меня не закрыта. Но, главное, я хотел подойти к этому делу осмысленно. Не моя задача — писать обличительную статью "Налог на кровь" или придумывать то, как обустроить донорскую систему в России. Это дело журналистов или пикейных жилетов. Моя задача понять, идти или нет на пункт сдачи крови и если идти — как сделать это максимально осознанно. Правительство — далеко, рядом только твоя вена и неласковые врачи. Вот, например, в Сети есть и внятная таблица, посвящённая противопоказаниям по сдачи крови, например, такая, но её варианты легко найти любой поисковой машиной. Мне было бы приятно, если бы любой человек, рассуждающий о сдаче крови, её прочитал.

Ну, а в Живом Журнале есть по крайней мере два сообщества, посвящённые этому важному делу: donors — Безвозмездные доноры с 36 читателями и ru_donor — Есть кровь / Нужна кровь, состоящее из трёх постов одного человека myjj; и общее коммьюнити miloserdie_ru — Милосердие. ru

Интересы «Сдача крови» есть только у одного человека у anna_egorova, живущей в Калифорнии, интерес «донор» у неё же и у domatreev, kanasana, stavrogg, tacet1, valeria_suicide. Интерес «донор» у anna_egorova и chistyakova, а "донорство» у: altaviel, anna_egorova, chistyakova, donor_darom, h_nya, mihalovna, raidy. Весь этот список людей может быть по их желанию убран — я поместил его сюда для того, чтобы показать насколько мало эта тема прописана в «интересах», ну и для того, чтобы, может быть, те, кто ищет могли найти друг друга. Если я что-то перепутал, то исправлю по совету читателей. Только всё же надо помнить, что моё мнение частное и я не являюсь газетой или фабрикой прокламаций.

Наконец, я выражаю огромную благодарность (именно потому что я не организация, я способен только на личную благодарность) тем людям, которые озадачились этим вопросом, а среди них — особую karantin и yooo. Мне кажется, что они оставили в качестве комментариев к моему вопросу очень познавательные сообщения, полезные не только мне, но и стороннему читателю

16 февраля 2005

История про писателя Гаршина

Писатель Гаршин родился в Приятной Долине в день Святого Валентина (о котором православные тогда имели мало понятия). Дальше приятное закончилось — это место под Екатеринославом переменяется на постоянную чехарду городов. В подарок любителям венской делегации биография содержит семейную драму — мать бежала из дому к учителю старших детей. Отец, офицер-кирасир, донёс об участии учителя в тайном обществе — того выслали в Олонец, а Гаршин наблюдал всё это глазами пятилетнего мальчика. До кучи — фиксированный диагноз писателя похож на приговор: родовой маниакально-депрессивный психоз, причём два его старших брата кончили жизнь самоубийством, правда, уже после того, как Гаршин кинется в пролёт лестницы.

Самое интересное, это понять, какой механизм при этом угрюмом раскладе жизненных обстоятельств делает Гаршина одним из самых популярных писателей России. А пока — биография: реальное училище, затем Горный институт, откуда вольноопределяющимся он уходит на войну с турками, в 1877 в Болгарии получает крест и пулю в ногу, через год следует производство в офицеры. Снова в его жизни появляется «вольно» — он становится вольнослушателем Петербургского университета.

Болезнь Гаршина обостряется после неудачных хлопот об одном народнике — того повесили, Гаршин лечится в заведениях для душевнобольных в Орле, Харькове и Петербурге. Затем он живёт в Спасском-Лутовинове — в отсутствии Тургенева — это уже напоминает анекдот: Тургенев в письмах высоко ценит Гаршина, но лично с ним так и не познакомится, и Гаршин смотрит на Бежин луг только в то время, пока Тургенев в отъезде. Зато именно с Гаршина пишет Репин этюд для головы окровавленного царевича Ивана. Это Гаршин лежит в объятьях грозного царя на знаменитой картине.

Итак, Гаршин был чрезвычайно популярен — общественный спрос на общественное страдание, безумное и беспощадное, как русский бунт, нашло свой символ.

Даже Чехов, который счислил свою жизнь, который готовился к смерти, и оглядывался на чужие смерти, понимал, что судьба Гаршина — вариант его судьбы. Он и сам говорил об этом поколении: «Из всей молодёжи, начавший писать на моих глазах, только и можно отметить трёх: Гаршина, Короленко и Надсона» . Об этом чуть изменённом пасьянсе держателей умов точно писал в своих воспоминаниях Викентий Вересаев: «Из старших писателей-художников самым большим влиянием пользовался Глеб Успенский. Его страдальческое лицо с застывшим ужасом в широко раскрытых глазах отображает всю его писательскую деятельность. Сознание глубокой вины перед народом, сплошная, непрерывно кровоточащая рана совести, ужасы неисчерпаемого народного горя, обступающие душу бредовыми привидениями, полная безвыходность, безнадежное отсутствие путей. Из более молодых большою популярностью пользовались Гаршин и Минский, позднее — Надсон. Общее у них у всех — и общее со всеми нами — было: властная требовательность совести, полное отсутствие сколько-нибудь осознанных путей — и глубочайшее отчаяние.

Да, жизнь была страшна, грозна, она надвигалась, как непобедимое чудовище, заражая смертельным дыханием все вокруг. И какие тут могли помочь «малые дела», какое «непротивление»? Нужен был великий подвиг, полное самопожертвование — и притом самопожертвование без малейшей надежды на успех». Если задуматься, главным текстом Гаршина остался «Красный цветок», который пророс во всех хрестоматиях. Для тех, кто его не читал, и читать не соберётся, нужно пересказать его содержание. Это рассказ о сумасшедшем, который решил уничтожить красный цветок, растущий в больничном саду — потому что в нём сосредоточено мировое зло. Ночью он уничтожает три маковых (кому хочется — тому sic!) цветка, а наутро он уже совсем неживой: «Рука закоченела, и он унес свой трофей в могилу».

Вересаев точно описывал впечатление, которое вызывал этот рассказ у читательской паствы: «Какое величие и какая красота в этом подвиге! И какое притом — счастье! Да, правда: в результате подвига, в результате смертного напряжения сил — всего только сорванный невинный цветок, никому не приносящий вреда, — но так ли, в конце концов, это важно?..

Странным сейчас кажется и невероятным, как могла действовать на душу эта чудовищная мораль: не раздумывай над тем, нужна ли твоя жертва, есть ли в ней какой смысл, жертва сама по себе несет чело высочайшее, ни с чем не сравнимое счастье. А в таком случае — такая ли уж большая разница между подвигом Желябова и подвигом гаршинского безумца? Что отрицать? Гаршинский безумец — это было народовольчество, всю свою душу положившее на дело, столь же бесплодное, как борьба с красным цветком мака. Но что до того? В дело нет больше веры? Это не важно. Не тревожь себя раздумьем, иди слепо туда, куда зовет голос сокровенный. Иди на жертву и без веры продолжай то дело, которое предшественники твои делали с бодрою верою Желябовых и… гаршинских безумцев. Великое требовалось разуверение и отчаяние, чтобы прийти к культу такой жертвы».

Культ жертвы свидетельствовал о том, что в королевстве тянет гнилью.

Гаршин — один из настоящих забытых писателей, потом что писателя, что бы забыть, должен кто-то сначала помнить. Вот Гаршин как раз такой писатель, что живёт внутри филологического курса, и извлекается с полки в день юбилея. Это романтика жертвенности, будто безумный клоун, подмигивает нам из прошлого — смотри, читатель, как это начинается, гляди, не проворонь… Тебе решать, где красный цветок, и что это тебе пригрезилось. Да только никакой романтики в безумии и смерти нет — как и в русском бунте. Она, как сказали бы образованные люди того времени, Hineninterpretierung — насильственное вчитывание в текст и в историю.

А Чехов напишет: «Интересно, что за неделю он знал, что бросится в пролёт лестницы, и готовился к этому концу. Невыносимая жизнь! А лестница ужасная. Я её видел: тёмная, грязная…»

18 февраля 2005

История про сны Березина № 153

В этом сне я призван на военные сборы и провожу время в бараке. Это барак старшего офицерского состава — даже майоров мало, подполковники и полковники, нестарые ещё мужики, сидят и лежат на нарах, плюют в потолок и травят байки. Что интересно, так это то, что в казарме чисто, тепло и уютно, и все мы с радостью пользуемся передышкой в скучной и рутинной жизни.

Потом оказывается, что казарма совмещена со странным заведением — не то с пионерским лагерем, не то с буддийским монастырём. Бегают взад-вперёд по двору какие-то бритые дети, судя по виду — иностранные. Их развлекают, учат, раздаётся хоровое повторение непонятных глаголов.

Наконец, приходит начальство и велит строиться.

Мы строимся прямо в казарме, командуют «налево, шагом марш», но мягко и нетребовательно, личный состав идёт вразвалочку, и тут я вспоминаю, что в соседней секции я забыл бушлат.

Построение происходило не по форме, оттого на мне надеты только тельняшка и штаны, да и мои товарищи одеты тоже не по уставу.

В общей сумятице я покидаю строй и, схватив бушлат, снова выбегаю наружу.

Но колонны уже нет, я отбился, пропал. В тоске я хожу среди бормочущих что-то своё детей, ищу хоть кого-то знакомого — но никого нет.

И смутное предчувствие появляется у меня — всё это не к добру, никого из этих людей, с кем успел сдружиться, я уже не увижу. Я спасся, но теперь жить мне с вечной тоской в груди.

19 февраля 2005

История про сны Березина № 154

А в этом сне всё началось с давней истории, что произошла где-то на сибирской заимке. Молодой солдат красного партизанского отряда, скрывался на ней, отстав от своих. На этой заимке жила девушка, которая его полюбила. Она ведунья-вещунья и делает из соломы две фигурки, символизирующие влюблённых — у одной на лбу крестик, у другой — звезда. (Интуитивно понятно, что она — с крестиком, несмотря на ведовство, а красный боец со звездой).

Но молодого человека находят другие, белые партизаны — и уж неизвестно там, что они с ним делают, но судьба его обрывается. Они как бы меняются мистическими знаками, потому что белые девушке вырезали на лбу звезду, после чего она стала знаменитой среди всех красных партизан и героических красноармейцев. И вот с неё-то начинается династия партийно-литературных знаменитостей.

При этом солома как-то деревенеет, и весь сюжет теперь крутится вокруг деревянной кружки, служащей оберегом.

Причём пить из неё не обязательно — перед принятием какого-нибудь решения нужно стукнуть в дно и руководствоваться звуком. Эта кружка сильно помогла сыну героической девушки на советско-германском фронте, а потом помогла не раз и всем другим её родственникам.

Я попадаю на дачу к потомкам этих людей — эта дача стоит на холме посреди сибирской тайги и окружена высоким частоколом из заострённых брёвен. Дом большой и очень богатый — причём эта как бы объединённая семья Михалковых-Евтушенко (В ней есть поэт былого, очень похожий на Евтушенко, и несколько братьев — трое или четверо, которые снимают кинематографические фильмы). Старик-поэт тычет пальцем в сопки, поросшие ёжиком тайги, и рассказывает о тайной сибирской магии, что помогла этой семье надурить все российские власти.

Но вдруг выясняется, что в лесу заблудился мальчик-правнук. Он приехал в Сибирь из Америки, пошёл гулять, будто вокруг Макдоналдса, ничего в тайге не понимая, и вот сгинул буквально в двух шагах от дома. Все начинают его искать. Найти, разумеется, не могут и прибегают к помощи магической кружки.

Один из родственников призывает к осторожности — вот, говорит он, ещё в шестидесятые годы её использовали для поисков пастушка в тайге. И что же? Пастушка нашли уже мёртвым, но и поисковая партия заразилась страшным вирусом от мёртвого оленя. Кружка предупреждала, что искать ничего не надо, и добра не жди — но никто не послушался. Тем не менее, мальчика ищут и я, треща сухими сучьями во мху, тоже лезу между сосен.

Маленького американца находят, но, отгрузив его домой, мы оказываемся в удивительном месте — посреди поляны стоит большое дерево, у подножия которого находится геометрически правильная дырка, в которой бушует ветер, крутятся листья, среди пыли появляется на мгновение оленья голова, заячьи уши и лица дохлых людей. Деревянная кружка гудит как бубен, но что делать — совершенно не понятно.

Тут картина сна меняется — и я уже плыву на деревянном плоте из Сибири в Таиланд. Какие-то китайские фанзы, катера, идущие по мутной воде… Постой, постой! — кричу я, но что было дальше уже совершенно непонятно

19 февраля 2005

История про сны Березина № 155

Приснилась загадочная лаборатория где работают непонятные учёные, в том числе и я. В этой лаборатории происходит убийство, а, может быть, и два. Оказывается. Что один из сотрудников написал роман, где все эти события угадывается. Я хожу по помещениям мимо пробирок и томографов в вязаном шерстяном рубище с дыркой на животе, чрез которую фотографирую висящим на брюхе телефоном.

Там же работает женщина, которая знает Главную Тайну. Понемногу мне начинает казаться, что именно я автор этого романа, и собственно убийца.

Однако моё предназначение ещё и в том, что бы узнать тайну лаборатории.

И вот я уже путешествую — вместе с этой женщиной. Она средних лет, с неясным прошлым и загадочным настоящим. Мы приезжаем в Стамбул, ночуем в какой-то зале. Потолок высок, стрельчатые окна, и нет одной стены. В этой зале абсолютно темно и тепло, пахнет жасмином и влажным ветром с Босфора — и тут же оказывается, что я пишу об этом повесть. Вот перед глазами страница, со стихом, записанным в строчку наподобие набоковского «Дара». Сначала это медленный и плавный ритм и смысл этих строчек тоже завершён и спокоен, но ещё через несколько строк всё убыстряется, строки становятся короче, но всё равно, каждая из них — предложение, осмысленное и законченное. Кажется, в этом сне я несколько секунд помнил слова на той странице перед глазами, но потом всё пропадает.

Вот мы уже летим на старом двухмоторном самолёте. Естественно, ожидаемой парой к воздушному перелёту, из зоны бокового зрения выплывают какие-то террористы, прямо в воздухе самолёты глушат мотор, но террористы — несколько потных и толстых крестьян заставляют пассажиров дергать ручку. Оказывается, периодично, одна через несколько кресел, будто аварийные выходы, из пола торчат заводные ручки, и вот я дёргаю её, дергаю, и самолёт по этому только и продолжает лететь.

Вот я уже один — где-то в Юго-Восточной Азии. Конуса шляп плывут по улице, как в листопад жухлые листья плывут по реке. Оказывается, я прилетел к турку, родному брату моего стамбульского хозяина. Этого человека судьба забросила в другой мир, и вот среди суеты тайской жизни, он держит не то турецкий ресторанчик для туристов, не то бюро путешествий. Ходит в феске, лицо его скрыто, но он радуется, когда я привожу ему гостинцы от брата — огромную коробку величиной с холодильник.

20 февраля 2005

История про сны Березина № 156

Мне нужно по каким-то делам сгонять в офис к друзьям — куда-то на Юго-запад Москвы. Я едё туда не велосипеде, приковываю его ограде парковки и захожу внутрь. Офисное здание огромное, и организаций там тьма, приходится долго идти по коридорам с провожатым.

Приятель мой, коротко стриженый машинкой, с равномерной щетиной по всей яйцеобразной голове. Это высокий парень, худой, но жилистый — типаж, которого отчего-то в своей жизни я видел много. Он перебрасывается со мной несколькими необязательными фразами, извиняется и уходит по делам.

Я поэтому хожу с другим моим знакомым по зданию. Этот, наоборот упитан, если не толст — лицо его смазано. Он ходит и предлагает своим соседям-клеркам свой офис, потому что мои приятели переезжают в Хрустальный дом. Что такое «Хрустальный дом» — непонятно, но ясно, что очень престижно иметь там помещение. Разговор вертится вокруг того, хорошо ли иметь офис в центре или лучше на окраине.

Я долго жду своего товарища, и вот он выныривает из-за какой-то двери. Мы выходим на балкон покурить — ведь курить в современных офисах нельзя. Обнаруживается, что это не балкон, а скорее углубление между стеной и поднимающимся вверх склоном. На вершине холма стоит ацтекская пирамида — чуть подальше другая. Дует сильный ветер, бегут облака другого континента. «Далеко же я заехал», думаю я.

— И правда, далеко тут от Центра, — угадывает мои мысли приятель. И я, как Штирлиц, понимаю, что Родина очень далека.

21 февраля 2005

История про сны Березина № 157

Я нахожусь на Первой мировой войне, но не на реальной, а кинематографической. Я ощущаю, что всё происходящее — только пародия на жизнь, будто антивоенная комедия. Яркое голубое небо где-то в горах, огромная скала, которая возвышается над всей местностью. Там уже несколько лет идёт позиционное противостояние, и я стою на стороне англичан, рядом с пулемётом «Максим» (никакого Гочкиса) Каждый сантиметр местности пристрелян.

Но тут я вижу, что на скалу, поросшую редким лесом, лезет индус в чалме и красном кафтане — это такой спорт позиционной войны. Индус долезает до самого верха, в него стреляют, и он, как резиновый мячик, отскакивая от веток, валится вниз. Потом отряхивается и уходит.

На смену ему лезет второй индус.

Но я уже переместился в Россию и стою в огромном кабаке со сводчатыми стенами.

Передо мной главный герой моего сна в картузе, поддёвке и смазанных сапогах.

— Здравствуй, передовой рабочий Никита Иванов, — говорю ему я. — Давай поговорим о судьбах социал-демократии.

В этот момент мне ясно, что надо говорить на таком вычурном языке американских исторических фильмов, чтобы не отличаться от этого дурацкого мира начала XX века.

Но всё куда-то проваливается, события мешаются как карты фокусника.

21 февраля 2005

История про сны Березина № 158

Приснились похороны критика.

Приснились, что важно, в момент других литературных похорон и при безусловной моей уверенности, что этот критик ещё жив.

И вот я пришёл в морг при больнице — я очень хорошо его знаю, и часто там бывал — морг в белом фальшивом мраморе.

Мы, кашляя, двигаемся в очереди к гробу, к которому уже наклоняется какая-то ученица — женщина на грани нервного срыва. Что-то там она нечаянно сдвигает — и я не только понимаю, но и вижу удивительное. В гробу одни тряпки, ворох тряпок — старых и рваных. Никакого покойника там нет.

Но прощание идёт своим чередом, потому что так надо.

22 февраля 2005

История про шарфик

В редакции газеты "Книжное обозрение" у меня спиздили шарфик. Надо сказать, что общественность уже об этом предупреждали, но что бы так…

Неприятные там люди — правду говорят.

Предыдущий шарфик у меня спиздили четыре года назад в похожем заведении, куда я пришёл студентам читать лекцию. Мир полон негодяев.

22 февраля 2005

История про сны Березина № 159

Показали сон про убийцу художников. Сначала мне со стороны показали галериста, что ведёт переговоры с каким-то негром, подписывает контракт с ним исчезающей ручкой. Я очень хорошо вижу эту ручку — тонкую, синюю.

Негра, который на самом деле является восходящей звездой этнической живописи, убивают вместе с женой. Жена что-то заподозрила, и вот с ними происходит катастрофа на хайвэе. Но это — последняя смерть, кольцо вокруг убийцы сжимается.

Оказывается, что галерист торговал национальной живописью, взвинчивал цену и убивал автора.

Какого хуя — непонятно. Наверное, чтобы украсть работы и подделать завещание.

Полицейские находят чёрные резиновые половики в его доме, и догадываются обо всём. Что остальные художники нашли мученическую смерть в подвале.

И вот галерист стоит в свете полицейских фонарей на ступенях лестницы в подвал. Он заспанный, в широких трусах — толстый и бородатый.

24 февраля 2005

История про сны Березина № 160

Я хочу купить что-то в универмаге «Перекрёсток». Я смотрю в Сети список продающихся товаров, но оказывается, что единственное место, где это можно купить — в каком-то подмосковном городе. Там тоже есть магазин «Перекрёсток», и я отправляюсь туда. Приходится ехать на электричке несколько часов, что удивительно долго, но во сне я не в силах бороться с этой географией.

Я никак не могу понять, скоро ли выходить — потому что окончательно запутался в остановках.

По трансляции их объявляет на ломаном русском языке итальянец-машинист. Иногда он переходит и вовсе на родной язык, что усиливает неразбериху.

Наконец, я наугад выскакиваю из поезда. Передо мной станция со странным названием «Второе дыхание». Медленно поднимаясь от платформы в город по высокому пригорку, я, удивлённый, останавливаюсь. Между кирпичными многоэтажками чётко видна вывеска нужного мне магазина.

24 февраля 2005

История про сны Березина № 161

А вот короткий и стремительный сон, быстрый как порыв ветра — несмотря на его детективный сюжет. В этом сне главным злодеем был человек, который много лет совершал изощрённые убийства.

Но он был разоблачён маленьким мальчиком. Мальчик угадал в нём странную фобию — убийца не мог находиться в комнате с плюшевыми игрушками.

Она-то и навела сыщиков на убийцу.

24 февраля 2005

История про сны Березина № 162

Приснились загадочные оружейники. Они сидели на кухне, превращённой в мастерскую. По крайней мере, на бежевой стене там висело деревянное ложе от снайперской винтовки — длинное, с овальной дыркой посередине.

Оружейники были без лиц и спорили о прогрессе стрелкового оружия.

Магическим вольдемортовским именем у них в устах было имя конструктора Калашникова.

— Он нанёс стране чудовищный вред. Его авторитет используют как окончательный аргумент в своих спорах работники ВПК, — говорит один, сидящий у окна.

— Калашников сконцентрировал в своих руках очень большую власть, но мы не уверены, что он может ей распорядится. Он человек необразованный, хоть и талантливый — возможно он уже загубил прогресс русского стрелкового оружия, — отзывается другой.

Они похожи на каких-то древних магов, которые бессильны перед новым Сауроном, и только пытаются понять, можно ли ещё спасти что-нибудь.

Фу, надоело. Пошёл спать.

24 февраля 2005

История про сны Березина № 163

Это очень тяжёлый сон, полный натурализма и подробностей. Каждая из них не страшна, но все они вместе образуют мрачную трясину.

Я живу на даче у приятелей — дача эта состоит как бы из двух частей — небольшой, пригодной для жилья, и огромного дома, который построен метрах в ста от неё через поле. В этом доме незавершён ремонт, но мои приятели люди богатые и могут позволить себе не въезжать туда. Я поутру отправляюсь смотреть новый дом, хотя он не нов, а некоторым образом перестроен.

Там повсюду лежат стружки, комнаты пусты и огромны. Вдруг я понимаю, что дом продали потому, что в нём произошла смерть Аллы Пугачёвой. Причём Алла Пугачёва умерла там при очень странных обстоятельствах — но, чтобы не будоражить общественное мнение, расследованием вовсе не занимались.

Я хожу по комнатам, и внезапно меня хватает за руку человек, повадками напоминающий королевского шута. На самом деле он — могущественный колдун. Колдун заводит меня в другое крыло дома, и оказывается. Что современный коттедж пристроен к дряхлой дворянской усадьбе. Стены в этой комнате затянуты грязным тёмно-зелёным штофом, лепнина кое-где отбита, паркетный пол местами выломан. Колдуну нужен человек, который нажмёт какой-то завиток на этой лепнине. (Тут налицо что-то вроде зачина к сказке «Огниво»). Я нажимаю на завиток, и кусок стены переезжает через всю комнату к противоположному краю — колдун сразу же забирается в пыльную нишу и хватает записную книжку — небольшую, но пухлую.

Тут же он опрометью выбегает из комнаты и скрывается из моего сна навсегда.

Я от нечего делать, начинаю осматриваться, и на одном из шкафов вижу спортивную сумку — от чего-то я знаю, что там вещи покойной Аллы Пугачёвой. Сумка набита очень странными вещами — там вперемешку лежат пожелтевшие бумаги, драгоценности и деньги. Деньги очень странные — розово-красная пачка неизвестных купюр большого формата, драгоценностей очень мало — я пытаюсь сейчас вспомнить, было ли там какое-нибудь ожерелье, но не помню. Так или иначе, все драгоценности мужские — несколько табакерок и довольно много старинных орденов — св. Духа, крест Андрея Первозванного, что-то ещё, и ещё одна круглая звезда величиной с блюдце.

Из бумаг я узнаю, что никакой Аллы Пугачёвой на самом деле не было, это загадочный дух неудачно переменил оболочку. Это был мужской дух, вернее человек, который наелся какого-то макрополуса, жил долго, но последние полвека в теле Пугачёвой — но колдуны и маги обложили его, и вытрясли вон.

Я забираю сумку и выхожу.

Я снова в новом доме, и откуда-то отчётливо знаю, что нахожусь теперь в Краснодарском крае. Мне предстоит прожить несколько дней в этой комнате, по-прежнему засыпанной стружкой, но теперь уставленной кроватями с панцирными сетками. Ещё в комнате живут невнятный мужчина и девушка.

Остальные кровати свободны, но они почему-то подводят меня к одной, и тычут пальцами. По их словам, именно здесь умерла Алла Пугачёва. На сетке лежит старый матрас в подозрительных пятнах. Он с классическими синими и красными полосами, с фестончиками — в общем, всё как в советской гостинице или пионерском лагере моего детства.

Мои соседи подозрительно смотрят на меня. Им, очевидно, известно, что я знаю больше, чем говорю — но пока ни он, ни она, ни о чём не догадались.

Я решаю валить в Москву, путая следы — сажусь на поезд, еду долго, но соскакиваю в Царицыно, падая прямо на палатки радиорынка. Сумка в моих руках странным образом увеличилась вдвое.

И тут я просыпаюсь.

24 февраля 2005

История про сны Березина № 164

…Оказался в каком-то странном заграничном путешествии — две пары поехали в южную страну, где влажно и душно.

Это радость для русского человека — покрываться липким потом не на стройке, а в безделье и кормить не комаров, а москитов. Путешествие окончилось. И вот мы вчетвером перед возвращением сидим в ресторане отеля и думаем заказать что-то достойное и символизирующее наше путешествие.

К нам колобком катится распорядитель и говорит, что поистине королевским блюдом в этих краях считается Сердце Памбы.

Делать нечего, надо заказывать — и начинается длинный ужин, с многочисленными переменами неизвестных блюд, в середине которого в зал вводят странное существо — нечто среднее между косолапой собакой и муравьедом.

Он обходит всех присутствующих и мокрым языком облизывает наши лица.

Мы догадываемся, что всем нам предъявили сейчас того самого Памбу — ещё живого. Это несколько печалит чревоугодников, но они циничны, да и дело сделано — и вот, наконец, перед нами появляются два карлика с мечами и выкатывают большой ящик. Они распахивают дверцу, и я вижу внутри китайскую головоломку — костяной куб прорезан желобами, в которых лежат кубики величиной со спичечный коробок. Я съедаю кубик, другой берёт мой приятель, съедают по кубику и наши спутницы.

Сердце Памбы оказывается сладким, как леденец.

Мы встаём и отправляемся к выходу. Почему-то нам не приносят счёт — приятель мой машет рукой, стараясь сказать этим, что пора уёбывать, коли такой подарок судьбы.

Я бреду по улице, и вдруг понимаю, что наши дамы, задававшие вопросы колобку-чичероне, всё перепутали. И на ломаном русском языке секс с Памбой (или-что-то-там-ещё-с-Памбой) превратился в Сердце Памбы.

То есть ритуал облизывания и был главной достопримечательностью. Муравьед-мутант жив, а те сладкие кубики в ящике просто тривиальный леденец на дорогу, подарок от шефа.

25 февраля 2005

История про сны Березина № 165

…приснился плен. Я знаю, что я в плену в Чечне, хотя вокруг обычный среднерусский смешанный лес. Вокруг меня вполне крестьянского вида люди — никаких арабов нет, да и особого богатства — тоже. Живут в развалинах санатория, стоящего посреди леса. Меня заставляют таскать какую-то дрянь, перекладывать зачем-то говно из одной ямы в другую.

При этом никаких либеральных ощущений я не испытываю — вокруг меня враги, и я, не моргнув глазом, готов убить любого, чтобы уйти. Помереть мне не очень страшно, но не хочется, чтобы резали горло, наступив сапогом на голову. В этом ощущении никакого пафоса и политики, мы существуем там как звери. И мистика наша зверина, ничего от поэта и гражданина — нас режут, и я коплю ненависть.

Понимая, что пока бежать невозможно, и будто Костылин, вожу своё говно.

Этот отряд сбивает русский самолёт, лётчик катапультируется, но отчего-то не может отсоединиться от своего кресла. Так с ним он и падает на поляну, переломав себе все конечности. Но когда его окружают чеченцы, он нажимает особую кнопку и взрывает всех вместе с собой. Я немного завидую лётчику — было, значит, у него какое-то устройство в катапульте, с ним предусмотрели, а со мной вот — нет. Не позаботились.

Воспользоваться замешательством у меня не получается — а моё положение ухудшается, и теперь я сплю в большой земляной яме.

Я сильно пооборвался — а был одет почему-то в старую куртку-афганку, приехавшую прямиком из моих восьмидесятых.

Тут к моим хозяевам приезжают какие-то заграничные инспектора, люди чисто одетые и куда менее вонючие, чем я и они. (В смысле запахов мы не очень отличаемся).

Меня, чтобы не отсвечивал, посылают по дороге в какой-то далёкий схрон, кажется, набрать дров и подготовить его для жилья. И вот на этой дороге, чуть отстав от провожатого, который думает о чем-то своём, я вижу сгоревший танк без башни. Забравшись за него, я обнаруживаю давно истлевшего мертвеца — он лежит, навалившись грудью на «Калашников». Оружие довольно странное — на коробке вовсе нет никаких вырезов, и ствол с простым срезом. Но внутри сна это уже не важно, мне дан Знак, и в нём счастье.

Тут я понимаю, что всё только начинается.

25 февраля 2005

История про гендер (I)

Учёное слово гендер многозначно, оно загадочно как Инь и Янь, грызущие друг другу хвосты. Оно похоже на интеллектуальное заклинание так же как слово «фаллос». В «Записях и выписках» Гаспаров, кстати, писал о каком-то опросе про семью и брак (несомненно этот опрос был гендерным исследованием). В этом опросе оказывалось, что студентки

«в муже ценят, во-первых, способность к заработку, во-вторых, взаимопонимание, в третьих, сексуальную гармонию. Однако на вопрос, что такое фаллос, 57 % ответили — крымская резиденция Горбачёва, 18 % — спутник Марса, 13 % — греческий народный танец, 9 % бурые водоросли, из которых добывается йод, 3 % ответили правильно».

С социальным полом происходит примерно тоже — понятие гендера широко, а попыток его сузить мало. Даже разговоры о границе гендерных проблем идеально предваряются фразой «Интуитивно понятно, что…».

Кстати, Инь и Янь очень похожи на цифры шесть и девять, цифры с лёгким налётом сексуальности. Споры вокруг иня и яня без чётких определений так же бессмысленны, как уличная драка. Всё равно люди, стоя по разные стороны от цифры, нарисованной на асфальте, будут кричать — один:

— Шесть!

А другой:

— Девять!

Хорошо хоть, если не подерутся.

Слову «гендер» очень повезло. Потому что это слово в меру звучное, не длинное, удобное в произношении и лишено видимых вариантов в ударении. Это слово секс какое-то гадкое, одни говорят сэкс, другие секс, некоторые говорят, что его не было в СССР, другие ругаются и говорят, что был.

А вот гендеру повезло — в том, что его не было в СССР, большинство как-то соглашается. Потому что, как объяснил нам Игорь Кон, гендер — это «социальный пол, социально детерминированные роли, идентичности и сферы деятельности мужчин и женщин, зависящие не от биологических половых различий, а от социальной организации общества».

Но тут начинается самое интересное — потому что в общественном сознании все слова перепутаны, схватились в вечной схватке, как «6» и «9», и как скажешь гендерное — так, откуда ни возьмись — феминистки.

27 февраля 2005

История про гендер (II)

Ну, да феминистки. Феминистки — ещё более непонятное определение (недаром огромное количество спорщиков легко путает их с лесбиянками). Ещё обыватель в разговоре радостно выпаливает: «Наши феминистки требуют для себя права не работать на мужских должностях, а западные — именно, что работать на них». Обычно этим и заканчиваются знания обывателя о феминистках. Дальше — чу! На зов магического слова «гендер» прибегают спорщики о брачных узах для гомосексуалистов. Там вообще чёрт ногу сломит — с гомосексуалистами непонятно даже как их лучше называть, даже среди них брожение: одним нравится цветовая гамма, другим — непонятное слово «гей», третьи согласны на весёлых «пидорасов».

А ведь ошибёшься с этой филологической проблемой — костей не соберёшь. Потому что эта проблема самая что ни на есть гендерная — про идентичности и социальные практики.

Самым безобидным оказывается спорщица средних лет, что говорит: «Не те нынче мужики пошли, не те…».

Тут Инь с Янем окончательно запутываются в голове обывателя и сливаются в один белый круг.

Прямо сказать «Мы говорили о женщинах-водителях» неловко. Все знают, что это нескончаемый разговор о блондинках за рулём, в котором смешались люди и кони, и нет правых и нет виноватых — разговор бессмысленный, оттого что он — флейм. А вот сказать, что мы, дескать, с коллегами проели семинар по гендерным проблемам управления потоками — невпример лучше. Но из бытового желания собственной значимости вырастает целый птичий язык. Красивое слово помогает выбивать финансирование у государства, выгоднее смотрится в заявках на гранты.

Это слово широко — и кажется уже, что словосочетание «гендерные исследования» охватывает всё — включая необъятное. Обычно спорщики оперируют гениальной находкой — один из них в момент паузы произносит:

«Американцы подсчитали…». Известно, что американцы подсчитали всё. Это удивительный научный источник — американцы. Можно просто сказать: «Известно, что 45 % женщин…».

И собеседник понимает свою ущербность — ему-то неизвестно. Но лучше всё-таки сослаться на американцев. Гендерные дела тут особо показательны — ссылаться на мнение американцев в области Второй мировой войны невозможно, никто и слушать не станет. С национальными отношениями мнение американцев и подавно никто не спрашивает, а вот в социологических делах наперёд известно, что всё давно подсчитано неизвестными американцами.

Конечно слово «гендер» мало чем виновато. И ничем не виноваты честные учёные, которые как кроты, ковыряются в своих темах. Но какая-то мутная социологическая волна, ссылки на неизвестно кем рассчитанные тенденции, дохлые французские философы, воскресающие в ссылках — всё это вызывает во мне тихую тоску. Скажут над ухом слово «гендер», произнесут его как мистическое заклинание — и откроется шлюз мутной публицистической воды. А как задашь колму вопрос, что за гендер такой имеется в виду, так ответят мне брезгливо: «Гендер — это когда Инь и Янь. Это когда социографическая фиксация аспектов, когда нацеленность на оптимистическую перспективу и преодоление практик виктимизации».

27 февраля 2005

История про гендер (III)

Специально для kirill я ещё раз перескажу историю, которую рассказывал уже много раз. Кажется, это лучшая история про гендер.

Давным-давно, в Литературном институте, да и не только там, существовала категория людей, имевших статус «национальных кадров». Это были люди, приехавшие с какими-то загадочными текстами в качестве конкурсных-вступительных, с ними потом и получившие диплом. Потом они уезжали заведовать культурой каких-нибудь гордых горных республик и автономных областей. В пятилетнем промежутке они сидели на подоконнике в коридоре общежития. Там они пребывали, сводя социальные отношения к вопросу проходящим барышням, особенно блондинкам:

— Слушай, пойдём ко мне, да? Ну не хочешь, я пока здесь посижу…

Нет, наверняка, среди национальных кадров были гении и столпы мудрости — но мне достались не они, а эти. Один такой персонаж попал на экзамен по истории западноевропейской литературы к одной знаменитой старухе. (Тут начинается легенда, а в легенде не важна точность, не лишняя шелуха имён и дат, и каждый рассказывает легенду по-разному, а я расскажу её, чтобы подвести к красоте короткого иностранного слова). Эта женщина, что написала свою первую научную работу по французской прозе году во времена ОПОЯЗа. Именно на экзамене, что она принимала, Человеку, слезшему с Подоконника, выпал билет, где первый вопрос был записан как одно короткое слово — «фаблио». Если бы там было написано «Фаблио как жанр», это ещё куда ни шло, Человек с Подоконника, может быть, и сориентировался бы. (Если кто не знает, фаблио относится к рассказу типа как эогиппус к лошади).

Но всего этого, конечно, Человек, Сидевший на Подоконнике не знал, и начал свой рассказ гениально и просто:

— Фаблио родился в семье бедного сапожника…

Это модель жизни термина — в конце концов он не означает ничего. Нужно цепляться за договорные значения слов, за договорённости с собеседником.

Однажды я придумал простой вопрос о гендере в экзаменационных билетах. У меня не хватало вопроса и я написал там просто «гендер». Наконец, этот вопрос вытянул один неплохой молодой человек.

Он прочитал вслух в меру короткое слово, набрал воздуху в лёгкие, и начал:

— Гендер был видным немецким учёным восемнадцатого века, занимавшимся связью между природой и культурным развитием рода человеческого…

— Ну, — ответил я, — Мир вечен, этим и прекрасен.

И рассказал присутствовавшим историю про фаблио.

28 февраля 2005

История про зубы дарёных коней

Это довольно скучная история и интересна она может быть, только людям, близким к фэндому и писателям-фантастам. Остальным это вовсе ни к чему. Потому что это история про призы и премии — а это очень внутреннее дело.

Перед тем, как начать брюзжать, хорошо бы вспомнить, как беззвучно скачут по столу президиума кони-призы и машут на них разноцветные Егории победоносными копьями. Скоро они пойдут по рукам.

Говорят, только одно питерское издательство внимательно относятся к своим авторам и их лауреатству — пишет на обложках такой-то номинировался на РОСКОН, да и на премию «Грелка» номинировался. Надо пояснить, что список голосования на РОСКОНе — библиография всей фантастической литературы вышедшей за год: одних романов штук пятьсот. Поэтому я расскажу, как происходит «народное» голосование: участник Конвента получает в комплекте с авторучкой, бэджем со своей фамилией (Кто украл мой, отдайте, пожалуйста, я их собираю!) толстую книжку с описью романов, рассказов и критических выступлений в книгах и журналах. Последнюю страницу нужно вырвать и проставить в специальных квадратиках баллы от одного до десяти по десяти же выбранным произведениям.

Вот как комментирует это один из организаторов: «Количество публикаций рассказов и повестей стало таким, что большинство голосовавших истратили свои 10 голосов, дойдя лишь до литеры "Л"». Итак, сидит избиратель, листает библиографическую книжку и лепит свои оценки практически по алфавиту. У него и голова уже болит, и текстов он всех не читал, и вот поэтому получается то, о чём организатор говорит: «Разрыв между "известными" авторами и всеми "прочими" стремительно растёт. Читатель полностью потерял ориентацию в литературе и способен осуществить выбор только в пользу знакомых торговых марок». А вот это-то есть самое главное утверждение — голосование происходит не за тексты, а за личности. Вернее, за бренды.

То есть, бюллетень голосования — это на самом деле социологический опрос на тему: «Какой бренд любим в корпоративной среде фантастического сообщества». Именно поэтому Пелевин болтается на седьмом месте, а его опережает роман Генри Лайона Олди «Шмагия».

Важно, что фантастические призы безденежны. Из дорогих призов я видел только премиальные настольные памятники конвента «Аэлита» — полжизни можно прожить на выковырянные из них красоты уральской земли. Ну, и харьковчане, с их настоящим золотом. Попытки давать писателям деньги, сколько я знаю, не прижились. Итак, только слава, только знак гамбургского признания?

Беда в том, что мало кто, даже из завсегдатаев конвентов, помнит, кто получил серебро в 2002, бронзу в 2004, и золотую лошадку в 2000 — хотя имена выходящих на сцену у всех на слуху — Лукьяненко-Васильев-Громов-Лукин за романы, Дивов-Каганов за рассказы, Байкалов-Синицын за критику. Иногда «рассказчики» кочуют в «романисты» но дела это не меняет. Всё это напоминает Политбюро времён развитого социализма — сколько у кого коней… тьфу, то есть — звёзд, уже никто не помнит. Чем больше навесного железа, тем быстрее оно девальвируется. Кроме РОСКОНа есть, как минимум, пять конвентов с ворохом номинаций и в каждой всё то же — от золота к бронзе, плюс главный приз, плюс за выслугу, плюс дипломы… Оттого интриги и попытки согласованного голосования мне не сколько неприятны, сколько забавны — это что-то вроде драки за почётную грамоту на собрании жильцов второго подъезда.

Гамбургского счёта нет. Есть номенклатура хороших людей (запомни, читатель — на сцену выходят действительно лучшие, но с титулами, придуманные Евгением Шварцем — почётные папы римские нашего королевства), выбыть из которой непросто — будто из Политбюро. Дело ещё и в том, что фэндом самофокусируется, в нём происходит отражение от невидимых стенок, отделяющих его от остальной литературы — и попасть в тройку призёров «чужому» тексту практически невозможно.

Что же с этим делать? Неизвестно. Может, исключить серебро и бронзу? Может, изменить структуру голосования? Молчит фэндом, не даёт ответа. По мне так, ситуация неразрешима — каждый конвент будет раскручивать печатный станок лауреатства; фэндом — голосовать за родные имена, а номенклатура — консервироваться, а призовые места — обесцениваться

01 марта 2005

История про зенитки

Существует расхожий афоризм "Их зверские зенитки подло сбивают наши доблестные самолеты, мирно бомбящие их поганые города" — кажется, это сказано Карелом Чапеком.

Никто не знает, как этот афоризм звучит точно?

И нет ли у кого ссылки на него в каком-нибудь официальном виде?

02 марта 2005

История про стихосложение (I)

Один из самых известных споров архаистов и новаторов описан в четвёртой главе замечательной книги о Цветочном городе. Царстве крестьянской общины, первобытном совхозе коротышек. Это потом герои доберутся до города Солнечного, где почуют вкус хрущёвского коммунизма, переместятся в параллельный СССР 1980 года. Это будет наш город, в котором европейская утопия из прекрасного далека переместилась к нам под ноги, а граждане укорочены под размер сыроежки.

А пока коротышки шастают между стеблей, как Микоян сквозь струй.

Так вот, многие помнят, как Незнайка, разочаровавшись в живописи, решил стать поэтом. Он пошёл к своему приятелю, жившему на улице Одуванчиков. Оказывается, кстати, что поэта звали Пудик, но в эстетических целях он взял псевдоним Цветик.

Цветик-Пудик решает проверить способности незнайки, но на самом деле проверяет его знания, спрашивая о том, что такое рифма. И тут же объясняет, что «рифма — это когда два слова оканчиваются одинаково. Например: утка — шутка, коржик — моржик».

Дальше происходит знаменитый диалог, Тредиаковский и Ломаносов, архаисты с новаторами, ОПОЯЗ! ОПОЯЗ! и прочие дела:

— Понял?

— Понял.

— Ну, скажи рифму на слово "палка".

— Селедка, — ответил Незнайка.

— Какая же это рифма: палка — селедка? Никакой рифмы нет в этих словах.

— Почему нет? Они ведь оканчиваются одинаково.

— Этого мало, — сказал Цветик. — Надо, чтобы слова были похожи, так чтобы получалось складно. Вот послушай: палка — галка, печка — свечка, книжка — шишка.

— Понял, понял! — закричал Незнайка. — Палка — галка, печка — свечка, книжка — шишка! Вот здорово! Ха-ха-ха!

— Ну, придумай рифму на слово "пакля", — сказал Цветик.

— Шмакля, — ответил Незнайка.

— Какая шмакля? — удивился Цветик. — Разве есть такое слово?

— А разве нету?

— Конечно, нет.

— Ну, тогда рвакля.

— Что это за рвакля такая? — снова удивился Цветик.

— Ну, это когда рвут что-нибудь, вот и получается рвакля, — объяснил Незнайка.

— Врешь ты все, — сказал Цветик, — такого слова не бывает. Надо подбирать такие слова, которые бывают, а не выдумывать.

— А если я не могу подобрать другого слова?

— Значит, у тебя нет способностей к поэзии.

— Ну, тогда придумай сам, какая тут рифма, — ответил Незнайка.

Тут с Цветиком происходит конфуз — он ходит по комнате, бормочет «пакля, бакля, вакля, гакля, дакля, макля», потом сдаётся и кричит: «Тьфу! Что это за слово? Это какое-то слово, на которое нет рифмы». Наконец, Сочиняй так, чтобы был смысл и рифма, вот тебе и стихи.

Незнайка становится на торную поэтическую дорогу, и начинает складывать. Сначала он пишет, разумеется про пахана:

— Что? — закричал Знайка. — Когда это я прыгал через овечку?

— Ну, это только в стихах так говорится, для рифмы, — объяснил Незнайка.

— Так ты из-за рифмы будешь на меня всякую неправду сочинять? — вскипел Знайка.

— Конечно, — ответил Незнайка. — Зачем же мне сочинять правду? Правду и сочинять нечего, она и так есть.

— Вот попробуй еще, так узнаешь! — пригрозил Знайка. — Ну-ка, читай, что ты там про других сочинил?

— Вот послушайте про Торопыжку, — сказал Незнайка.

— Братцы! — закричал Торопыжка. — Что он про меня сочиняет? Никакого холодного утюга я не глотал.

— Да ты не кричи, — ответил Незнайка. — Это я просто для рифмы сказал, что утюг был холодный.

— Так я же ведь никакого утюга не глотал, ни холодного, ни горячего! — кричал Торопыжка.

— А я и не говорю, что ты проглотил горячий, так что можешь успокоиться, — ответил Незнайка. — Вот послушай стихи про Авоську:

Авоська подошел к своей кровати, заглянул под подушку и сказал:

— Враки! Никакой ватрушки тут не лежит.

— Ты ничего не понимаешь в поэзии, — ответил Незнайка. — Это только для рифмы так говорится, что лежит, а на самом деле не лежит. Вот я еще про Пилюлькина сочинил.

— Братцы! — закричал доктор Пилюлькин. — Надо прекратить это издевательство! Неужели мы будем спокойно слушать, что Незнайка тут врет про всех?

— Довольно! — закричали все. — Мы не хотим больше слушать! Это не стихи, а какие-то дразнилки.

Только Знайка, Торопыжка и Авоська кричали:

— Пусть читает! Раз он про нас прочитал, так и про других пусть читает.

— Не надо! Мы не хотим! — кричали остальные.

— Ну, раз вы не хотите, то я пойду почитаю соседям, — сказал Незнайка.

— Что? — закричали тут все. — Ты еще пойдешь перед соседями нас срамить? Попробуй только! Можешь тогда и домой не возвращаться.

— Ну ладно, братцы, не буду, — согласился Незнайка. — Только вы уж не сердитесь на меня.

С тех пор Незнайка решил больше не сочинять стихов.

Надо сказать, что я сразу же открыл Словарь рифм на слове «пакля» Словарь рифм предложил следующий ряд: сакля, иссякла, обмякла, ракля, от спектакля.

К «палке» соответственно — нахалка, профессионалка. Либералка. Мигалка. Моталка. Чесалка. Хабалка. Черпалка. Шпаргалка.

Селёдки кончились.

Итак, подумай о ракле, мой мальчик. Не отморозь-ка пальчик.

03 марта 2005

История про стихосложение (II) или задумайся о ракле

Итак, задумайся о ракле, мой мальчик. И поэтому я задумался. Всем известно, как я люблю иностранные слова, и поэтому стал искать значение этого, короткого и звучного слова. е говоря о том, что именно оно является рифмой к слову "пакля", той самой рифмой, что озадачила поэта Цветика.

Сразу же я нашёл документ " Установка ракли". Это был чудесный текст, и я должен поделится с читателем его частью — сделав, впрочем, некоторые сокращения. Неизвестный мне писатель говорил о ракле так:

"В отличие от подающего бруска ракля была более тщательно исследована, рассмотрена и обсуждена в течение многих лет. Угол ракли, ее скорость, расстояние неконтакта и профиль края — вот все вариации, которые понимает большинство производителей и к которым они обращаются начиная работать. Но как насчет того, когда работа срывается? Без правильной установки ракли, контроля других вариаций ракли все ваши усилия будут пустой тратой времени. Следуя простым основным процедурам вы продлите срок службы ракли, снизите затрачиваемое время и повысите качество.

1. Физическая забота. Правильный уход за раклей начинается со дня отгрузки вам раклей. Единственный способ транспортировки длинных и гнущихся раклей — это свернуть их в рулоны. Однако, если ваша мастерская хранит их в свернутом виде, материал из эластичного полиуретана начинает "запоминать" эту свернутую форму. Очевидно, что равномерное распределение невозможно при помощи искривленной раклевого лезвия, поэтому мы настоятельно вам советуем распаковать раклевый материал и положить его на ровную поверхность или прямо подвесить, подальше от избыточного тепла или холода. Смонтированные ракли, если они хранятся в вертикальном положении, искривятся, выдерживая вес ракледержателя.

2. Химическое злоупотребление. В основном это возникает во время печати, т. к. лезвия "купаются" в краске и скользят поперек сетки. Многие краски, особенно ультрафиолетовые образования, содержат химикаты, которые впитываются в полиуретан, вызывая его размягчение и разбухание. Эти эффекты могут создать проблемы поставщикам раклевой продукции. "Если вы выполняете длительную работу, требующую одинаковой жесткости ракли, и работаете до тех пор, пока не заметите первой трещинки, то вы можете получить 500 таких проколов и затем 1500 их в следующий раз при выполнении другой работы. Все зависит от растворителей, и сочетаемости с сеткой," — говорит директор по операциям Луи Вазку.

Вам также следует знать, что твердость ракли меняется в зависимости от времени и использования. В конце восьмого часа работы ракля, замеренная в 70 в начале может измениться до 65. Решение, предложенное Доном Пирсом из компании "Плейджер Пластикс", — это разработка программы вращения с как минимум тремя раклями на станцию. Такое подключение обеспечит одну раклю для работы, другую для перепокрывания и третью, которая готова к прохождению. Однако, при более длительных периодах постоянное впитывание и отпускание красочных химикатов будет служить помехой для эластичности ракли и вызывает ее отвердевание.

Изнашивание является меньшей проблемой у раклей, которые поддерживаются усиленным слоем из стекловолокна.

Однако, Крис Уокер напоминает производителям о том, что "по правилам общепризнанного мнения следует, что касаясь всех раклей также коснитесь и ракли со стекловолокном." Протирайте ракли мягкой тряпочкой после ее использования (даже во время перерыва на обед) и не отмачивайте их в растворителе".

P.S. Я вообще-то знаю, что такое ракля.

03 марта 2005

История про время Незнайки

Вместо истории про стихосложение, я отвлекусь и расскажу историю про время. Незнайка был всегда. Он был давно и извечен. Он был, когда меня ещё не было. Я вырос, а он остался неизменен.

Сначала писатель Носов написал книгу со знаменитым названием и сюжетом, которого мало кто из нынешних детей знает — "Витя Малеев в школе и дома" — это было в 1951, а через год Витя получил Сталинскую премию. Нет, от что-то писал и до войны, но уж с известностью Виктора Малеева это не сравнить. Затем, в 1957 он написал цикл рассказов "Фантазёры". А вот трилогия, которая называется "Приключения Незнайки и его друзей" писалась так — собственно «Приключения Незнайки» окончена в 1954, "Незнайка в Солнечном городе" — 1958 а "Незнайка на Луне" в 1964-65.

Надо вставить неколько слов о причине утопизма в Солнечном городе. Дело в том, что путешествие Незнайки происходило во вполне определённое время. Недаром Незнайка и его товарищи долго беседуют с архитектором Кубиком, показывающим заповедник больного архитектурного искусства: "Когда-то у нас была мода увлекаться строительством домов, которые ни на что не похожи. Вот и наделали такого безобразия, что теперь даже смотреть совестно! Вот, например, дом, который словно какая-то неземная сила приплюснула и перекосила на сторону. В нем все скособочено: и окна, и двери, и стены, и потолки. Попробуйте поживите с недельку в таком помещении, и вы увидите, как быстро переменится ваш характер. Вы станете злым, мрачным и раздражительным. Вам все время будет казаться, будто должно случиться что-то скверное, нехорошее". То, что показывает Кубик путешественникам, читалось совершенно иначе, чем сейчас — ведь тогда только что хлопнуло в лоб архитекторам постановление 1955 года "Об устранении излишеств в проектировании и строительстве". Поэтому-то Кубик и тычет в кривые и гнутые колонны, в архитектурном заповеднике точь-в-точь как на выставке "Дегенеративное искусство".

Но главное в том, что Солнечный город возник на бумаге на фоне дискуссий о коммунизме. Например, была издана такая книга «Про жизнь совсем хорошую», которая вышла в 1959 году. Это ответы Льва Кассиля на письма школьников в "Пионерскую правду», по большей части о коммунизме. Школьники начали писать письма давно, а тут подоспел январский 1959 года, XXI Съезд КПСС, где был официально сделан вывод о том, что «социализм в СССР одержал полную и окончательную победу, что советская страна вступает в период развёрнутого строительства коммунистического общества». К тому же Никита Хрущёв поехал в Америку и наговорил о приближающемся коммунизме довольно много.

Так вот, книга Кассиля, да и ещё несколько детских книг перекликаются теми самыми общими местами — лифтами с едой, поднимающимися из столовых в квартиры (идея конструктивистов, взятая ещё из двадцатых годов), вращающиеся дома, и проч., и проч. То есть дискуссии о коммунизме шли примерно года с 1957, и лозунги Хрущёва были не вполне волюнтаристскими — в том смысле, что они возникли не на пустом месте.

Припечатал это 1961 год — потому что на XXII съезде КПСС была принята новая Программа партии, а Никита Хрущев поставил задачу построить коммунистическое общество к 1980 году. "Наши цели ясны, задачи определены, — говорит в заключение Никита Сергеевич. — За работу, товарищи! За новые победы коммунизма!" (Это газета "Правда" от 1 ноября 1961 года)

И вот коротышки из разных социальных формаций вступают в диалог:

"— Куда там! — махнул Незнайка рукой. — У нас если захочешь яблочка, так надо сначала на дерево залезть; захочешь клубнички, так ее сперва надо вырастить; орешка захочешь — в лес надо идти. У вас просто: иди в столовую и ешь, чего душа пожелает, а у нас поработай сначала, а потом уж ешь.

— Но и мы ведь работаем, — возразила Ниточка. — Одни работают на полях, огородах, другие делают разные вещи на фабриках, а потом каждый берет в магазине, что ему надо.

— Так ведь вам помогают машины работать, — ответил Незнайка, — а у нас машин нет. И магазинов у нас нет. Вы живете все сообща, а у нас каждый домишко — сам по себе. Из-за этого получается большая путаница. В нашем доме, например, есть два механика, но ни одного портного. В другом каком-нибудь доме живут только портные, и ни одного механика. Если вам нужны, к примеру сказать, брюки, вы идете к портному, но портной не даст вам брюк даром, так как если начнет давать всем брюки даром…

— То сам скоро без брюк останется! — засмеялась Ниточка. — Хуже! — махнул рукой Незнайка. — Он останется не только без брюк, но и без еды, потому что не может же он шить одежду и добывать еду в одно и то же время!"

Дальше происходит появление Пончика: "Беда в том, что на этой почве у некоторых коротышек развивается страшная болезнь — жадность или скопидомство.

Такой скопидом-коротышка тащит к себе домой все, что под руку попадется: что нужно и даже то, что не нужно. У нас есть один такой малыш — Пончик. У него вся комната завалена всевозможной рухлядью. Он воображает, что все это может понадобиться ему для обмена на нужные вещи. Кроме того, у него есть масса ценных вещей, которые могли бы кому-нибудь пригодиться, а у него они только пылятся и портятся. Разных курточек, пиджаков — видимо-невидимо! Одних костюмов штук двадцать, а штанов,

наверно, пар пятьдесят. Все это у него свалено на полу в кучу, и он уже даже сам не помнит, что у него там есть и чего нет.

Некоторые коротышки пользуются этим. Если кому-нибудь понадобятся спешно брюки или пиджак, то каждый может подойти к этой куче и выбрать, что ему нравится, а Пончик даже не заметит, что вещь пропала. Но если заметит, то тут уж берегись- поднимет такой крик, что хоть из дому беги"! Вот, к примеру, фрагмент из упомянутой книги Кассиля: "Сластены, возможно, будут встречаться и при коммунизме. Я так думаю. Но если они будут есть по килограмму конфет за один присест, то у них, несомненно, через день-другой отчаянно разболится живот. Конечно, люди при коммунизме будут здоровее, чем сегодня, потому что жизнь их будет более легкая, более удобная. Да и наука сумеет лечить людей лучше. Но я боюсь, что у тех, кто будет объедаться, животы могут заболеть и при коммунизме…

И вообще, ведь когда мы говорим, что при коммунизме каждый будет получать по своим потребностям, то речь идет о естественных, нормальных, здоровых желаниях человека, а не о сумасбродных прихотях. А то еще какой-нибудь полоумный потребует, чтобы его имя написали крупными буквами во всю Луну, чтобы все с нашей Земли читали… Впрочем, я убежден, что таких нескромных людей при коммунизме почти не будет. А вот всяких продуктов, в том числе и конфет, будет" так много, что каждый сможет получить их бесплатно столько, сколько ему захочется, — ешь на здоровье! Однако, повторяю, кому же вздумается есть сладкое не на здоровье, а на муки… Да и касторку-то наука пока еще как будто не обещает отменить в скором будущем. А уж известно, что это за радость…

Нет, трудно представить себе, чтобы при коммунизме оставались подобные обжоры. Ведь на второй день такому уж и смотреть на конфеты будет тошно. Так что конфет каждый сможет брать сколько хочет, но есть их станет с умом, как посоветуют толковые друзья, родители, воспитатели. Надо во всем меру знать. Жадничать или наедаться впрок на неделю вперед будет совершенно незачем. Всего хватит всем — и конфет тоже".

Вернёмся к хронологии — итак, "Незнайка на Луне" появился в 1964-65.

С Луной, кстати, особая история — после полёта Гагарина всему человечеству, которое о нём слышало, было понятно, что следующая цель космической гонки — Луна. Поэтому история с коротышками и их несколькими ракетами разворачивалась на фоне следующих событий:

25 мая 1961 года, президент Кеннеди обратился к Конгрессу с посланием "О неотложных национальных потребностях".

20 июля 1969 года спускаемый модуль "Аполло-11" сел на Луну. (Чуть было не сделали в 1965, но сначала задержались с носителем, а а потом перестраховались).

3 августа 1964 — принято Постановление в ЦК КПСС и Совете Министров № 655–268 "О работах по исследованию Луны и космического пространства" с идеей о высадке советских космонавтов на Луне в 1967–1968 годах, к 50-летию Октября.

15 декабря 1965 года она была утверждена и стала основной лунной облетной программой СССР.

Май 1974 года — прекращение работ над лунным носителем и окончание советской лунная программы.

Самое удивительное, что Носов как бы заранее сдаёт Луну капитализму, и советским космонавтам приходится её заново колонизировать

03 марта 2005

История по ходу

Знаете, по-моему режиссёр Житинкин — мудак.

03 марта 2005

История про фанфики Незнайки

Итак, Незнайка был всегда. Он был давно и извечен. Он был, когда меня ещё не было. Я вырос, а он остался неизменен.

В одном из фанфиков на тему Незнайки, с которыми ещё предстоит разобраться — откуда они выросли, есть сюжет про Пончика. Он стал знаменит после всяких приключений, в которых больше мешал, чем помогал другим коротышкам, но слава коснулась и его. Начали писать барышни Там была ещё предыстория: «Все письма. приходившие Пончику, были в кокетливых изящных конвертах, отчаяно пахли духами, и почти все начинались словами: «Здравствуйте, господин Пончик! Вы меня не знаете, но я всё равно решила написать вам это письмо». Даже почерки (довольно аккуратные, надо признать) и грамматические ошибки в них были одинаковые. При помощи цветных карандашей они обводились красивыми рамками, а заканчивались игривой фразой: «Жду ответа, как соловей лета!».

Так что все хороши, надо сказать.

Так вот, Пончик попросил Цветика сочинить ему шаблон ответного письма. Пончик его уменьшил несколько раз и «После долгих препирательств письмо было сведено к нескольким абзацам, красивым и предельно лаконичным (в смысле поэтическом, конечно). Оно начиналось словами «О прекрасная невидимая Собеседница! — а заканчивалось надрывным воплем: «Вы вселили в меня надежду и заставили биться сердце, очерствевшее в жестоких испытаниях! Благодарю Вас, о, благодарю….».

Надо бы взять на вооружение.

Причём Цветик попросил его в качестве услуги в каждый конверт вкладывать листок со стихами самого Цветика.

04 марта 2005

История про цитаты

Пока все нормальные люди пьют по кабакам и пляшут голые на столах, я продолжу рассказывать про Незнайку.

Незнайка написан так что все фразы из него вошли в поговорки, а те, что не вошли, вошли в пословицы.

Вот чудесная картина жизни в Зелёном городе, рассказывающая о психологии МЧС:

"— Да, в нашем городе остались только малышки, потому что все малыши поселились на пляже. Там у них свой город, называется Змеевка.

— Почему же они поселились на пляже? — спросил Незнайка.

— Потому что им там удобнее. Они любят по целым дням загорать и купаться, а зимой, когда река покрывается льдом, они катаются на коньках. Кроме того, им нравится жить на пляже, потому что весной река разливается и затопляет весь город.

— Что ж тут хорошего, если вода затопляет город? — удивился Незнайка.

— По-моему, тоже ничего хорошего нет, — сказала Снежинка, — а вот нашим малышам нравится. Они ездят в половодье на лодках и спасают друг друга от наводнения. Они очень любят разные приключения."

05 марта 2005

История про творчество в Зелёном городе

Но дело, конечно, не в этом. Первая книга приключений Незнайки — это книга о творчестве. Незнайка сначала хочет стать художником, его портреты узнаваемы, но его одёргивают точь-в-точь как Хрущёв в Манеже: "Самым последним проснулся Тюбик, который, по обыкновению, спал дольше всех. Когда он увидел на стене свой портрет, то страшно рассердился и сказал, что это не портрет, а бездарная, антихудожественная мазня. Потом он сорвал со стены портрет и отнял у Незнайки краски и кисточку".

Он пытается быть музыкантом, но ему остаётся только бессмертная фраза, кочующая из века в век: "Моей музыки не понимают, — говорил он. — Еще не доросли до моей музыки. Вот когда дорастут — сами попросят, да поздно будет. Не стану больше играть".

Наконец, в романе появляется писатель Смекайло, уповающий на изобретённый коротышками бормотограф, оставляет его в гостях и пытается подслушать живую речь — но коротышки только ржут и кукарекают, зная, что бормотограф спрятан под столом.

Пришельцы из Цветочного города спрашивают его:

— Скажите, пожалуйста, а какую книгу вы написали?

— Я не написал еще ни одной книги, — признался Смекайло. — Писателем быть очень трудно. Прежде чем стать писателем, мне, как видите, пришлось кое-чем обзавестись, а это не так просто. Сначала мне пришлось ждать, когда будет готов портативный стол. Это растянулось на долгие годы. Потом я ждал, когда сделают бормотограф. Вы знаете, как мастера любят тянуть и задерживать. В особенности этим отличается Шурупчик. Представьте себе, он два с половиной года только обдумывал, как сделать этот прибор. Ему-то ведь все равно, могу я ждать или не могу. Он не понимает, что у меня творческая работа! Конечно, бормотограф — сложный прибор, но зачем усложнять и без того сложную вещь?"

После того, как коротышки из Цветочного города делают вынужденную посадку неподалёку от Зелёного города, художник Тюбик начинает рисовать местных малышек.

Один из первых же портретов он делает льстивым: "Все говорили, что ее портрет по красоте гораздо лучше портретов Снежинки и Синеглазки, но по сходству он значительно хуже их.

— Глупенькие, — сказала им Самоцветик. — Для вас что важнее — красота или сходство?

— Конечно, красота! — ответили все".

И вот Тюбик делает то, что автор называет "рационализацией" — "Поскольку всем требовалось одно и то же, Тюбик решил сделать так называемый трафарет. Взяв кусок плотной бумаги, он прорезал в ней пару больших глаз, длинные, изогнутые дугой брови, прямой, очень изящный носик, маленькие губки, подбородочек с ямочкой, по бокам парочку небольших, аккуратных ушей. Сверху вырезал пышную прическу, снизу — тонкую шейку и две ручки с длинными пальчиками. Изготовив такой трафарет, он приступил к заготовке шаблонов.

Что такое шаблон, сейчас каждому станет ясно. Приложив трафарет к куску бумаги, Тюбик мазал красной краской то место, где в трафарете были прорезаны губы. На бумаге сразу получался рисунок губ. После этого он прокрашивал телесной краской нос, уши, руки, потом темные или светлые волосы, карие или голубые глаза. Таким образом получались шаблоны.

Этих шаблонов Тюбик наделал несколько штук. Если у малышки были голубые глаза и светлые волосы, он брал шаблон с голубыми глазами и светлыми волосами, добавлял немножечко сходства, и портрет был готов. Если же у малышки были волосы и глаза темные, то у Тюбика и на этот случай имелся шаблон.

Таких шаблонных портретов Тюбик нарисовал множество. Это усовершенствование очень ускоряло работу. К тому же Тюбик сообразил, что по трафарету, изготовленному рукой опытного мастера, каждый коротышка может заготовлять шаблоны, и привлек к этому делу Авоську. Авоська с успехом закрашивал по трафарету шаблоны нужными красками, и шаблоны получались ничем не хуже тех, которые были изготовлены рукой самого Тюбика. Такое разделение труда между Тюбиком и Авоськой еще больше ускоряло работу, что имело огромный смысл, так как количество желающих заказать портрет не уменьшалось, а с каждым днем увеличивалось.

Авоська очень гордился своей новой должностью. Про Тюбика и про себя он говорил с гордостью: "Мы — художники". Но сам Тюбик не был доволен своей работой и называл ее почему-то халтурой. Он говорил, что из всех портретов, которые он нарисовал в Зеленом городе, настоящими произведениями искусства могут считаться только портреты Снежинки и Синеглазки, остальные годятся лишь на то, чтобы покрывать ими горшки и кастрюли".

05 марта 2005

История про малышей и малышек

Все, наверное, помнят, что сначала Незнайка живёт в Цветочном городе, потом он с другими коротышками под руководством Знайки отправляется в путешествие на воздушном шаре. После падения воздушного шара он оказывается в Городе Женщин, что называется, собственно, Зелёный город. Коротышки мужского пола живут в другом месте — у воды и их поселение называется Змеёвка.

Они долго враждуют, но под конец сливаются в праздничном веселье.

Тут дело вот в чём: почти десять лет в СССР — с 1943 по 1954 существовало раздельное обучение мальчиков и девочек, что было введено в городских семилетках. Понятно, что на селе раздельное обучение сделать было невозможно. Как раз в год выхода "Приключений Незнайки" специальное постановление Совета Министров СССР отменило раздельное обучение.

05 марта 2005

История про Знайку

Нормальный читатель проникается ненавистью к Знайке. И правда, он первый прыгает из корзины воздушного шара. А я, тёртый калач, учил наизусть «Памятку лётному экипажу по действиям после вынужденного приземления в безлюдной местности или приводнения».

И я-то помнил, что «Так как командир обычно покидает самолёт последним, то остальные члены экипажа после приземления должны следовать по курсу самолёта». Командир и капитан должны покидать борт терпящего бедствия корабля последними, и этот закон я знал не из памятки, а с детства. Я с детства знал это правило, которое выполняли даже неудачники и мерзавцы, а вот Знайка был не таков.

Знайка прыгнул первым.

Сука.

05 марта 2005

История про цитатное мародёрство

Истории про Незнайку устроены так, что их чрезвычайно легко растаскивать на цитаты и на эпиграфы. В этом мародёрстве нет никакой трудности.

Вот малый набор для желающих:

Эпиграф для статьи о Ходорковском: "Незнайка с испугом отскочил в сторону, выхватил поскорей палочку, замахал ею и закричал:- Хочу, чтоб стены милиции рухнули и я невредимый выбрался на свободу"!

Эпиграф для статьи о молодёжной культуре: "Потом опять начались заросли мака. — Здесь, наверно, какие-нибудь макоеды живут, — сказал Пестренький. — Это какие еще макоеды? — спросил Незнайка. — Ну, которые любят мак".

Эпиграф для статьи по национальному вопросу (любой политической ориентации): "Этот Пачкуля Пестренький ходил обычно в серых штанах и такой же серенькой курточке, а на голове у него была серая тюбетейка с узорами, которую он называл ермолкой. Необходимо упомянуть, что Пачкуля был довольно смешной коротышка. У него были два правила: никогда не умываться и ничему не удивляться. Соблюдать первое правило ему было гораздо трудней, чем второе, потому что коротышки, с которыми он жил в одном доме, всегда заставляли его умываться перед обедом. Если же он заявлял протест, то его просто не пускали за стол".

Эпиграф для статьи о мобильных телефонах: " Конечно. В новейших современных машинах вместо троса употребляется радиомагнитная связь".

Эпиграф для статьи о бюджете для Чубайса: "- А на чем эти комбайны работают — на спирте или, может быть, на атомной энергии? — спросил Незнайка. — Не на спирте и не на атомной энергии, а на радиомагнитной энергии, — ответил Калачик. — Это что за энергия такая? — Это вроде электрической энергии, только электричество передается по проводам, а радиомагнитная энергия — прямо по воздуху".

Статья про социальные реформы: "- Парашюты у нас нигде не хранятся, потому что никаких парашютов не нужно. — Это почему же? — озабоченно спросил Пестренький. — Потому что, если вы прыгнете с парашютом, он сейчас же запутается в лопастях пропеллера, и вас изрубит вместе с парашютом в куски. В случае аварии лучше прыгать вовсе без парашюта".

Эпиграф к рекламной статье о ксероксах: "Стоило сунуть в отверстие такой машины принесенную писателем рукопись и сделанные художником рисунки, как сейчас же из другого отверстия начинали сыпаться готовые книжки с картинками. В этих машинах печатание производилось электрическим способом, который заключался в том, что типографская краска распиливалась внутри машины специальным пульверизатором и прилипала к наэлектризованной бумаге в тех местах, где должны были находиться буквы и картинки. Этим и объяснялась быстрота изготовления книг."

Эпиграф к гламурной статье: "Помните, как Иголочка сказала Клепке: "Вы не лошадь и находитесь не в конюшне. Хрюкать будете дома". Ха-ха-ха! Теперь, как только кто-нибудь из нас засмеется, мы говорим: "Вы не лошадь и находитесь не в конюшне. Пойдите домой, похрюкайте, а потом приходите снова".

Итак трудности нет — но мародёр просто попеременно оказывается в роли одного из мудрецов, ощупывающих слона. Что-то главное ускользает, чуда нет — только чёрный угольный порошок высыпается из телефонной трубки, лежит на столе кучкой как мёртвое тело, а душа человеческого голоса уже упорхнула.

05 марта 2005

История про Свистулькина

История про то, как Незнайка совершил теракт в отделении милиции хорошо известна. Но куда менее известно, какой сюжет из этого растёт дальше.

Контуженный кирпичом милиционер Свистулькин живёт в одном из вращающихся домов, построенных архитектором Вертибутылкиным. Свистулькин приходит со службы на час раньше и попадает в другой подъезд — дом не успел повернутся новым подъездом к Макаронной улице. "Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Свистулькин вошел в чужой подъезд, поднялся, как обычно, на лифте на четвертый этаж и вошел в чужую квартиру. В квартире хозяев не оказалось, поэтому никто не указал Свистулькину на его ошибку…". Ну и далее в том же духе: " Отправившись на кухню, которая имела точно такое же устройство, как и в его квартире, милиционер Свистулькин"…

"Наконец Свистулькин проснулся.

— Как вы сюда попали? — спросил он, с недоумением глядя на Шутилу и Коржика, которые стояли перед ним в одном нижнем белье.

— Мы? — растерялся Шутило. — Слышишь, Коржик, это как это… то есть так, не будь я Шутило. Он спрашивает, как мы сюда попали! Нет, это мы вас хотели спросить, как вы сюда попали?

— Я? Как всегда, — пожал плечами Свистулькин.

— "Как всегда"! — воскликнул Шутило. — По-вашему, вы где находитесь?

— У себя дома. Где же еще?

— Вот так номер, не будь я Шутило! Слушай, Коржик, он говорит, что он у себя дома. А мы с тобой где?

— Да, правда, — вмешался в разговор Коржик. — А вот мы с ним тогда, по-вашему, где?

— Ну, и вы у меня дома. — Ишь ты! А вы в этом уверены?

Свистулькин огляделся по сторонам и от изумления даже привстал на постели.

— Слушайте, — сказал наконец он, — как я сюда попал?

— Ах, чтоб тебя, не будь я Шутило, честное слово! Да ведь мы сами уже полчаса добиваемся от вас, как вы попали сюда, — сказал Шутило".

Вот какая история (вызвавшая переполох в Солнечном городе) легла в основу знаменитого новогоднего фильма.

Милиционер Свистулькин потом попадает в новую передрягу — он случайно надевает куртку Коржика, в кармане которой лежат документы, спотыкается о протянутую ослами-хулиганами верёвку, и попадает в больницу под именем Коржика с окончательно затуманенным сознанием. И там уж начинается такая идентификация Борна, что прямо святых выноси.

05 марта 2005

История про рай

Коммунистический рай Солнечного города был непрочен. Если для прежнего рая хватило одного яблока, то тут понадобились три осла.

"Нужно сказать, что подражание трем бывшим ослам не ограничивалось одной одеждой. Некоторые коротышки так усердствовали в соблюдении моды, что хотели во всем быть похожими на Калигулу, Брыкуна и Пегасика. Часто можно было видеть какого-нибудь коротышку, который часами торчал перед зеркалом и одной рукой нажимал на свой собственный нос, а другой оттягивал книзу верхнюю губу, добиваясь, чтобы нос стал как можно короче, а губа как можно длиннее. Были среди них и такие, которые, арядившись в модные пиджаки и брюки, бесцельно шатались по улицам, никому не уступали дороги и поминутно плевались по сторонам.

В газетах между тем иногда стали появляться сообщения о том, что где-нибудь кого-нибудь облили водой из шланга, где-нибудь кто-нибудь споткнулся о веревку и разбил себе лоб, где-нибудь в кого-нибудь бросили из окна каким-нибудь твердым предметом, и тому подобное".

Натурально, началась компания в прессе — и, как всегда, с писем читателей и требований общественности: "Для того чтобы бороться с ветрогонами, Букашкин предлагал организовать общество наблюдения за порядком. Члены этого общества должны были ходить по улицам, задерживать провинившихся ветрогонов и подвергать их аресту: кого на сутки, кого на двое суток, а кого и больше, в зависимости от размера вины"…" Со статьями по этому вопросу выступили такие коротышки, как Гулькин, Мулькин, Промокашкин, Черепушкин, Кондрашкин, Чушкин, Тютелькин, Мурашкин, а также профессорша Мордочкина".

"Теперь уже редко можно было увидеть веселые, радостные лица. Все чувствовали себя как бы не в своей тарелке, ходили словно пришибленные и пугливо оглядывались по сторонам. Да и было чего пугаться, так как в любое время из-за угла мог выскочить какой-нибудь ветрогон и сбить пешехода с ног, выплеснуть ему кружку воды в лицо, или, осторожно подкравшись сзади, неожиданно крикнуть над ухом, или еще хуже, дать пинка или подзатыльника. Теперь уже в городе не было того веселого оживления, которое наблюдалось раньше. Пешеходов стало значительно меньше. Никто не останавливался, чтобы подышать свежим воздухом или поговорить с приятелем. Каждый старался проскочить незаметно по улице и поскорее шмыгнуть к себе домой. Многие перестали обедать в столовых, где их мог оскорбить любой затесавшийся туда ветрогон". Солнечный город наволднён средствами безопасности, придумываются радары для одинких прохожих и ударозащитные пальто.

Только чудо может спасти рай — и вот оно, волшебник трясёт седой бородой, деус-махина пришёл, дура-лекс, крекс-пекс-фекс, эне бене раба, квинтер-минтер жаба. Баста, коротышки, кончилися танцы. Все на исходные, дым в трубу, огонь в поленья.

Вот что приключилось, дорогие товарищи, пока вы пылали похотью, отмечая ваш дурацкий день половой дифференциации и думали — кто кого пойдёт провожать до семейных запретных дверей.

05 марта 2005

История про боковые ходы

Что самое интересное в эпических произведениях — а "Приключения Незнайки", несомненно — эпос, так это ответвления сюжета, боковые ходы. мимо которых невнимательный читатель проскакивает, как бешеный автомобилист мимо придорожной диковины.

Например, Незнайка попадает в Солнечный город случайно. Он со своими товарищами останавливается на вполне былинной развилке: "У перекрестка стоял столб, а на нём были три стрелки с надписями. На стрелке, которая показывала прямо, было написано: "Каменный город". На стрелке, которая показывала налево, было написано: "Земляной город". И, наконец, на стрелке, которая показывала направо, — "Солнечный город".

— Дело ясное, — сказал Незнайка. — Каменный город — это город, сделанный из камня. Земляной город — это город из земли, там все дома земляные.

— А Солнечный город, значит, по-твоему, сделан из солнца — так, что ли? — с насмешкой спросил Незнайку Пестренький.

— Может быть, — ответил Незнайка.

— Этого не может быть, потому что солнце очень горячее и из него нельзя строить дома, — сказала рассудительно Кнопочка.

— А вот мы поедем туда и тогда увидим, — сказал Незнайка. — Лучше поедем сначала в Каменный город, — предложила Кнопочка. — Очень интересно посмотреть на каменные дома.

— А мне вот хочется посмотреть на земляные дома. Интересно, как в них коротышки живут, — сказал Пестренький.

— Ничего интересного нет. Поедем в Солнечный город — и всё, — отрезал Незнайка. — Как — всё? Ты чего тут распоряжаешься? — возмутился Пестренький. — Вместе поехали, значит, вместе и решать должны.

Они стали решать вместе, но все равно не могли ни до чего договориться.

— Лучше не будем спорить, а подождем. Пусть какой-нибудь случай укажет нам, в какую сторону ехать, — предложила Кнопочка.

Незнайка и Пестренький перестали спорить. В это время слева на дороге показался автомобиль. Он промелькнул перед глазами путешественников и исчез в том направлении, которое указывала стрелка с надписью "Солнечный город".

— Вот видите, — сказал Незнайка. — Этот случай показывает, что нам тоже надо ехать в Солнечный город. Но вы не горюйте. Сначала мы побываем в Солнечном городе, а потом можем завернуть и в Каменный и в Земляной".

Просвящённому читателю в этот момент совершенно ясно, что путешественники никогда не побывают ни в Земляном городе, ни в Каменном. Выбор сделан, Рубикон перейдён, а масло уже разлито на трамвайных путях. Потом, правда, появился фанфик про Каменный город — но я не знаю, хорош ли он. Фанфики вообще дело опасное.

Кстати, аналогичная история есть и в третей части повествования о Незнайке. Знайка там на время переезжает в Солнечный город, где "он познакомился с учеными малышками Фуксией и Селедочкой, которые в то время готовили свой второй полет на Луну". Что там и как случилось в первом полёте — неизвестно

07 марта 2005

История про PP

Носов похож на Бэкона. Он нарисовал чертежи таинственные машины, что звались Циркулина и Планетарка, это у него умный самоходный пылесос назывался «Кибернетика». Он поведал нам о кратерах Луны, первой космической скорости, законе сохранения импульса и прочих вещах. Но ещё он рассказал обо всём, что будет в нашей жизни. Он рассказал нам, как мы будем жить, когда попадём на Луну. В подробностях, иногда мрачных, а иногда весёлых. Вот например, история про одну газету: «Нужно, однако, сказать, что доход этот был не так уж велик и частенько не превышал расходов. Но господин Спрутс и не гнался здесь за большими барышами. Газета нужна была ему не для прибыли, а для того, чтобы беспрепятственно рекламировать свои товары. Осуществлялась эта реклама с большой хитростью. А именно: в газете часто печатались так называемые художественные рассказы, причем если герои рассказа садились пить чай, то автор обязательно упоминал, что чай пили с сахаром, который производился на спрутсовских сахарных заводах. Хозяйка, разливая чай, обязательно говорила, что сахар она всегда покупает спрутсовский, потому что он очень сладкий и очень питательный. Если автор рассказа описывал внешность героя, то всегда, как бы невзначай, упоминал, что пиджак его был куплен лет десять — пятнадцать назад, но выглядел как новенький, потому что был сшит из ткани, выпущенной Спрутсовской мануфактурой. Все положительные герои, то есть все хорошие, богатые, состоятельные или так называемые респектабельные коротышки, в этих рассказах обязательно покупали ткани, выпущенные Спрутсовской фабрикой, и пили чай со спрутсовским сахаром. В этом и заключался секрет их преуспевания.

Ткани носились долго, а сахару, ввиду будто бы его необычайной сладости, требовалось немного, что способствовало сбережению денег и накоплению богатств. А все скверные коротышки в этих рассказах покупали ткани каких-нибудь других фабрик и пили чай с другим сахаром, отчего их преследовали неудачи, они постоянно болели и никак не могли выбиться из нищеты».

07 марта 2005

История к Женскому дню

— Ну… — замялся Незнайка. — Просто ты, наверно, влюбилась в меня — вот и все.

— Что? Я? Влюбилась?! — вспыхнула Кнопочка.

— Ну да, а что тут такого? — развел Незнайка руками.

— Как — что такого? Ах, ты… Ах, ты… — От негодования Кнопочка не могла продолжать и молча затрясла у Незнайки перед носом крепко сжатыми кулачками. — Между нами все теперь кончено! Всё-всё! Так и знай!

Она повернулась и пошла прочь. Потом остановилась и, гордо взглянув на Незнайку, сказала:

— Видеть не могу твою глупую, ухмыляющуюся физиономию, вот!

После этого она окончательно удалилась. Незнайка пожал плечами.

— Ишь ты, какая штука вышла! А что я сказал такого? — смущённо пробормотал он и тоже пошёл домой

Без комментариев.

08 марта 2005

История про путешествие лилипута

Незнайка — это советский Гулливер ростом не выше травы, тише воды в огуречной реке. Три раза он пускается в странствие и видит разные страны. Он летит в плетёной корзине, бьётся горохом о стенки внутри космического корабля, пылит по дороге между экономическими формациями — куда бы он ни попал, ничто не будет огромнее его прежнего мира. Это лилипут, пустившийся в странствие не ради выгоды, а ради любопытства.

Но главное, что живёт внутри гулливера-коротышки, это любовь к Родине. Всякий коротышка любит свою Родину, какой бы касторки не прописывали бы её доктора, и как бы не кормили мороженым в чужих городах. Он возвращается всегда, даже если его заставят вечно пилить подосиновики двуручной пилой. Даже бессмысленный обжора Пончик, успешный Санчо-Панса лунного путешествия, чувствует как при отъезде деревенеет язык, а голова становится похожа на пустое ведро. Пончик вспоминает слова песни, что слышал когда-то: "Прощай, любимая береза! Прощай, дорогая сосна!" и от этих слов ему становится как-то обидно и грустно до слез.

— Прощай, любимая береза! Вот тебе и весь сказ! — вот что бормочет Пончик, улетая на Луну.

Что уж говорить о Незнайке, который готовится умереть без берёз ростом с гору и сосен, теряющихся в небесах. Настоящие истории всегда развиваются таким образом — сначала они забавны, как пускающие пузыри младенцы, а потом приходит время умирать. Вот Незнайку вносят по трапу космической ракеты, на античную сцену, и его дыхание перехватывает, когда он видит небо с белыми облаками и солнце в вышине. «Свежий воздух опьянил его. Все поплыло у него перед глазами: и зеленый луг с пестревшими среди изумрудной травы желтенькими одуванчиками, беленькими ромашками и синими колокольчиками, и деревья с трепещущими на ветру листочками, и синевшая вдали серебристая гладь реки. Увидев, что Винтик и Шпунтик уже ступили на землю. Незнайка страшно заволновался.

— И меня поставьте! — закричал он. — Поставьте меня на землю!

Винтик и Шпунтик осторожно опустили Незнайку ногами на землю.

— А теперь ведите меня! Ведите! — кричал Незнайка.

Винтик и Шпунтик потихоньку повели его, бережно поддерживая под руки.

— А теперь пустите меня! Пустите! Я сам!

Видя, что Винтик и Шпунтик боятся отпустить его. Незнайка принялся вырываться из рук и даже пытался ударить Шпунтика. Винтик и Шпунтик отпустили его. Незнайка сделал несколько неуверенных шагов, но тут же рухнул на колени и, упав лицом вниз, принялся целовать землю. Шляпа слетела с его головы. Из глаз покатились слезы. И он прошептал:

— Земля моя, матушка! Никогда не забуду тебя!

Красное солнышко ласково пригревало его своими лучами, свежий ветерок шевелил его волосы, словно гладил его по головке. И Незнайке казалось, будто какое-то огромное-преогромное чувство переполняет его грудь. Он не знал, как называется это чувство, но знал, что оно хорошее и что лучше его на свете нет. Он прижимался грудью к земле, словно к родному, близкому существу, и чувствовал, как силы снова возвращаются к нему и болезнь его пропадает сама собой.

Наконец он выплакал все слезы, которые у него были, и встал с земли. И весело засмеялся, увидев друзей-коротышек, которые радостно приветствовали родную Землю".

Героя хорошо покинуть в тот момент, когда он стоит, будто поражённый громом, погружённый сердцем в бурю ощущений, то есть — в какую-нибудь важную для него минуту. Поскольку мы долго бродили вместе с Незнайкой по разными мирам, время поздравить друг-друга с берегом — тем, на который сходит бледный от качки хоббит, спрыгивает угрюмый Гулливер, разочаровавшийся в йеху, выводит за руку своего календарного друга Робинзон Крузо. Там светятся через лужайку два окна, кто-то расчёсывает волосы, движутся тени одуванчиков над домом, лужа продолговата и позволяет коротышке неделю вспоминать о летнем дожде, ночь после странствия предназначена для того, чтобы бражничать.

08 марта 2005

История про запоздалый эпиграф

«Самая крутая речка ближнего Подмосковья — это, вероятно, Незнайка, левый приток Десны. Слово «крутая» употреблено здесь в самом прямом смысле: ее средний уклон составляет 1,5 м/км, что очень много для этого района. Речка эта небольшая, проходится только в пик половодья. Начинать сплав можно от моста Киевского шоссе, а при очень высокой воде — даже от Киевской ж.д. Но начальный участок представляет собой, по существу, один непрерывный завал; часто речка течет напрямую через лес. Разумнее начинать сплав от д/о «Зорька» в нескольких километрах ниже Киевского шоссе. Здесь есть пруд и проходимая плотина. Заканчивается маршрут в с. Марьино, где есть сложная плотина, или в пос. Десна.

Следующая за ней — Моча».

Описание, сделанное неизвестным мне байдарочником.

09 марта 2005

История про рифмы

Надо рассказать, наконец, где я искал рифму к слову "пакля". Это уже не история про Незнайку, это история про стихосложение. Так вот, это замечательная книга, и неудивительно, что ни одна часть её, «включая название и художественное оформление, не может перерабатываться, ксерокопироваться репродуцироваться или множиться каким-либо способом».

Но мы всё-таки пустимся в рассуждение, используя оговорённую законом возможность цитирования. Дело в том, что в словарях рифм, помимо филологической выгоды есть особое, почти мистическое свойство.

О поэзии стали рассуждать меньше, и разговоры Мандельштама о гимназических уроках стихосложения кажутся происходящими из потустороннего мира. Но спрос на стишок велик — и не только под дачным абажуром, после чая и перед лото. Как писал Радищев «Слышав долгое время единогласное в стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и нестройно».

Индустрия рекламы пожирает несметное количество рифмованных слов — другое дело, сколько из этих сочинителей обращаются к словарям рифм.

Жалко, что авторы и издатели не рассказали, как составлялся их словарь — потому что имен-но словарь рифм есть индикатор народной речи, шуток прибауток и побасенок. Кажется, что половина рифм в моей книжке взята при этом из шлягеров, но это-то и чудесно.

Пушкин, в отместку к Радищевским перемещениям между столицами, поехал в обратную сторону, хорошенько отбранил предшественника, а потом написал: «Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень неминуемо тащит за собой камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудный и чудный, верный и лицемерный, и проч». Действительно и здесь на «чувственная» предложены «искусственная» и «сочувственная» (Только не надо мне говорить что это вроде пары ботинки — полуботинки. Там есть ещё «чувственность» с той же парой; «искусственность» и «сочувственность», «чувственные» и «чувственный» — с одними и теми же родственниками. На пароль «пламенный» сохранился отзыв «каменный».

Ну а «Камень», в этом так же обручён с «пламенем», как и двести лет назад. Ну, есть и здесь на «Мороз» рифма «из роз», на «любовь» — «кровь» (впрочем уже с трагическими «свекровь» и безысходным «морковь»).

Рифм мало, Пушкин прав, а словарь рифм подтверждает неприхотливость домашней поэзии (в аннотации сказано, что «книга… окажет неоценимую помощь при сочинении лирических стихотворений… и т. д.». Со стороны можно подумать, что я собрался глумиться над этим пухлым томом, что я чем-то недоволен. Это не так. Потому что словари такого типа — действительно индикатор. Хотите народное представление о поэзии — вот оно. Хотите радость от глагольных рифм — получите. Читатель ждёт пародии на возвышенное — на, вот, возьми её скорей! Причём, если хотите, эту книгу можно использовать для сочинения не стихов, а сюжетов. Вот вам для примера западный набор: «Автомагистраль — порывистый мистраль; кованая сталь; верная мораль, нас уносит в даль; мне, конечно, жаль; главная деталь, глубокая печаль». Если это не Эрих Мария Ремарк, то я уж не знаю, что такое. А вот эротический роман «Грех — орех, смех, без помех, для утех». Или «(в) Палатке — на мулатке, акробатке…» — в общем, где надо — гладко, где надо шерсть. Но вот роман приключенческий: «Пистолет — пируэт, амулет, буклет, дублет, дуплет, куплет, скелет, туалет, эполет, арбалет, флажолет, авиабилет, бересклет, драндулет, шпингалет».

Этот же текст можно использовать для гаданий, в качестве более внятного чем И Цзин оракула. Для одного бы я оберёгся пользовать словарь — для сочинения лирических стихотворений

09 марта 2005

История про гламур (I)

Да, я тоже хочу про гламур. Что я, рыжий что ли? И я хочу красивых живчиков на красивых ландшафтах и вообще, буржуазное разложение. Даже, если это нужно для агитации, то и танец живота. Поэтому первая история про гламур на самом деле это история с географией.

Раньше география была другой, и не только потому, что одна шестая часть суши была закрашена на картах розовым. Тогда ещё страна была монолитом — кроме, разумеется, столицы. Там жили с матерью два брата, «жили в далеком огромном городе, лучше которого и нет на свете. Днем и ночью сверкали над башнями этого города красные звезды. И, конечно, этот город назывался Москва».

Потом Чук и Гек съели всю колбасу в СССР и их за это порядком отпиздили в сортирах и гальюнах Советской Армии и Военно-Морского Флота, а затем, через много лет, эти братья-москвичи украли у народа все деньги.

Тогда страна перестала быть одной шестой, доли рассыпались, нерушимым остался только берег Северного Ледовитого океана.

И, наконец, настало время разрушения последнего географического монолита — самой столицы.

Если раньше можно было услышать просто: «Я живу в Центре», с лёгким нажимом на заглавную и этого хватало. Теперь всё разделилось. Окраины разделились на обычные и страшные. Есть те, про которые нужно говорить твёрдо и чётко, глядя в глаза собеседника, как коммунист на допросе:

— Я живу на Люблинских фильтрационных полях…

Или вот хороша Капотня. «К нам ночью менты даже на машине боятся заезжать», — говорил один тамошний житель, выпучив глаза. Но эти районы не попали в литературу, кроме, может быть, размытой в пространстве Лианозовской школы.

А престижное районирование первым воспел Булат Окуджава — и тут же Арбат оказался утыкан престижными тогда «цековскими» многоэтажками — высокими домами из жёлтого кирпича — улучшенная планировка, и космическая невидаль — консьержка в подъезде. Сейчас эти дома может считать целью в жизни только скромный работник нефтяной отрасли, приехавший с Севера.

Кутузовский проспект был, безусловно, престижен — правда, гением места там сразу стал глава Центрального Комитета — недаром, что получил сразу ворох литературных премий.

Другим географическим символом успеха стало начало Тверской — залитое бензиновой гарью, с герметически, будто отсеки на подводной лодке, закупоренными квартирами.

Ничего добротнее и удобнее, чем дома сталинского ампира при Советской власти так и не было придумано — и это подтверждала «Московская сага» Аксёнова.

Но всё таки в сочетании «Она с Тверской» было что-то скользкое, неприятное — как в коротких юбках из кожзама.

Наконец возникла новая крайняя точка пространства — совсем не Центр, с какой буквы его не пиши. Теперь крайняя точка в Москве — это Рублёвское шоссе, хоть это место формально и не Москва вовсе

10 марта 2005

История про гламур (II)

Вообще-то это история про светлый шоссейный путь, на котором должна стоять героиня, или же рассказывать о нём с трибуны съезда.

Был такой давний путь русской девушки-мышки с острыми зубками, что пыталась прогрызть себе путь в лучшую жизнь. Она рождалась в каком-то промышленном захолустье, потом перемещалась в областной центр. Второй марш-бросок совершался в Москву. И следующий — в Париж или Лос-Анджелес (тут престиж географии нечёток и крайняя точка не определена).

Иногда на этом пути девушка попадала в мышеловки разного типа. Теряла товарный вид, уставала от жизни или случалось что похуже. Иногда она оказывалась в неправильное время в неправильном месте.

Тогда у новых Золушек появлялись лишние, совершенно не эротические, дырки в теле или они отжимались на горящих сухожилиях во взорванных «Мерседесах».

Это были неизбежные издержки пути. Кстати, давно описанные — в том числе талантливым человеком Наталией Медведевой.

Долетевшие до цели бомбардировщики садились на извилистое Рублёвское шоссе девяностых. Это не отменяло синего брачного свидетельства — американского паспорта, Лос-Анджелеса и прочего. Литературное районирование престижной Москвы кончается Рублёвским шоссе.

Это конец московского пути для Золушки нового времени. Там уже живёт не одна известная писательница, и культурный бомонд прошлого, мемуаристику кремлёвских жён перекрывает другая культура. Это гламурная культура нового времени.

Что такое «гламур» подлинно никому не известно. Понятно, что последние месяцы антонимом к слову «гламурно» употребляется слово «готично». А это только показывает, какая восхитительная разруха у людей в головах. Мне вот кажется, что «гламур» — просто оптически привлекательная часть высшего света, со всем прилежащим — тряпками, машинами и яхтами. Потому что есть всякие гобсеки, они светские — но не гламурные. Но на досуге я обязуюсь придумать более формальное определение.

Неизвестно что точно написано на знамёнах, но война за гламур идёт. Сейчас стали говорить о книге «Casual» Оксаны Робски — где сюжет прост и уныл, муж-жертва-разборки, собственное дело — кривое и недоделанное, перечисление подруг и домработниц, и только несколько последних страниц, как симулированный оргазм, героиня подарит новому прекрасному принцу.

Это прелесть коротких предложений и эстетика разговорника — она сказала, я пойду, мы поедем, дайте вон ту белую (синюю, красную) блузку (рубашку, сарафан), у меня очень болит голова (нога, душа). И, если на обложке написано что-то про «коктейль из тонкой женской иронии и скромного обаяния российской буржуазии» — то не верьте глазам своим. Я читал, за базар отвечаю. Проблема там с толщиной иронии, а российская буржуазия не скромна, и очень не обаятельна. Боюсь даже, что прослойку нуворишей с трудом можно назвать буржуазией в европейском смысле этого слова.

Но это очень хороший повод к разговору о гламуре вообще.

10 марта 2005

История про гламур (III)

На самом деле, конечно, это история про простых девушек с Рублёво-Успенского шоссе.

Тут дело в том, что сasual — кроме прочих других переводов, имеет и значение «разовое выступление». Это термин шоу-бизнеса или кинематографа. Это вполне описывает феномен единичной книги, разовой акции. Тут ещё история как с Денежкиной — испытание проекта второй книгой, но про это я расскажу только если спросят.

Когда вышла книга, многие люди начали с усердием, достойным лучшего применения, говорить, что у этого текста-де был плохой литобработчик, что не автор писал эту книгу, а нанятые литературные негры.

Разговоры эти зряшные и совершенно не интересные. И не потому, что есть какая-нибудь уверенность в этом или в противоположном. А потому, что это совершенно не важно. Будь госпожа Робски прирождённым стилистом, имитирующим туповатый и скучный стиль — и тогда она навек останется автором скучной книги. Будь книга плодом остроумного заговора неизвестных стилизаторов — произойдёт ровным образом то же самое.

Потому что это не предмет литературы. Это составная часть проекта, в котором присутствуют перспектива экранизации, женщина с хорошей фигурой на фотографиях и часть дорожной карты. Если, конечно на этой карте есть трасса А-105. Рублёво-Успенская взлётно-посадочная полоса.

Как фьючерсная пшеница, эта книга закуплена под сериал, тридцать тысяч стартового тиража, реклама в метро — для тех, кому самим не ездить до Николиной горы в чёрном и лаковом. При этом совершенно не важно, как это всё написано, Casual не настоящий гламурный роман, а И. О. — исполняющий его обязанности. В качестве составной части проекта может работать и книга с пустыми листами — как убедительно доказал нам Юрий Поляков в известном романе «Козлёнок в молоке». Проект этот будет вполне успешен, и сериал не хуже прочих, а литература просто имеет другую природу.

А предметом литературы о безумии девяностых остаются роман Сорокина и фильм Зельдовича. Нет, потом будут написаны сотни книг, но это время не устоялось, взгляд через него мутен, и общество кормится свидетельскими протоколами.

Бедой читателя, общающегося с книгой «Casual», становится не её бульварная интонация, (которой в этой книге нет), не перебирание чужих бриллиантов (в этой книге мало подробностей), а её безмерная скучность.

В этом признаётся и сама героиня: «Я подумала, что с актрисами и прочими звёздами олигархам действительно интересней, потому что у них такая же завышенная самооценка, как и у них самих, и чтобы произвести на них впечатление, олигархам приходится постараться немного больше, чем с нами, простыми девушками с Рублёво-Успенского шоссе».

Это будто жена нувориша встаёт перед собранием жильцов хрущёбы и говорит:

— Вот стою я перед вами, простая русская баба.

10 марта 2005

История про гламур (IV)

На самом деле, это история про свободу от лишних имён и названий. И, кажется, я её рассказывал год назад.

Но делать нечего, коли уж к слову пришлось.

Тем более отчасти это история о том как интересно любить своё и неинтересно заглядывать в чужое.

«Casual» очень правильным образом живёт в мире латиницы. Дело в том, что настоящий гламурный роман — это глянцевый журнал в твёрдой обложке. Названия фирм и торговые марки в таком романе не переводятся и не транскрибируются — resort hotel, так resort hotel, что уж говорить о нескончаемой череде Armani, Bluemarinе, Dolce Gabbana…

Это длинный набор названий, который новобранец гламурного фронта учит как боевой устав — не названия, а понятия, не слова, а заклинания.

Бродский говорил о том, что свобода начинается тогда, когда забываешь отчество тирана. Понятно, что имел в виду Иосиф Александрович, но интуитивно ясно, что в России может быть один Фёдор Михайлович и один Лев Николаевич. Русская традиция Имён и Отчеств не ограничивалась Брежневым. Писатели были также тиранами высшей категории, их отчества-титулы провалились куда-то вместе с нашим Отечеством на четыре буквы. Знаменитую фразу о свободе и отчестве тирана я бы перефразировал так: свобода — это когда не знаешь подробностей личной жизни актёров и актрис. Когда не знаешь имён их жён и мужей. Не знаешь ничего о том, настоящая ли грудь у молодой певицы, где любит бывать скандально известная балерина или какова личная жизнь дочери покойного демократа.

Брысь, брысь! Чур меня, чур! Изыди!

Ведь утомительно тяжело слышать семейные новости знаменитостей, узнавать, есть ли у них собака, что они посадили рядом с загородным домом и сколько в нём комнат. Это как-то даже оскорбительно.

Такое нужно знать, только если ты собираешься жениться на Ксении Собчак. (Я бы на месте руководства КПРФ, в случае упаси Бог разорения, ссужал бы её деньгами для поддержания прежнего образа жизни — оттого что лучшего образного результата либеральных реформ девяностых не найти). Но ты, дорогой читатель, ведь правда — разглядываешь эту жизнь только на экране. Зачем тебе-то это знание?

Вот моя одноклассница вышла замуж за небедного человека. Живёт в иностранном городе, где у неё дом с садом. В саду у них есть лиса. Ночью лиса подходит к самому дому и смотрит сквозь ночь жёлтыми немигающими глазами. Поэтому мне важно знать, есть ли у моей одноклассницы собака. И ладит ли она с лисой.

Я чувствую эту историю своей.

А чужого мне не нужно.

11 марта 2005

История про гламур (V)

На самом деле это история про смех в чужой комнате

Неизвестному мне гению принадлежит фраза «Смех в чужой комнате всегда громче». Гламурная культура, рассчитанная на миллионы подражательниц и подражателей, что отслеживают каждый вздох вандербильдих, на самом деле очень полезная культура. Совсем не сталкиваться с ней невозможно — спасение только в монастырских практиках и отшельничестве. Но при правильном использовании она отучает от зависти.

К гламурной культуре разные поколения относятся по-разному — родившиеся без СССР, родившиеся в СССР, рефлектирующие сорокалетние — это всё разные ощущения и разные реакции. Девушки, что замужем за Рублёво-Успенским шоссе, просто пошли кучно в девяностые. Они оттого заметны, что высший свет в Европе формировался медленно, а у нас то, что его заменяет — гламурная тусовка — сформировалась быстро, как первый блин на Масленицу. Есть ещё люди средних лет, что помнят Советскую власть, пионерские дружины и комсомольские собрания. Но это было не так важно — они помнили джинсы "Верея" (Мой покойный друг даже написал про них песню), у них на губах не обсох молочный коктейль за десять копеек. Вот для этих людей гламур стал особой темой.

Они относились к нему с иронией, потому что видели пыль, поднятую простыми девушками, но именно для этих вполне разумных людей гламур стал не только удобством.

Он стал индикатором правильности выбора. Эти люди средних лет до сих пор не уверены, правильно ли они поступили. Демонстрация предмета — стоящего на колёсах или одетого на тело, крепит дух. Экзотическая пальма, след у альпийского фуникулёра свидетельствует о том, что человек ещё жив, успешен и не надо ругаться заграничным словом "лузер". Ирония в этих людях сочеталась с завороженностью. Впрочем, гламур бывших младших научных сотрудников — особая тема. Прочь её — слишком обширна.

Из разглядывания гламура возникает у обыденного (казуального, да?) человека естественный вопрос.

Что делать?

Своё дело.

Делай, что должен, будь что будет. Не твоё дело, дорогой товарищ читатель, тот читатель, которого я себе представляю, эта ярмарка тщеславия.

Твоё дело — осмысленная жизнь. Вари сталь, пеки хлеб, жарь шашлык, начни поутру отжиматься от пола.

Смех громче в твоей собственной комнате.

11 марта 2005

История про АКМ

Что, это АКМ? Может, я с ума сошёл?

Ну ладно, когда разобрались, что это венгры, можно продолжить ругаться дальше. Очень радостно, что в этой книге есть аргентинские пистолеты, русские артиллерийские орудия средних веков, есть словарная статья «Земля-земля — реактивная ракета, предназначенная для поражения наземных целей, запускаемая с земли», чудесно, что мы наблюдаем статью «Пистолет-пулемёт Безручко-Высоцкого, опытный образец 1942 г.". (правда о нём сказано только что он 7,62 мм — и всё).

Чудесна статья о ТТ: «советский автоматический пистолет армейского образца системы Токарева калибра 7,62. Имеет магазин на восемь патронов и один патрон в стволе».

Есть ещё «Оружие гражданских чинов — огнестрельное оружие, введенное как обязательное для гражданских чинов». Это каких-каких чинов? Может, это гражданское оружие так мутировало? Молчат составители, не дают ответа.

Всё равно только не надо выдавать за «АКМ — советский тридцатизарядный автомат калибра 7,62 мм. Длина 876 мм. Вес 3150 (Эй, составитель Трубников! Это с магазином или без, а? И с каким прикладом — складным или деревянным? Я-то знаю, читателей пожалей)» изображённый рядом на рисунке венгерский автомат АМД-65. Впору писать под иллюстрацией на манер знаменитого «Это не трубка» — «Это не АКМ».

14 марта 2005

История про калибр

Впрочем, я расскажу ещё про одну статью из упомянутого ниже справочника: «Калибр — диаметр ствола огнестрельного оружия. Измеряется в линиях, дюймах, миллиметрах, сотых миллиметра, тысячных миллиметра. В охотничьих дробовых ружьях калибр обозначается условными цифрами, тождественными диаметру канала». «Канал — внутренняя полость ствола».

Все эти «цифры тождественные диаметру» ни что другое, как общественное безумие.

Впрочем, «Калибр — диаметр ствола огнестрельного оружия. Измеряется в линиях, дюймах, миллиметрах, сотых миллиметра, тысячных миллиметра. В охотничьих дробовых ружьях калибр обозначается условными цифрами, тождественными диаметру канала». «Канал — внутренняя полость ствола».

Разберёмся по порядку, потому что понятие «калибр» для огнестрельного оружия основополагающее. И появилось ещё тогда, когда оружие было не нарезным, гладкоствольным, как упомянутые охотничьи ружья. Это и диаметр канала ствола, и диаметр пули. Значение калибра определялось из количества круглых пуль, которые можно было наделать для данного ствола из одного фунта свинца (Это примерно 454 г.) Если попросту, то больше число — тоньше ствол, и наоборот. Калибр известной всем ракетницы на самом деле 4-ый, причём, как меня же поправили, 4-ый калибр вовсе не вышел из употребления, а британская фирма Eley-Kynoch вполне производит патроны под него. Параметры у них следующие: диаметр 26,7 мм; масса пули 120 г.; начальная скорость пули: 390 м/с; энергия на выходе из ствола 9126 Дж.

Вот нехитрая опись ходовых калибров охотничьих ружей:

28-ой — 14 мм

24-ый — 14,7 мм

20-ый — 15,6 мм

16-ый — 16,8 мм

12-ый — 18,5 мм

10-ый — 19,7 мм

4-ый — 26,5 мм

Но это ещё не всё — как только появились нарезные ружья, то калибр стали мерить по разному — американцы измеряют его как расстояние между нарезами, а мы — между полями. (Что такое нарез — понятно, а поля — пространство между нарезами).

Теперь, что такое пресловутые «линии» — это доли дюйма (1 дюйм = 25,4 мм = 10 линиям = 100 точкам). Трёхлинейка по этому имеет калибр 7,62 мм. Теперь загадочные тысячные дюйма (а не милимметра!) — тут по-разному пишут британцы и американцы. Возьмём те же 7,62 мм — англичане пишут его как «.300», американцы «.30» — первый ноль опускается. Но и это не всё есть индивидуальное обозначения калибра. Вот что пишут нам в справочнике Жука: «В отдельных случаях обозначения калибра, кроме определения диаметра пули (или ствола), могут сообщать сведения о длине патрона и его мощности. Так, среди обозначений 9-мм патронов есть и такое, как.357. Это число в переводе соответствует 9 мм, и как индивидуальное обозначение оно введено только для особо мощного патрона, чтобы отличить его от других патронов. Обозначения.38 и.380 обозначают тоже 9-мм патроны, но разной длины».

15 марта 2005

История про Литыбр (так красивше выглядит)

Все про это пишут, и я напишу. Потому что сегодня у меня был день приходов.

Сначала ко мне пришёл писатель Смуров. Выяснилось, что всю ночь он ходил по Москве с литровой бутылкой виски, которую ему подарил поэт Санчук. Поэт же Гандлевский не пил, и Смуров добрёл до меня к десяти часам утра с сохранившимися шестьюстами граммами янтаря.

В середине нашего разговора ко мне пришла моя матушка. Наконец, писатель Смуров отнял бутылку, оставив на дне пятьдесят грамм, и засунув её в сумку, ушёл в сторону метро Белорусская. Я же пришёл в Присутствие. Там напиток поэта Санчука как-то странно на мне сказался, и я отчего-то пообещал разным людям написать огромное количество статей, рецензий, эссе и прозы — и всё к концу недели. Правда, потом быстро пришёл и ушёл домой. Пришёл домой, и сразу же ко мне пришла Таджикская Девочка за горячей водой, потому что она мыла подъезд. Таджикская девочка ушла, но в этот же момент пришла Торт, которая рядом платила за какие-то телефонные услуги. Торт выпила другого виски (которого писатель Смуров не заметил) и рассказала трагическую историю про какого-то бессмысленного молодого человека, что сдал квартиру своей знакомой, пока она была в отъезде. Молодого человека нашли с помощью Живого Журнала и отпиздили. В этот момент (Торт очень художественно рассказывала, как пиздили молодого человека, оказавшегося серийным сдавальщиком чужих квартир), пришёл Святой Человек Сухов и начал глядеть внутрь моего сломанного DVD-привод. Очень он дивился тамошним внутренностям.

Пока я сготовил ужин, выяснилось, что Святой Человек Сухов отчаялся работать отвёрткой и починил привод с помощью дёрганья пальцами и ударов об стол. Торт очень удивилась этому и ушла. Потом ушёл Святой Человек Сухов, которому я всучил в подарок книгу по вооружениям (не ту, что я поносил давеча).

Потом я пошёл спать.

16 марта 2005

История про литыбр (два)

Был славный день. Сначала выяснил, что уборщица тётенька повредила телефонный провод, и я понял, почему мне никто не звонит. Починил провод, пошёл мыть посуду. Убедился, что вода не сливается. Разобрал трубу, вытер лужу и вынул из трубы говно. Вынул всё из говна. Убедился, что вода всё равно вода не сливается. Позвонил матушке и узнал, что отчим получил осложнение от гриппа, и, видимо, у него воспаление седалищного нерва. Вынул всё из лужи, отвинтил другой сегмент трубы, проебал болтик от хомутика. Нашёл новый болтик в запасах, попробовал и убедился, что вода всё равно не выходит. Убедился и в том, что матушка купила не Ядовитого Крота, а ароматизатор, непригодный для чистки засоров. Нашёл в шкафу за унитазом труп прежнего Ядовитого Крота. Отрезал ему намертво заклиненное горлышко и залил Ядовитого Крота в трубу, подождал, и убедился, что ничего не произошло. Начал работать сантехническим проволочным ершом. Вымыл говно налипшее на ёрш, отмыл всё.

Подождал, собрал трубы, убедился, что вода сливается. Вытер лужи. Обнаружил, что сорвало прокладку в другом месте, и вода льётся под раковину. Новой прокладки не, вырезал прокладку из какой-то резинки, поставил новую прокладку, вытер лужу и привернул уголок, который держал подставку для мясорубки и сломался полгода назад. Заменив уголок. Вынул котлету из-за батареи. Придвинул обратно холодильник и вынул сгнивший картонный ящик. Вытер лужу под холодильником, подобрал запчасти. Проверил и выяснил, что труба подтекает в третьем месте. Написал эссе о Достоевском. Услышал странный звук и понял, что вода подтекает в третьем месте, но рассмотрев третье место детально понял, что она подтекает только в момент резкого слива. Обнаружил, что в доме нет герметика. Снова всё вытер, отжал тряпки, сел за стол и съел пельменей.

А всё это время Чубайс лежал в снегу, как майор Вихрь, отстреливаясь от наёмных убийц

18 марта 2005

История про путешествие (I)

Это, в каком-то смысле литыбр. Но это литыбр прошлого. Я буду писать его несколько дней, поэтому недовольные могут смело гнать меня из ленты. Это история сугубо специфичная, и, я думаю, расцвеченная всякими фотографиями.

На самом деле, это история про Путь и Шествие — это название я украл у собственной, уже написанной книги, с совершенно другим сюжетом.

И теперь надо заставить себя написать историю пути Толстого из Ясной Поляны и шествия моих друзей по этому остывшему следу в промозглом ноябре.

Дорога была пасмурной и бессонной. Я думал о соотнесении себя с Толстым, подобно тому как Штирлиц становится немцем, всякий идущий этим следом превращается в Маковицкого.

Толстой бежал из Ясной Поляны странным образом — он слонялся по дому, кашлял и скрипел половицами, будто ожидал, что его остановят. Потом с дороги, кстати, он слал домой телеграммы под прозрачными псевдонимами. Он ждал знамений, но знамений не последовало. Всё было ужасно театрально, если забыть о том, что клюквенный сок обернулся кровью, и путь увёл его куда дальше Астапово.

Итак 9 ноября (27 октября старого стиля) в три часа ночи Толстой просыпается, в начале шестого ему закладывают лошадей. Он бежал рано утром — в темноте, прячась у каретного сарая, чтобы затем в рассветных сумерках бросится к станции, да не к ближней Козловой Засеке, а к дальнему Щёкино. Вот он бежит через сад — и теряет шапку, ему дают другую, потом как-то оказывается у него две шапки, как в известном анекдоте про памятник Ленина, который держит одну кепку в руке, а вторая красуется у него на голове.

Тут происходит самое интересное. Это был холодный ноябрь в предчувствии снега. Воспоминатели пишут, что было сыро и грязно. И на фотографиях похорон, уже после этой драмы отстроченной смерти, видны пятна снега, а не сплошной покров.

Бегство по снегу — зряшное дело, и это описал нам совершенно другой писатель. Его герои бормочут о снеге, и их не радует красота падающих в испанских горах хлопьев. В этом романе застрелившегося американского писателя всё живёт в ожидании снега. Все герои стоят там, задрав головы и ждут испанский снег в конце потому что они знают, что на свежем снегу хорошо видны следы, и не уйти от погони. И всё потому, что следы партизан хорошо видны на белом — и оборачивается всё чёрным.

Однако, прочь метафоры. Продравшись через сад Толстой оказывается в пространстве внешней свободы — но ведёт себя как зверь, подыскивая себе место для смерти. Будто партизан, он чувствует, что сзади дементоры с ружьями.

Толстой уезжает из Щёкино поездом в 7.55 — на грани рассвета, с учётом нашей часовой декретной разницы.

А вот что пишет Виктор Шкловский: «Владимир Короленко говорил, что Лев Николаевич вышел в мир с детской доверчивостью. Ни он, ни Душан Маковицкий не считали возможным солгать, например, они могли взять билет дальше той станции, до которой собирались ехать. Поэтому они оставляли после себя очень ясный след для погони».

Причём сам Маковицкий не знает, куда они едут и не спрашивает сам. Они сидят в купе посередине вагона второго класса и варят кофе на спиртовке. На станции Горбачёво они пересаживаются на поезд Сухиничи-Козельск, где, как оказалось, всего один пассажирский вагон. Там накурено, угрюмо, пахнет тем простым народом-богоносцем, который хорошо любить издали.

Толстой кутается, раскладывает свою знаменитую трость-стул, пристраивается на площадке, но потом возвращается в вагон. Там баба с детьми, надо уступить место. И он чуть полежав на лавке, дальше сидел в уголке.

Первый раз Толстой выходил и пил чай на станции Белёво. Поезда двигались, несмотря на прогресс, медленно и можно было выбегать в буфет даже не на главных остановках.

А вот про Белёво я расскажу в следующий раз.

20 марта 2005

История про Путь и Шествие (II)

Было удивительно холодно. Утренним нехорошим холодом, осенним и сырым, холодом после бессонной ночи. Мы подпрыгивали в машине — Водитель, Архитектор, Краевед, Музейщик и я.

Щёкинский вокзал был пуст. Толстой, похожий на Ленина сидел на лавке и ждал поезда. Блики семафорной сигнализации плясали на его гипсовом лбу.

Вокруг было мертво и пустынно. Дорога начиналась, но ехать было нужно вдоль железнодорожной лестницы. Сменились названия станции и исчезли прежние железные дороги — ехать так, как ехал Толстой, было невозможно. Я сидел сзади и думал о частной жизни Толстого, потому что все частные жизни похожи одна на другую, и люди, в общем-то, не очень отличаются.

Дочь Толстого Сухотина-Толстая написала об этой жизни так: «Мать просила мужа вернуться к сорок восьмой годовщине их свадьбы. Он согласился и вернулся в Ясную 22 сентября ночью. Последняя запись в его дневнике сделана накануне: «Еду в Ясную, и ужас берет при мысли о том, что меня ожидает… А главное, молчать и помнить, что в ней душа — Бог».

Этими словами заканчивается первая тетрадь дневника «Для одного себя» Льва Толстого.

Увы, в Ясной Поляне отца ожидали всё те же тревоги, что и в предыдущие месяцы. Мать, продолжая поиски, наткнулась на маленькую книжку: это был секретный дневник. Она схватила и спрятала его. Отец подумал, что он его потерял, и начал другую книжку. На ней поставлена дата 24 сентября. «За завтраком начал разговор о Д. М. (то есть о статье «Детская мудрость», которую писал отец), что Чертков — коллекционер, собрал. Куда он денет рукописи после моей смерти? Я немного горячо попросил оставить меня в покое. Казалось — ничего. Но после обеда начались упреки, что я кричал на неё, что мне бы надо пожалеть её. Я молчал. Она ушла к себе, и теперь 11-й час, она не выходит, и мне тяжело.

…Иногда думается: уйти ото всех».

Я вернулась в Ясную в октябре. Там творилось нечто ужасное! Сестра Александра после ссоры с матерью, переехала в свое маленькое имение по соседству с Ясной Чертков больше не показывался. Мать не переставая жаловалась на всех и на вся. Она говорила, что переутомилась, работая над новым изданием сочинений отца, которое она готовит, измучена постоянными намеками на уход, которым отец ей грозит. Она добавляла, что не знает, как держать себя по отношению к Черткову. Не принимать его больше? Муж будет скучать в его отсутствие и упрекать её за это. Принимать его? Это было выше её сил. Один взгляд на его портрет уже вызывал у неё нервный припадок. Именно тогда она и потребовала от отца, чтобы все дневники были изъяты от Черткова. Отец и на этот раз уступил. Но эта непрерывная борьба довела его до последней степени истощения.

3 октября у него сделался сердечный припадок, сопровождавшийся судорогами. Мать думала, что наступил конец. Она была уничтожена. У нее вдруг открылись глаза на происходившее. Она признала себя виновной, поняла, какая доля ответственности за болезнь мужа лежит на ней. Она то падала на колени в изножье его кровати и обнимала его ноги, которые сводили конвульсии, то убегала в соседнюю комнату, бросалась на пол, в страхе молилась, лихорадочно крестясь и шепча: «Господи, господи, прости меня! Да, это я виновата! Господи! Только не теперь еще, только не теперь!»

Отец выдержал припадок. Но только еще больше сгорбился, а в его светлых глазах появилось еще больше грусти.

Во время этой болезни сестра Александра вернулась домой и помирилась с матерью, а мать, призвав на помощь все свое мужество, попросила Черткова возобновить посещения Ясной Поляны. На нее было жалко смотреть в тот вечер, когда после своего приглашения она ждала его первого визита. Она волновалась, было видно, что она страдает. Возбужденная, с пылающими щеками, она наполняла дом суетой. Она поминутно смотрела на часы, подбегала к окну, затем бежала к отцу, который находился в своем кабинете. Когда Чертков приехал, она не знала, что ей делать, не находила себе места, металась от одной двери к другой, ведущей в кабинет мужа. Под конец она бросилась ко мне на шею и разразилась горькими рыданиями. Я старалась ее успокоить и утешить. Но ее больное сердце не могло уже найти покоя.

Дальше все шло хуже и хуже. 25 октября, за три дня до своего ухода, отец пишет: «Все то же тяжелое чувство. Подозрения, подсматривание и грешное желание, чтобы она подала повод уехать. Так я плох. А подумаю уехать об ее положении, и жаль, и тоже не могу…» В тот же день он пишет: «Всю ночь видел мою тяжелую борьбу с ней. Проснусь, засну и опять то же».

Еще два дня, и вот в ночь с 27 на 28 октября ему был нанесён удар, которого он ждал, и он покинул навсегда Ясную Поляну».

21 марта 2005

История про чудовищ

У Азиза Несина, хорошего турецкого писателя, есть рассказ «Мы, люди». Этот рассказ мне очень нравится, и он важен для моих историй о Толстом. Чтобы не нарушать Закон об авторском праве, я, поработаю Мошковым боязливо и аккуратно. Руководствуясь ст. 19 ЗоАиСП, я выложу фрагмент этого рассказа, «в объеме, оправданном целью цитирования».

Так вот, «…В городе был дом, а в доме жил Человек. Проснулся он как-то раз в своей постели, сладко зевнул — и вдруг видит: рядом с ним, на подушке, покоится голова неведомого чудовища. Глаза буйволиные, уши ослиные, нос — как пятачок у свиньи. А из-под одеяла торчат огромные — во сто раз больше, чем орлиные, когти, да хвост наподобие собачьего. А ведь помнил Человек: накануне он лег со своею женой. Да не только накануне: тридцать лет они делят ложе.

Только увидел он чудовище в своих объятиях, сразу убрал руки, притиснулся к стене и заорал во весь голос. Чудовище сразу проснулось и спрашивает:

— Что с тобой, муженек?

Голос у чудовища человечий. Точь-в-точь как у жены. Разве немного помягче да поприятнее, чем обычно.

Как был, в одном исподнем, соскочил Человек с кровати и забился в угол. И чудовище в розовой комбинации поднялось. Господи, до чего же оно было страшно! Груди отвислые — словно два пустых мешка. Волосы длинные, как у ведьмы, и грубые, как щетина. Шагнуло вперед чудовище и спрашивает:

— Что с тобой случилось, муженек? Что случилось?

До чего же у него милый, добрый голос, у этого страшилища!

Закрыл Человек лицо руками, чтобы не видеть чудовище и опять заорал благим матом.

Тут дверь отворилась, и в комнату вошли три страшных существа. Ноги у них были человеческие, а туловища змеиные, с блестящею чешуёю. Уши острые. Волосы походили на паклю, и у одного были такие длинные, что спадали на плечи.

Глаза у Человека полезли па лоб, и он заорал:

— Пошли прочь!

К нему подбежал длинноволосый:

— Папа! Папочка!

II тут они все трое закричали:

— Папочка! Что с тобой?

Человек остолбенел. Странные существа — помесь человека, змеи и мула — говорили голосами его детей.

Человек кинулся к дверям:

— Ма-ама!

Была у него мать, — старушка лет восьмидесяти.

— Что случилось, сыпок? — донесся ее голос из соседней комнаты.

Отворил Человек дверь — и чуть не упал в беспамятстве. Перед ним стояла шелудивая корова с человеческим лицом. Разинув пасть, она спросила — а голос у нее был точь-в-точь как у матери:

— Что с тобой случилось, сынок?

Человек стал торопливо натягивать на себя одежду. А все пять чудовищ стояли вокруг него и наперебой повторяли:

— Что с тобой, дорогой? Ты почему смотришь на пас так испуганно? — спросило чудовище с буйволиными глазами и ослиными ушами.

— Ты почему дрожишь? — спросило одно из страшных существ с похожими на паклю волосами.

— Убирайтесь, все убирайтесь! — закричал Человек и выскочил на улицу.

Но что это? Улица заполнена странными невиданными тварями. Это и не люди и не звери. Слон с головой носорога. Буйволы с мордами гиен и змеиными хвостами. Верблюды с мордами орангутангов. Лягушки величиной с корову — и головы у них человечьи. Если бы выпустить всех зверей из зоологических садов, и то бы зрелище было не такое страшное. Но ведь это были не звери.

Схватившись за голову, Человек побежал. Но кругом были все те же безобразные твари. Он мчался не переводя дыхания, пока не оказался у дверей учреждения, где работал. Взбежав по лестнице, он убедился, что и тут полным-полно этих мерзких тварей. Человек вбежал в свой кабинет и уселся за стол. Нажав кнопку звонка, он вызвал посыльного. Появился индюк на человеческих ногах и с собачьей головой.

— Слушаю вас, эфенди.

— Я схожу с ума… схожу с ума!.. — закричал Человек.

— Почему? Вы сильно расстроены? — спросил индюк хорошо знакомым голосом посыльного.

Человек закрыл глаза и велел:

— Позовите мне госпожу Ф.

— Слушаюсь.

Госпожа Ф. служила в конторе машинисткой. Девушка она была очень красивая, и Человек любил её до безумия. Немного погодя дверь отворилась, и, поблескивая мокрым туловищем, в комнату ввалился тюлень на четырех собачьих лапах.

— Ты кто такой? — вскричал Человек.

— Вы меня вызывали, — ответил тюлень.

Чувствуя, что вот-вот потеряет рассудок, Человек бросился в кабинет генерального директора. За столом восседало отвратительное чудовище.

— Должно быть, я сплю. Сплю. Вижу сон, — пробормотал Человек и выбежал на улицу.

И снова он оказался среди невиданных тварей: исполинских пауков, сколопендр размером со слона, скорпионов с человечьими головами, крокодилов на гусиных лапах.

— Спасите! Спасите! — крикнул Человек и заметался по городу.

На его крик со всех сторон сбегались чудовища. Они пытались его догнать, но им это никак не удавалось. С трудом он увернулся от гиены. Кабан подставил ему полису, он упал, но тут же вскочил и снова побежал, не переставая громко кричать:

— Спасите! Помогите!

Погоня продолжалась несколько часов. Наконец усталого, обессилевшего Человека загнали в какой-то тупик.

— Вах, вах, — причитали чудовища, окружив его со всех сторон. — Бедняга совсем рехнулся.

Человеку крепко связали руки и ноги. Но этого показалось мало. Ему надели наручники, заковали ноги цепью, потом его уложили в повозку и отвезли к зданию с табличкой «Психиатрическая лечебница». Его внесли в кабинет с надписью «Главный врач».

— Спасите! — взывал Человек. Неужели тут нет ни одного человека? Спасите!

В комнату вошел странный краб с ногами верблюда и в белом халате.

— Развяжите! — велел краб.

Человека освободили от веревок и цепей. Он тотчас же повернулся спиной к чудовищам, собравшимся в кабинете, и сел, уткнувшись головой в колени.

Краб в белом халате ласково спросил:

— Что с вами?

Не поднимая головы, Человек ответил:

— Ничего.

— Почему же вы отвернулись?

Человек рассказал обо всем, что произошло с ним в тот день, и снова простонал:

— Где же люди? Куда они подевались?

В ответ послышался сдавленный смешок.

— Всё ясно. Я вас быстро вылечу.

Краб повернулся к огромной черепахе:

— Принесите-ка, дорогая, ему зеркало. Пусть посмотрит па себя.

Два чудища — помесь свиньи и гиены — принесли большое зеркало.

Человек увидел в зеркале еще более страшное, отвратительное существо, чем все, которые он, видел с самого утра. Лицо человеческое, все в крови и гное. Изо рта торчат дна огромных клыка. Уши ослиные, глаза — выпученные, большие, как блюдца. На макушке — ветвистые рога. А туловище как у ящерицы: чешуйчатое, ядовито-зеленого цвета.

Человек вскрикнул от ужаса и упал без чувств. Через некоторое время он очнулся и усталым голосом спросил:

— Где я?..

Доктор в белом халате ответил:

— Вы в больнице. Как себя чувствуете, вам лучше?

Человек улыбнулся:

— Благодарю вас, господин доктор, я чувствую себя превосходно.

Доктор сказал:

— Если и в следующий раз с вами случится что-нибудь подобное, взгляните на себя!..

Рядом с доктором стояли две красивые молодые девушки-ассистентки. Поблагодарив их всех, Человек вышел из лечебницы. По улицам, как и всегда, шли самые обыкновенные люди. До вечера он работал в своем учреждении. Потом пошел домой.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая?.. — спросил он жену.

— Доброе утро, — ответила жена. — Ты что-то сегодня заспался… Кофе готов, мы ждем тебя.

Человек встал с постели, умылся, поцеловал детей. Из соседней комнаты послышался голос:

— Как себя чувствуешь, сынок?

Человек ответил:

— Прекрасно, мамочка. А как ты? Хорошо?

Из книги «В одной стране Хонтиринам, 1966. Перевод В. Кузнецова.

21 марта 2005

История про Белёв (I)

…Но толку-то — мы давно были в дороге. Махала нам вслед с золотого поля звезда из шесть крапивных ветвей — «по имени сего города». А встречал путешественников из Крапивны горящий гербовой сноп колосьев, ибо городской герб Белёва был создан Франциском Санти в начале XVIII века. В бумагах ему присланных, единственно, что интересного говорилось об этом городе, так это о страшном большом пожаре. Этот пожар истребил "посацких людей многие дворы", да и "замок рубленый весь сгорел".

На самом деле Белёв был знатным городом. Он — ровестник Москвы, так как упоминается в летописях с 1147. Сначала Белёв был под Литвой, а в 1494 присоединён к Москве и входил в засечную полосу. После долгих блужданий между скользкими боками губерний он оказался уездным в тульской — причём вторым в губернии после самой Тулы. Столица яблочной пастилы — такие сведения почему-то особенно поражают. Или то, что здесь "развито плетение кружев на коклюшках".

Но первой строкой в списке нужных человечеству вещей, что производятся в Белёве, значатся огнетушители порошковые. Это волшебное предвидение Санти, сила герба. Уж потом за огнетушителями идут цилиндры тормозные, что плодоовощные консервы, да соки того же извода, и вслед — коклюшки, с пастилой. И плывёт кораблём поблизости мужской монастырь Св. Макария Жабынского — белёвского чудотворца.

Город назван по реке Белёве, что впадает в Оку — и говорили, что это от мутного течения белей — воды и светло-серых супесей с подзолистыми почвами. Красный кирпич монастырей, изъеденных временем, с выкусанным и утерянным мясом стен плыл над этой мутной водой. Внутри монастыри были наполнены человечьим жильём, да грядками. Курились трубы, спали блохастые собаки — но люди ушли производить порошковые огнетушители, плодоовощные соки и отправились вязать на коклюшках.

Сквозь скелеты куполов плыли белёсые облака.

В Белёве мы пошли в столовую на рыночной площади. Настоящий путешественник сливается с дорогой медленно — он прикасается к ней через тысячу мелочей и важных событий — но главное…

21 марта 2005

История про Белёв (II)

но часто упускают главное. Главное — это дорожный корм… Путевая еда превращает путешественника, она замещает в нём домашнюю плоть. И чем дальше ты удаляешься от дома, тем больше это превращение. Вот ты уже научился резать барана, а вот ты хлебаешь ложкой из оловянной миски, и гортанно кричат твои попутчики, спорят о чём-то. Ты делаешь ещё несколько глотков и вытираешь руки о халат. Да, вот ты уже и в халате, и в этот момент чужая речь становится для тебя родной.

Вот что такое дорожная еда — каменеющий хлеб и банка тушёнки-американки в вещмешке, мытый пластиковый стаканчик и неизвестное существо, погибшее смертью Жанны д’Арк — всё превращает тебя, из сидельца в человек дороги — если не сгинешь от несварения желудка.

И мы притормозили у белёной белёвской белой известковой стены и шагнули внутрь.

В этот момент странные вещи начали твориться со временем. В дороге время течёт особенно, оно прыгает и скачет, его взбалтывает на ухабах. Никто не знает, что случится с близнецами — и никакая относительность ничего не объяснит.

Толстой, как пишет про это Шкловский, вспоминал, что встречался с Герценом каждый день полтора целых месяца каждый день. Но Толстой был в Лондоне шестнадцать дней, и через полвека воспоминания утроились — время путешествия растянулось.

Дорога произвольно меняет все четыре вектора координат, и время — в первую голову.

Итак, мы ступили в сырой мир столовой. Там, на иконном месте висел плакат:

Архитектор уткнулся безумными глазами в стойку — и было чему удивляться. Там, на тарелочке лежала живая еда мёртвой Советской власти. Там стояли совнархозовские весы с тонкой талией, там пахло прелым и скучала старуха в белом.

Мы взяли крохотные чеки, похожие на троллейбусные билеты нашего детства, и пошли к раздаточному окошку.

Тарелки с битым краем и реликтовой надписью «общепит» содержали капустный суп. Погибшая армия серых макарон лежала в соусной жиже. Водку нам продали, посмотрев на часы — мы проследили взгляд кассирши, и всё стало ясно.

Внутри столовой стоял вечный ноябрь восемьдесят второго, Ленин на металлическом рубле давал отмашку на одиннадцать часов — время прыгнуло и остановилось.

Наш «Фольксваген» превратился в зелёную буханку «УАЗа» (Водитель побледнел). Жидкое время лилось в стеклянные мухинские многогранники. Водка звалась «Гаубица» — от неё у Архитектора тут же выскочили глазные яблоки — точь-в-точь, как у диснеевского персонажа. Впрочем, какие диснеевские персонажи в восемьдесят втором году. В одной повести у Виктора Некрасова есть эпизод, когда, он, уже старый и заслуженный писатель, приплыв на теплоходе в Волгоград, идёт в лёгком подпитии по улице. Видит сдвинутую крышку люка и через эту дыру зачем-то спускается в какой-то канализационный люк и проходит по коридору. И внезапно попадает в сорок второй год, в разбитый подвал.

— Ну что, капитан, мины-то поставил? — спрашивают его.

Там сидят его друзья — некоторые уже убитые, те, кто выживут, и те, кого убьют после. Они наливают трофейного, сажают за стол. И у него начинается жизнь наново, жизнь, из которой не вылезти обратно в люк, а надо лезть наверх и проверять боевое охранение.

Но нам судьба надавала плюх, встряхнула за шиворот и выпихнула вон.

Мы упали в немецкую железку, будто в утлый чёлн. Мотор фыркнул и русская дорога начала бить нас по жопам

21 марта 2005

История про Калугу и Циолковского. (I)

…В городе Калуге есть местный святой — это блаженный Лаврентий, что вёл в общем-то спокойную жизнь.

Однако, мне рассказывали, что на некоторых иконах его изображают с топором. Действительно во время одной из битв с басурманами, он спас положение в битве на кораблях. Лаврений, вроде бы сидевший в своей норе, вдруг появился подле князя и покрошил всех врагов в капусту, а потом снова вернулся к своим блаженным занятиям.

Я представлял себе этого святого похожего на Герасима, лишённого собаки. С нечленораздельной речью и острым топором. Скрытая сила, и недоступное обывателю служение.

Вечная готовность благостного человека кого-то отпиздить и вернуться домой как ни в чём не бывало. Но гениями места в Калуге стали совершенно другие люди. Калуга была городом самозванцев — тропинку начал торить известный, хотя и второсортный персонаж. Здесь жил и пользовался почётом Лжедмитрий II, пока его не зарубил на охоте обиженный сподвижник Урусов. Могила его с почитанием содержалась в одном из соборов — дальнейшая судьба её неизвестна, а собор был, вестимо, разрушен.

Лжедмитрия убили в лесу через реку от музея космонавтики.

И это ключ к Калуге — не заточник Шамиль, не спички тут самостоятельного значения не имеют.

Мистика царит в этом городе, как не отмахивайся от неё топором Лаврентий. Мы въезжали в Калугу вечером и в дороге говорили о глобусах. Глобусы, известное дело, бывают разные. Раньше, при Советской власти, на спичках, что стоили тогда ровно одну копейку, изображали дом-музей Циолковского — с каким-то встроенным толстым тупым пенисом. Другой пенис поострее стоял рядом — на горе, рядом с огромным шаром, что символизировал Землю — или спускаемый космический аппарат.

Шар был похож на глобус, точно так же, как были похожи на глобусы десятки спускаемых космических капсул советского производства. Они были похожи на уменьшенные модели земного шара, что сыпались с небес, вместо Арарата выбирая Джезказган.

Мои знакомцы-лесопильщики как-то приехали в Калугу в грозовую ночь — правда совсем не затем, чтобы сличить художественный шедевр по цене 1 коп. с настоящим видом. В эту грозовую ночь, поднялся страшный ветер.

Оказалось, что гигантский шар на горе, сделанный из листового алюминия — внутри полый. Он крепился к постаменту тремя болтами. От порыва сильного ветра болты, наконец, лопнули, и шар покатился по безлюдной вечерней улице. В небе бушевали сполохи, страшный шар катится под уклон. Блики сверкали на его поверхности. Нетрезвые обыватели застыли у окон со стаканами в руках и стеблями зелёного лука во рту. Земля стронулась с места, и не найдя точки опоры пошла в разнос.

Лаврентий спал, и наточенный топор отделял его от мира, как меч от Изольды.

Ну, а другие путешественники рассказывают эту историю по-своему.

22 марта 2005

История про Козельск, Оптину Пустынь и Шамордино

Архитектор мне сказал:

— Не надо, не пиши про Оптину, не надо. Тема известно какая, Краеведу может быть неприятно, ты человек буйный… Не надо.

Я согласился, потому что подвержен лени с одной стороны, а с другой стороны, напишу здесь потом, когда лента ускачет вперёд и только сумасшедшие будут производить геологические изыскания в древних пластах.

Upd. Я вставил в старый пост про Белёв несколько фотографий — начиная с той, на которой есть Белёва и те самые остовы куполов. Они большие и заинтересуют только того, кого надо — так что никому и не помешает.[9]

22 марта 2005

История про Калугу и Циолковского. (II)

И вот, наконец, явился Циолковский. Он похож на гения места Калуги, и одновременно, на икону советской космонавтики. Судьба икон часто незавидна, а посмертная судьба Циолковского чем-то напоминает судьбу Чернышевского — да не того, что мы знали со школы, а того, что был описан Набоковым. Набоковский герой получает в качестве рецензий на свою книгу о критике-демократе целый ворох бессмысленных статей, и, среди прочих, отзыв Кончеева — читай — Ходасевича: «Он начал с того, что привёл картину бегства во время нашествия или землетрясения, когда спасающиеся уносят с собой всё, что успевают схватить, причем непременно кто-нибудь тащит с собой большой, в раме, портрет давно забытого родственника. «Вот таким портретом (писал Кончеев) является для русской интеллигенции и образ Чернышевского, который был стихийно, но случайно унесен в эмиграцию, вместе с другими, более нужными вещами", — и этим Кончеев объяснял stupéfaction, вызванную появлением книги Федора Константиновича ("кто-то вдруг взял и отнял портрет")».

Вот так и скажешь о Циолковском, что он — мистик и фёдоровец, откуда ни возьмись появится обиженный. Скажешь, что Циолковского нельзя считать автором формулы реактивного движения — и вовсе.

Он похож на крошку Цахеса — сам не будучи самозванцем, он повернул дело так, что за него всё сказали другие. Ему, как промышленные области национальным республикам передали уравнение Мещерского v=u*ln(m2/m1), закрыли глаза на все кампанелловские безумства. Это был мистик, которого материалистическое государство извлекает из небытия и ставит на пьедестал.

Это был почти Лысенко — в конце тридцатых, когда выкосили всех материалистов-практиков, звезда Циолковского сияла по-прежнему. Но от упыря-Лысенко его отличала жизнь бессребреника и монаха. Циолковский был настоящим наследником Фёдорова — и в том, что его похоронили среди живых, на большой городской площади.

Однажды, находясь в одном странном уединённом месте, я пересказывал собеседнику теорию мыслящих атомов Циолковского.

Собеседник вежливо выслушал меня, а потом зыркнул глазами и сказал:

— Дело-то не в этом, не в этом дело. Циолковский был учителем в Боровске. В Бо-оров-ске! Ну, какие ещё могут быть вопросы? Вот ты был в Боровске?

Я был в Боровске очень давно — года тогда начинались на семьдесят… Тогда я ползал по монастырю пауком — стены монастыря были разбиты и выдавали грамотную работу гаубичной артиллерии.

Я смутился — поездка тогда обернулась для меня личными неприятностями, но я не знал, что так всё связано.

— В Боровске! В Боровске! — назидательно закончил мой собеседник.

Он оставил след в Боровске, хотя родился под Рязанью, а жил в Вятке и Москве. В то время, Циолковский думает вылезти на свет, на расстоянии двухсот вёрст от женщины на сносях русский писатель двадцати девяти лет от роду пишет: «Денег нет. Прошла молодость!». Севастополь срыт, у России нет флота, в воздухе пахнет реформами и невнятицей. Но, всё равно, Циолковский стал гением места только в Калуге.

22 марта 2005

История про люстру Чижевского

А вот, кстати. Я думаю, что меня читает большое количество вменяемых людей, не говоря уж о моих сотоварищах по физическому факультету.

Я бы хотел задать вот какой вопрос: что вы думаете о люстре Чижевского? За неимением ответа на этот вопроса, я готов с интересом выслушать любое рассуждение собственно о Чижевском.

Принципиальная для меня ремарка: это не является сбором материала для какой-либо журналистской статьи, но, может. я напишу какую-нибудь книгу о Циолковском — хотя это предмет безумный, да.

23 марта 2005

История про Калужского мечтателя

Интересно, что происходит с адептами Циолковского нынче.

На самом деле у Циолковского было четыре агрегатных состояния. Одно состоялось и длилось при царизме — время асктичных занятий науками и философствований в духе Бёме, когда оторвав глаза от верстака, он видел в небе знамения. Второе — в первые послереволюционные годы — когда Земля соскочила со своей оси и от Солнца оторвался кусок. Всё стало можно, и "не может быть" сбывалось на каждом шагу. В своё третье состояние Циолковский пришёл после смерти — когда страна искала исторической основы космическим полётам. Циолковский, и так-то удивительно хорошо вписывавшийся в советскую науку, тут отказался как нельзя кстати.

И, наконец, четвёртое состояние Циолковского явилось миру когда советский космический челнок погиб под стенами и потолком своего ангара — точь-в-точь, как корабль аргонавтов. В этот момент вспомнили о Циолковском как о мистике. Потому что когда разрушена иерархическая система знания, наступает великий час мистиков. Кто написал уравнение Мещерский или Циолковски — никому не интересно. Теософия и спиритизм будто радостная весёлая пена сопровождают подлинную демократию.

А вот:

"Понятно, что Циолковский не мог пройти мимо проблемы одновременности и трактовал он ее весьма оригинально: «Особому рассмотрению должно быть подвергнуто представление о "мгновенности" времени… Что такое мгновенность? Мгновенная передача импульсов от одного конца стержня к другому. Говорят, что такой мгновенный процесс совершается вне времени, но только в пространстве. Но опять-таки это неверно, ибо мгновенность может быть одной тысячной, одной миллионной или одной миллиардной и так далее секунды. Значит, никакой мгновенности не существует, и физики не должны пользоваться этим ложным термином. Мгновенность, как и одновременность, в покоящихся и движущихся системах суть проявление нашей крайнего невежества! Серьезно говорить о мгновенности просто нельзя, ибо она только удобная форма, принятая для "объяснений" событий.

Особенно странной мне кажется "мгновенность", которой оперирует Эйнштейн в своей теории относительности. Конечно, никакой мгновенности в природе не существует то, что он относит за счет понятия "вне времени", происходит в ничтожные доли секунды, как искусственной единицы, и за счет пространства, как он справедливо полагает. Если время как явление природы существует, то ничто может быть вне времени, ибо это — бессмыслица. Если времени не существует, тогда из него нельзя создавать обязательный фактор движения системы и украшать земными часами все космические стержни, а Минковскому из абстрактного понятия времени делать четвертую координату, которую приставляют к трехмерному пространству. Надо согласиться, что это удобная конструкция, особенно для электродинамики, но насколько она реальна — это ещё никем не доказано!».

В современной научной литературе широко распространена точка зрения, согласно которой понятие мгновенности не имеет физического смысла, поскольку оно будто бы является следствием преодоленного наукой представления о дальнодействии и бесконечных скоростях. Однако подобный подход вытекает из глубоко укоренившегося мнения об отсутствии скоростей, превышающих скорость света. Мифический закон «предельности скорости света», являющий собой типичную абсолютизацию и фетишизацию конкретного математического соотношения, не выдерживает никакой критики. Вывод о существовании якобы непреодолимого «светового барьера» зиждется на сугубо формальных основаниях — абсолютизированном истолковании релятивистского коэффициента, подкоренное значение при определенных условиях обращается в нуль.

Но одно дело объективные физические закономерности, и совсем другое — их математическое описание. Все эффекты, вытекающие из преобразований Лоренца, касаются в первую очередь численных значений, возникающих из соотношения между механическим перемещением инерциальной системы отсчета и процессом распространения света. Данное объективное отношение, будучи выражено в математической форме, может принимать любые численные значения, включая нулевые и бесконечные. Но это вовсе не налагает непременного запрета на движение в зависимости от того, что получается в результате конкретных математических преобразований или расчетов — нуль или бесконечность. Если вместо скорости света подставить в релятивистские формулы скорость звука (что вполне допустимо, и такие подстановки, отображающие реальные физические ситуации, делались), то получится аналогичный результат: подкоренное выражение релятивистского коэффициента способно обратиться в нуль. Но никому же не приходит в голову утверждать на этом основании, будто бы в природе недопустима скорость, превышающая скорость звука. Чем же, в таком случае, оправдать абсолютизацию математического отношения, из которого якобы вытекает «предельность скорости света»? Какую же, в таком случае, реальность описывают знаменитые релятивистские формулы, вы текающие из преобразований Лоренца? Только ту, которая зафиксирована в самих формулах, — и никакую другую причем не в космических масштабах, а в строго определенных границах, очерченных самими же формулами: есть две системы отсчета — условно неподвижная и условно перемещающаяся (в любое время их можно поменять местами) а параллельно равномерному и прямолинейному перемещению движется луч света (что-то вроде следующего: лодка (в темноте) отплывает от берега, а в корму ей светят фонариком). Релятивисты же обыкновенные изменения в числовом соотношении временных отрезков и пространственных длин пытаются экстраполировать на все время и пространство, абсолютизируя тем самым математические формулы, имеющие ограниченную сферу приложения.

Что касается реальных сверхсветовых скоростей, то они давно уже получены в опытах, которые ставились Н. А. Козыревым, А. И. Вейником, В.П.Селезневым, А.Е.Акимовым и другими отечественными учеными. Обнаружены и внегалактические объекты, обладающие собственной сверхсветовой скоростью. И российские, и американские физики получили сходные результаты в активных средах. Однако абсолютизировано понятый релятивизм заставляет догматически мыслящих теоретиков настаивать на своих абсурдных интерпретациях, а заодно приструнивать экспериментаторов, открывающих факты, в корне противоречащие всяким теоретическим домыслам.

Цит по: Дёмин Валерий. Циолковский. — М.: Молодая гвардия, 2005. С.196.

23 марта 2005

Калужский мечтатель ещё раз

Среди изобретений Циолковского было замечательное: "Нельзя ли применить центробежную силу к поднятию за атмосферу, в небесные пространства? Я придумал такую машину. Она состояла из закрытой камеры или ящика, в котором вибрировали кверху ногами два твёрдых эластичных маятника, с шарами в верхних вибрирующих концах. Они описывали дуги, и центробежная сила шаров должна была поднимать кабину и нести её в небесное пространство". С. 36.

Впрочем, в цитируемой книге я нашёл следующий крик души, принадлежащий биографу: «А какие документы нужны для подтверждения факта гениальности? Справку из милиции? домоуправления? лечебного учреждения? Академии наук? Циолковского ведь при жизни даже за ученого не считали. Скрепя сердце говорили об изобретателе-самоучке и неисправимом чудаке — не более. Это о нем-то, которого уже спустя четверть века мировое научное сообщество признало ученым равным Ньютону или Ломоносову! Сказанное вполне относится и к Чижевскому.

С теми же, кто воспринимает реальную действительность лишь в виде мозаики эмпирических фактов, говорить на тему творческой гениальности, её природы и ноосферных каналов связи с Космосом — вообще бесполезно. Да и нужно ли? Их еле слышимое шелестение быстро утихнет и ещё быстрей забудется, а шелуху псевдоаргументов сдует очистительный ветер времени. Гении же и титаны как стояли гранитными глыбами, так и останутся стоять, превратившись вечные обелиски человеческой славы. Тем же, кто продолжает требовать каких-то документальных подтверждений и тщится бросить тень на гениев (и хотя бы так обозначиться в немеркнущем сиянии их славы), могу сказать: «Не сомневайтесь в гениальности великих — в их мир вам все равно не дано проникнуть и вам не понять его, как не понять сокровенных тайн Вселенной и закономерностей единения макрокосма и микрокосма. Не лейте грязь на гениев — к ним она не пристанет, а рикошетом вернется к вам. Не плюйте в святыню — попадете в самого себя. Шельмование гения не принесет ничего, кроме собственного бесчестия и презрения в глазах потомков». Сказанное относится к более-менее порядочным представителям ученого сословия, которым по своим объективным и субъективным задаткам не дано проникнуть в сферы высшего знания.

Но есть еще более подлый тип пакостников и охальников в науке (и не только в ней). Так и хочется назвать их отбросами рода человеческого. Их внимания, естественно, не смог избежать и Циолковский. Им явно не дают покоя лавры Герострата: ниспровергая великих предшественников, они тем самым пытаются хоть как-то утвердить в глазах окружающих собственный авторитет (точнее — абсолютное отсутствие такового). В действительности все оказывается гораздо проще, и мы имеем дело с обыкновенным клиническим случаем: страдая комплексом неполноценности и осознавая собственную бездарность, таким интеллектуальным Геростратам не остается ничего другого, как только заниматься очернительством великих сынов человечества. Впрочем, о подобных интеллектуальных уродах, паразитирующих на теле научного сообщества, вообще не хочется говорить…». С. 109–110.

Каков стиль, а! Умри, Денис, умри, сука!

Но в конце-то всё разъяснится — потому на сладкое в этой книге рассказывается о нескольких ступенях космистского видения. Первая — народный космизм: фольклор, былины и сказания. Вторая — литературно-художественный космизм (Данте), Байрон (с мистерией "Каин"), Избяной космос Николая Клюева и Сергея Есенина и гуманизированный Иван Ефремов.

Третья ступень — философский космизм. Это И цзин, Анаксемандр, Эмпедокл, Анаксагор, Платон, ля-ля-ля… Кант, Гегель, Шеллинг, Бердяев, Флоренский.

Четвёртая ступень — научный космизм. Бекетов, Н. А. Морозов (тот самый, да!) Н. А. Козырев, Гумилёв, Лосев, Вернадский, Чижевский и хирург Пирогов.

А вот пятая ступень "В своё время Н. Ф. Фёдоров (сам из рода князей Гагариных)… Бля! Бля! вдохновил пылкого юношу Циолковского на космический подвиг, тот передал эстафету космического дерзания С.П.Королёву. с. 281.

Всё, крибле, крабле, спать пора, бля. Напиться бы, коли я достиг такого градуса посвящения в космизм — да кроме спирта ничего нет. Пожалел бы меня кто.

23 марта 2005

История про телевизор

Нет, всё-таки Радзинский — это безумный актёр-одиночка, дорвавшийся до сцены.

Напрасно я это написал — все сразу стали острить и обижать трагика. А я сейчас нарезал языка, добавил хрена, выпил можжевеловой водки и подобрел. А про Радзинского я двано написал здесь.

25 марта 2005

История про Козельск

От нечего делать я всё-таки отвлекусь от жульверновского Циолковского и напишу про Козельск — чтобы не нарушать временного запрета писать про Оптину Пустынь.

Так вот — хорошая цитата про Козельск следующая:

"Эй! — сказал он, обращаясь к царедворцам, — здесь ли тот разбойничий воевода, как бишь его? Микита Серебряный?

Говор пробежал по толпе, и в рядах сделалось движение, но никто не отвечал.

— Слышите? — повторил Иоанн, возвышая голос, — я спрашиваю, тут ли тот Микита, что отпросился к Жиздре с ворами служить?

На вторичный вопрос царя выступил из рядов один старый боярин, бывший когда-то воеводою в Калуге.

— Государь, — сказал он с низким поклоном, — того, о ком ты спрашиваешь, здесь нет. Он тот самый год, как пришел на Жиздру, тому будет семнадцать лет, убит татарами, и вся его дружина вместе с ним полегла.

— Право? — сказал Иоанн, — а я и не знал!..".

25 марта 2005

История про то как Константин Эдуардович поссорился с Николаем Егоровичем

Меня попросили рассказать, как Циолковский ругался с Жуковским. Это, вообще-то, круче, чем «Девушка и Смерть». Поэтому я процитирую уже известную и цитировавшуюся мной книгу — что называтся в оговорённых 19 статьей ЗоАиСП объёмах. Так вот про двух отцов — космонавтики и русской авиации там существует вполне анекдотическая история. В ходе неё Жуковский именуется отцом русской авиации исключительно в кавычках. Рассказ такой:

«В начале 90-х годов XIX века, Жуковский содействовал публикации статьи Циолковского «Давление жидкости на равномерно движущуюся поверхность», написанную еще в Боровске и являющуюся 1-й частью более обширной работы «К вопросу о летании посредством крыльев».

По просьбе профессора Столетова Жуковский дал на нее краткое письменное (положительное) заключение. Эта рецензия на небольшом листе некоторое время хранилась у Циолковского и даже была опубликована в одной из его брошюр. В частности, «отец русской авиации» писал: «Сочинение г. Циолковского производит приятное впечатление, так как автор, пользуясь малыми средствами анализа и дешевыми экспериментами, пришел по большей части к верным результатам. Оригинальная метода исследования, рассуждения и остроумные опыты автора не лишены интереса и, во всяком случае, характеризуют его как талантливого исследователя. <…> Рассуждения автора применительно к летанию птиц и насекомых верны и вполне совпадают с современными воззрениями на этот предмет».

Однако вскоре, когда настроение Жуковского переменилось, он решил во что бы то ни стало заполучить собственный автограф назад и неоднократно обращался к его хранителю через третьих лиц, предлагая даже денежное вознаграждение в размере 25 рублей, но неизменно получал вежливый отказ. Тогда был предпринят другой шаг. Однажды (дело было перед Первой мировой войной) к Циолковскому, как он сам рассказывал, явился незнакомый молодой человек, заявивший, что хочет написать статью о дирижабле его конструкции. Особенно просил показать ему подлинник отзыва Жуковского, дабы снять копию. Снять-то он ее снял, но вот после ухода юноши вместе с ним исчез и подлинник рецензии, который перед тем Жуковский безуспешно пытался аннулировать иными средствами.

Позже Циолковский уже не питал никаких иллюзий относительно личностных качеств «отца русской авиации»; по поводу одного из самых неприятных фактов своей творческой биографии он говорил буквально следующее: «Больно и печально вспоминать отношение ко мне профессора Николая Егоровича Жуковского. Я долгие годы не мог даже допустить мысли о том, что такой знаменитый ученый, ученый с европейским именем, может завидовать бедному школьному учителю, перебивающемуся с хлеба на воду и не имеющему за душой ни одного гроша про черный день! Какое скверное слово, какое скверное понятие… Да, я не допускал этого даже тогда, когда по воле Жуковского исчезли все экземпляры моей рукописи, его отзыв, его первоначальные признания за моей работой некоторой ценности. Чего же боялся знаменитый ученый? Я не мог быть ему конкурентом — ни в чем. Полуглухой, я не мог рассчитывать на занятие высокой должности, да я и не подходил к ней по своим внутренним качествам. У меня не было ни малейшего желания занимать высокую должность, я не имел диплома, да я и не справился бы никогда с высоким постом, с титанической работой. Я ничего не хотел от жизни, кроме возможности проводить мои работы и опубликовывать их результаты. Но и это мне не всегда удавалось, это стоило очень дорого, и даже помощь друзей не спасала положения, так как мои друзья были тружениками и не имели лишних денег. Следовательно, я не искал ничего такого, что могло бы хотя стороной задеть или умалить высокий авторитет профессора Жуковского, но отказаться от работы и признать себя неспособным к ней я не мог и не хотел. Наши пути в науке не перекрещивались и даже не соприкасались. У него была кафедра, огромное дело, сотни учеников, я же имел стол, стул и кусок черного хлеба. Больше ничего. Но я позволил себе организовать опыты с воздуходувкой и мастерить модели цельнометаллических дирижаблей. Некоторые идеи приходили мне в голову раньше, чем в ученую голову Жуковского, — вот и все. Это "раньше" и было моим смертным грехом! Как же я смел это делать! А! Как я смел! Моя воздуходувка и все опыты, которые я производил с ней, опередили на ряд лет аэродинамическую трубу Н. Е. Жуковского и Д. П. Рябушинского, а выводы из их опытов совпали с результатами моих. Это уже было, оказывается, недопусти мо. Теперь, по прошествии тридцати лет с лишком, все это кажется мелочью, но тогда это в глазах Николая Егоровича было тяжким преступлением с моей стороны, и я должен был уйти с дороги великого ученого…»

В другой раз Циолковский высказался еще резче:

«Если бы вы спросили меня о том, сколько он мне портил, то я, не задумываясь, мог бы вам ответить: всю жизнь, начиная с конца прошлого века, профессор Жуковский был наиболее сильный и умный мой соперник — он портил мне жизнь незаметно для меня и ничем не выдавая себя. Профессор Жуковский был не только крупнейшим специалистом в области воздухоплавания, но и крупнейшим врагом Циолковского. Этим он тоже будет знаменит. Он хорошо обосновал не только теорию гидравлического удара, но и практику удара по личности Циолковского».

Наконец, обобщая весь горестный опыт своей научной жизни, Циолковский заключал:

«Всю жизнь я был под яростным обстрелом академических кругов. При всяком удобном случае они стреляли в мою сторону разрывными пулями, наносили мне тяжелые физические ранения и душевные увечья, мешали работать и создавали условия, тяжелые для жизни. Спрашивается, чем я был не угоден этим ученым?..»

Вопрос, поставленный Циолковским, далеко не праздный. Он сам и его друг Чижевский неоднократно пытались найти на него ответ? Факты завистничества, неприязни к конкурентам, скрытой и открытой травли существовали в науке, как, впрочем, и в других сферах человеческой деятельности, всегда. Коренятся они в самой природе человека, которую не в силах изменить никакая социальная среда. Мало помогает здесь и воспитание. Во все времена, во всякой формации, среди любых групп и сословий были праведники и негодяи. Нельзя сказать, что последние доминировали, но они, отличаясь повышенной активностью, бесцеремонностью и наглостью, умело мобилизуют для своих черных дел внутренние потенции и демагогически апеллируют к объективным условиям, законам и традициям, якобы оправдывающим любой их подлый шаг. Опубликованные записи Чижевского донесли до нас и мысли самого Циолковского на сей счет:

«Слишком много развелось ученых. Посмотрите хорошенько на эту несметную толпу. Всмотритесь пристальнее… Так, так… Что вы видите? А? Во-первых, ваш пристальный взор видит, что из этой несметной толпы только несколько человек занимаются наукой, а остальные присосались к ней, как спруты: они заняты тем, что обкрадывают этих нескольких ученых и спекулируют друг перед другом уворованным кусочком. Вы ясно видите самые изощренные, самые бесстыдные типы и формы спекуляции, которые называются "наукой" сегодня, а завтра о них стыдно будет говорить. Тысячи, сотни тысяч таких "ученых" вымирают, как динозавры и мастодонты, массами, без следа в науке, а при жизни они мутили воду и разыгрывали роль рассеянных, поглощенных мыслью, актерствовали… и назывались учеными! И так всюду, не только в России, но почти везде в мире. В науку теперь идет масса человеческой бездари, имеющей нога, чтобы околачивать пороги, и руки, чтобы выуживать деньги и получать жалованье. Головы может и не быть. Избыток таких ученых-уродов грозит разорением той стране, где не различают ловкого пройдоху в науке от настоящего ученого… Эти пройдохи, занимаясь всю жизнь втиранием очков, приобретая монументальные формы, величественные жесты и оперируя цитатами, воздействуют одним только своим внешним видом на прочую человеческую массу, которая подобострастно внимает этим пифиям. Но в конце концов поганка лопается, и в мире от нее ничего не остается, кроме смрада. Плачут денежки народные…

Но еще большее зло, — продолжал он, — состоит в другом: научное открытие остается непонятым, а бездарь подминает под себя настоящих ученых, как медведь овцу. Подняв указательный палец, такая фигура провозглашает: "Не бывать Менделееву академиком! Не бывать Мечникову академиком! Не бывать Циолковскому академиком! Не бывать! Академиком буду я, я — великий Пустозвон". И он становится академиком, ибо по фигуре он подходит: не маленький, а крупного масштаба, не щуплый, а упитанный, с гривой волос, он импозантен и самоуверен. Говорит, как режет… Его багаж — десять статей в газетах и пять статей в популярных журналах на различные темы, и он становится авторитетом в области некой науки… наиболее модной…

Подминание бездарью под себя настоящих ученых есть явление общераспространенное и всемирно известное. Оно так крепко вошло в плоть и кровь человечества, что считался явлением обычным и как бы даже необходимым, а потому с ним не ведется никакой борьбы, решительно никакой борьбы, кроме некоторых корреспонденции в газетах…».

Opt. cit. 86–89.

Извините, если кого обидел.

25 марта 2005

История про обиженных самородков

Всё это конечно, весело — пока в весёлые пляски вокруг науки не вмешивается идеология. То есть, пока одни издеваются над другими, пока одиночек зажимают, и не дают им печататься. Но потом одиночки набирают силу, непризнанная академическая наука становится главной, везде растёт ветвистая пшеница, жизнь самозарождается в пробирках Лепешинской, и начинается то веселье, от которого появляются вакантные ставки и увеличивается количество пилёного леса в стране.

Тут я снова начну цитировать упомянутую книгу — то есть современную биографию Циолковского. Там, в частности, рассказывается: «Почему же металлический дирижабль Циолковского так и не взлетел в небо, а многолетние титанические усилия по реализации этой идеи ограничились испытаниями моделей? Причин здесь несколько. И несовершенство технологий (в частности, невозможность обеспечения высокотемпературной спайки металлических листов) и выдвижение на первый план авиационной (а затем и ракетной) техники, и трудности с эксплуатацией и наземным базированием огромных летательных аппаратов. Нельзя сбрасывать со счетов и козни недоброжелателей, обосновавшихся во всякого рода экспертных советах и профильных министерствах. Не исключено также прямое вредительство — как со стороны внутренних, так и внешних врагов в лице разветвленных западных спецслужб и особенно германской разведки, о чем Чижевскому говорил сам Циолковский».

Собственно, dkuzmin правильно заметил, что обиженные народные поэты действуют по той же психологической схеме. Так посвятим наблюдениям dkuzmin этот пост.

А сейчас я ещё расскажу про чудесный проект Циолковского по поводу посадок и высадок.

А вот вам бонус, рассказ об одном примечательном законопроекте:

«Дабы хоть как-то нейтрализовать неблагоприятное отношение к таким, как он сам, самородкам, не признаваемым официальной наукой, Циолковский даже предложил разработать своеобразный «кодекс чести» взаимоотношений в научной среде. Одним из его краеугольных камней, по мысли ученого, должен был стать Закон об уголовной ответственности при составлении отзывов на научные, технические, литературные и другие труды. Его проект, разработанный вместе с Чижевским, включал следующие положения:

§ 1. Так как рецензия (или отзыв) об изобретении, научном или художественном труде может иметь большое государственное значение, то ответственность за правильную оценку тех или иных трудов представляет собой также работу государственного значения и должна быть соответственно оплачена государством по определенной таблице оплаты.

§ 2. Рецензент (или эксперт), принявший на себя обязанность рецензирования того или иного труда в области изобретательства, науки, техники и искусства, должен соблюдать максимальную объективность и максимальную справедливость при оценке данного труда.

§ 3. Рецензент (или эксперт) должен иметь наиболее полную эрудицию в той области, к которой относится тот или иной труд и всестороннюю отечественную и зарубежную информацию в данной области. В этих целях рецензенту должны быть предоставлены все литературные и прочие источники.

§ 4. Рецензент (или эксперт) после ознакомления с трудом имеет право отказаться от рецензирования или составления отзыва и таким образом избежать какой-либо ответственности за возможную ошибочную оценку труда.

§ 5. Степень ответственности за правильность рецензии или отзыва об изобретениях, научных и литературных трудах должна быть увеличена до возможно высокого уровня, дабы рецензии или отзывы перестали служить для сведения личных счетов, выражения личных симпатий и антипатий и перестали быть предметом купли-продажи или наживы ловких дельцов на способностях или талантах человека.

§ 6. При составлении материала для отзыва рецензент (или эксперт) должен знать о том, что при внедрении в практику научного открытия или изобретения он получает дополнительную оплату по определенной таблице.

§ 7. Рецензент (или эксперт) отвечает за даваемые им рецензии (отзывы) перед законом, который карает лицо, давшее отзыв, не соответствующий содержанию труда, искажающий значение труда или компрометирующий его. (Денежный штраф или тюремное заключение.)

§ 8. Автору труда (изобретения) предоставляется право обжаловать полученный на его труд отзыв в срок до двух месяцев после получения отзыва в Государственную арбитражную комиссию, организованную при соответствующих научных учреждениях.

§ 9. Жалоба автора должна быть подкреплена исчерпывающими доказательствами его точки зрения, ссылками на научную литературу и другими вескими возражениями, которые автор может противопоставить данным рецензии и тем самым изобличить рецензента в заведомо умышленном искажении значения труда.

§ 10. Арбитражная комиссия назначается президиумом Академии наук в составе наиболее видных специалистов по Данному вопросу на время рассмотрения группы дел от трех До четырех раз в году, причем все члены комиссии за месяц ° заседания извещаются об этом и им рассылаются копии груда, отзыва и возражения автора, дабы каждый член комиссии мог прийти на заседание со строго продуманным решением.

§ 11. В том случае, если мнения членов арбитражной комиссии расходятся. Вопрос может быть передан в другую академию или научно-исследовательский институт для дальнейшего его изучения.

§ 12. Автор труда не имеет права выбора первой арбитражной комиссии, но автору предоставляется право до трех раз обжаловать решение первой арбитражной комиссии в другую арбитражную комиссию — второй и третий раз уже по собственному усмотрению.

§ 13. В некоторых случаях, при новизне вопроса и в случаях ему подобных, автору предоставляется право опубликовать краткие выводы из его труда и возражения на заключение рецензентов в специальном органе, издаваемом Академией наук СССР под названием:

«Спорные проблемы науки, техники, изобретательства и искусства».

§ 14. Неверные или ложные решения членов арбитражных комиссий караются тем же законом, что и неверные или ложные отзывы рецензентов (§ 5 и 7).

§ 15. Всякая статья, опубликованная в широкой или специальной прессе и направленная в сторону явной дискредитации той или иной научной, технической и т. д. идеи, высказанной автором или авторами, приравнивается к порочной рецензии, и автор или авторы таковой статьи несут ответственность перед государством за свою статью в соответствии с § 5 и 7.

§ 16. Введение в уголовный кодекс закона о рецензиях (отзывах) даст стране сотни и тысячи новых оригинальных работ во многих областях изобретательства, науки и искусства. Опыт показывает, что сотни и тысячи замечательных работ буквально гниют на корню, будучи оклеветанными ложными рецензиями, составители которых остаются безнаказанными. От автора труда обычно скрывают даже имя рецензента. Это, конечно, следует считать абсолютно недопустимым, влекущим самые отвратительные последствия.

Завершив работу над «кодексом чести», Циолковский сказал: «Если бы наш законопроект был введен в силу, государство приобрело бы сразу же тысячи новых изобретений, научных теорий и замечательных произведений искусства, которым теперь закрыт доступ к жизни из-за чувства зависти, злобы и отсутствия у многих людей элементарной порядочности. На пути моего творчества не стояли бы, как неприступные крепости, имена известных ученых, не разделяющих моих точек зрения. А если бы это было так, то мы давно имели бы реактивный двигатель помощнее, чем двигатель Годдарда. Предлагаемый нами законопроект выведет отечественную науку на широкую дорогу и даст возможность заговорить тысячам голосов, которые молчат до сих пор».

Извините, если кого обидел.

26 марта 2005

История про воровство

Что, спиздили у нас час?! Такая вот Теория Относительности. Прав был Циолковский, да.

Не буду я больше про него писать.

27 марта 2005

История про Андерсена (I)

Очень странная история у меня случилась с Андерсеном. Как-то я работал в большой газете и, несмотря на то, что у газетчиков всегда считалось дурным тоном читать свою газету, как-то прочитал в ней замечательный текст. На последней странице неведомый мне человек — я не помню его имени — разбирал одну из самых страшных сказок мира — «Оле-Лукойе».

Дело это страшное — оттого, что в моём детстве, по славной привычке советской цензуры из этой сказки страшные вещи были вырезаны, как фиолетовые пятна обморожения из советской картошки.

Там не было ни Бога, ни чёрта, но самое главное — не было Смерти.

Хрупкий детский сон бывает страшен — и есть время, когда в человеке возникает страх смерти. Он вернётся только к взрослым — первое прикосновение к смерти слабое и лёгкое, она проводит лапкой перед глазами, в темноте спальни — когда мама выключает торшер. И вовсе не надо выглядывать в окно, чтобы увидеть двух Оле-Лукое, которые как два всадника, два следователя из одной конторы, скачут во тьме.

Для этого зрелища, как известно, «Оле-Лукойе приподнял Яльмара, поднес его к окну и сказал:

— Сейчас увидишь моего брата, другого Оле-Лукойе. Люди зовут его также Смертью. Видишь, он вовсе не такой страшный, каким рисуют его на картинках! Кафтан на нём весь вышит серебром, что твой гусарский мундир; за плечами развевается черный бархатный плащ! Гляди, как он скачет!

И Яльмар увидел, как мчался во весь опор другой Оле-Лукойе и сажал к себе на лошадь и старых и малых.

Одних он сажал перед собою, других позади; но сначала всегда спрашивал:

— Какие у тебя отметки за поведение?

— Хорошие! — отвечали все.

— Покажи-ка! — говорил он.

Приходилось показать; и вот тех, у кого были отличные или хорошие отметки, он сажал впереди себя и рассказывал им чудную сказку, а тех, у кого были посредственные или плохие, — позади себя, и эти должны были слушать страшную сказку.

Они тряслись от страха, плакали и хотели спрыгнуть с лошади, да не могли — они сразу крепко прирастали к седлу.

Но ведь Смерть — чудеснейший Оле-Лукойе! — сказал Яльмар. — И я ничуть не боюсь его!

— Да и нечего бояться! — сказал Оле. — Смотри только, чтобы у тебя всегда были хорошие отметки!»

Тогда, в мире советских книжек и адаптированных переводов было тепло и хорошо, как в материнской утробе, и всадник в ночи не пугал.

А вот в той газетной статье правильный человек говорил, что невозможно представить себе тот ад, в который превратишь жизнь в погоне за хорошими отметками, что нельзя позволять никому, никому-никому брызгать тебе в глаза сладким молоком. И что очень осторожно нужно относиться к тем взрослым, что подкрадываются к тебе сзади начинают легонько дуть тебе в затылок.

Пойду, освежу себе голову коньяком.

Извините, если кого обидел

30 марта 2005

История про Андерсена (II)

Как у настоящего сказочника, у Андерсена беспорядок начинался с имени. То он был Ганс Христиан, то Ханс Кристиан.

И не поймёшь — Христиан Теодор перед тобой, или Теодор Христиан.

Из историй про детство Андерсена мне понравилась одна — он часами мог сидеть у норки крота, подкарауливая тот момент, когда крот вылезет на поверхность.

Дальше начинается в общем-то известная биография — небогатая, если не сказать бедная семья, остров Фрюн, который он покидает ради Копенгагена в четырнадцать лет непрерывный литературный труд и путешествия, смерть в зените славы. Гроб плывет по запруженным людьми улицам датской столицы.

Массовая культура устроена таким образом, что она напоминает котелок, висящий над огнём — закипит суп, польётся через край и станет тише огонь. Пройдёт время — и это повторится, если содержимого в котелке достаточно много, и если угли общественного интереса ещё не остыли.

Так случалось со многими сказочниками — чем выше их пьедестал, чем чаще они упоминаются — тем чаще массовая культура выворачивает явление наизнанку.

Точно так же, как Кэрролла снисходительно упрекали в педофилии, так и дневники Андерсена цитировали с разными намёками и ухмылками. То ли педофил, то ли гомосексуалист, то ли извращенец, почти наверняка — девственник. (Что по нынешним меркам уж точно извращение).

Перечисляют короткий список его платонических романов, — они известны. И даже давным-давно хороший русский писатель Паустовский окончательно адаптировал Андерсена к стране, где не было секса, посадил в романтическую карету и всунул в руки сусальную розу.

Теперь раскрепощённое общество с удивительным удовольствием выискивает некий изъян в кумире, будто уравновешивая популярность. Единственным типом текстов, избежавшим этого обстоятельства, остаётся, кажется, Святое Писание да фольклор. Впрочем, к Святому Писанию, уже давно подступаются.

А из Андерсена получается сразу два сказочника — добрый Ганс Христиан и строгий Ханс Кристиан, милый Оле-Лукойе и его страшный брат, недотёпа-учёный и его зловещая тень.

Что можно сказать определённо — так это то, что Андерсен был меланхоликом. И уж наверняка не считал себя детским писателем — нет, он не отказывался от сказок, но писал много, упорно. Он считал себя просто писателем — и ограничение читательского возраста было для него обидным. Да только романические (и романтические) опыты просеялись куда-то, а примерно сто семьдесят сказок остались на гвардейской полке мировой литературы.

Извините, если кого обидел.

30 марта 2005

История про Андерсена (III)

Сказки Андерсена, между тем, очень странная вещь — их легко записывают в людоедские, и с тем же успехом — в истинно христианские, советские и интернационально-детские.

Прежде всего, в них практически отсутствует happy-end. Только тут и есть ещё одна обманка — концы этих сказок вполне счастливые. И даже когда собаки, подчиняющиеся огниву, убивают потенциального тестя-короля с его государственным соседом, когда Маленький Клаус топит Большого Клауса когда деты хоронят мёртвые цветы в картонном гробике, когда бедняга Йоханнес идёт по свету с мертвецом, а потом приносит принцессе голову её возлюбленного-тролля, когда тело русалочки превращается в морскую пену, оттого что она не нужна на земле, когда горят в печке оловянный солдатик и танцовщица

— Он ещё попадёт туда! — сказала Смерть — это был крепкий старик с косой в руке и большими чёрными крыльями а спиной. И он уляжется в гроб, но не сейчас. Я лишь отмечу его и дам ему время постранствовать по белу свету и искупить свой грех добрыми делами! Потом я приду за ним в тоит час, когда он меньше всего будет ожидать меня, упрячу его в чёрный гроб, поставлю себе на голову и отнесу его вон на ту звезду, где тоже цветёт Райский сад… Лежит в цветочном горшке череп убитого, и все мертвы, как в последней сцене «Гамлета», только эльф розового куста ходит среди трупов, будто Фортинбрас.

Вот палач рубит ноги девочке, что так хотела ходить в красных башмаках — но это мало помогает делу, ноги всё равно пляшут перед её носом, пока сердце её не разорвётся. И принцесса говорит перед свадьбой жениху-тени, что сущее благодеяние избавить его двойника от той частицы жизни, какая ещё есть в нём, и «подумать хорошенько, так по-моему, даже необходимо покончить с ним поскорее и без шума». Замерзает в новогоднюю ночь девочка со спичками, мать заламывает руки и на коленях молит Творца: «Не внемли мне, когда я прошу о чём-либо, несогласном с твоею волей! Не внемли мне! Не внемли мне!». Она поникает головою, и Смерть несёт её ребёнка в неведомую страну.

«Все они пели — и малые, и большие, и доброе, только что умершее дитя, и бедный полевой цветочек, выброшенный на мостовую вместе с сором и хламом». Давайте, я не буду рассказывать, что случилось с девочкой, наступившей на хлеб?

Горе принцессы, наказанной свинопасом, кажется на этом фоне счастливицей. Да, она плачет и поёт:

Но она осталась жива, по крайней мере.

И тут народ начинает натурально воротить нос, и говорить, что так мы не договаривались — что в сказке всё должно быть прекрасненько, и тельце, и душонка и одежонка, а смерти быть не должно.

А на это я отвечаю испуганным людям:

— Помните про Православную Белочку? Помните? А?! Забыли уже про белочку? В глаза смотреть! Забыли?

Подождите ещё обижаться — это не конец пока

30 марта 2005

История про Андерсена (IV)

Поскольку все вспомнили историю про Православную Белочку, я лучше расскажу про пастырей. Л. Ю. Брауде пишет (другого источника у меня под рукой нет): «Архимандрит Сергий Зиккен одобрил книгу, за исключением историй: «Роза прекраснейшая в мире» (1852) и «Есть же разница» (1855), которые «не могут быть одобрены к напечатанию, — первая по неприличному для священных предметов наименованию и по неверности мыслей «о святом древе Крестном», вторая — по неестественности вымышленного рассказа, по неправильности в рассмотрении жизни природы, например, растений, людей и др., а также по недостатку ясности в изложении предмета». В дальнейшем сказки Андерсена, в том числе из сборника «Сказки, рассказанные детям» и особенно «Новый наряд короля», из-за своей социальной остроты неоднократно запрещались царской, а также педагогической цензурой (1893, 1907)… Успех сказок Андерсена вызвал потребность в новых изданиях. «Общество переводчиц» в 1867 г. предприняло повторное и значительно расширенное издание прежнего сборника. Однако цензор Скуратов поместил в журнале Санкт-Петербургского Цензурного комитета свой доклад по поводу нового издания сказок Андерсена, в котором отметил недопустимость напечатания таких произведений, как «Маленький Клаус и Большой Клаус», а также «Райский сад»: «Сказки покупаются обычно для детского чтения, — писал цензор. — С этой точки зрения не все сказки в сей книге могут быть дозволены, например, на стр. 75 и 77 — ловкий плут спекулирует и добывает деньги за счет мертвого тела своей бабушки. Повесть «Райский сад» — есть аллегория, основанная на библейском рассказе об изгнании Адама и Евы из земного рая» 21. После доклада цензора 11 ноября 1867 г. сказки были пересланы в Духовно-цензурный комитет с запросом, нет ли препятствий к напечатанию сказки «Райский сад», так как доводы Скуратова о плутовстве Маленького Клауса, видимо, были признаны несостоятельными. 20 ноября 1867 г. член Духовно-цензурного комитета архимандрит Фотий написал, что сказка «Райский сад» не может быть допущена к печати по следующим причинам: «1. Взгляд автора на произведение и направление ветров в этой сказке противен учению христианскому, взгляд языческий и еретический; 2. Самый рай представлен во многом не согласно с понятиями о нем христианами, — в него внесено много фантастического и отчасти магометанского».

30 марта 2005

История про Андерсена (V)

Итак, когда человек с зонтиком, добрый следователь снов, владелец маленьких смертей, волочёт маленького мальчика внутрь картины, чтобы там увидеть игрушечных принцев и клацанье щелкунчиков, чтобы его старая няня, живущая теперь в Царстве Мёртвых, спела бы ему песенку. А птички подпевали бы ей, и кивали старые ивы — то тогда вспоминаешь куда более весёлую историю англичанина, который изредка тоже писал сказки.

В самой весёлой из них «маленькие охотники на поблекших зеленых гобеленах трубили в свои украшенные кистями рога и махали крошечными ручками, чтоб она вернулась назад. "Вернись, маленькая Вирджиния! — кричали они. — Вернись!».

— Вернись, Яльмар! — шепчешь ты, став взрослым. Но страх и трепет, а так же сплошной кьеркегор-сведенборг андерсеновских сказок давно стали общим местом.

Но Андерсен ни хороший, ни плохой из-за того, что не весел. Он сам по себе — тем и ценен.

Он рассказал, а вы слушайте.

Хотите креститесь, а хотите — нет. Ваш ужас может быть религиозным, просветлённым, сладким, циничным, а может и вовсе отсутствовать. Потому что ничего зазорного в том, что какие-то народности нашей страны хоронили своих мёртвых под порогом своего дома. Мёртвые были под ногами и хранили сон живых.

Много укладов и вер, разными глазами смотрят почти два века на эти сказки.

Только всё равно у нас отношение к этим сказкам особое. Мы много чего видели, много что услышали на ночь. Мало ли что Андерсен увидел в смерти с его талантом визионера. Мало ли, как его герои относятся к Смерти — вот героям, как русскому солдату издавна помирать привычно, как давным-давно объяснил нам писатель Лесков.

Мало ли, что у Андерсена девочка жжёт спички, чтобы согреться. Наша девочка ползёт по снегу, чтобы поджечь конюшню с немецкими лошадьми. Сказки у нас разные, и у наших девочек было мало надежды на вознесение.

Да только вдумаешься в них, всмотришься в иллюстрации, что рисовал Вильхельм Педерсен, и которые так нравились самому Андерсену — и снова станет не по себе, будто в детском забытье. Не поймёшь, что такое: чёрный ли всадник скачет, бегут ли собаки, как вестники того, что звезда Полынь упала на землю, и реки текут кровью — собака с глазами, как чайные чашки, собака с глазами как мельничные колёса и собака с глазами как Круглая башня.

Извините, если кого обидел.

31 марта 2005

История про ожидание

Что, напряглись все? Ждёте, когда Кукушкинду положат на стол фальшивый приказ об увольнении, и он схватится за сердце?

А мне вот всё равно, потому что у меня температура 39, и жизнь плывёт мимо, как рыба в аквариуме. Лет семь не болел с такой температурой. Лучше я другое скажу: очень мне нравится один старик, которого мне время от времени показывают в телевизоре. Он был моряком, но что с ним случилось — мне неизвестно. Его рассказа хватает на сорок секунд — на то, как какой-то немец назвал его русской свиньёй, и он ответил хуком справа. Это очень правильный нестыдный старичок, есть в нём какое-то внутреннее достоинство — не в орденах, которыми он бренчит, а в том, как спустя шестьдесят лет он всё это рассказывает.

Так что вы готовьте пока свои смешные приказы об увольнениях, а я пока буду в потустороннем состоянии телевизор смотреть — вдруг мне ещё какого старичка покажут.

Старички — это очень важно. А то тут разные люди стали уточнять, как я себя чувствую. Это-то как раз не интересно.

31 марта 2005

История про Первое апреля

В качестве первоапрельской шутки Комкор вырубил у меня Сеть, так что никому меня нажухать не удалось.

Я надеюсь, сотрудники моего провайдера не оскорбятся, тем более, что сегодня же у них вступили в силу новые правила, а там в пункте 4.6 сказано, что недопустимо "использование Услуг Сети для распространения информации, носящей оскорбительный характер для участников сетевого сообщества (в том числе и сотрудников КОМКОР-ТВ)". Ведь если что, по п. 4.7 мне ограничат доступ в Сеть.

01 апреля 2005

История про Киргизия-soft

Есть чудесная страна посередине Азии. В ней есть изумительной красоты горы и долины гигантское солёное озеро, и живёт там трудолюбивый народ — потому что все народы трудолюбивы. И очень жаль, что этот народ вспоминают сейчас, и ещё долго будут вспоминать, имея в виду их недавний переворот, который начинался весело и разноцветно — как многие барханные революции. А кончился кровью, грабежами и погромами.

Так ложка дёгтя придаёт существенный вкус целой бочке мёда.

Так вот — только что закончился суд между писателем Геворкяном и компанией «КМ Онлайн» с одной стороны и сетевым библиотекарем Мошковым с другой стороны.

У меня есть некоторые соображения по поводу этого прецедента, но сейчас не время об этом говорить. Я защищал Мошкова публично на людях, в Сети и в людных местах. Причём я считаю правовую основу его библиотеки (по крайней мере тогда) не безупречной, и не безупречной считаю и позицию Геворкяна.

Но то, что я наблюдаю сейчас — меня вернуло в состояние обычной мизантропии. Я думал, всё оттого, что я болею, и от температуры у меня плывёт перед глазами — может, буквы не так читаются мной — нет, оказалось, всё правильно.

Так вот, в тот момент, когда католическая половина планеты в скорби ловила новости из Ватикана, когда на православной её части катился к маю Великий Пост, указывающий на смирение, люди, называющие себя друзьями Мошкова решили устроить флешмоб. Они решили придти в Живой Журнал Геворкяна и ему напакостить.

Сначала это казалось смешным — потому что надо было написать фразу «Поместите, пожалуйста, кусочек текста из Вашей книги, а то я не знаю покупать или не покупать», потом стройность была утеряна — ему начали писать «Чё, бабла захотел, урод», начали писать неумную матерную брань, постить порнографические картинки и прочие неостроумные вещи.

Так проистекает русский флэшмоб — бессмысленный и беспощадный. Так течёт река народной революции — интеллигенты-революционеры, сытые благодушные выходят на улицу и зовут всех с собой. Людей всё больше, некоторые из них уже не знают, зачем собрались. Вскоре звенит стекло витрин — и вот уже кто-то бежит с охапкой штанов под мышкой.

Причём сам Мошков тут же написал:«Господа, кто считается с моим мнением. Пощадите этого человека, не участвуйте в "кусочном" флэшмобе, по здравом размышлении — бессмысленная это затея, и не очень красивая. Не надо». Но кого это интересует — когда такое дело! Когда за так можно где-то нагадить!

В связи с этим я хотел бы сделать несколько замечаний:

Первое: Никакой поддержки lib.ru я в этой акции не вижу. Это что, у Мошкова комментарии? Это его пришли поздравить с тем, что не надо ему миллион нести на почту? Это в сообществе «залибру» комментарии?

Нет, эти люди, превратившись в стадо, пришли срать в гости к Геворкяну, что дискредитирует и реальную проблему Мошкова, и lib.ru и тех вменяемых людей, что по глупости там поучаствовали.

Это всё донельзя печально, потому что если бы Мошкову присудили бы штраф в $100.000, то я не уверен, что с большинства желающих наследить у Геворкяна в журнале (мне почему-то кажется) удалось бы собрать деньги. Толпа не сажает деревья — не умеет. Она умеет кричать "Распни его!" — причём во все века делает это абсолютно искренне. Ещё толпа умеет бить витрины и убивать.

Я как-то видел, как толпа убивает человека. Это было лет пятнадцать назад — убивали по национальному признаку, а потом толпа распадалась на людей. Они расходились по сторонам с мутными и тупыми глазами. Толпа живёт как единый организм и безнаказанна.

Второе: Точно так же, как скорость каравана судов определяется скоростью самого тихоходного судна, так и интеллект толпы определяется самым тупым её участником. Право на высказывание ещё нужно заработать — я несколько раз говорил лично с Мошковым и специально — с Геворкяном, я раздумывал над этим делом, внимательно читая Закон об авторских и смежных правах в старой и новой редакции, я советовался с людьми, мнение которых уважаю не только я. И то, я считал свои мысли недостаточно оформленными.

Вы, кто писал у Геворкяна — сделали это? Все сделали? Нормально? Подписываетесь под всем, что рядом с вами написано?

Так или иначе, все, кто участвовал там, консолидировались с матершиниками и хулиганами. И как бы вы не отмазывались — вы были в одной толпе. И те, кто это затеял — взрослые половозрелые люди. Они несут этическую ответственность за всех уродов в их рядах. Да и рядовые участники — тоже.

В моих глазах всякие революционеры несут ответственность за последствия революции — если уж ты поставил в заслугу себе пьянящую радость свободы, то неси ответственность и за террор и разруху.

Нет, есть, конечно, сетевая протоплазма, ей-то всё равно, по какому поводу и в кого кидаться говном, но среди леммингов и рядом с ними оказались вполне вменяемые люди, которые начали оправдывать это дело.

И это на меня произвело наиболее тяжёлое впечатление — с протоплазмы-то какой спрос.

Третье: Мне рассказали, что в Америке — это обычное дело. И мне сказали, что Геворкян сам виноват, мог бы и не выёбываться. Ещё мне сказали, что это совсем не погром, а мирная демонстрация, и всё это ужасно весело. Мне говорили, что Геворкян может стереть эту запись и поставить фильтры. И что lib.ru — один из столпов Рунета, и кто на него гавкнет, тот костей не соберёт. И ещё мне говорили, что поучаствовать в таком деле — всё равно, что нацепить на себя значок Solidarnosc в то время, когда она была под запретом.

Причём некоторые люди мне с улыбкой говорили, что матершинники и люди, что угрожали Геворкяну расправой — нормальное дело: «Чаушеску, вон, расстреляли бедолагу — увы, добро и справедливость не всегда в белом». Иногда они мне напоминали самых неумных участников дискуссий о изнасилованиях Красной Армией в Восточной Европе. (Эти неумные говорили: "Да они у нас такое сделали, так пусть спасибо скажут, что мы ещё не расстреляли" — то есть, уравнивали себя с гитлеровцами).

Причём всё это были люди, от которых я раньше слышал оды закону и либеральным ценностям. Всё это утверждает меня в мысли, что какой-то жуткий морок сковал головы людей, которые мне казались здравомыслящими.

Четвёртое: Так, не двинув ни одной фигуры на шахматном поле, Геворкян переиграл любителей Мошкова. На его месте, я бы сохранил бы этот файл, а то распечатал, отлакировал и повесил на стенку. Потому что это модель и опись погрома, так сказать, погром-soft.

Дело не в Геворкяне — любить его или нет личное дело каждого. Но эта акция скотинит её участников. Именно их. С нравственного компромисса "если нельзя, но очень хочется", "если он негодяй, давайте мы ему нахамим", "убивать нехорошо, но во имя демократии можно" — с нарушения этики и законов в целях исторической целесообразности начинаются самые большие исторические гнусности.

Первыми эти дела превращают их участников.

И когда пьянящий хмель массовой акции покинет тебя, когда ты очнёшься средь улиц в битом стекле — хорошо, если это окажется Киргизия-soft.

Куда страшнее, когда тебя кто-то хлопнет по плечу и скажет:

— Гляди-ка, mein liber, как весело это всё играет на солнце! Это была просто Хрустальная ночь!

Надо сказать, что многие мои собеседники упирали на то, что Геворкян — мерзок, гадок и ужасен.

Я его видел. Может, он мало похож на Венеру Милосскую, но родственникам, наверное, нравится.

Я во многом с ним не согласен, (я даже не помню, в чём был согласен), но если некому было больше сказать нижеследующее, то это скажу я.

Если — этот флэшмоб — вершина интеллекта сетевой общественности, если это — норма её жизни, то я — за Геворкяна.

Я за него.

И если больше нет волошинской традиции прятать белых от красных, а красных от белых — то надо бы дать ему мой адрес.

С Божьей помощью отобьёмся.

Для тех кто невнимательно читает — FAQ

Ссылки по теме сами найдёте

03 апреля 2005

История про FAQ

Однажды я написал заметку о том, что дурно отношусь к флэшмобу, который затеяли в Живом Журнале Геворкяна. У меня возникла мысль написать некий FAQ к моим рассуждениям о флэшмобе в журнале у Геворкяна. Потому как через сутки туда стало приходить довольно много комментариев, на которые, казалось бы, надо отвечать, но отвечать не хочется.

Во-первых, некоторые выражают со мной солидарность, на это непонятно как отвечать — кроме как клишированным «спасибо». Тем более, весь пафос моих рассуждений в ценности индивидуальности — индивидуальных рассуждений и действий, которые не отменяют таких массовых действий, как посадку деревьев, защиту Отечества и сбор денег на детские дома.

Во-вторых, там есть комментарии, указывающие на невнимательное чтение моего текста и вообще незнакомство с ситуацией. Этого много и в других журналах — типа «И Маринина — туда же, не ожидал, не ожидал…». Ну, разумеется, бокс по переписке: "хотя я ЛИЧНО при встрече рыло б ему не поленился набить, да и не скрываю я этого"… Часто очень часто на эту тему говорят люди невежественные. Они не то, не прочитали Закона об Авторских и Смежных правах, не то что не понимают, что такое права имущественные и собственно авторские и всяких других терминов, но и не удосужились посмотреть решение суда (хотя бы со слов самого Мошкова). Говорить этим людям — посмотрите вот сюда… — бессмысленно, да я и не на окладе.

В-третьих, удивительно повторяющиеся комментарии, кочующие из одного обсуждения в другое, будто написанные одними и теми же людьми. Это такое коллективное бессознательное, которое кочует из комментария в комментарий.

Когда то, что вы читаете, уже день как было доступно, предыдущую запись продолжали комментировать в том духе, что участники коллективной акции не отвечают за тех, кто участвует в ней рядом с ними, а иное — "полностью, абсолютно безосновательное утверждение". Там есть ещё восхитительное "Солидаризироваться с подлецом и сутяжником из-за интеллигентских (sic!) рефлексов — глупо". Ей Богу, человек так и написал.

Гвозди бы делать из этих людей, считающих, что вкусы дёгтя и мёда разделимы.

Оказалось правильным, что я не стал ничего комментировать вовсе.

Я постараюсь ответить сам себе и для себя только на этот третий уровень бродячих мыслей.

Утверждение: Геворкяна никто не бил и не грабил, ничего страшного не случилось. Его просто обосрали.

Ответ: Создаётся впечатление, что кому-то ужасно хочется, что бы кого-нибудь убили. Или, на худой конец, искалечили. Неконтролируемая толпа так иногда делает, и если сейчас у неё не было возможностей, то меня это радует, но не удовлетворяет до конца.

Но эти люди не заметили, что в итоге все измазались в говне. А я-то как раз говорил о том, что меня тревожит не Геворкян, а превращение его хулителей в толпу. Публичный акт дефекации — оскорбителен для всех присутствующих при нём.

(Но исходных текстов никто не читает, я понимаю)

Утверждение: Геворкян сам нарвался, он сам виноват. И получил по заслугам.

Ответ: Если самого последнего чикатиллу будут травить собаками на площади, втыкать в него гвозди и резать по кусочкам — это не говорит о справедливости общества. Это говорит о зверином норове толпы. Чикатиллу нужно судить, и если его признают виновным, вывести в расход. Я лучше пойму мстителя-одиночку, который долго готовился, напал-таки на такого чикатиллу и перерезал ему горло. А потом сдался правосудию или шагнул из окна.

А невежественную толпу я плохо понимаю.

Утверждение: Сетевая библиотека Мошкова — наше всё, это столп Рунета и Сетевой культуры, а так же образец нравственности. Мошков всегда снимал тексты по первому требованию.

Ответ: Этот аргумент единственный, который вызывает у меня раздражение. Представьте себе, что ваш автомобиль взяли без спроса и начали на нём ездить. Через какое-то время вы нашли его на другом конце города. Угонщик отдал вам его по первому требованию.

Я намеренно тут не распространяю эту аналогию. Потому автор не должен искать, где его без спросу напечатали, тем более старички не умеют пользоваться Сетью. Я думаю, что и сейчас некоторое количество текстов в библиотеке там не узаконены, хотя, как я знаю, Мошков над этим работает, и я желаю ему удачи. Дело, не только в отсутствии письменного договора (что является формальным нарушением закона), а в самой ситуации когда симпатичный Робин Гуд делится с жителями деревни, в перспективе получая не возможность легализоваться, а крики «Давай-давай, продолжай в том же духе»!

Больше всего меня удивляли в этих криках люди, которые любят точность, законность, соблюдение законов и исповедуют либеральные и демократические ценности, одной из которых (кажется) является частная собственность. Всё это должно быть темой спокойных и очень доброжелательных разговоров, потому что эта тема — важная.

Утверждение: С тем, что люди там тупо ругаются матом я не согласен. У нас была мирная демонстрация, а это всё провокаторы.

Ответ: Значит эта мирная демонстрация была не подумана и не удалась. Если вы идёте в толпе из ста человек, а десять из них начали бить стёкла — то вы шли по улице в толпе из ста человек, которая била стёкла. Если, конечно, вы не мешали хулиганам делать это.

А если вы попали в ситуацию, когда не могли мешать хулиганам, то неправильно выбрали время и место вашей прогулки.

Утверждение: Этот флэшмоб — акт гражданского мужества. Это вроде как при коммунистах — выйти на площадь и протестовать. Антигеворкянская акция пробудила интерес к проблеме, все зашевелились.

Ответ: Акция Герострата (вполне индивидуальная) тоже пробудила интерес у современников к античной архитектуре. Но мне кажется, что не стоило делать эту акцию ещё и массовой.

Утверждение: Да что, собственно, такого? Почему я должен переживать за Геворкяна больше, чем он переживает за себя?

Ответ: Есть очень известная цитата, которую часто перевирают, оттого я пользуюсь пересказом: «Когда пришли за евреями, я промолчал, когда пришли за коммунистами, я промолчал. Когда пришли за социал-демократами, я промолчал… Когда пришли за мной, говорить было уже некому». Желающие могут найти эту цитату полностью в Сети.

Ещё раз для тех, кто забыл предыдущие пункты (и уж подавно — мой исходник), и не любит читать внимательно: дело не в Геворкяне. Потому что это унылое гудение этого флэшмоба может раздаться у каждого порога.

Утверждение: Так вы за Мошкова или за Геворкяна? С кем вы — с lib.ru или с Кирилломефодием?

Ответ: Я не с Геворкяном и не с Мошковым. Я с пустынником Серапионом(начинает горячится, рвёт бумажки и скачет по комнате).

Утверждение: Всё это гнусно пахнет, полно красивых слов, и напоминает вашу собственную рекламу. Противно вас читать.

Ответ: (успокаивается). О! С пониманием отношусь к этой проблеме. Многие не знают, как улучшить такую, казалось бы, неразрешимую ситуацию, но я вам расскажу. Нужно закрыть окно браузера. Мне, правда, сообщили, что это не всегда помогает. Тогда нужно сделать следующее: залогинится в Живом Журнале.

Тогда у вас слева экрана возникнет такая синяя полоса. Там есть раздел "Ваши настройки".

Вам нужно щёлкнуть мышью на разделе "Ваши друзья". Когда вы туда зайдёте, вам нужно выбрать позицию "редактировать список друзей", найти мой никнейм "berezin" и выбрать "удалить". И эта проблема будет практически устранена. Честно-честно.

Если что-то не получится, то можно снова написать мне.

Список рекомендованной литературы:

1. Закон об авторских и смежных правах.

2. История годичной давности, со ссылками на годичной давности флэшмоб по этому поводу (Для тех, кто хочет удостоверится, что ничего в жизни не меняется), а оттого комментировать ничего я не буду.

05 апреля 2005

История про Черчилля

Вот послушайте, есть очень известная раза, которая выглядит примерно так: "Черчилль называл лучшими орудиями XX века английскую пушку, немецкий самолет «Мессершмит» и русский танк Т-34".

Не мог бы кто-нибудь мне подсказать, когда Черчилль это сказал или написал, где, и как точно выглядит это высказывание?

05 апреля 2005

История про себя. Чудесное

Слушайте, вот меня читает некоторое количество людей, которые знают меня в жизни. Я тут здесь прочитал про себя чудесное:

"Я никогда не видела Березина. Прекрасные подруги, однако, рассказывали мне, как он знакомится с девушками — с ними, то есть.

— Здравствуйте, девушка, — говорит Березин, — я известный писатель, кандидат наук, а еще я веду литературный кружок. Хотите со мной переспать?

После этого в знак своего расположения Березин начинает трогать девушек за разные места. Бывает, что Березина бьют по роже — а бывает, что и не бьют".

Как вы думаете, нужно ли спрашивать у человека, откуда это он взял, не перепутал меня с кем, хорошо ли так писать и проч.? Собственно, я это спрашиваю только у тех, кто меня видел и представляет, как я себя веду в жизни. А?

Upd.1 Там ещё написано другое — что, мой папа написал учебник про метод вторичного квантования. Не надо моего покойного папу заставлять ворочаться в могиле на Введенском кладбище. В любом случае — спасибо всем весёлым людям, с которыми мы полдня острили по этому поводу. Если кто узнает впрочем, что-нибудь про эту девушку, то сообщите мне, пожалуйста. А то нас было четверо, один раненый и впридачу юноша, почти ребёнок, а скажут, что я сам организовал тут флэшмоб — от зависти.

Upd.2. Ура! Всё-таки люди вменяемы и веселы. Потому как моя личная жизнь собрала, наконец, больше комментариев, чем мой же взгляд на эти дурацкие флэшмобы, что не может меня не радовать. За это большое человеческое спасибо автору истории. Пусть всем будет радостно, и никто не уснёт со слезами на глазах.

06 апреля 2005

История про попохватание (итоговая)

Всю ночь я размышлял о попохватании и отношениях с женщинами. Меня, дурака, конечно, предупреждали, что эта история «намеренно-абсурдна», но я, в упоении славы, почувствовал себя калифом. То я — калиф на час, мне унизительно тут же указал labas.

Правда, меня есть смягчающие обстоятельства — довольно много вменяемых людей повелись, и задумались и начали вспоминать, как я себя веду.

Разглядывая все эти истории, я сам не знал, что лучше — примазаться к славе, или просто веселиться. Я даже решил организовать литературный кружок. Единственно — я не могу согласиться с тем, что я «наглый мерзкий говнюк безо всякого права рассуждать о благородных поступках и смирении в пост». Это как в истории про английских студентов, что спросили Зощенко и Ахматову, согласны ли они с Постановлением 1946 года. Ахматова заявила, улыбаясь, что она согласна, а у Зощенко что-то щёлкнуло внутри, и он не сумел сказать, что одобряет доклад Жданова, в котором его назвали «подонком». Ну, я не Зощенко, но иногда я могу поступить схоже.

Печаль в том, что если для битвы за копилефт нужно было придумать эту историю (а ведь, как все могут догадаться, я сделал достаточно настоящих дурных поступков), так вот, если нужно было придумать эту историю — то плохи дела у копилефта с антикопирайтом.

Но я всё не к этому. Это всё преамбула была, а теперь будет амбула — оттого что я утром обнаружил у себя в Журнале другое, уже абсолютно чудесное: "Простите великодушно, но я вдруг подумал — а Вы, случаем, не писатель? А то поместили бы отрывок из своей книги, чтобы мы решили, не стоит ли её купить. Спасибо!"

Это комментарий ктому самому первому посту.

И вот, наконец, главное.

Да, вы правы. Писатель. Но сейчас я не готов поместить отрывок из своей книги, потому что мы, писатели, очень гордые.

Нас надо хорошо попросить, и попросить не один раз. Я вот ничем не хуже писателя Геворкяна (просто обидно сравнивать, честно говоря) — его-то две тыщи раз попросили, а всё мало. Поэтому те, кто ещё не определился с покупками этого сезона…

Ну сами знаете, что нужно делать.

07 апреля 2005

История про цитаты

Нет, что погубит мир, так это неточное цитирование.

Извините, если кого обидел.

08 апреля 2005

История про открытие сезона

Братья! Открыт сезон охоты на Геворкянов.

Если есть какой ещё Геворкян — бойся и таись. Топор-топор, лети как вор. пила-пила, лети как стрела.

Нескладно у геворкянов звёзды встали.

08 апреля 2005

История про писателя Венедиктова

…Но это ещё ладно — я видел писателя Венедиктова. Писатель Венедиктов был тот ещё крот. Всё в нём было основательно и вместе с тем незаметно.

Вот сидит с тобой писатель Венедиктов в баре, выпивает, закусывает, вот встанет, чтобы отойти пописать — ты переведёшь взгляд на телевизор. (Все знают, что в барах под потолком висит телевизор. Причём показывают по нему всегда одно, а музыка играет совсем другая. Например, идут в нём по подиуму манекенщицы, а звук там от состязаний «Формула-1»).

Так вот, посмотришь ты в телевизор, а там писатель Венедиктов стоит и в прямом эфире комментирует — не то Чакскую войну, не то наводнение в Перу. Бегут на заднике люди, что-то взрывается — и ясно тебе, что ждать писателя Венедиктова нечего.

Надо расплатиться за обоих, и валить подобру-поздорову.

Я, к счастью, не читал книг писателя Венедиктова, но мне рассказывали, что там записано всё о его путешествиях в пространстве и времени. Он взбирался на вершины Анд и нашёл там обломки самолёта, катастрофу которого описал ещё Экзюпери в «Ночном полёте». Он в составе комиссии ОБСЕ искал пропавшего близ развалин какого-то замка в Чехии какого-то несчастного геодезиста.

Однажды я отправился в кротовью нору — там творилось тоже самое. К писателю Венедиктову было не подступиться — начнёшь подъезжать с одной стороны, по улице имени Шереметьевской любовницы, промахнёшься, да попадёшь в Останкино — во дворец Шереметьева в Останкино. А уж автоответчик у писателя Венедиктова и вовсе был знатный — приятный женский голос там сообщал, что писатель Венедиктов не доступен, не был никогда доступен и не будет никогда.

А позвонишь ещё раз — девушка голос повысит.

А в третий — и вовсе начнёт ругаться.

Поэтому я очень обрадовался, когда увидел Венедиктова — вот он, живой. Мы обнялись и расцеловались как два брата, как пастор и коллапс.

— У меня хорошая идея, — сказал писатель Венедиктов. — Давай напишем вместе роман. Я придумал замечательный сюжет…

Тут меня кто-то хлопнул по плечу, здороваясь. Я повернулся, но когда снова посмотрел на то место, где только что стоял писатель Венедиктов, то никого там не увидел

11 апреля 2005

История про девушек в поезде

Возвращаясь домой, я ехал в купе с двумя невыносимо интеллектуальными девушками. Одна из них читала "Шутку" Кундеры, а другая — "Фантастику" Акунина. Они всё время стучали ногтями по клавишам мобильных телефонов и пропал ли торт тирамису в каком-то их любимом заведении и действительно ли в "Пропаганде" всё ещё хорош маскарпоне.

Они рассуждали о том, что надо бы поехать на какой-то показ осеннью в Париж, и о том, как чудесно сидеть в студии с камином в каком-то неизвестном мне городе.

Это были две красивые девушки, и, что главное, неглупые — и дело было, разумеется, не в показах и каминах.

Поэтому я сразу решил, что не буду заикаться о своём литературном кружке, и сидел в углу, угрюмый как кабан. Вместо того, чтобы задумать лирическую думу, я начал думать о маршале Маннергейме.

Вот об этом я и расскажу всем на зло.

Извините, если кого обидел.

18 апреля 2005

История про Маннергейма (I)

С Маннергеймом приключилась очень странная история — его имя знаяет всякий советский человек благодаря бетонным колпакам, блиндажам, траншеям и прочим конструкциям, которst никогда так не назывались. Но это ещё не всё — миф о Маннергейме состоит из нескольких событий, как из кубиков.

Отчего-то больше всех русских, Маннергейма больше всего любят питерцы. Этот парадокс один из них объяснял мне так — к нам часто ездят финны, которых мы уважаем, они уважают своего Маннергейма, вот и мы тоже…

Действительно, в двадцатом веке были характерны такие странные истории тиранов, что появлялись в годину государственной беды, железной рукой сохраняли государственность, а, зарытые в землю, становились предметом дрязг и споров. Тут речь не о больших тиранах, так сказать, тиранах первой величины, а о тиранах среднего размера, которые бегали у них под ногами, суетились и норовили сохранить суверенитет, схватив его в охапку.

Количество кубиков, как я сказал, действительно невелико. Первый — служба русскому Государю, свита, войны, что совмещалось с некоторой нелюбовью к титульной нации: "Для русских было характерно высокомерием пренебрегать такими фактами, которые по той или иной причине не входили в их схему". Это он, кстати, одёргивает Деникина.

Второй — гражданская война в Финляндии, с последовавшим белым террором, который ничем не отличался от русского красного. А Маннергейм был символом этой войны.

Третий — их зимняя, а наша незнаменитая война 1939-40 гг.

Я принялся читать сборник писем и документов, разбавленный биографическим повествованием Элеоноры Иоффе и понял, что эта книга — знатное подспорье не только к биографии Маннергейма, но и к анализу эмоции в истории. Хотя «Линии Маннергейма» не являются собственно научной книгой, но претендуют на объективность. Правда, автор часто использует риторику типа «переехала в Германию после оккупации Советами Прибалтики» (то есть нейтральное «СССР» тут замещается на эмоциональное «Советы») и проч. Маннергейм пишет о трусости казаков на русско-японской войне, и автор тут же ему поддакивает с помощью Дюма: «Не один Маннергейм был нелестного мнения о донских казаках. Путешествовавший в 1858 году по России и Кавказу Александр Дюма… писал: «…Никогда не выкупают горца, раненного пикой, to ergo ранен донским казаком. Зачем выкупать его, если он имел глупость получить рану от такого неприятеля?». Я бы заметил, правда, что именно в путешествиях по России Дюма придумал развесистую клюкву, а о разных диковинах вообще писал, путая рыбу «фугу с «баку».

Но об умеренной научности книги Иоффе я уже оговорился — главная её ценность в текстах писем и документов.

Тем более, внимательные читатели помнят, что я вообще-то ехал в поезде с гламурными девушками, и от того не был склонен винить автора в нечёткости.

Между тем, судьба Маннергейма действительно полна приключений — одно тайное путешествие в центр Азии под видом географа чего стоит. Между тем, судьба Маннергейма действительно полна приключений — одно тайное путешествие в центр Азии под видом географа чего стоит.

Но настоящая известность приходит Маннергейму в тот момент, когда под его руководством белые в Финляндии победили красных. Тут хорошо цитировать саму Иоффе: «Судьба побеждённых в этой войне ужасна. Пленным русским никогда и ни при каких условиях не давали пощады. Политические взгляды в принципе не имели значения: под горячую руку зачастую казнили и левых и правых. Очевидец записывал в своём дневнике: …если увидят русского в форме — ему конец, каждого пленного, говорящего по-русски, без колебаний расстреливают. Несколько русских офицеров, руководивших красными, ждала та же участь».

Красных финнов тоже не щадили. Женщин, захваченных с оружием в руках, расстреливали наравне с мужчинами. Более 25.000 красных погибло в период 1918–1919 годов, из них лишь около 6.000 в боях. Остальные были казнены или умерли вот голода и болезней в концлагерях (между прочим — в первых на территории Европы лагерях такого рода). Причём казнили и сгоняли в лагеря и женщин, и детей. Это получило международную огласку и сильно подпортило репутацию Финляндии. Потери белых в войне оказались сравнительно невелики: около 5.000 человек». И хотя для многих это до сих пор трагедия, дальше всё получается, как в известной песенке: "Если вы обидели кого-то зря — календарь закроет этот лист. Ведь без приключения никак нельзя. Эй, прибавь-ка хода, машинист!".

Действительно, белый террор стремительно покидает страницы книги — вот уже новая война на носу, и вот полягут многие тысячи красноармейцев на линии имени Маршала Финляндии. Есть известный миф, говорящий о том, что в войне 1941–1944 годов Финляндия только отвоёвывала отнятое у неё в 1940.

Понятно, что это не так: финская армия вполне успешно воевала в Карелии, захватив Петрозаводск. Причём вполне в согласии с финским вариантом расовой теории не-финны и не-карелы сажались в гетто. Пленных евреев и политработников финны выменивали на своих советских соплеменников, попавших в немецкий плен.

Так что не отшвырни советский солдат немцев от Сталинграда, не удержи голодный питерский рабочий винтовку в руках — далеко расползлась бы кляксой по карте Великая Финляндия.

Извините, если кого обидел.

19 апреля 2005

История про Маннергейма (II)

…Меня как-то смущает, когда говорит о рыцарстве Маннергейма. Нет, дело совсем не в том, что барон не был хорошим семьянином, и его обширный донжуанский список — самое не интересное. Но остаётся впечатление какой-то неумной жестокости и постоянной сдачи союзников. Согласно условиям выхода Финляндии из войны, финны должны были интернировать немецкую армию в Лапландии. «Здесь кроется и личная драма: рыцарственный маршал вынужден был нарушить свой кодекс чести, повернув меч против тех, кого он недавно называл «собратьями по оружию». И ничего, повернул — в этих боях, кстати, погибла 1000 финнов.

В начале первой советско-финской войны, «узнав, что министр Эркко… бросился в первые дни войны в Стокгольм, маршал заметил, что тому следовало бы пойти в лес и застрелиться». Через пять лет, чтобы всё лидеры страны, санкционировавшие войну 1941 года, будут по на-стоянию советско-английской Контрольной комиссии осуждены, то Маннергейм подпишет новый закон о виновниках войны, имеющий обратную силу.

Сам он не будет ни осуждён, ни заключён под стражу. До самоубийства дело тоже не дойдёт.

Тут есть ещё один замечательный биографический приём: Маннергейм был знатным антисемитом (что не помешало ему посетить молитву по павшим финляндским солдатам-евреям в синагоге Хельсинки). Вопрос как об этом рассказать. А рассказывается об этом так: «Маннергейм не был юдофилом. Напротив — когда-то, будучи офицером царской армии, близким к придворным кругам, он разделял предрассудки и предубеждения русского офицерства и аристократии». Это чудесный, просто изящный перевод стрелок.

Между тем, приведённые в книге частные письма показывают, что с начала своей карьеры вплоть до конца жизни этот антисемитизм был постоянным, и то и дело твердит о еврейско-большевистской опасности.

Или вот чудесная методика рассказа, когда Маннергейм пишет о положении советских пленных и о том, что он ввёл для них такие пайки «которыми пользовалась часть нашего гражданского населения, занятая на самых тяжёлых работах», Иоффе его комментирует: «Насчёт максимальных пайков в начале войны маршал, скорее всего несколько преувеличивал» — причём дальше по тексту становится понятно, что пленные просто помирали с голода.

Что из всего этого следует? А вот что — Маннергейм стал символом Финляндии. Эта страна сохранила эту независимость вблизи сурового соседа, а сейчас — и подавно. Часть благородства и дальновидности Маннергейму приписана, а часть — была на на самом деле.

Но следует ещё и то, что через несколько поколений время, зажатое между годами 1941–1945, будет иметь другой вкус и цвет. Я, слава Богу, до этого не доживу.

Но уже сейчас исчезла не только чёрно-белая картина мира, но и сама чёткость изображения. Если раньше врагов рисовали выродками, то теперь линия на их очеловечивание такова, что иногда, вслед Чернышевскому, палку для того, чтобы исправить не оставляют прямой, а выгибают в другую сторону.

Извините, если кого обидел.

19 апреля 2005

История про Маннергейма (III)

…Причём, когда я читал это в книге Элеоноры Иоффе, то во мне росло чувство смутного раздражения, и одновременно, её книга мне нравилась — это было лучшее из того, что я читал о Маршале Финляндии — я имею в виду полные биографии.

Мне нравилось, что там много текстов, введённых впервые в оборот. Но при этом как то ужасно не нравилось общее впечатление от интонации. Самое простое (и самое неинтересное) сказать, что коли человек пишет в списке среди прочих благодарностей "Неоценимой была финансовая поддержка финского фонда Е. и А. Вихури, благодаря которой этот проект смог осуществится"- так, значит, в рамках гранта автор должен был делать определённые реверансы. То есть, не хвалить Маннергейма, конечно, а отнестись с пониманием. И если"Чрезвычайно важным было доверие, оказанное мне Фондом Густава Маннергейма и родственниками маршала, разрешившими использование личных архивов маршала Финляндии", то человек, долго и много занимающийся какой-нибудь исторической персоной, должен ходить между струй.

Не придёшь ведь в какой-нибудь фонд со словами:

— Я хочу написать книгу о вашем основателе, чтобы доказать, что он — полное ничтожество и надутый гондон. И я сдержу своё слово — порукой тому мои предыдущие работы по этому вопросу.

А, может, примеряя историю на себя, биограф понемногу вживается в роль адъютанта при своём персонаже. Издевается над ним, вышучивает — но связан с ним незримой нитью. Эта нить крепнет, и герой становится тебе ближе. Ты перечисляешь его ошибки, но привешиваешь к концу каждой фразы искупительное", но…"В этом смысле мне очень нравится одно место из самого известного романа Юлиана Семёнова: "Нигде в мире, — отметил для себя Штирлиц, — полицейские не любят так командовать и делать руководящие жесты дубинкой, как у нас". Он вдруг поймал себя на том, что подумал о немцах и о Германии как о своей нации и о своей стране. "А иначе мне нельзя. Если бы я отделял себя, то наверняка уже давным-давно провалился. Парадокс, видимо: я люблю этот народ и люблю эту страну". При этом со стороны на человека моего круга вся эта история с Маннергеймом производит странное впечатление — время меняется, и, как только достаточно поколений умрут, всё будет иначе — ненависть к наполеоновским солдатам давно раритетное чувство. Допустим, я писал бы книгу о каком-нибудь олигархе — и вполне показывая красоту административного решения, старался бы сказать — обязательно сказать, но сказать легче — о его цене, людях с дыркой в голове и утёкших за кордон ресурсах. Это повествование было бы отстранённым, но в жизни никакой отстранённости нет — и мы это знаем.

У Фаулза рефлексирующий молодой человек бормочет "Возможно, Лилия де Сейтас предвосхищала законы взаимоотношений полов, какие установятся в двадцать первом веке; но чего-то не хватало, какого-то жизненно важного условия — как знать, не пригодится ли оно в двадцать втором?". Что-то ускользающее, жизненно важное для двадцатого века не впускает меня в общечеловеческий двадцать первый.

При этом это тот грех, который я чувствую остро именно потому что сам к нему привержен — в тот момент, когда говорю о прошлом и людях прошлого.

Извините, если кого обидел.

21 апреля 2005

История про неуверенную жизнь с электронными деньгами

Я вот тоже прочитал "Криптографа" Хилла. Что в этой книге хорошо, так это издательская аннотация:«2020 год. Мир нисколько не поумнел, но тщательно это скрывает. Реальных денег не существует — их заменили электронные: СофтГолд, электронная валюта, которую невозможно взломать, идеальный код. Его создал Джон Лоу, первый квадриллионер на земле, великий Криптограф. Он гениален, с этим никто не спорит. И ему есть что скрывать. Выяснить, почему он лжет, выпадает налоговому инспектору Анне Мур. Эти поиски истины дорого обходятся ей, всему человечеству и самому Джону Лоу. Порой рискованно отвечать на вопрос: "О ком ты думаешь, думая о деньгах?" Завораживающий роман современного британского поэта Тобиаса Хилла о любви, деньгах и криптографии — впервые на русском языке». Это образец хорошей аннотации — остроумной, соответствующей содержанию, и написанной по-русски. Если меня прочитает кто-то из начальников человека, написавшего это — пусть ему дадут три дня к отпуску и каких-нибудь пряников.

Единственно, с чем бы я не согласился в ней, так это со словом «завораживающий». Сдаётся мне, что этот роман просто скучный.

И вот почему: всё именно так, как говорит аннотация — идея прекрасна, не захватана ещё тысячами литераторов, как пресловутый киберпанк или грохот космических войн в пустоте. Книга-притча о деньгах, которые суть только намагниченные кусочки сплавов. Притча о деньгах недалёкого будущего, которые зиждутся только на доверии к ним, а дунь-плюнь Алиса-великан, крикни:

— Да вы всего лишь колода карт! — и развалится весь этот мир, обнулится во всех смыслах этого слова, перезагрузится и изумится. Тогда заплачут вдовы, повыгорят поля, а то и встанет гриб лиловый и кончится Земля, как спел в своё время Городницкий. Или, наоборот, возникнет какое-то новое перемешанное общество.

Но реализовано это всё уныло. Томас Хилл написал такой soft-интеллектуальный женский роман, в котором если есть незамужняя женщина старше тридцати, которую мать упрекает за отсутствие личной жизни, и если есть на пути миллионер, то вся гамма переживаний известна наперёд.

Рецепт soft-интеллектуального романа не очень сложен — несколько цитат из Т. С. Элиота (без них почему-то не обходится), да ещё монополия глаголов настоящего времени — «Она печально глядит из окна на снег. Дома у неё хорошая библиотека, и вот она листает тома с тем же количеством запятых, что и количество слов, которая она употребляет за рулём. Она курит, разглядывая косые кольца и круги, а потом спускается в кофейню с недурным бланманже, и говорит коллеге о перемене веков и путанице времён, и видит, как его взгляд тупо сосредотачивается на ноже или вилке». Это не цитата из романа, если кто не догадался. Движение героев медленно и беззвучно — как траектория рыб в аквариуме, а любовь снула и печальна.

Это мне напоминает бессмертные записные книжки Ильфа, где говориться: «Диалог в советской картине. Самое страшное — это любовь. «Летишь? Лечу. Далеко? Далеко? В Ташкент? В Ташкент». Это значит, что он давно её любит, что и она любит его, что они поженились, а может быть, у них есть даже дети. Сплошное иносказание». Но из того, что книга не понравилась рецензенту, собственно, ничего не следует. Во-первых, он может ошибаться, а, во-вторых, кому-то именно этих свойств текста не хватало. Мы живём в свободной стране, типа того. А теперь можно сказать, что именно можно извлечь из этой книги, даже если она вам не понравилась.

Это признание того, что криптография по инерции воспринимается как элемент шпионского быта, а на самом деле унылый быт современного общества. Каждый день горожанин вводит несколько паролей. Каждый день я стучу по клавишам и кнопкам, вбивая цифры и буквы — в телефоны, компьютеры и банкоматы. Есть люди, у которых количество паролей доходит до сотни.

Раскрой их — и попрыгают люди из окон, зальют ванны кровью.

А довести город до безумия можно даже ничего не расшифровывая — просто отключив канализацию.

Следующее наблюдение, которое можно сделать, это то, что криптография в литературе находится в положении чёрного ящика, колдовства, познать которое невозможно. Если Стивенсон в своём «Криптономиконе» ещё делал какие-то общеобразовательные экзерсисы, то Хилл тут, покривлявшись на первых страницах, завязал с этим делом. Нечего соперничать с поэтикой глаголов третьего лица настоящего времени.

Криптограф как специальность обрастает подразумеваемыми деталями, будто новый русский «Мерседесом», цепью и красным пиджаком.

А вот ещё подождите пару лет — так на поле криптографии придёт топтаться огромное стадо массовой культуры. Приведут и посадят перед дешифратором нового Маевича, что жадным взором посмотрит на Лидию, полная грудь которой будет волноваться, а упругие выпуклые бедра — дразнить своей близостью. И, не помня себя, Маевич остановит пружину, прижмёт Лидию к груди, и все заверте…

Мир не поумнеет никогда.

Это тоже цитата была, если кто не догадался.

Извините, если кого обидел.

21 апреля 2005

История про сны Березина № 166

Я попал на презентацию нового дома для богатых. Это один из тех домов, что строятся в Москве на плавающих грунтах и заселяются неизвестно кем. … В этот дом пригласили журналистов, чтобы показать им итальянские стоки для говна, потолки, усеянные маленькими лампочками и барные стойки из морёного дуба.

Я затесался среди журналистов — незаконно и незаслуженно. Журналистам показывают обстановку, возят в лаковых и зеркальных лифтах в надежде на рекламные статьи.

Чем-то этот дом похож на высотное жилое здание на площади Восстания и холлы в нём сплошь облицованы тёмно-красным фальшивым мрамором.

Я иду по коридору, отбившись от группы, и вижу небольшую очередь — то ли это новая партия журналистов, то ли это сотрудники строительной компании стоят за премией.

Я на ходу набираю что-то на мобильном телефоне — он не мой, с большой как карманный компьютер — но вдруг из очереди высовывается крепыш, хватает этот телефон и, сосредоточенно пыхтя, начинает выковыривать из него глазок фотокамеры.

Я начинаю с ним бороться, отгибать пальцы крепыша — он оказывается неожиданно сильным.

Про себя я думаю: вот пусти меня в приличное место — то понос, то золотуха. Всё драку устрою.

23 апреля 2005

История про сны Березина № 167

Мне снится сон про экзамен — но это особый сон про подготовку к этому экзамену. Оказывается, что всем моим однокурсникам (и мне в том числе) нужно сдать экзамен по третьей части курса теоретической механики. Все интенсивно готовятся, хотя многие уже составили себе имя в бизнесе, политике и разведении кроликов.

Один я отношусь к этому наплевательски.

И вот я стою в квартире на Ленинском проспекте в Москве — эта квартира чужая, странная — в ней очень маленькие комнаты со скрипучим нелакированным паркетом, и очень высокие потолки. Комната заставлена казёнными книжными шкафами и похожа на лабиринт.

Девушки, сидящие там, спрашивают, как происходит подготовка к экзамену — я угрюмо отмалчиваюсь. Мне рассказывают, что мой приятель уже практически всё выучил заново, несмотря на то, что руководит крупной фирмой.

— Да ну вас на хрен, — вертится у меня в голове. — Шли бы вы с этим термехом вон, а у меня кролики не кормлены.

23 апреля 2005

История про сны Березина № 168

Это был тягучий сон о мёртвых, о жизни в царстве мертвый, но именно недавних мёртвых. Это пространство между Этим Светом и Тем — в котором существуют те, кто умер недавно.

Вот я прихожу на дачный участок, вернее даже на печальный садово-огородный участок, где вместо грядок — могилы. За этими могилами-грядками и ухаживают недавние мертвецы.

Там я встречаю Ж-В и Л.

— Постой, — говорю я Л. — Но ты же не умер?

Он усмехается моей неосведомлённости. Я догадываюсь, что он умер только что, погиб в автомобильной аварии. Мёртвых отличает от живых только белый, мучнисто-белый цвет их кожи. А у некоторых цвет кожи светло-серый — и это значит, что они уже готовы к переходу.

В этом промежуточном царстве мёртвые живут некоторое время, а потом, когда приходит срок, окончательно отправляются в загробный мир.

Некоторые из них страдают от того, что их тела в реальном мире разлагаются — будто болеют. Потом я встречаю несчастную девушку. Её всё время трясёт, она не хочет покидать этот промежуточный мир и с ужасом она думает о том, что срок её неумолимо приближается. Я говорю с ней в огромном здании, больше похожем на хайтековский офисный муравейник. Мертвые снуют там туда и сюда, будто в нечитанном кафкианском романе. Такое впечатление, что все они — с белой или серой кожей — приговорены там к странному пред-чистилищу.

И непонятно, каким Орфеем меня туда занесло, но ясно, что я-то как раз жив.

23 апреля 2005

История просны Березина № 169

Чудесная запись о сне в дневнике:

«Сны: про лыжи(?)»

Что приснилось — совершенно непонятно.

24 апреля 2005

История про одежду

Иная одежда сама толкает тебя на путь порока — наденешь, скажем, тельняшку, и понеслось.

Обнаружишь сразу у себя гранёный стакан в руке, а на столе — селёдочный хвост.

А вот оденешься франтом, расчешешь волосы, нацепишь смокинг — и вдруг у тебя невесть как в руке окажется бокал шампанского — тёплого, липкого, без пузырей — зато дармового.

Вот как.

24 апреля 2005

История про Мельтюхова (I)

Начал перечитывать Мельтюхова и убедился, что подтвердилось моё старое наблюдение о полемике по советско-польскому вопросу.

Был такой старый советский анекдот, в котором директор завода звонил священнику, чтобы попросить стульчиков для собрания. Тот отказывался, и тогда директор говорил: «Не будет стульчиков для собрания — не будет пионеров для хора». Батюшка обижался: «Ах нет пионеров для хора — не будет монашек в баню», ему отвечали: «Не будет монашек в баню — так не будет комсомольцев на Пасху». «Ах так!» — горячился батюшка, — «Так не будет верующих на выборы! — А вот за это, батюшка, можно и партбилет на стол положить!».

Так вот, споры польских и русских пикейных жилетов, напоминают такую эскалацию — «Вы не помогли Варшавскому восстанию — Мы были измотаны, а вот вы увели армию Андерса на юг». «Вы убили наших в Катыни — А вы замучили наших пленных красноармейцев в двадцатом году», «А за то вы подавили и это наше восстание — и в 1831, и это — в 1867!» — «А вы с Наполеоном-то, помните? Булгарина себе заберите, уроды!».

Я, правда, придумал, кажется, последний аргумент: нужно тыкать пальцем и кричать:

— А вы Сусанина убили. Вы и убили-с!

На этом уровне противостояния все исторические события заносятся в таблицу «С вас причитается», и советско-польские отношения как раз идеальный пример этого вечного двигателя. До документов если дело и доходит, то те из них, что неприятны, отвергаются с параноидальной уверенностью в подделке.

Извините, если кого обидел.

26 апреля 2005

История про Мельтюхова (II)

Я только что сказал о национальных обвинениях, что превратились в спорт. Это — ситуация, на фоне которой в первый год нового века издали книгу Михаила Мельтюхова издавалась в первый раз — и вызвала резкое неприятие польских историков. Сейчас она стала значительно толще, документов добавилось, но и часть упрёков можно повторить.

В этой книге много нет — разные люди справедливо отмечали, что нет в книге и истории отношения Коминтерна к Польше, нет описания действий советской разведки во Второй Речи Посполитой и польской разведки в СССР, позиции польских коммунистов в 1918–1939 гг..

Она пристрастна и кривовата, эта книга Мельтюхова — единственный общедоступный текст общего плана, что есть у российского читателя сейчас под рукой.

Но даже он позволяет сделать определённые выводы частному лицу и начать формировать своё мнение.

Например, о том, что "советско-польская война" — о слишком общее название: там было несколько войн — например, хаотическая война Польши с Украинской Республикой, что закончилась перемирием 01.09.1919. Или странная история с Галицийской армией, что была, по сути, очень загадочным образованием. Итак, на протяжении нескольких лет шло несколько войн, перетекая друг в друга. Одновременно с Украиной, Польша воевала и с Красной Армией с весны 1919 (вернее, с февраля). Потом произошёл марш на Минск и стабилизация на уровне Полоцк-Проскуров до апреля 1920, поход на Киев 25.04.1920 — с его успешным взятием, потом майское контрнаступление Красной Армии, затем — июльское наступление в Белоруссии, и вот раздаётся знаменитый клич «Даёшь Варшаву!», на который ответили заклинанием «Чудо на Висле», потом контрнаступление поляков на Минск, потом перемирие, и ещё через год — Рижский мирный договор.

Начать формировать личное мнение — в этом ключ. Личное мнение — это самое сложное.

Извините, если кого обидел.

27 апреля 2005

История про Мельтюхова (III)

В связи с годовщиной окончания войны в Европе, всё чаще возникает вопрос о её начале — хронология событий следующая, и это можно извлечь из книги о советско-польских войнах несмотря на всю её пристрастность.

01.09.1939 Германия начала войну с Польшей.

03.09.1939 Согласно своим договорным обязательствам, Франция и Великобритания объявили войну Германии.

17.09.1939 в 03.15 Польскому послу вручили нота Советского правительства: «Польское государство и правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили своё действие договоры, заключённые между СССР и Польшей…» Дело в том, что поскольку польское правительство выехало за пределы страны только к вечеру, а, выехав, так и не подписало акта о государственной и военной капитуляции, то, в соответствии с III Гаагской конвенцией 1907 г. об открытии военных действий, государственный суверенитет продолжал действовать — замечает Мельтюхов.

Посол отказался принять ноту, «из-за её несовместимости с достоинством польского правительства», и её просто послали в посольство с нарочным.

Так или иначе, Красная Армия перешла границы Польши. Собственно СССР был так же верен своим союзническим обязательствам — только перед Германией.

Этот, и ещё множество прямых и косвенных фактов (130 погибших и 1800 раненных с советской стороны), говорят о том, что формально СССР вступил во Вторую мировую войну 17.09.1939 на стороне Германии.

В этот момент появляется неумный ревнитель славного прошлого. Это очень печально и уныло, потому что похоже на человека, которому сообщили, что он простудился, и он обиделся на доктора. Ревнитель славного прошлого воспринимает любую попытку анализа с ненавистью, потому что прошлое для него не цепочка событий, а икона. Очень хочется дать этому человеку воды, помахать над ним веером и, успокаивая, шептать ему в ухо: «Я тоже против Гитлера, я свой, я за наших, мы с тобой одной крови — ты и я».

Но это враньё.

Потому что мы не одной крови, и я не считаю исторические события наследством, которое, будто квартира, осталась от дедушки. Мы не одной крови, потому что неумный патриот любит не Отечество, а своё кажущееся наследство — возможность им распоряжаться и хвалиться. Он любит это до такой степени, что перестаёт крутить гайки, лечить людей и сажать деревья.

А моя задача — составить личное, незаёмное мнение. Это, кстати, удивительно безвыигрышное занятие.

То, что СССР доел Польшу в тридцать девятом, не отменяет того, что 22.06.1941 всё несколько поменялось. Отменяет ли это то, что советские солдаты и польские патриоты насмерть бились с фашизмом? Нет, не отменяет. Потому что слово «зато» не работает в этой системе описаний — в ней работает только союз «и».

Кстати, настоящим союзником Германии считалась тогда Словакия (которая фактически была подчинена немцам). Словакия предоставляла свою территорию для немецких войск и выделила на польский фронт три своих дивизии, которые участвовали в боях за Дукельский перевал.

С другой стороны, конечно, этот вопрос чисто академический — за последние десять лет нерушимость границ и суверенитета вообще перестали существовать.

Извините, если кого обидел.

27 апреля 2005

История про Мельтюхова (IV)

…Во всей этой давней истории есть и другое интересное обстоятельство — Англия и Франция, согласно пресловутым союзническим обязательствам должны были объявить войну не только Германии, но и СССР. Поскольку они были должны защищать не только западные границы Польши, но вообще границы Польши, как мне справедливо напомнили знающие люди. Это, кстати, привело к англо-французским планам бомбить Баку Если бы они были реализованы, был бы сделан шаг к совершенно экзотической альтернативной для нас истории. (Была сделана даже разведывательная аэрофотосъёмка, которую немцы, найдя снимки во французском Генштабе, успешно использовали уже для своих бомбёжек). Но тут французов разгромили, а англичанам стало и вовсе не до этого. Впрочем, вишистские французы вполне исправно дрались против англичан в колониях — положения противников и союзников стремительно менялись не только в 1944–1945.

Но, возвращаясь к советско-польским делам, надо сказать, что из них, полных ужасных и трагических подробностей, героизма граждан обоих стран и замены врагов на союзников можно извлечь важные уроки.

Они полезны не тем самым пикейным жилетам, что иногда прорываются в публицисты и политики, что трактуют любые войны в стиле знаменитой чапековской фразы: «Враг пытался злодейски обстреливать наши самолёты, мирно сбрасывавшие бомбы на его город». Этим пользы от уроков мало, потому что размышления им не нужны, они только мешают камланиям.

Сейчас к нам подкатывает на новодельных полуторках с мягкими сиденьями официальный праздник Победы. Очень важно разобраться с этим праздником внутри, лелеять в себе частную историческую память, а не звук парадных барабанов. И часто единственным долгом по отношению к павшим, который ещё можно исполнить, так это узнать их подлинную историю.

Извините, если кого обидел.

27 апреля 2005

История про Шолохова (I)

…Надо сказать, что про шолоховский "Тихий Дон" иногда думают, что в нём сначала показана привольная и раздольная казацкая жизнь, а потом трагедия её разрушения. Всё это, конечно, не так.

Там с самого начала жизнь похожа на звериную, и роман начинается цепочкой смертей. Бабушку Григория Мелихова кидают под ноги толпе — она турчанка, привезённая с войны, и вот её затаптывают насмерть. Дед бежит по улице и шашкой разделяет надвое зачинщика — и отправляется на двенадцать лет на каторгу.

Аксинью насилует в детстве отец — семья забивает его на смерть. Долго и мучительно убивает себя брошенная Наталья — режет себе горло жалом косы, а потом старается достать сердце. Ещё нет никакой войны, люди не ожесточились до крайнего предела, но вот казаки насилуют горничную-польку в каком-то местечке, куда загнала их военная служба. Насилуют долго, так, что потом выкидывают на снег, а она лежит там и скребётся в безумии, прядёт ногами.

Первая пейзажная сцена кончается тем, что Мелихов косой разрезает подвернувшегося в гнезде утёнка.

Жизнь угрюма и люди ворочаются в своих норах.

Вот там как.

29 апреля 2005

История про спам

Вместо ожидаемого письма пришёл спам. Причём на лайвжурнальский адрес. Тьфу, настроишься сказать о скорбном, и совсем с мысли собьют. Так вот, рекламируют фильм "Клубничка" на CD. "Интересный и красочный фильм, по названию фильма можно сразу понять что Клубника играет в этом фильме важную роль, она везде". В следующей строчке написано многозначительно: "Фильм состоит из частей".

Это — несомненное достоинство. Состоит из частей, да.

29 апреля 2005

История про свечи

Вернулся из церкви Иоанна Богослова. Видел рядом на улице очень странных людей с электрическими свечками.

01 мая 2005

История про Шолохова (II)

Нет, Шолохов определённо гений. Вот после похоронки на Григория, после того как все почитали письмо, Шолохов заканчивает главу так: "Незримый покойник ютился в мелиховском курене, и живые пили его васильковый трупный запах".

Извините, если кого расстроил

04 мая 2005

История про Шолохова (III)

Призраки русской классики маячат за "Тихим Доном". Они стоят за героем, будто семейка вурдалаков из рассказа Толстого, порождая ненужные смыслы.

Понятно, что Аксинья — это донская Настасья Филипповна, а Наталья — род страдающей Аглаи. А уж чередование войны и мира и вовсе очевидно.

"А было так: столкнулись на поле смерти люди, еще не успевшие наломать рук на уничтожении себе подобных, в объявшем их животном ужасе натыкались, сшибались, наносили слепые удары, уродовали себя и лошадей и разбежались, вспугнутые выстрелом, убившим человека, разъехались, нравственно искалеченные.

Это назвали подвигом"

Кто это писал? Толстой или Шолохов? Написано это, кстати, про казака Крючкова (В "Тихом Доне" придуманные персонажи мешаются со знаменитыми постоянно). История Крючкова, кстати, сама по себе примечательна Кузьма (или Козьма) Фирсович Крючков, был молодой казак-старообрядец. В начале Великой войны он с тремя казаками — Щегольковым, Иванковым и Астаховым (а это как раз фамилия мужа Аксиньи) — зарубил и заколол пикой 11 человек.

Крючков стал первым георгиевским кавалером Первой мировой войны — вообще первым раненным и первым орденоносцам везёт. Они на виду, а потом война смалывает всё в один большой ком. Крючкова рисовал Репин, даже, кажется папиросы имени героя появились.

Крючкова долго использовали, как говорится, для пропаганды, но когда он снова вернулся в войска, воевал, судя по всему, не хуже других. Когда он был ранен, у него украли все кресты и золотую георгиевскую шашку, ну а потом он, натурально, встал на сторону белых и в 1919-ом году умер от многочиленных ранений. Говорили, что он успел зарубить китайцев у пулемёта (это жизнь даёт отсыл к известному рассказу Булгакова "Китаец"). Конечно, народная молва, которая всегда врёт, но всегда врёт красиво — считает, что Крючкова, отказавшегося встать, зарубил пьяный Будённый.

Извините, если кого обидел.

04 мая 2005

История про Шолохова (IV)

Мне в связи с этим и говорят: знаешь, Владимир Сергеевич, что песню «Where Have All the Flowers Gone» написал товарищ Шолохов?

— Да идите вы к бую, — отвечаю я им. — Это старая история.

— Нет, — говорят мне, — мы знаем истинную правду, и её нужно повторять как можно чаще. Нам всё Нестеров из группы «Мегаполис» рассказал. Пит Сигер полвека назад читал Шолохова, а казачий писатель там народную песню процитировал. Ну, Сигеру она понравилась, но что-то не случилось у него вновь текст точно перевести, и он сочинил авторский перевод, пошло-поехало, Марлен Дитрих да Джоан Баэз — песню всяко разные известные люди запели, а потом и сам Нестеров с бывшей лысой певицей Макаровой спели — в русском переводе самого Нестерова.

Я остался в недоумении. Отчего же, думаю, Сигеру было так тяжело снова найти шолоховскую, то есть, народную песню. Ну, роман, понятно, толстый, но не так чтобы уж толстый-толстый-толстый. Да и современную эстраду я склонен подозревать во всех смертных грехах, включая публичное питьё крови христианских младенцев. Не говоря уж о том, что и английский вариант мне тоже нравится.

Открыл я Шолохова — у меня дома отчего-то целых три издания знаменитого романа. Нашёл. Там, между описаниями природы и быта, молитвами «от ружья» и «от сабли» есть отрывок из этой песни. Песня называется «Колода-дуда».

Вот что там написано — в шолоховском романе. Ну уж не мне судить о заимствовании. Чёрт его разберёт, где тут правда.

Есть там и ещё песенка народная. К слову — тем более, я об этом всём писал здесь года два назад, а песня эта жалостная, и её-то точно стоит повторить — авось кто споёт:

04 мая 2005

История в фотографиях

История про Шолохова (V)

Рассказ «Судьба человека» ругали многие — от Солженицына до Рассадина. Шолохову пеняли за неуместный оптимизм и украшательство действительности. Между тем, рассказ этот страшен, да и не рассказ он вовсе, а притча. Земное отражение того загадочного и странного текста, который начинается словами «Был человек в земле Уц…».

Это рассказ не о войне, как иногда думают. А герой его, человек маленький, не герой и даже не вполне солдат.

Важно, что за всю войну Андрей Соколов убивает один раз. Причём убивает без сожаления и колебаний — этот единственный раз приходится на русского человека, причём Соколов убивает его в церкви. Этот человек, попав в плен, хочет выдать взводного командира немцам, и вот Соколов убил его.

В «Судьбе человека» есть всего четыре фамилии: одна — фамилия человека под начальством которого Соколов воевал в гражданскую войну. Красный комдив Киквидзе погиб в девятнадцатом году, его не нужно было расстреливать двадцать лет спустя. Эта фамилия реального человека, воевавшего с Красновым — она привет «Тихому Дону» с другой войны. Другая фамилия — самого Соколова, вроде звенящего канцелярской цепочкой слова «имярек». Потому что иметь фамилию Соколов или Петров — всё равно, что не иметь никакой. Третья фамилия принадлежит немецкому лагерному коменданту — прочь её, вон. И четвёртая фамилия — фамилия задушенного, задавленного в церкви.

10 мая 2005

История про Шолохова (VI)

Ещё есть в тексте Рассказа "Судьба человека" знаменитый город Урюпинск, где работает Андрей Соколов.

Этот город стал символом, частью советского общественного мифа, именно про него рассказывали анекдот. Это старый анекдот, сейчас он имеет только историческую ценность, потому что рассказывает про обязательный социально-политический экзамен. А герой шолоховского рассказа, между прочим, ни разу не говорит о партии и идее как о своём ориентире — «Чтобы я, русский солдат, да стал пить за победу немецкого оружия?!». Вся партийность образца XX съезда вынесена Шолоховым в эпиграф. Но вернёмся к анекдоту. На экзамене по некоей марксистской дисциплине преподаватель спрашивал:

— Перечислите основные работы Маркса и Энгельса?

— А кто это такие?

— Да вы откуда такой (такая) взялись?

— Из Урюпинска!

Преподаватель задумчиво поднимал глаза к потолку и еле слышно произносил себе под нос:

— А, может, бросить всё и махнуть в Урюпинск?..

Но это вполне реальный райцентр Балашёвского района. Вокруг казачьи места, течёт Хопёр — город так же реален, как запчасти к комбайнам, краны и колбасы, которые там делают.

Теперь он уступил место географического анекдота Бобруйску.

10 мая 2005

История про Шолохова (VI)

Андрей Соколов жил в земле Воронеж. Юность его обыкновенна, то есть неправедна: «Парень я был тогда здоровый и сильный, как дьявол, выпить мог много, а до дому всегда добирался на своих ногах. Но случалось иной раз и так, что последний перегон шёл на первой скорости, то есть на четвереньках, однако же добирался. И опять же ни тебе упрёка, ни крика, ни скандала». Сначала Андрей Соколов работает слесарем — как и мужчины семейства Власовых, в котором мать известна более других родственников. Много говорили, что Горький выстроил «Мать» как Евангелие. Это и была попытка создать Евангелие от революции.

А вот «Судьба человека» святочный рассказ. Он опубликован 31 декабря 1955 и 1 января 1956 года. Время другое, при другой, революционной власти Новый год выполняет Рождества и Крещения зараз. Сравнения Кодекса строителей коммунизма со святыми заповедями давно стало общим местом и мало открывает простора для мысли. Герой шолоховского рассказа — человек нерелигиозный. Вот его взяли в плен, посадили с другими солдатами в пустую церковь. А по церкви ходит человек, просится до ветру. «Не могу, говорит, — осквернять святой храм! Я же верующий, я христианин! Что мне делать братцы?». «А наши, знаешь какой народ? Одни смеются, другие ругаются, третьи всякие шуточные советы ему дают. Развеселил он всех нас, а кончилась эта канитель очень даже плохо: начал он стучать в дверь и просить, чтобы его выпустили. Ну, и допросился: дал фашист очередь через дверь, во всю её ширину, длинную очередь, и богомольца этого убил, и ещё трёх человек, и одного тяжело ранил, и к утру он скончался». Автор, герой и тот рассказчик, что курил с Шолоховым на берегу речки Еланки не то, чтобы осуждают безвестного богомольца, а как-то не одобряют его.

Но «Судьба человека» — рассказ о вер и о соотнесённости человека с миром.

Это рассказ об Иове.

И это очень страшный рассказ, хотя кажется, что он с благополучным концом.

Итак, на человека сыплются несчастья. Он по очереди теряет своих близких. Однако, когда спит, боится умереть — что бы не напугать приёмного сына. Умереть собственно он не боится, умирать он привык. Убитые родные приходят к нему во сне, будто зовут.

Несчастья продолжают сыпаться на него и после войны. Человек обрастает несчастьями, как скарбом. Его странствия подневольны — Андрея Соколова волокут по земле на запад — в плен, везут туда и сюда по Германии, а потом он движется на восток. Бежав из плена, он снова движется на запад — вместе с армией. Он продолжает скитание, утрачивая всё, кроме этого неостановимого движения.

В отличие от Иова он не теряет свой скот, наоборот, чужая корова становится орудием несчастья, несёт герою новую нужду и скитания. Соколов чуть не задавил эту корову, и вот, лишённый своей шофёрской работы, и что страшнее, лишённый шофёрского документа, он отправляется в новое странствие. Соколов изгнан из урюпинской обетованной земли. Он идёт по России, взяв за руку мальчика, будто Моисей, выводящий свой народ из рабства.

Соколов знает, что смерть его ходит рядом, ноша страданий слишком тяжела, а человек истончается под их грузом. Судьба его ещё более страшна, потому что он не может рассчитывать на посмертное воздаяние. Для него загробной жизни нет, а есть лишь остаток этой. Это особый тип праведника, отягощенный тем, что он не божественен. Он не творит чудес и не верит в них. Ему жить не на небе, а только в памяти. Это человек отягощенный несчастьями, но это человек не несчастливый. Он — вне категории счастья. Его жизнь так страшна, что он не думает о выгоде.

Но святочный рассказ не остался просто рассказом, напечатанным в газете, пусть даже и самой главной газете огромной страны. Часто цитируют: «После первой я не закусываю… После второй…», хотя самое главное не в том, что русский в который раз перепил басурмана. Сюжет этот давно затаскан по литературе — ещё Левша угрюмо пьянствует с иностранцем-шкипером. Главное в этом рассказе то, что потом немецкий хлеб режут в бараке суровой ниткой на полсотни равных частей. Я верю в эту историю, даже если она рождена воображением. Она, эта история, необходима, потому что помогает верить в судьбу человечества.

Кстати, пьёт герой с немецким комендантом Мюллером не за что-нибудь, а за свою погибель — это я для тех рассказываю, кто не читает хрестоматийных текстов. Вы удостоверьтесь, уроды, что у вас в руке стакан с последней в жизни водкой, чужой и горькой, а потом цитируйте, примеряёте на себя чужую закуску.

10 мая 2005

История про Шолохова (VII)

Но Иов неистребим. Его дело не умирать, а страдать, он приходит, рассказывает свою историю и уходит куда-то.

Поэтому «Судьба человека» больше, чем просто отпечатанный текст — это притча о счастье.

Россия всегда была империей терпения. Нужно было потерпеть, и потом всё будет хорошо, и в какой-то момент ожидание личного счастья становится категорией веры. Чем-то вроде второго Пришествия — во что веришь, но не ожидаешь в ближайшем будущем.

Старые солдаты говорили: «Никогда ни на что не напрашивайся, никогда ни от чего не отпрашивайся». Их судьба была незавидна — выслужив своё, они возвращались домой — ненужные. Счастливого конца не предполагалось. В успешном романе обязателен счастливый конец, потому что финитность текста есть свойство справедливости. Всем сёстрам роздано по серьгам, антагонист наказан, герой награжден женщиной и достатком. В лавбургере — коротком любовном романе, придуманном для женщин, счастье героини гарантируется. Чем дальше литература стоит от этого стереотипа, тем больше в ней недоверия к этому счастью.

Вот Анна Каренина читает английский роман, сидя в купе: «Герой романа уже начал достигать своего английского счастия, баронетства и имения, и Анна желала вместе с ним ехать в это имение, как вдруг она почувствовала, что ему должно быть стыдно и что ей стыдно этого самого».

А человечество (и читатели), между тем, делится на две неравные части (среди многих делений человечества на части это — не самое лучшее, но и оно интересно).

Первая часть состоит из людей, верящих в мировую учётно-конторскую справедливость. Они, неплохие люди, действительно не созданы для унижений, очередей, тупой подённой работы и болезней. Однако мир почему-то жесток, и вот они либо умирают вечно злобными коммунальными старухами, либо предъявляют счёт, но не миру, а ближнему.

Другая же часть человечества относится к происходящему иначе, со отчаянным спокойствием игрока, взявшегося играть в неизвестную игру. Правила этой игры постоянно меняются — можно выиграть и, тем не менее, не получить ничего. Однако в любом случае выбор состоит не в том, играть или нет, а скорее в том, как провести партию.

Мир не таит злого умысла, но и не справедлив изначально, он жесток, но простодушен — нечего его винить.

10 мая 2005

История про юбилей

Обнаружил закладкой в книге давний пригласительный билет. Вот он:

1. Вы приглашены на «Пикник перед Рождеством», устроенный «Независимой газетой» по случаю 10-летия со дня выхода её первого номера.

2. Это — праздник. Поэтому не ставьте, пожалуйста, в неудобное положение тех, кто своей соответствующей этому случаю одеждой (смокинг, парадный мундир, национальный костюм — для джентельменов; вечернее платье, национальный костюм — для дам) будет вынужден закрывать ваш рабочий костюм от других гостей и телекамер. Кроме того, дамам на пикнике будет гораздо удобнее в туфлях, нежели в сапогах.

3. Не забудьте купальные костюмы и иные пляжные принадлежности (кроме полотенец и халатов — их Вы найдете в кабинах для переодевания).

4. Билеты, которые Вы получили, предназначены исключительно Вам. Направление вместо себя заместителей, литературных секретарей и даже близких родственников исключено. На входе будет осуществляться физиономический контроль. Все места расписаны по именам и соответствие места конкретному человеку будет проверяться в ходе всего пикника специальными контролерами.

5. Мы тщательным образом подобрали интересных и приятных лично Вам соседей справа, слева, спереди и сзади. Поверьте, это было нелегко, если учесть все политические, интеллектуальные и психологические коллизии последних 10 лет в России. Не обменивайтесь местами: все они почетны, каждое окажется наиболее выгодным в тот или иной момент происходящего. Поменявшись местами, Вы рискуете выиграть в одном соседе, но проиграть во всех остальных. Не экспериментируйте без нужды — мы все продумали за Вас.

6. Специально для охраняемых лиц: на пикник допускается разумное число телохранителей лиц, которые официально охраняются ФСО, согласно их государственному статусу. Не беспокойтесь за свою безопасность — охраной всех гостей праздника, включая Вас, занимается специальная служба телохранителей, использующая не только все необходимые спецсредства, но и соответствующих животных.

Не волнуйтесь за Ваших телохранителей: к их услугам — теплый безалкогольный бар и монитор, на который будет транслироваться весь ход пикника.

7. Нас будет 2000 человек, но лично на Вас придется 10 квадратных метров площади

8. Пикник продлится от 3-х до 4-х часов. Не волнуйтесь, что Вы устанете или проголодаетесь. Вам будет где отдохнуть (в движении, сидя, лежа, можно даже поспать). Кроме того, предусмотрено двухразовое питание.

9. Нет никакой нужды брать с собой деньги, если только Вы кому-то не должны и не опасаетесь встретиться с ним на пикнике.

10. Впрочем, если Вы захватите деньги (большие суммы), они Вам могут пригодиться, если никому не захочется Вам купить из того, что вы увидите. Мы и сами не знаем всего, что Вас ждет.

11. Не опаздывайте — Вы пропустите самое интересное, что случится в начале. Не уходите раньше окончания пикника — Вы не увидите (и не услышите, и не почувствуете) еще более интересное, что произойдет в самом конце.

Не пытайтесь, появившись в начале, улизнуть с середины пикника на работу, дабы вернуться к финалу. Апофеоз предусмотрен как раз в середине праздника

12. Устриц нет и не будет.

13. Если Вы все-таки встретите устрицу, приглядитесь внимательно: она ли это?

14. На время пикника в Гостином дворе ликвидированы свободы проведения шествий, демонстраций, организации пикетов и забастовок, формирования политических партий и предвыборных движений. Категорически запрещены, учитывая состав гостей, лоббистские мероприятия и коррупционная деятельность.

Не допускаются публичные политические дискуссии и выступления, за исключением специально отведенного для этого места, обозначенного маркировкой «Гайд пюк». Там Вас ждут, увы, журналисты других (не «НГ») изданий, готовые выслушать любые Ваши заявления. Свобода слова никем и нигде не ограничивается.

15. Весь ход пикника снимается для трансляции по ОРТ. Помните об этом: Ваши популярность и авторитет не должны пострадать щз-за излишней вольности Вашего поведения.

16. В то же время не ограничивайте себя ни в чем, что пристойно во время пикника: свободные позы, легкий флирт, умеренное опьянение, доступные Вам по возрасту физические упражнения, хоровое и индивидуальное пение, приличные (вниманию Пал Палыча) анекдоты, несложные танцы, полуазартные игры. Совершенно очевидно, что среди 2000 гостей найдется до десятка тех, у кого именно 21 декабря будет День рождения. Зто не только не освобождает именинника от посещения пикника, а как раз предполагает оное. Для сего случая предусмотрен особый уголок для интимного либо публичного (по выбору) празднования Вашего Дня рождения. Здесь же именинникам (по предъявлению свидетельства о рождении) вручат подарки.

17. Этот пункт памятки появился в результате настойчивого желания многих гостей — с учетом повода для встречи записаться в очередь на вручение подарков редакции «НГ» со сцены. Просим нас извинить, но в интересах гостей и телезрителей мы отказались от этой лично нам очень приятной церемонии. Если это не слишком Вас разочарует и Вы все-таки придете с подарком, что вообще-то правильно, то сможете вручить его главному редактору «НГ», который будет встречать гостей.

18. ходя с пикника, не забудьте, что Вы получить при выходе подарок от «Независимой газеты». Более того — требуйте этого подарка, если Вам попытаются его не дать.

19. Мы, безусловно, несколько утомили Вас перечислением всего того, что рекомендуем Вам учесть, готовясь посетить наш (и Ваш) праздник. Поверьте — это не от занудства. Ни одна из рекомендаций не случайна. Вам предстоит чрезвычайно насыщенный вечер: чтобы извлечь из него максимум радости и удовольствия, чего мы желаем, нужно сориентироваться во всех его хитросплетениях заранее, наметить то, что Вы будете делать до, во время и после пикника.

20. Учтите, что мы пока не раскрыли ни одного из секретов и сюрпризов пикника. Все сказанное выше необходимое, но не достаточное условие получения максимального удовольствия. Приготовьтесь к худшему!

21. И, наконец, не забудьте, что это праздник для Вас, но юбилей — у Независимой газеты»!

Р.S. Приносим свои извинения организаторам всех других развлекательных мероприятий городе Москве вечером 21 декабря 2000 года.

Извините, если кого обидел.

11 мая 2005

История про старую записную книжку (I)

Я приехал в совхоз "Пролетарий" в тот час. когда передавалась по радио речь Главы Советского Правительства Г. М. Маленкова.

Когда я вошёл в комнату, то мне сказали. что передавали какое-то важное сообщение и все люди в клубе. Пошёл в клуб. Просторный зал, несмотря на позднюю пору был полон. тут были рабочие и совхозники. И первое, что я чувствовал, это проникновенный и уверенный голос Маленкова. Он говорил о задачах нашего хозяйственного строительства, о международном положении Советского Союза.

Когда Маленков сказал, что борьба за мир — это генеральная линия нашей страны во внешней политике, раздались аплодисменты по радио. Аплодисменты раздались и в зале клуба. Заявлению Главы Правительства аплодировали простые труженики совхозных полей. они от всей души одобряли правильную, народную политику Советского Правительства.

Горьковская область, август 1953.

12 мая 2005

История про старую записную книжку (II)

Это было на пристани города Горького. Всё здесь говорит о величии Волги, её красоте неистощимой степенности волгарей. Хотя это народ несколько разболтанный и вульгарный.

И вот в киоске, который как правило в Горьком, открывается в 7 часов утра, собирается толпа желающих опохмелиться. Стоят грузчики, штурманы пароходов, стоят простые степенные люди. Уже вы<нрзб> свою порцию, и, не березгуя л<нрзб>той закуской покрякивает и разбредается в <нрзб>.

Но вот к киоску подходит седоватый старичок с котомкой за плечами. Он заказывает стакан водки, ахает его, ничем не закусывая, и отходит.

Но его останавливает молодой мальчуган, видать, из колхозников, но пустившийся в волгарский быт.

— Дядя, — обращается он к волгарю, — Эй, дядя!

— Что тебе?

— Дядя, где мне п… с кровью найти?

— Дурак! — отвечает волгарь. — Я старый испорченный человек, и то так бы не говорил

Раздаётся страшный хохот. Хохочут все присутствующие у ларька.

Посрамлённый парень отходит и с грустью говорит:

— А так спросить меня дураки научили.

Горьковская область, август 1953.

12 мая 2005

История про сны Березина № 171

Я очутился в своей прежней квартире на Смоленском бульваре. Я стою там посреди комнаты и говорю с Г. Она сидит передо мной с крохотным младенцем на руках — настолько крохотным, что он похож на куклу. Я стою и слушаю горячую сбивчивую речь Г. - она говорит быстро и напряжённо, в чём-то меня упрекая. Видно, что у нас раньше была любовная история — может быть, мы даже жили вместе. Но потом миновало тяжёлое и долгое время, и обоим немного жаль упущенного шанса.

Мы выходим и садимся в крохотные санки — лицом друг к другу. Санки несутся по московским улицам, а мы сидим в них на уровне земли, я — спиной к движению. Оттого я не могу понять — что их движет: лошадь, машина или что другое.

Едем быстро и я понимаю, что Г. продолжает говорить — всё так же обиженно, о том, что я виноват в том, что мы не прожили жизнь вместе. Мимо проносятся машины, и мне страшновато от этой езды. В первую очередь я боюсь, как ни странно, не за себя, а за этого чужого ребёнка — как бы он не выпал от тряски из саней.

Но вот мы подъехали к месту назначения. Там стоит кургузый иностранный автомобиль. Из него вылезает муж Г. — человек крохотного роста, отчего-то совершенно голый. Впрочем, нет — на нём лаковые галоши, которые обычно надевают на кукол. При этом он удивительно похож на человека с рекламы спортивных тренажёров — по всему его телу играют мышцы, и под кожей нет ни грамма жира (так описывают героев в любовных романах). И всё-таки он удивительно маленький — чуть выше пояса обычного человека.

Г. садится в машину, и я смотрю вслед этому уехавшему чёрному джипу.

Извините, если кого обидел.

13 мая 2005

История про сны Березина № 170

Спал в чужом загородном доме, под шум дождя и треск высоковольтной линии, что висела над дачным посёлком.

Приснилось, что поехал в город Минск, где ни разу не был. Там мне предложили участвовать во встрече с читателями. Ещё на встречу поехали писатели-фантасты, а так же их друзья.

Мне ещё нужно добраться до места встречи — и я бреду по главной площади Минска, спускаюсь в какой-то чрезвычайно запутанный подземный переход, потом, следуя лучшим традициям детективов, продираюсь через кухню какого-то ресторана (всё там же под землёй), и, наконец, оказываюсь в конференц-зале.

Там уже сидят фантасты.

Особый ужас во мне вызывает критик Б., что призывает нас «Вставить фитиль оппозиции», но не объяснял — что за оппозиция и что за фитиль. Всё ограничилось тем, что мы, сев в президиуме, стали подчинятся его дирижёрским указаниям и вести себя точь-в-точь как персонажи фильма «Отроки во Вселенной» — то есть кланяться, одновременно прижимать руки к голове и синхронно разводить руками.

Вот, думаю, вляпался.

Извините, если кого обидел.

13 мая 2005

История про сны Березина № 172

Сон, в котором я стал офицером КГБ. Это очевидное нынешнее время, что выглядывай — не выглядывай в форточку, снабжено всеми современными деталями.

Но я — офицер КГБ, а не какого-то другого ведомства. Я веду дело некоего олигарха, но самого олигарха не вижу. Приходится общаться с его женой, что разъезжает в чёрном лаковом «Мерседесе» по всему пространству этого сна. Она сама водит машину — у неё масса проблем с характером и целый выводок поклонников. Один из них как-то связан с цирком.

И вот я, наконец, встречаюсь с женой олигарха (большой двор, чем-то напоминающий двор Дома на Набережной, двор голый и пустой, лаковое чудовище приткнулось в углу).

Я убеждаю жену олигарха, что она попала между двумя жерновами — делами самого олигарха, и какими-то любовниками-либералами, что задумали использовать её для хитрой интриги.

Жучки-микрофоны хрустят под её туфлями, когда она путешествует из ванной в спальню, что то гадкое нависло над ней.

Однако тот момент, когда я говорю с ней о Главной Тайне, жена олигарха в кармане незаметно нажимает на брелок, «Мерседес» начинает вопить и подмигивать своими фарами, а с крыш сыплются акробаты и клоуны.

Это один из поклонников решил защитить жену олигарха и пригнал всю цирковую труппу, которая, жонглируя бейсбольными битами, медленно сжимает вокруг нас кольцо.

Я понимаю, что эту глупую бабу не спасти — она не главный, выживающий герой криминального сюжета, а роль второго плана, обречённая жертва.

Извините, если кого обидел.

13 мая 2005

История про ночь с субботы на воскресенье

Я полагаю, что ночь с субботы на воскресенье удалась, если утром ты выходишь в столовую и видишь там одноклассника, с которым ты проучился десять лет. Вот он лежит и в ужасе смотрит на тебя.

— Откуда ты здесь? — произносите вы хором.

Извините, если кого обидел.

15 мая 2005

История про литературоведение

Вот, как я догадываюсь, меня читает довольно много образованных людей. В том числе, воспринимаемых обществом как литературоведы. Не подскажет ли мне кто:

— Из каких частей состоит литературоведение как наука?

Собственно, когда наступает печаль, во дни мучительных раздумий об определениях, надо обратится к Большой Советской Энциклопедии — её второму изданию. Вот что там пишут: "ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ — наука о художественной литературе. Особенности, присущие литературе как специфич. форме общественного сознания, обусловливают и самостоятельность Л. в ряду других наук. Л. тесно связано с эстетикой, изучающей общие законы развития художественного творчества. В процессе историч. развития выделились постепенно как самостоятельные отрасли Л. - теория литературы, разрабатывающая вопросы художественного метода, стиля, жанра и т. д. история литературы, задача к-рой заключается в раскрытии объективных закономерностей историко-литературного процесса на основе исследования конкретных литературных памятников, как устных, так и письменных, и литературная критика, под к-рой понимают истолкование и оценку современных литературных произведений".

Извините, если кого обидел.

16 мая 2005

История про Шекли

Я вот что про Шекли скажу: Шекли похож на хипаря. Состарившегося такого хипаря, который конечно стал поопрятнее, но сохранил часть привычек. Я его видел.

Врать не буду, Шекли никогда не входил в число моих самых любимых писателей, но он написал во-первых: рассказ "Страж-птица" (а переводила его не хуй собачий, а Нора Галь). "Страж птица" — это очень хороший рассказ, определённо. Он написал "Запах мысли" и "Поднимается ветер". Если бы он вообще ничего не написал, этого было бы достаточно. Собственно, это я рассказываю тем, кто не держал растрёпанного шестнадцатого тома "Библиотеки современной фантастики", красного от стыда, за то что иностранцам не платили гонораров.

Я думаю, что мне надо дать Шекли денег. Для людей, читавших его книги в детстве, это будет символично. Можно дать немного — по цене приличной нынешней книги, скажем. Или, сколько будет возможно. Нам-то ничего, а потом можно врать детям, что на твои деньги за Шекли судно выносили — и это будет не совсем неправда.

А за это можно совершенно бесплатно потырить из сети рассказ про Страж-птицу. Он там висит, я проверял.

Извините, если кого обидел, а я в сберкассу пошёл. Стоп-стоп, уже пришёл, и вот что расскажу — упыри из Сбербанка делают перевод только при наличии счёта (сберкнижки), дерут комиссию 4 % (min 50р). А так это всё довольно быстро. Самое смешное, что до меня уже один человек приходил сегодня. Баканов, наверное, приходил — он на соседней улице живёт.

17 мая 2005

История про писателя Кагановича

Поскольку все рассуждают о том, стоящие ли люди писатели-фантасты, то я скажу, что видел их много — и разных.

…но это ещё что — я видел писателя Кагановича.

Это был знатный писатель. Однажды писатель Каганович решил вырастить у себя говорящий фикус. Я сам видел этот фикус — он рос в огромном аквариуме, оклеенном фольгой.

Писатель Каганович воткнул в говорящий фикус электрический провод и подсоединил его к компьютеру. Поэтому, как только кто-нибудь заходил на личный сайт писателя Кагановича, фикус шибало током, и он вздыхал — крепко, по-мужски, и с особенным значением. А как кто-нибудь покидал сайт писателя Кагановича, то фикус вздыхал облегчённо, по-женски, с пониманием.

Девушки, приходившие к писателю Кагановичу в дом, постоянно лезли в аквариум, норовили почесать фикус в интересных местах. Фикус злобно хлестал их ветками, но девушек это не останавливало.

Вообще говоря, растения подчинялись писателю Кагановичу — вместо мобильного телефона он говорил по телепатическому огурцу Ecballium elaterium — огурец умел играть музыку и показывал с помощью пупырышек по Брайлю сотни ещё не написанных рассказов для конкурса "Рваная Грелка".

Мне рассказывали, что свою репутацию писатель Каганович составил, написав длинный и тягучий роман про Масляного Хомяка — домашнего хомяка, что свалился в бочку с маслом и выжил, сбив его лапками до состояния твёрдого бруска. От этого Масляный хомяк охуел, и начал творить добрые дела по спасению Галактики.

За этот роман на протяжении двенадцати лет ему вручали премии «Бронзовый подгузник», как за лучший дебют в фантастике. К несчастью, я так и не собрался прочитать этот роман — даже когда было время. А тот экземпляр, что подарил мне сам Каганович. Тут же украли волоокие девушки, магическими пассами и дрожанием грудей отведя мне глаза.

Писатель Каганович вообще любил животных — пожалуй, не меньше, чем девушек — он объехал Латинскую Америку верхом на тапире, кормил бегемота кусками своего тела — как Синбад-мореход — птицу Рух, а также произвёл фурор на мебельном салоне в Корее, представив там свой одушевлённый скутер.

Я завидовал писателю Кагановичу — в основном из-за магического действия, что он оказывал на девушек. Девушки вились вокруг него роем, как бабочки вокруг фикуса.

Однажды наши комнаты оказались рядом. Я вытащил стул на балкон, разделённый надвое тонкой перегородкой. Несколько часов я курил, пуская дым в ночное небо и слушая, как хохочут и повизгивают барышни в номере писателя Кагановича.

«Одним жизнь даёт всё, а другим — ничего», — размышлял я философски.

Вдруг дверь хлопнула и за перегородкой запищал, вызывая на связь, телепатический огурец.

— Да, это я, — проник на мою половину голос писателя. — Не тревожься, со мной всё нормально. Да… Знал бы ты, как они все мне надоели. Знаешь что, если тебя кто-нибудь будет обижать, скажи моей сестре — и она всех выгонит. Да… И я тоже…

Он замолчал надолго, чтобы потом сказать:

— А как твоя нижняя веточка? Уже зажила? Да брось ты… Я скоро приеду, полью тебя по-человечески. Жизнь наладится, и всё будет хорошо. Всё равно — ты лучший… Я тебя тоже люблю. Целую в макушку.

И дверь снова хлопнула, оставив меня на балконе одного.

Извините, если кого обидел.

18 мая 2005

История про писателя Собесского

…Но это что, я видел писателя Собесского. Я давно, слушая, как он отвечает на вопросы и изволит шутить, поймал себя на мысли о том, что Собесский — идеальный почётный гость любого мероприятия. Он, как хороший современный шахматист, играл двадцать партий-блиц на двадцати досках. Он рассказывал о прошлом и говорил: «Ничего я тогда не знал о конвенциях. Я-то не знал, что это вроде как шабаш ведьм», а потом рассказывал о нынешнем — то есть о том, что он-то и есть "Чудо на Висле".

Прослушав его три раза за несколько лет, всякий понимал, что он повторяется, но — во-первых, русская речь пана Собесского со смещёнными ударениями в одних словах и другие слова, украденные из татарского, эту речь красили. А, во-вторых, анфанттеррибль — и есть идеальный писатель, чуть пьяный и не злобный. Вот застенчивая читательница спрашивала его:

— А что вы больше любите готовить?

— Всё! Я всё сготовлю. Мне слона подавай, мне мышь подавай — я всё сготовлю, да…

Но однажды писатель Собесский приехал в Россию и нарушил главное правило — не выходить из пансионата. Дело в том, что он, выпив дармовой русской водки, начал изображать дикого кота, щипать девушек за попы и припомнил хозяевам 1613 год. Поэтому за ним совсем перестали следить, и писатель Собсееский покинул безопасную зону и углубился в подмосковный лес. Тут же его поймали окрестные мужики, и прикололи осиновым колом, будто лепидоптерист — бабочку.

Потом его, конечно, почистили, вдохнули новую душу — правда весьма неказистую, взятую от одного фэна. Ну а какие у них души — почитай и вовсе нету, одни цитаты. Так он и ходит теперь — толкается в транспорте, даже в такси сесть не может: осиновый кол сильно мешается.

Мне повезло, я помню его ещё в первой жизни.

Извините, если кого обидел.

19 мая 2005

История про критиков Журавлёва и Иссыккулева. (начало)

…Но это ещё что, хоть воспоминание о Собесском расстроило многих. Мы уселись в холле у лестницы, пребывая в том перевозбужденном состоянии, которое часто бывает на Конвентах, то есть, когда одним фантастам уже нечего пить, а другие этого уже делать не могут. И вот один человек, о котором мы знали только, что он работает в «Живом Журнале», взял щепотку табаку, набил трубку, и сказал:

— Это что! Самые странные и страшные существа — это фантастические критики.

Начну рассказывать о них прямо с того, что давным-давно я был влюблен в одну прекрасную юзершу. И вот, на крыльях любви я решил покинуть один из Конвентов на день раньше — лишь для встречи с ней. Я поехал домой, от недостатка денег пробираясь автостопом. Вместе со мной поехал и критик Журавлёв, соблазнивший меня ночёвкой у своего брата — тоже критика, но по фамилии Иссыккулев. Мы нашли его родной посёлок в странном состоянии. Дело было в воскресенье — день, когда придорожные жители предаются всяческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из палёных стволов и драками с дальнобойщиками, а сейчас царила тишина.

Мы постучались в дом критика Иссыккулева.

— Входи, — сказал мне Иссыккулев, оглянувшись на брата — входи, москаль, и пусть не пугает тебя наша печаль; прости за стихотворную лучину, ты её поймешь, когда узнаешь её причину.

Он рассказал, что их отец, человек по фамилии Горчев, человек нрава беспокойного и неуступчивого, поднялся как-то с постели, снял со стены длинный турецкий кальян, и, выдыхая горький турецкий дым, и сказал:

— Я хочу поохотиться на поганого пса Алибекова (так звали местного бандита-чеченца). Ждите меня десять дней, а если я вернусь поздней, не впускайте меня в дом.

В день, когда мы приехали, был тот самый, когда кончался срок, назначенный Горчевым, и мне было нетрудно понять волнение его детей.

То была дружная и хорошая семья. Журавлёв, был, человек строгий и решительный. Брат его, Иссыкулев был вспыльчив и резок. Жила с ними так же сестра, фантастическая женщина фантастической красоты. В ней, кроме этой красоты, во всех отношениях бесспорной, поражало отдаленное сходство с моей прекрасной юзерицей. И вот, мы все сидели во дворе за столом, на котором для нас были поставлены пиво и чипсы. Девушка играла в какой-то квест; её невестка готовила ужин для детей, игравших тут же в манеже; Иссыккулев крутил чёрный ус и что-то насвистывал, Журавлёв был озабочен и все время молчал.

Вскоре я позабыл и о моих хозяевах, и о предмете их тревоги. Молчание продолжалось ещё несколько минут.

Но вот часы на бензоколонке медленно пробили восемь. Едва отзвучал первый удар, как мы увидели человеческую фигуру, появившуюся, как герои фантастического романа, прямо из леса. Это был высокий старик с белыми усами, с лицом бледным и строгим; двигался он с трудом, опираясь на палку.

— Что ж это, — крикнул старик, — никто не встречает меня?

Но пастуший пёс, но едва только завидел Горчева, начал выть.

— Что с этим псом? — спросил старик, серчая все более. — За десять дней, что меня не было, неужто я так переменился, что и собственный пес меня не узнал?

Пес, не переставая выл.

— Застрелить его! — крикнул Горчев. — Это я приказываю!

Журавлёв не пошевелился, а Иссыккулев со слезами на глазах взял отцовский автомат и выстрелил в пса.

Тем временем настала ночь, я хотел заснуть, но не мог.

Журавлёв заснул и храпел так, что стены чуть не сотрясались. В эту минуту кашлянул ребенок, и я различил голос старого Горчева, он спрашивал:

— Ты, малый, не спишь?

— Нет, дедушка, — отвечал мальчик, — мне бы с тобой поговорить.

— А, поговорить со мной? А о чем поговорить?

— Ты бы мне рассказал, как ты воевал с чеченцами!

— Я, милый, так и думал и принес тебе маленькую винтовку. Снайперскую!

— Ты, дедушка, лучше дай сейчас — ведь ты не спишь.

Мне словно послышался отрывистый глухой смех старика, а ребенок начал, кажется, вставать.

— Вставайте, вставайте! — закричал я что было мочи. Журавлёв проснулся.

— Скорей беги, — крикнул я ему, — он унес мальчика!

Мы все вышли из дому и немного погодя увидели Журавлёва, который возвращался с сыном на руках. Он нашел его на трассе. Старик же исчез.

Я не мог заснуть, а когда сон начал туманить мне голову, я вдруг словно каким-то чутьем уловил, что старик приближается. Я открыл глаза и увидел его мертвенное лицо, прижавшееся к окну…

Извините, если кого обидел.

19 мая 2005

История про критиков Журавлёва и Иссыккулева. (окончание)

…Я открыл глаза и увидел его мёртвенное лицо, прижавшееся к окну. Теперь я хотел подняться, но это оказалось невозможным. Все мое тело было словно парализовано. Пристально оглядев меня, старик удалился, и я слышал, как он обходил дом и тихо постучал в окно той другой комнаты. Ребенок в постели заворочался и застонал во сне. Несколько минут стояла тишина, потом я снова услышал стук в окно. Ребенок опять застонал и проснулся. Он встал, и было слышно, как открывается окно. Я вскочил с постели и начал стучать в стену — мгновенье спустя вся семья собралась вокруг ребенка, лежавшего без сознания. Наутро он умер.

В ночь на третьи сутки после похорон ребенка Горчев пришёл в дом и сел к столу.

— Отец, — твердым голосом произнес Журавлёв, — мы тебя ждем, чтоб ты прочел молитву!

Старик, нахмурив брови, отвернулся.

— Молитву, и тотчас же! — повторил критик Журавлёв. — Перекрестись — не то…

— Нет, нет, нет! — крикнул старик.

Критик Журавлёв вскочил и побежал в дом. Он сразу же вернулся с осиновым колом наперевес. Журавлёв схватил кол и ринулся на отца. Тот дико завыл и побежал в сторону леса с такой быстротой, которая для его возраста казалась сверхъестественной. Критик Журавлёв гнался за ним по полю, и мы скоро потеряли их из виду.

Уже зашло солнце, когда критик возвратился домой, бледный как смерть и с железной фигуркой Святого Георгия в руках.

Не взошло и солнце, а я уже набросил на плечи рюкзак, сел на попутный грузовик и продолжил путь.

Однако, это ещё не конец этой истории — проезжая по той же дороге через несколько месяцев на киевский Конвент «Портал», я узнал страшное — старик Горчев был похоронен, но успел высосать кровь у сына критика Журавлёва. Дура-мать впустила сына в дом — тут он набросился на неё и высосал всю кровь. Она же, в свою очередь, высосала кровь у меньшого мальчика, потом все вместе — у мужа, а потом у деверя.

Мучимый любопытством, я одолжил у местного продавца чупа-чупсов мотоцикл, и мне потребовалось с полчаса, чтобы доехать до деревни. То ли поддавшись чувствительным воспоминаниям, то ли движимый своей молодой смелостью, но я решил переночевать в доме критиков Журавлёва и Иссыккулева.

И вот, я соскочил с мотоцикла и постучал в знакомые ворота — никто не отзывался. Пришлось просто толкнуть створки и войти во двор. Оставив мотоцикл под навесом, я направился прямо в дом. Но уже войдя, боковым зрением, я увидел на заднем дворе всю компанию — страшного Горчева, который опирался на окровавленный кол, дальше вырисовывалось бескровное лицо критика Журавлёва, за ним был черноусый Иссыккулев. Все они, казалось, следили за каждым моим движением. Они, верно, ждали, что я лягу в проклятом доме спать…

"Пора убираться, — подумал я, — и чем быстрей, тем лучше". Мотоцикл мой ещё не остыл и завёлся мгновенно — однако вампиры не сразу встревожились. Я посмотрел, открыты ли ворота, вскочил в седло и дал газу.

Кажется, мое внезапное бегство сперва обескуражило их, так как некоторое время я не различал в ночи других звуков, кроме мерного рокота мотоцикла. Я уже почти поздравлял себя с удачей, как вдруг услышал позади шум — стал слышен быстрый топот ног, как если бы ко мне приближался бегом отряд десантников из американского фильма.

Вскоре меня коснулось холодное дыхание, и та самая фантастическая женщина прыгнула на седло сзади меня.

— Сердце мое, милый мой! — говорила она. — Вижу одного тебя, одного тебя хочу — прости мне, милый, прости!

Обняв, она пыталась опрокинуть меня назад и укусить за горло. Завязалась страшная и долгая борьба, но мне удалось, схватив одной рукой за пояс, другою — за дреды, бросить её на землю.

Тысячи безумных и ужасных образов, кривляющихся личин преследовали меня. Критики Журавлёв и Иссыккулев неслись по краям дороги и пытались перерезать мне путь. Действуя колом, как пращой, старый Горчев начал кидаться в меня своими внуками и прочим мусором.

Я уклонился от этой дряни, но один гаденыш вцепился — не хуже настоящего бульдога — в глушитель, и я с трудом оторвал его цепкие пальцы от раскалённого металла. Другого ребёнка мне таким же образом кинули вслед, но он упал прямо под колесо и был раздавлен.

Не помню, что произошло ещё, но когда я пришел в себя, было уже вполне светло, я лежал на дороге, а рядом валялся разбитый мотоцикл.

Как бы то ни было, я и сейчас содрогаюсь при мысли, что если бы я продолжал ездить на украинские Конвенты, то верно, в третий раз не миновал бы эту деревню…

Мы выслушали эту историю с трепетом, и окружили рассказчика, медленно сжимая кольцо. Что-то упало и покатилось по коридору, откуда вышли критики Журавлёв и Иссыккулев и встали в наш круг.

Извините, если кого обидел.

19 мая 2005

История про писателя Коровина

… Но это ещё что — я видел писателя Макса Коровина.

Макс Коровин был предводителем донецких, и приезжал на Конвенты со своей свитой. Это были люди в кожаных пиджаках по особой донецкой моде — рукава у этих пиджаков были специально короткие, и показывали на одном запястье часы «Роллекс» на золотом браслете, а на другом — серебряную пластинку неизвестного предназначения на такой же цепочке.

Давным-давно Макс Коровин вёл бизнес в Германии. Про него рассказывали, что он как-то плясал на дискотеке в чёрной майке, на которой было написано что-то типа: «Kümmeltürken! Sie haben drei problemen. Das wissen alle Frösche im Teich».

К нему, пританцовывая, подошёл турок и спросил, чё это писатель Коровин знает о разных проблемах.

— Это ваша первая проблема, — отвечал Коровин. — Вас вот никто не трогает, а вы начинаете беспокоиться.

Турок начал нервничать, и сказал, что на выходе с ним разберутся.

— Вот это ваша вторая проблема, — невозмутимо сказал Коровин. — Вы, не понимая ваших проблем, норовите с ними разобраться.

Когда он вышел с дискотеки, то увидел трёх турок, которые тут же достали кривые турецкие ятаганы и приблизились к нему.

— А вот это — ваша третья проблема. Вечно вы, турки, приходите на перестрелку с ножами.

Вот какой был человек, этот Макс Коровин.

Наверное, всё это было написано в его книгах, но меня постоянно губила лень и нелюбовь к чтению.

И вот я сидел с ним и его товарищами за одним столом и говорил о Померанцевой революции, девушке с рулём на голове и прочих удивительных событиях. Приглашённые девушки, раскинув ноги по всей комнате, пили кофе из крохотных чашечек, оттопырив мизинцы.

В этот момент в комнату ввалился вдребезги пьяный писатель Пронин и с порога заорал:

— Ну что, пидорасы, зачем собрались?!

И тут же, споткнувшись о ковёр, растянулся на полу.

Крепкие ребята в кожаных пиджаках мгновенно сунули руки внутрь своих пиджаков, девушки, бросив чашки, закрылись крохотными кофейными блюдечками, а я, имея богатый жизненный опыт, просто упал на пол — как жаба.

Писатель Коровин поднял руку, и всё замерло. Даже кофейная куща испуганно висела в воздухе.

— Так вот, — сказал он спокойно. — Что у нас хорошо, так это то, что зелень можно поменять на каждом углу. А тут — нет.

Никакого писателя Пронина на ковре, впрочем, уже не было.

Извините, если кого обидел.

20 мая 2005

История про критика Питерского

…Но это что — я видел критика Василия Питерского. Критик Питерский был очень даже себе критик — потому что он написал предисловия к тысяче книг, и в каждой газете наличествовала его правильная рецензия на какую-нибудь бессмысленную и никчемную книжку.

С зычным криком:

— Я Питерский! — распахивал он ногой двери в редакции разных журналов. Да выглядел он очень импозантно — ходил по улицам в своей полковничьей шинели со споротыми погонами, похожий на вернувшегося на Родину белогвардейца, что вдруг решил основать Дворянское собрание.

Я с ним познакомился давным-давно — в одном губернском городе сопредельной страны, когда пошёл в музей сексуальных культур. В этом городе я как-то шёл спокойно улице, и внезапно увидел вывеску: «Музей Сексуальных Культур». Это меня очень обрадовало, даже возбудило — я пробежал во двор, пробрался между гаражами, обогнул лужу, наконец, поднялся на крыльцо, подёргал ручку.

Было заперто — печально и уныло, как в душе старика на последнем свидании.

Тем же вечером я, разговаривая с местными жителями, вспомнил про этот музее.

— Сходи, — сказали они, — ещё раз сходи. Мы тоже несколько раз ходили — повезло с третьего. Там с расписанием сложнее, чем с менструальным циклом.

На следующий раз я взял с собой критика Питерского с его девушкой — и удача улыбнулась.

Мы принялись смотреть фотографии трахающихся лис, которые были сцеплены как тяни-толкай и затравленно смотрели в объектив. Черепах на этих фотографиях вытягивал голову и кусал свою товарку за вываленную бессильно шею. Пингвины были как всегда комичны, змеи сворачивались в абстрактный клубок проволоки. Неизвестно кто, розовый и пупырчатый, жил под водой и, видать, тоже спаривался.

Возможно, он просто занимался онанизмом.

Рядом стояла скульптура ракетчицы — эта девушка обнимала аэродинамический предмет с неё ростом, к которому больше подходило название «девичья мечта».

Японцы выдрючивались, китайцы выкобенивались, Запад выделывался. Славяне до поры хранили гордое молчание, но потом я обнаружил в отдельном зале незалежный магический амулет — настоящий украинский трёхчлен. Был он не очень велик, но зато внушителен — настоящий трёхглавый хрен, найденный на раскопках где-то на Днепре. Я сравнил его с государственным гербом на гривне и побрёл дальше — мимо техногенных существ Хаджиме Сароямы и плейбойских чулок Оливии де Бернардье. Постепенно грусть овладела мной — что я там не видел — как украинский волк парит бабушку? Как внучка спрашивает старуху: «От чего у тебя бабушка, такие большие глаза»? Что, не видел я акварельной порнографии девятнадцатого века — в кружевах и комканных нижних юбках?

И всё оттого, что румяный критик Василий Питерский, насмотревшись картинок, схватил свою барышню за руку и бежал. Сшибая статуэтки и роняя картины, они вдвоём растворились в темноте. Эта парочка нашла правильное решение, которое звенело обручальными кольцами. В этом решении было братство народов, и межнациональная вражда выкидывала белый флаг, похожий на фату.

А мне грозила судьба подводного жителя.

Нечего мне было делать в этом музее, тем более — больше всего пугала меня висевшая надо всеми этими экспонатами надувная резиновая баба — с раскрытым от ужаса ртом.

Извините, если кого обидел.

22 мая 2005

История про писателя Точило

…Но это ещё что — я видел писателя Точило.

Впрочем, никакого писателя Точило сначала не было. Был милиционер Точило, что служил в далёком городе Нынесибирске среди сосен и елей приучая бестолковую научную общественность не бросать окурки мимо урны и переходить дорогу согласно правил.

Мирный атом летал над ним, жужжа, а, возвращаясь с дежурства зимой, он часто видел на снегу многоэтажные математические формулы, что писали мочой молодые аспиранты.

Непростой это был город, да.

Однажды Точилу вызвали в атомный институт, куда проник упырь-злоумышленник. Испуганные академики жались к стенам, пока милиционер Точило бегал за упырём по коридорам и лестницам. Наконец упырь вбежал в ядерный реактор и захлопнул за собой дверцу. Тогда милиционер Точило, а это был очень храбрый милиционер, зарядил свой табельный пистолет пулями, специально покрашенными стойкой краской-серебрянкой. Он надел на нос бельевую прищепку, чтобы радиация не проникла в организм, и полез вслед за упырём.

Когда дверца снова распахнулась, академики узнали милиционера Точилу только по прищепке на носу. Лицо храброго милиционера Точилы стало одухотворённым, глаза сияли поэтическим огнём, в левой руке он держал откушенную голову упыря, а из правой капал на казённое обмундирование расплавленный пистолет. С тех пор он заговорил на всех языках мира, включая феню и язык непечатных смайликов.

Однако за утрату табельного оружия храброго милиционера Точилу выгнали из милиции. Долгое время он мыкался без работы — пока им не заинтересовались пираты-кооператоры. Помогла та самая прищепка — бывшего милиционера наняли переводить иностранные фильмы. Постепенно пришла всесоюзная известность, хотя вместе с ней — ненависть толкиенистов. Толкиенисты дали бывшему милиционеру Точиле обидное прозвище, которое, впрочем, я забыл.

Свою милицейскую жизнь, тайны города Нынесибирска и пиратов-кооператоров Точило описал в десятках книжек, что лежат у каждой станции метро, и мне приходится пожалеть, что я не прочитал ни одной. Наверное, в этом случае рассказ мой был бы более связен.

Все эти книги Точило, ставший теперь писателем, самостоятельно перевёл на иностранные языки, и через это заработал кучу денег. Затем он выгодно прикупил маленькую телекомпанию и встречался с другими писателями просто так — из любопытства.

Ведь всем известно. Что писатели встречаются друг с другом исключительно для того, чтобы похвастаться гонорарами и ещё раз проверить — кто кого перепьёт.

Но писателю Точиле всё это было уже не нужно. Не таков теперь был писатель Точило.

Теперь он просто сидел в баре и глядел по сторонам, задумчиво теребя прищепку на носу. Спрашивать его о гонорарах было бессмысленно, состязаться с бывшим милиционером в выпивке — тоже.

И я разглядывал искривившуюся фигуру писателя Точилы сквозь коньячный бокал и думал свою думу. Я думал о том, что не выгони будущего писателя Точилу глупое милицейское начальство со службы, его читатели не узнали бы его книг. Но, с другой стороны, он перевёл бы всех упырей на земле — я уверен. Безо всякого пистолета перевёл бы — так, голыми руками.

Извините, если кого обидел.

28 мая 2005

История про взятие одной рощи

Я как-то рассказывал, что в настоящем путешествии должна быть одна книга. Больше одной книги не помещается внутрь путешествия — вне зависимости от его продолжительности, даже если это путешествие на чужую дачу.

Потому я сначала смотрел в окно, а потом читал прозу поэта Слуцкого. В окне была видна вереница платформ, что стояли на соседних путях. Платформы были рыжи и ржавы, сквозь доски настилов проросла высокая трава и тонкие деревца.

Поэт Слуцкий был похож на эти платформы — в нём была красота отчаяние и вкус беды. Он был резок и прям. Может быть, он был несправедлив в выводах, но он был искренен. Может быть, он был неточен в обобщениях, но он был твёрд в нравственных выводах.

Он был настоящим коммунистом, которых Советская власть перестала производить после 1945 года.

Слуцкий пишет о заграничном походе Красной Армии так же, как Виктор Шкловский писал о Гражданской войне в России.

Он пишет своё сентиментальное путешествие, полное ярости и страсти, хотя не позволяет себе визжать и кусать воздух, как это делают многие спустя шестьдесят лет.

Слуцкий писал о том, как возникает трагедия. Вот приходит человек в парикмахерскую и спрашивает о своей родне, остававшейся в городе. В этот момент мешок с горем появляется на сцене. Человек задаёт вопрос о своей еврейской семье, и случайные свидетели в течении долгой секунды слышат, как развязываются верёвки, как раскрывается горловина мешка с несчастьем.

Потом Слуцкий перечисляет, как убивают пленных немцев — бездумно и равнодушно. Как немцев убивают из любопытства. А потом заканчивает главу такими словами: «Кто из нас, переживших первую военную зиму, забудет синенький умывальник в детском лагере, где на медных крючках немцы оставили аккуратные петельки, — здесь они вешали пионеров, первых учеников подмосковных школ. Нет, наш гнев и наша жестокость не нуждаются в оправдании. Не время говорить о праве и правде. Немцы первые ушли по ту сторону добра и зла. Да воздастся им за это сторицей»!

У Слуцкого есть в военной прозе небольшая история о героизме. Это рассказ о том, как брали рощу «Ягодицы». Я долго колебался, считать ли это название эвфемизмом, а потом понял, что это не важно. Я понял, что это неинтересный вопрос, хотя остальные имена и названия определённо и подлинно существовали.

Так вот эта история: «На Западном фронте была деревня Петушки — 62 двора, одна церковь, два магазина. За эту деревню легло 30 тысяч наших солдат — цифра почти бородинская по своему значению. С юга Петушки прикрывались тремя лесочками: рощей «Круглая», рощей «Плоская» и рощей «Ягодицы». В роще «Ягодицы» и разыгрался главный бой. Однажды утром командарм пятой, отчаянный цыган Федюнинский, прочитал очередную оперсводку, выругался и приказал комдиву: «Через два часа доложить о взятии рощи “Ягодицы”».

Комдив переадресовал приказ в полк. Пока шифровальщик корпел над телеграммой, срок сократился до 60 минут. Командир полка, помедлив чуток, позвонил комбату. Это был унылый и меланхолический человек. Вверенный ему личный состав на протяжении последних двух недель не поднимался выше цифры 70, из коих пятнадцать процентов составляли писаря из строевой части, учитывавшие персональные потери. Роты уже были слиты воедино, и комбат командовал сам-четверт — поваром, ординарцем, и одним из — старшим сержантом.

Все они сидели на опушке рощи «Плоская», терли сухие листья на сигаретки и изредка постреливали в «Ягодицы». Комбат долго муслил карандаш, расписывался в прочтении. Потом проговорил задумчиво: «Через 30 минут доложить о взятии рощи “Ягодицы”». Его войско спало, утомленное неясностью положения. Растревоженные командирским каблуком, солдаты встали, потянулись, почухали тремя пятернями три затылка и приступили к выполнению приказа.

Сначала старший сержант дал артподготовку — пять выстрелов из противотанкового ружья. Вороны с криком сорвались с обкусанных осколками деревьев.

Противник молчал.

Потом, набрав в легкие воздуху, войско одним махом форсировало двести шагов, отделявших «Ягодицы» от «Плоской». На опушке с шумом выпустило воздух и прижалось к траве.

Противник молчал.

Тогда, осмелев, повар вскричал «Ура!» и побежал по роще. Немцев нигде не было. Еще два дня тому назад они ушли в деревню, утащив с собой раненых и убитых. Так была взята роща «Ягодицы».

Всех трех солдат представили к званию Героя Советского Союза».

Но это не конец истории — на той же строчке есть ещё одно предложение, и им Слуцкий будто огромным гвоздём, прибивает этот рассказ к столбу на площади. Чтобы бумага висела как объявление. Вот это короткое предложение: «И не нашлось человека, который бросил бы камень в их окровавленный огород».

Извините, если кого обидел.

30 мая 2005

История про Констанцу

Слуцкий, когда пишет о Красной Армии в Европе, абсолютно безжалостен к советскому плакатному мифу. Он может себе это позволить, у него есть опыт. Он это всё видел — и безостановочную фронтовую мясорубку, и радостное безумие победы, и сумасшедшую перепродажу бесхозных вещей, или вещей со слабыми хозяевами. Он рассказывал про то, как русский солдат насиловал без разбора, а потом кормил детей своих врагов. Он занимался беспощадным анализом мифов — еврей на войне, женщина на войне, что такое Европа для нас, что мы в Европе, и как меняет война человека.

А война безусловно является отрицательным опытом для человека, она скотинит его и развращает.

Слуцкий стоял посреди занятой его армией Европы. Скоро он снимет майорские погоны и на долгих десять лет канет в небытиё. Десять лет никакого поэта Слуцкого не будет, а пока Австрия, Венгрия, Болгария, Румыния, Югославия были перед ним, их звуки и запахи он улавливал и описывал.

И всегда возвращался к людям. В честном описании людей у него есть и особая причина, кроме опыта — на нём партийная ответственность образца сорок третьего года. Поэтому я верю коммунисту Слуцкому, когда он пишет о позорных для его и моей Родины делах. А исторического спекулянта я и слушать не буду.

Вот что Слуцкий рассказывает: «В Констанце, в жаркий летний день, когда все население спасается от зноя в приморских трактирах, произошел любопытный случай. Капитан Красной Армии, напив и наев в кабачке на крупную сумму, пошел, не заплатив, к выходу. Трактирщик бросился ему наперерез. Капитан сообщил, что он победитель и платить не будет. Резонер-трактирщик отметил, что он уже выплатил государству свою долю лей как гражданин побежденной страны и вовсе не хочет платить вторично. Внезапно в эти экономические трения, происходившие при гробовом молчании трех сотен цивильных румын, вмешался английский офицер. Он спросил у хозяина, сколько должен господин капитан, — пятнадцать тысяч лей. Деньги были немедленно уплачены, после чего англичанин отправился к своему столику, провожаемый настоящей овацией. Капитан, варёный, пошел к выходу. Вслед ему свистел и улюлюкал весь зал. Этот случай получил широчайшую огласку, стал хрестоматийным анекдотом послевоенной Румынии.

…Все опросы, проводившиеся мною в Румынии, Венгрии, Австрии, обычно давали следующие результаты: двадцать процентов населения предпочитало русскую оккупацию союзнической. Не более того. Самые оптимистические обкомовцы называли двадцать пять процентов. Мародерства понижали эту цифру, а увеличение хлебного пайка повышало её. Характерно, что она почти точно совпадала с количеством голосов, которые местные коммунисты предполагали собрать на выборах».

Надо только обязательно сказать, что это пишется в 1946 году.

Так вот, записки Слуцкого на самом деле оптимистичны. Они учат мужеству признать стыдное, не отменяя героического. А это та трудная совместность, которая сломала многих.

В конечном итоге жизнь начала выкручивать и его.

Он надорвался, пытаясь заставить себя поднять руку, когда поднимать руку не стоило.

Есть невнятная история про одного популярного моложавого литератора, что в людном месте поймал старого Слуцкого, вспомнив о том, что должен ему денег.

— Вот вам ваши тридцать серебреников! — крикнул моложавый и кинул деньги.

Это был намёк на ту самую партийность, дело Пастернака и прочее прошлое. Одновременно это стало доказательством бессилия молодости.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2005

История про Твардовского

У Твардовского как у человека с большим чутьём на несправедливость (правда, не всегда приводяшим к действию) тоже есть глава в дневнике сорок пятого года, просвящённая побеждённым.

"15. III Р.Т. Бишдорф, в день отъезда

Еще одна квартира остается позади. Всего, что успел, написал главку да ответил на письма.

Немки. Что-то тягостное и неприятное в их молчаливой работе, в безнадежности непонимания того, что происходит. Если бы они знали хоть то, что их мужья и родственники вот так же были у нас, в России, так же давали стирать белье нашим женщинам (да не так же, а гораздо грубее, с гораздо большим сознанием права победителей), если бы хоть это они понимали, но, похоже, что они ничего не понимают, кроме того, что они несчастные, согнанные со своих мест бесправные люди, которым мыть полы, стирать и пр. при любой армии, при любых порядках.

Для меня война, как мировое бедствие, страшнее всего, пожалуй, своей этой стороной: личным, внутренним неучастием в ней миллионов людей, подчиняющихся одному богу — машине государственного подчинения. Дрожа перед ней за свою шкуру, за свою маленькую жизнь, маленький человечек (немец ли, не немец — какая разница) идет на призывной пункт, едет на фронт и т. д. И если б хоть легко было сдаться в плен, плюнув на фюрера и прочее…

Можно, конечно, страдать от того, что происходит множество безобразий, ненужной и даже вредной жестокости (теперь только вполне понятно, как вели себя немцы у нас, когда мы видим, как мы себя ведем, хотя мы не немцы). Можно быть справедливо возмущенным тем, например, что на днях здесь отселяли несколько семей от железной дороги, дав им на это три часа сроку и разрешив "завтра" приехать с саночками за вещами, а в течение ночи разграбили, загадили, перевернули вверх дном все, и, когда ревущие немки кое-что уложили на саночки, — у них таскали еще, что понравится, прямо из-под рук. Можно. Даже нельзя не возмущаться и не страдать от того, например, что в 500 метрах отсюда на хуторе лежит брошенный немцами мальчик, раненный, когда проходили бои, в ногу (раздроблена кость), и гниющий без всякой медицинской помощи и присмотра. И тем, что шофер мимоездом говорит тебе: вот здесь я вчера задавил немку. Насмерть? — Насмерть! — говорит он таким тоном, как будто ты хотел его оскорбить, предположив, что не насмерть. И еще многим. Но как нельзя на всякого немца и немку возложить ответственность за то, что делали немцы в Польше, России и т. д., и приходится признать, что все, сопутствующее оккупации, почти неизбежно, так же нельзя наивно думать, что наша оккупация, оправданная к тому же тем, что она потом, после, в отмщение, — что она могла бы проходить иначе.

Ничего умнее и справедливее того, что немцев нужно добить, не считаясь ни с чем, не давая никакого послабления, ужас их положения доводя до самых крайних крайностей, — ничего нет. Это меньшее страдание на земле, чем то, которое было и было бы при наличии неразгромленной Германии, безотносительно к тому — чье страдание, на каком языке выражающее себя в молитвах, проклятиях и т. п.

Особая (послевоенная) тема забытых и отставших солдат. Вот и сейчас еще где-то в Гериттене у Сов[етской] границы сидят сапожники 5-й армии и кормятся чем бог пошлет. Машины за ними не присылают, сами они ничего не знают, но по инстинкту самосохранения на войне не спешат туда, куда не приказано, хотя по смыслу здравому нужно спешить. Сотни и тысячи людей — по одному, по два человека сидят на немецких фермах, охраняют скот, отъедаются на курятине и не знают, что им делать: бросить все и догонять, искать свою часть или, выполняя приказ, оставаться на месте, хотя кажется, что это уже никому не нужно. Вообразить и представить этакого Ваньку, владычествующего над десятком-другим немок и несколькими десятками полураздоенных коров, творящего свой суд и закон".

С Твардовским особая история, которую нужно рассказать чуть позднее.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2005

История про трёх поэтов

…Мои рассуждения последних дней крутились вокруг трёх поэтов. Эти три поэта имеют несколько общих черт. Во-первых, они родились в десятые годы XX века — Твардовский в 1910, Симонов в 1915, а Слуцкий — в 1919.

Все три были коммунистами — кулацкий сын Твардовский с 1940, дворянский отпрыск Симонов — со страшного июля 1942 года, а еврейский человек Слуцкий с 1943. И для каждого из них партийность была особым состоянием жизни, а не бухгалтерским расчётом карьеры. Наконец, Отечественная война для каждого из них стала главным событием жизни, тем событием, что намертво привязано к написанным ими буквам и вщёлкнуто в ассоциации, как затвор в затворную раму. Они встретили её отнюдь не школьниками, путь их не похож на выстрел «лейтенантской прозы». На этом сходство кончается.

Когда Слуцкий ещё учился в Литературном институте, Твардовский уже получил орден Ленина. Симонов на совещаниях с высшим руководством страны решал, кому дать Сталинскую премию, когда Слуцкий лежал на диване, вставая только за тем, чтобы расписаться в получении инвалидной — за фронтовое ранение пенсии.

Они не были близки, и в разное время относились друг к другу по-разному. Симонов писал: «Я не был близок тогда с Твардовским, и думаю даже, что он относился ко мне в то время без особого уважения, доброжелательства уж во всяком случае». А Твардовский замечает жене: «Без затруднений дело проходит лишь у современных Кукольников, у которых все гладко, приятно и даже имеет вид смелости и дерзости. Обратила ль ты внимание на первую авторскую ремарку в пьесе «Русские люди»: «На переднем плане — русская печь, дальше киот с иконами.»». Потом он повторяет что-то о директивном успехе Симонова (что как раз неверно), ещё что-то — и это не мешает им несколько сблизится после войны.

А Слуцкий писал о Твардовском так: «Первое отчетливое о нем воспоминание — лето 1936, наверное, года. Я иду через весь город в библиотеку, чтобы прочитать в свежей «Красной нови» «Страну Муравию». Поэма мне не понравилась. Коллективизацию я видел близко. Ее волны омывали харьковский Конный базар, на котором мы жили. В поэме не было ни голода, ни ярости, ни ожесточенности ни в той степени, как в жизни, ни в той степени, как в поэмах Павла Васильева или у Шухова и Шолохова. Не понравилась мне и технология, фактура, изобразительная сторона. Выученикам футуристов и Сельвинского все это, естественно, казалось чересчур простеньким». Про позднего Твардовского он замечал: «Умел выбирать убедительные и действенные оскорбления и применял их не без удовольствия».

При этом каждый из них написал пару стихотворений, после которых можно было ничего не писать. После них ясно, что перед тобой поэт, и что ты с ним не делай, его безумный корабль всё равно плывёт. Можно попрекать поэта неправильным поведением, можно ругать за неправедную службу, но уже поздно — стихотворение написано. А если их два — человека можно смело называть поэтом.

Симонов написал молитву «Жди меня».

Твардовский написал своё стихотворение сорок третьего года, которое поясняет и комментирует всего «Василия Тёркина»:

Слуцкий написал даже два стихотворения — "Ключ" и "Четвёртый анекдот"

Главным — всё равно была война. Мы понимаем, что как не перечисляй звания и ордена Симонова, как не тасуй звёзды на его погонах и Золотую Звезду героя Социалистического труда — это всё равно не Сурков, и… и… не могу придумать на ходу — кто.

Но тут в мои рассуждения приплыл Симонов, а про него надо написать отдельно.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2005

История про Киплингуэя

У Симонова получилось так, что всю жизнь он бежал от родового прошлого, а родовое прошлое его настигало. Его мать была княгиней, отец — боевым генералом, отчим — полковников, вся юность прошла под разговоры тех, чья профессия состояла в том, чтобы Родину защищать.

Все воспоминатели говорят, что он был очень подтянут, аккуратен, чудовищно работоспособен.

Сейчас, из другого века он кажется таким предвоенным Киплингом. Или поэтическим Хемингуэем. Путешественник по войнам с неизменной трубкой, с особой эстетикой тех незнаменитых войн.

Это эстетика несбывшегося, если завтра война, это широкие кожаные ремни и планшеты, револьверы в кобуре, и сталинские соколы в небе. В поэме «Далеко на востоке» есть «Майор, который командовал танковыми частями в сраженье у плоскогорья Баин-Цаган, сейчас в Москве, на Тверской, с женщиной и друзьями сидит за стеклянным столиком и пьет коньяк и нарзан. А трудно было представить себе это кафе на площади, стеклянный столик, друзей, шипучую воду со льдом, когда за треснувшим триплексом метались баргутские лошади и прямо под танк бросался смертник с бамбуковым шестом». (Это стихотворение легко переводится в прозу, как легко перешёл в прозу Симонов после большой войны). «За столом в кафе сидит человек с пятью орденами: большие монгольские звезды и Золотая Звезда. Люди его провожают внимательными глазами, они его где-то видели, но не помнят, где и когда… Но я бы дорого дал, чтоб они увидали его лицо не сейчас, а когда он вылезал из своей машины, не из этой, которая там, у подъезда, а из той, где нет сантиметра брони без царапин от пуль, без швов от взорвавшейся мины».

В сорок первом он ещё мог писать эту хемингуэевскую лирику, что-то вроде:

Но жизнь переворачивалась, появлялось главное — то, что заставит его детей ехать на поле под Могилёвым, место военного просветления Симонова. Место, где красноармейцы, погибая, всё-таки сожгли тридцать девять немецких танков. И вот, доехав, рассыпать поверх этого давнего пепла, сыпать из погребальной урны пепел этого писателя — под кровавым солнцем в рваных облаках. На этом поле для Симонова кончились Киплинг с Хемингуэем (хотя он сразу этого и не понял), и постепенно кончились стихи.

Симонов очень хорош в своей сложности — именно поэтому я его люблю.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2005

История про Твардовского (I)

Как-то, довольно давно в "Новом мире" мне предложили написать о Твардовском. Катился на календарных колёсах очередной юбилей, и было понятно что значит имя Твардовского для "Нового мира". Но из каких-то соображений, это предложение было сделано мне. Может быть, это был сознательный выбор — пригласить человека стороннего, малоизвестного.

И, в итоге, я стал думать о Твардовском.

Воспоминания Константина Симонова имели название: «Глазами человека моего поколения». Название сильное, и очень сильное.

Я пишу о Твардовском, как человек своего поколения. Того поколения, которое его никогда не видело: и, что ещё важнее: не ощущало его присутствия в литературной жизни, а воспринимало его как сложившегося классика. Дело в том, что противостояние журналов, те произведения и события, которые получили название «оттепель», совершились и завершились до момента взросления нынешних тридцатилетних. Произошедшее тогда в литературе воспринимается с оттенком отдаленности и исторической данности, воспринималось оно также с некоторым максимализмом юности.

Мое первое прикосновение к его стихам было позорным.

На выпускном экзамене по русской литературе мне выпал билет со вторым (первый всегда был о девятнадцатом веке) вопросом по литературе советской — это разделение ещё существовало, и из книжного шкафа в моём классе улыбался мне в спину Генеральный секретарь. Он жил на развороте своей книжки, сверкал там пятью золотыми звёздами. Второй вопрос касался Твардовского, нечитаной мной поэмы «За далью даль», и я ни минуты не колеблясь, сочинил «за Твардовского» два четверостишия. Нас так учили — «нужны, дескать, примеры». Хотя я и не был первым учеником и, к счастью, я этих виршей не помню. Позор не в том, что я пользовался невежеством своих учителей, а в том, что думал, что стихи мои — хорошие, и подобны оригиналу.

Вторым прикосновением к Твардовскому было чтение «Тёркина на том свете» в детской библиотеке, куда я, великовозрастный, был допущен по ошибке. Поэма была не то, что запрещенной — не рекомендованной. Я возвращался домой, брёл по снежной улице тогда называвшейся Кропоткинской, и бормотал: «Там, рядами, по годам, шли в строю едином — Воркута и Магадан, Колыма с Нарымом». Всё это казалось значимым и крамольным, как и чтение «Ивана Денисовича» по затёртому до прозрачности номеру «Роман-газеты». За мастеровитым зеком номер Щ-113 явился и телёнок, тот, что бодался с дубом. И снова речь шла о Твардовском, о «Новом мире».

Потом, купив на Севере, в случайном магазинчике на берегу большой реки сборник Маканина, я читал, сидя в моторной лодке вместе с лагерным прапорщиком, о том, как герой ходит по ночной Москве — мимо редакции знаменитого журнала, видит светящееся окно. Там, думает герой, сидит Твардовский. Чем-то этот образ, правда, похож на негаснущее всю ночь кремлевское окно. Но у Маканина я читал о любви и литературе, о том, что вот написана повесть, а нести её некуда, и Твардовского уже нет в журнале. Я читал, а под днищем лодки журчала вода, и прапорщик заискивал передо мной — он видел, что я записываю что-то в книжечку…

Поколение, опознавшее в Твардовском учителя и опоздавшее в тот «Новый мир» не было моим поколением. Моё — даже и не опоздало.

Возвращаясь к моему школьному вялотекущему времени, в котором поэмы Твардовского, в частности «Василий Тёркин», как и многие другие классические для русской литературы произведения, разошлись и поговорками, по плакатам и литературно-художественным монтажам.

Эти фразы лишались автора. Они воспринимались именно как пословицы, а у пословиц авторов нет. «Смертный бой не ради славы…», «Нет ребята, я не гордый» уже были отделены и отдалены от Твардовского.

Итак, кроме плакатного мифа о Василии Тёркине, о собственно стихах — представления не было.

Извините, если кого обидел.

02 июня 2005

История про Твардовского (II)

Поколения у нас меняются часто. Что ни поколение — другая эпоха. К несчастью, ещё у каждого поколения своя война. Их много, незнаменитых — в Китае, Монголии, Польше, Финляндии, Корее, Вьетнаме, Лаосе, Анголе…

Текст маловат для их перечисления. А с окончания последней мировой прошло полвека — как-то забывается, что окончилась она в сентябре, и сперва у нас было два Дня Победы — 9 мая и 3 сентября. Что уж говорить об иных войнах.

Люди же погибают, и про них забывают, хотя они самоценны. Люди в форме лежат под палящим солнцем или остаются в снегу.

География не имеет значения, не имеют значения форма, вооружение, и конъюнктурные политические мотивы. А слово «незнаменитый» уже стало термином, хоть и взятым из стихов, реальной, настоящей поэзии. Теперь оно употребляется без кавычек, и стало быть, действительно стало термином — точным и печальным:

Стихотворение это 1943 года, а напечатано спустя год после той войны, про которую говорят просто: «война». В карельской же тетради, в дневнике, где и говорится об этой незнаменитой войне, и что так и называется «Карельский дневник», Твардовский писал и о мёртвых: «Сжималось сердце при виде своих убитых. Причём особенно это грустно и больно, когда лежит боец в одиночку под своей шинелькой, лежит под каким-то кустом, на снегу. Далеко уже ушла его часть, а он всё лежит. Есть уже и другие герои, другие погибшие, и они лежат, и он лежит, но о нём уже всё реже вспоминают. Впоследствии я убеждался, что в такой суровой войне необыкновенно легко забывается отдельный человек. Убит, и всё. Нужно ещё удивляться, как удерживается какое-нибудь имя в списках награжденных. Всё, всё подчинено главной задаче — успеху, продвижению вперёд. А если остановиться, вдуматься, ужаснуться, то сил для дальнейшей борьбы не нашлось бы». Финская война — особая.

Давид Самойлов в написал: «Наверное, никто из нас не думал тогда о нравственном значении той малой войны… только подспудным нравственным чувством, неосознанным и свербящим, объясняется нерешительность всех остальных в начале финской». Он писал о том предчувствии ненужности, которое всегда несёт с собой завоевательная война". Он писал: «Войны никогда не окупаются. Репарации никогда не выплачиваются. Территориальные приобретения всегда — бочка пороха в доме».

Под этим впечатлением и состоялось у меня прикосновение к Твардовскому — вернее несколько касаний.

Извините, если кого обидел.

02 июня 2005

История про Твардовского (III)

Общим заблуждением невнимательного читателя моего поколения было убеждение, что «Книга про бойца» написана фронтовым корреспондентом Великой Отечественной войны. Между тем: это верно лишь отчасти, и нет смысла упоминать известную статью Твардовского о том, как был написан «Василий Тёркин». Текст статьи, ответа читателям, известен, он хрестоматиен. Гораздо важнее вернуться к дневнику, который велся на карельском фронте, и о котором речь уже шла выше: «20 апреля 1940…Вчера вечером или сегодня утром герой нашёлся… Вася Тёркин! Он подобен фольклорному образу. Он — дело проверенное. Вася Тёркин из деревни, но уже работал где-то в городе или на новостройке… Тёркин — участник освободительного похода в Западную Белоруссию, про который он к месту вспоминает и хорошо рассказывает».

Вначале Тёркин был похож на Козьму Крючкова, насаживающего на пику немцев, будто предтечей красноармейца на известном плакате насаживающем на штык иностранцев-дипломатов по мере признания ими Советской Республики. Рядом с Васей Тёркиным соседствовал военнослужащий повар (и казак) Иван Гвоздин — «Как обед варить искусно, чтобы вовремя и вкусно».

Это — старый, вечный, сюжет. Бравый воин, специалист по варке каши из топора, живучий плакатный боец. Действительно, на тех плакатах Тёркин доставал из кабины самолёта «кошкой» — то есть крючком на верёвке — «за штанину» летчика-шюцкоровца. Среди прочих стихотворений финской войны, написанных Твардовским для армейских газет, одно — про Героя Советского Союза Пулькина. Фамилия, геройский подвиг, отношение к жизни — всё кажется придуманным. А Пулькин — реальный человек, и рядом со стихотворением в газете был напечатан его портрет. Между описанием этого солдата и будущим Тёркиным Отечественной войны нет общего. Однако он похож именно на агитационный образ зимней незнаменитой кампании.

У каждого писателя или поэта есть свой перелом. Это не обязательно первое соприкосновение со смертью. Толстой попадает в Севастополь после Кавказа. Для Твардовского переломным моментом в восприятии войны был не поход в бывшую Польшу, где, между прочим, шли серьезные бои — польская армия была не худшей в мире. Перелом случился не в 1941 году. Переломным моментом в творчестве человека, уже написавшего «Страну Муравию», была финская война.

О ней Твардовский в дневнике сделал среди прочего замечание, говорящее о многом, настолько сильной, что его нужно цитировать:

«4. IV.40. — Это целая большая зима — от осеннего бездорожья до почти уже бездорожья весеннего. От первого неглубокого снега, на котором раздавленные сапогом краснели, как капли крови, ягоды крупной брусники, до серого, опавшего мартовского снега, из которого стали вытаивать — то чёрная, скрюченная, сморщенная кисть руки, то клочья одежды, то пустая пулемётная лента и т. п. От суровых ночных метелей, от морозных страшно красных закатов на тёмном и белом фоне хвойных лесов, от первых дымков землянок — до свежих, легкоморозных утр, почерневших дорог, чистых, точно умытых, елей и сосен… От первого выстрела в 8 часов 30 ноября 1939 года — до последнего выстрела в 12 часов 13 марта».

Счёт здесь начинается не с инцидента в Майниле, формального повода к войне, и это правильно. Война начинается с наступления советских войск — не слишком грамотного и слишком поспешного. Но через два неполных года всё стало гораздо круче. Потому как можно, напрягшись, постараться забыть тысячи солдат, вмерзших в Карельский перешеек. А вот как начнут вешать на украинских и белорусских площадях евреев и коммунистов, как умрут матери и сыновья несчетно — того уж не забудешь. И как только наступает година народной войны, как нам наваляют, так начинают звать:

— Э-ээ, братья и сестры, э, ведьмин потрох, дворянское племя, э-ээ, мужики безлошадные — пора.

И ложатся тогда скорбно университетские профессора под танковые гусеницы, и травятся вчерашние гимназисты газами, и скидает с телег свое барахло Наташа Ростова.

Эти профессора и академики и сейчас лежат под Вязьмой, где вечными им памятниками — кривые березы и елки. Эти пианисты и историки скорбно легли в землю, и их бытовая история похожа на жертвоприношение.

И именно после этого, в сентябре 1942 года, приходит настоящий Василий Теркин, не с плаката, а так — из жизни. Причем это был настоящий солдат. Солдат же в русской армии был не то что бы унижен, а всегда был чем-то вроде расходного материала.

А через полвека история повторяется, она всегда повторяется, с почти точным соблюдением дат.

Так же гибнут люди, человеческое тело не изменилось, и по-прежнему чернеет от огня — горит ли Т-26 или Т-72.

«…в груде остатков сгоревшего танка мы видели танкиста без ног — один валенок с мясом в нём торчал неподалёку. Лицо танкиста так иссохло, что было маленькое, почти детское. Оно было чёрное, совершенно чёрное. Волосы наполовину обгорели, ото лба, на макушке торчали торчком — от мороза что ли. Рука у него была тоже невероятно маленькая» (из того же фронтового дневника).

Та же зима, и те же периоды войны — самонадеянное начало, обучение в бою ценой человеческих жизней, и, наконец, продвижение вперёд, взятые города и посёлки.

А мёртвые всегда незнамениты. Те вдовы давно состарились или стали чужими женами. Их дети нерождены. Мне близка история советско-финской, или просто «финской» войны, потому что моя родина за последние полвека привыкла вести незнаменитые войны, открещиваясь от своих пленных. Воевать со странными целями, воевать, увязая в чужих снегах и горах, и оставляя везде — убитых.

Мое поколение привыкло к незнаменитости этих войн. Война закончена — забудьте!

Но то, что стало «Книгой про бойца» рождено именно на финской войне. Вторым планом повествования, тем, о чём говорится мало, но что подразумевается, уже в повествовании о Тёркине времени Отечественной войны — память о другой войне — незнаменитой.

Несколько раз цитируемый Твардовским Суворов замечает: «Солдат любит похвастаться не только ратными подвигами, но и перенесенными лишениями». А русскому солдату лишений не занимать. Однако речь идёт не собственно о лишениях, а о самооценке.

Твардовский говорил на Х пленуме Союза Писателей, и это был 1945 год: «Мужичок, который пропер от Волги до Берлина, у него очень повышенная самооценка. Он не то чтобы кичится, но он смотрит на себя очень уважительно». Этих же людей показал Михаил Ромм в знаменитом фильме «Обыкновенный фашизм». Есть там такой кадр: сидят солдаты на берегу Шпрее. Не очень бравые, не такие уж молодые дядьки. Сидят, курят. Голос за кадром сообщает: «Вот они победители, хотя на победителей не очень похожи. Орденов даже не видно, только медали». И видно, что это крестьяне, рабочие, которых хочется назвать мастеровыми. В этом определении нет никакой посконности и домотканности. Это маленькие люди, пришедшие воевать, и довоевавшие. Может быть, несмотря на предстоящую Японию, снова уцелевшие. А уцелеть, понятное дело, тяжело. От пехоты к концу войны осталось немного. Танков стало много, много пушек, самолётов, много боевого железа, а людей — мало, они все там, под Москвой, Сталинградом, на откосах Днепра. В одной Польше — шестьсот тысяч. Особенность войны, её страшная беда в том, что персональная гибель чувствуется менее остро, страдание и сострадание притупляются.

Человеческий организм защищается от горя как может — особенно в момент боевых действий.

Твардовский свидетель происходящего — точный и внимательный. Много лет спустя после войны он писал в частном письме «Сколько я знал людей из нашей литературной или журналистской братии, для которых война была страшна тем, что там можно вдруг быть убитым или тяжело раненным. А потом — как с гуся вода. Для них война прошла тотчас по её окончании. Они её «отражали», когда это требовалось по службе, а потом стали «отражать по уставу мирных лет… это я говорю совершенно искренне, ибо терпеть не могу, когда литераторы и журналисты, прошедшие войну именно в этом качеств, говорят «я воевал» и т. п.».

Твардовский понимает дистанцию — говорит об этом спокойно.

О страшном всегда нужно говорить спокойно.

Весь ряд человеческих лиц — солдаты на берегу Шпрее, хмурое и не слишком хмурое достоинство победителей, лица в бинтах и без, лица живых и пока живых, уважительно перечисленные люди — совмещаются в один персонаж — Тёркина. Работника иной, знаменитой, большой войны.

Извините, если кого обидел.

03 июня 2005

История про Твардовского (IV)

Внимательно вчитываясь в «Книгу про бойца», неожиданно открываешь, что в глазах человека моего поколения она, эта книга существует в контексте множества других произведений. Слово «певец» перекликается с Жуковским и станом русских воинов. Пушкинская цитата в последней главке «Тёркина»: «Светит месяц. Ночь ясна. Чарка выпита до дна» — из «Песен западных славян».

Недаром для читателя моего поколения одна из глав «Книги про бойца» ассоциируется со стихотворением Исаковского, пропетом позже Бернесом — «Враги сожгли родную хату».

Разговор воина со смертью — воспринимается не только сам по себе, но и в связи с тем произведением Горького, что, как известно, круче Фауста. Однако эта ассоциация более далёкая, сюжет этот вечен, как и сюжет поединка зла и добра. Он существует и в приметном рассказе Платонова «Неодушевленный враг», и в одной из глав «Книги про бойца». Солдат Платонова убивает немца, Тёркин ведёт его в плен, но дерутся они очень похоже, и тот и другой — в рукопашную. Недаром старик в другой главке называет немцев немыми — и это отсылает к самостоятельному стихотворению Твардовского, посвящённому именно этому образу.

Чем больше проходит времени, тем больше прочтений, тем больше образов накладываются один на другой. Не только образов современных, связанных с новым знанием о войне — той, далёкой, и войнах нынешних.

Это ещё и связь с предшествующей литературой — например, с лермонтовским служивым человеком, и нужды нет, что вечный герой школьных сочинений, штабс-капитан, фамилии которого никто не помнит, исполняет свою службу в далёких от России Кавказских горах, на вечной войне с немирными горцами, а Тёркин начинает свою военную судьбу войной на других окраинах империи — в бывшей Польше и финском снегу. В чём-то они похожи — отношением к Поручению, которое надо исполнить.

Необходимо сделать одно замечание. Литература всегда фрагментарна, говоря о литературе, используя это слово как термин, человек всегда имеет в виду лишь фрагмент списка.

Я разглядывал русскую литературу сквозь окошко школьного списка. Список литературы для внеклассного чтения, обязательный программный список… Номенклатура его была незатейлива — Пушкин-Гоголь-Лермонтов-Толстой-Достоевский. Между ними скрывались непонятно как выбранные две главы из повествования о семействе Головлёвых, неглавные романы и нечитаный «Что делать?».

Извините, если кого обидел.

03 июня 2005

История про Твардовского (V)

Есть и никем не описанная черта этой номенклатуры — подборка репродукций в конце учебника. Была там среди прочих знаменитая картина Непринцева — иллюстрацией к «Василию Тёркину». Картина называется «Отдых после боя». Сидят в лесу солдаты, а один, в центре, балагурит. Кисет висит на его пальце. А человек двадцать смеются его байкам.

В лесу танки, на танках шапками снег. Солдаты на привале в сапогах, а в сапогах зимой плохо — пальцы отморожены, и надо наматывать для утепления газеты. Я говорю об этом потому, что при разглядывании этой картины мной применяется подход неискусствоведческий, подход непрофессионала. Собственно, про эту картину написано много: «Непринцев коснулся принципиально важной стороны мировосприятия советских солдат. Он показал в облике разных по характеру и возрасту фронтовиков, что война не ожесточила и не огрубила их души»… Дело в другом — заметны всегда фрагменты, по ним скользит взгляд. Я замечаю снег и сапоги, снарядные ящики и вскрытую банку тушёнки- "американки". Слева от общей кучи-малы сидит пожилой усатый дядька. Держит ложку над котелком, а в нём, видно, какое-то хлёбово. Котелки, кстати сказать, мало изменились с тех пор.

Чем-то этот дядька напоминает солдат из финала известного фильма Ромма. Несмотря на то что картина Непринцева отвратительно-парадна, в ней есть одна важная вещь. Это правильный мужик. Он занят своим делом. Хлебает что-то после боя, в нём есть крестьянские черты.

В уже упоминавшихся воспоминаниях Давида Самойлова есть следующий абзац: «Лучшая литература о войне — литература факта. Исключение — «Тёркин». Начавшись с факта, он перерос в былину. Былина кончается с крестьянством. «Последний поэт деревни» Твардовский написал последнюю былину для последних крестьян о последней Русской Войне, где большинство солдат были крестьяне».

Смоленский, узбекский, киргизский, украинский, армянский — всех их перечислить невозможно — крестьянин выиграл войну. Несмотря на разность национального уклада, это был в массе человек, возделывающий землю, работающий на земле, и поэтому я называю его крестьянином. Он перекопал половину Европы саперной лопаткой, будто возделывая страшную пашню.

Я воспринимаю это через рамку картины в школьном учебнике, через обязательный список. Я не оперирую черновиками, я не занимаюсь анализом вариантов, оставшихся в архиве. Текст содержит в себе всё. Он проговаривается, как подозреваемый на допросах.

Я не говорю от имени поколения; это не моё дело; но я говорю как человек определённого поколения, и это определяет интонацию и предмет повествования.

Но есть ещё связь с иными известными персонажами русской литературы века девятнадцатого. Итак — Пушкин-Гоголь-Лермонтов-Толстой-Достоевский. Маленький человек, война, навеки обрученная с русской литературой. Лермонтов навсегда привязан к Кавказской войне, войне затяжной, а текст вызывает странные ассоциации — «Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперёд, увлёк за собой солдат и до самого конца хладнокровно перестреливался с чеченцами». Война для школьника скрыта за этой фразой. Заключена она в и «Валерике», стихотворении страшном и пронзительном.

От четверти к четверти, от полугодия к полугодию, от класса классу, как по эстафете ученика передают друг другу русские писатели.

Извините, если кого обидел.

03 июня 2005

История про Твардовского (VI)

Одним из немногих неглавных персонажей «Войны и мира» стал на уроках моего детства капитан Тушин. Маленький артиллерист прикрывает со своими пушками отход войск в Австрии. Руку он теряет где-то в Восточной Пруссии. Названия сражений — Шенграбенское, Фридландское говорят школьнику мало — это эпизоды незнаменитой войны на чужой территории. Как всегда, проигранная война стала незнаменитой.

Моя учительница литературы задавала классу вопрос:

— Мог ли капитан Тушин участвовать в Бородинском сражении?

И тут же отвечала сама:

— Нет, не мог — ведь он же потерял руку. Но наверняка он был в ополчении.

Тушин потерял руку на исходе чужой незнаменитой войны. Он показан человеком простым, почти штатским. В бою он работает. С начальством разговаривать не умеет. Не балагур. Он такой же винтик войны, как и русский солдат — с поправкой, конечно, на денщика и дворянство. Тушин некрасив, как некрасива война. Он исполняет свой долг, а война лишь часть его. Но есть и иная, неизвестная школьной программе моего времени литература.

В герое Твардовского есть соотнесенность с двумя героями Лескова. Это Левша и Очарованный странник — простой человек Флягин. Левша же отвечает изодравшему его волосья Платову:

— Бог простит, — это нам не впервые такой снег на голову.

У Твардовского говорится по этому поводу:

Тёркин и Левша — люди, своему отечеству верно преданные. Тёркин не несёт демократии куда-то, не способствует стабилизации, он не миротворец. Левша умирает по-крестьянски, хотя он — мастеровой. Суть эта свойственна русской службе — в любое время.

Я уже как-то рассказывал эту историю, но всё к делу — терпите.

Левша, умирая, хрипит о ружьях, чищеных кирпичом. Не надо, говорит, не портите калибр.

Не слышат его, а ведь не о чем больше ему стонать, кроме как о поруганном его механическом деле, о деле государственном.

Не о матери, не о невстреченной жене. О ружьях. Храни Бог войны, ведь стрелять не годятся. Мне умирать, а вам жить, воевать — с этими расчищенными ружьями. Не слышат.

В старинном уставе говорится: «назначение русского солдата — умирать за Отечество». Поэтому Тёркин, лёжа на снегу в середине России, готовится умирать — будто Левша. Все ассоциации с русской литературой — бесспорно личные, потому что каждое поколение воспринимает литературу иначе, так же как смерть и войну. Разговор о войне — разговор о смерти. Говоря о смерти, легко впадать в крайности — натурализм или язык реляций. Патетика сопутствует военной литературе.

Куда сильнее чувствуются поэтому случайные образы — тоскливая графа в сводке: «безвозвратные потери» или знаменитая фраза Пирогова о том, что «война — это травматическая эпидемия».

Но иногда кажется, будто необходим военный сюжет, хотя Курт Воннегут был против сюжета в произведениях о войне — наличие сюжета в произведениях о войне делает её, войну, значительной и пригодной для продажи.

А смерть проста и некрасива, как вытаявшие из-под снега солдаты, как сгоревшие в танках. Среди танкистов, кстати, вообще бывает мало раненных. Смерть проста, но всё же загадочна.

Что-то, несомненно, остаётся. И это что-то не взятая траншея, не подбитый танк, не выигранная война, а нечто другое.

Тайна потери.

Это говорится потому, что неверно убеждение в том, что Тёркин — только продукт фольклора. Его автор, бывший студентом ИФЛИ, хотя стоявший особняком от ифлийской поэзии, знал не только крестьянскую жизнь, но был и знатоком литературы. Этот очевидный, но как бы уходящий в тень факт ставит Тёркина в ряд именно литературных, а не фольклорных героев.

«…Немалое количество людей, даже и свободных от забот о куске хлеба на завтрашний день, с привычной бездумностью на словах, что, мол, все смертны, все там будем, вообще не впускают в круг своих размышлений полной реальности своего собственного конца или полагают, что если смерть и неизбежна, то к ним она придёт, по крайней мере, в удобное для них время. Не думаю, чтобы эти люди представляли собой социалистический идеал духовного развития. Такая беззаботность в иных случаях, в час испытания реальностью смерти, нередко оборачивается животным трепетом перед ней, готовностью откупиться от неё чем угодно — вплоть до предательства. Я не хочу, конечно, сказать, что люди с обострённым чувством смерти во всех случаях лучше людей лишённых такого чувства. Но ясное и мужественное сознание пределов, которых не миновать, вместе с жизнелюбием и любовью к людям, чувство ответственности перед обществом и судом собственной совести за всё, что делаешь и должен ещё успеть сделать на этом свете, — позиция более достойная, чем самообман и бездумная трата скупо отпущенного на всё про всё времени».

Эта цитата из большой статьи Твардовского о Бунине, написанной в 1965 году и напечатанной, кстати, в «Новом Мире».

Главное в ней — достоинство. Слова о буржуазности и предрассудках в ней кажутся партийными камешками Демосфена, набранными в рот по необходимости.

Это, может быть, не так. Но это убеждения, а убеждения надо уважать.

Возвращаясь к Тёркину, надо сказать, что он остаётся человеком, рабочим войны, не праведником, не грешником, а человеком, которому больно.

Умирать ему не хочется.

Знаменитость его обманчива — он человек маленький. Такой же, как ты.

Поэтому стихотворение сорок третьего года «Две строчки» поясняет и комментирует всего «Василия Тёркина»:

Такой же, как и ты, да.

Извините, если кого обидел.

03 июня 2005

История про Твардовского (VI)

В глазах моего поколения война занимает особое место. Точкой отсчёта является поколение давнее — даже не сидевшее, а лежавшее в окопах. «Книга про бойца» писалась в их время, про них и для них. В стихах того времени, иногда более агитационных, чем собственно поэтических, страшных в своей откровенности — «Если дорог тебе твой дом…» — с обязательным «Убей его!».

В «Василии Тёркине» есть показательная фраза о пухе перин, который вьется по дорогам. Пух перин — не только знак войны, это и знак погрома, того, что описано в воспоминаниях Померанца или в страшном пассаже Синявского-Терца. Впрочем, цитату из Твардовского о немках я приводил.

За этими поколениями пришло поколение детей войны, ориентировавшееся на своих отцов, и у него уже была своя, чуть иная литература.

Наконец, годы шестидесятые — время первых празднований и отмечаний. И за ними следовало моё поколение, для которого время между лязгом немецких танков на Буге, и наших — в Берлине было отдалено дистанцией вполне мемориальной, но событием близким и постоянно упоминаемым, а сначала вполне незнаменитая война в Афганистане стала удивительной.

За моим поколением пришло иное, то, что уже путается в войнах, которые ведёт наше государство. Стрельба и оружие стали привычным. Война превращается в театр — недаром бытовало выражение «театр военных действий». Она рассматривается через окошко телевизора, заедается ужином.

Это не тот бой, что ради жизни на земле, это бой, который становится, благодаря средствам массовой информации чертой жизни на земле.

Итак, действия солдата, описанного Твардовским, неминуемо воспринимаются в этом контексте — сперва обличения Отечественной войны, как вовсе не абстрактно святой, а вполне тяжелой, ведшейся против разного противника от СС до гитлерюгенда и фольксштурма, войны, иногда бессмысленно и бездарно управляемой, потом используемой в другой крайности политической конъюнктуры и в свете дальнейших колебаний. Затем в контексте современных войн, в которых нарабатывается, навоёвывается опыт и сознание поколения.

Твардовский родился 21 июня, и отчего-то это кажется символичным. Какая тут символика, вернее, что с ней делать, мне, правда, непонятно. Ночи с 21 на 22 никогда в России не быть просто ночью летнего солнцестояния. А в «Книге про бойца» начала войны, первых её дней нет. Войны никогда не начинаются внезапно, их начало всегда чувствуется — начинают тревожно врать газеты, в воздухе возникают особые поля, наподобие электрических.

Отношение к четырем военным годам меняется от десятилетия к десятилетию — от газетного оптимизма к обдумыванию — снова к казённым сказкам — к отрицанию. Приходит знание о фильтрационных лагерях, о заградотрядах.

Одно знание не отменяет другого, и опыт продолжается.

Извините, если кого обидел.

03 июня 2005

История про Твардовского (VII)

После войны, видимо впервые показывая нашу любовь к сериальным продолжениям появился, будто многостаночник Гаврила, Тёркин-пожарник, Тёркин-зенитчик, Тёркин-целинник, Тёркин-строитель и Тёркин-милиционер. «Соответственно, — писал Твардовский. — Никакого разрешения у меня спрашивать не нужно: Тёркин давно уже не принадлежит мне».

Появился даже загадочный антисоветский Тёркин Юрасова — в издательстве А.П.Чехова — узнать о существовании которого можно лишь из второго варианта «Ответа читателям «Василия Тёркина». Можно, конечно, глумиться над этими текстами, но не стоит, как не стоит глумиться над стариками, ровесниками Тёркина, которые сопереживают телевизионным латиноамериканцам.

Многочисленные Тёркины — тоже фольклор, хотя образы этого фольклора неточны, а страдания не всегда натуральны. Страдания остаются другие, нетелевизионные воспоминания о войне.

Итак, особенность Тёркина в том, что он, выйдя из сказа, вернулся туда, откуда пришёл. Однако это не просто сказ, а сказ, опирающийся на книжную традицию. Ему не повредила и эта поздняя канонизация и празднично-ритуальное чтение.

Позабыто, не забыто… Не забыто.

А теперь я расскажу, чем эти мои размышления закончилось. Вернее, я уже давно об этом рассказал. Вот здесь.

Извините, если кого обидел.

03 июня 2005

История про страусов

Прошу помощи. Не даст ли кто ссылки на изображение того чудесного текста отзыва Академии наук на теорию происхождения человека от самки страуса при наличии действующего вулкана?

Извините, если кого оторвал от важных дел

04 июня 2005

История про сны Березина № 173

Приснился железнодорожный сон, действие которого происходило в электричках. Между городом и дачным посёлком, куда я ездил, электрические поезда ходили редко. Ехали они медленно, так что при известной сноровке, можно было перепрыгнуть на встречный — не знаю, зачем уж.

Наверное, в том случае, если пропустить свою станцию.

Потом я оказался каким-то образом связан с деятельностью Дачного Суда. Всё оттого, что в России ввели Дачные Суды — подобие мировых. Они рассматривали мелкие имущественные дела крестьян и дачников — если кто у кого дрова украл, например, или обобрал яблоню.

Председателем дачного суда на этой ветке была мать моей одноклассницы — сноровистая женщина, что разъезжала на электрическом поезде вместе с канцелярским столом и двумя подругами-заседательницами. Они устанавливали свой стол прямо на платформе, покрывали его общественным зелёным сукном и быстро вершили дела — хохоча и всячески веселясь.

Мне нужно их найти, чтобы успеть на слушание. Я прыгаю с поезда на поезд, как-то даже проезжаю мимо заседания — судьи сидят прямо перед остановившимся вагоном, и пассажиры через окна слушают вердикт. Причём судьи времени даром не теряют, между делом подыскивают на станциях садовый инвентарь — я вижу, что за столом лежит свежекупленная тяпка с мотором.

Но всё уносится в сторону, и на суд мне явно не успеть.

Извините, если кого подумал, что всё это про Ходорковского, тот — упырь

05 июня 2005

История про Грибоедова

Прочитал про Грибоедова, вернее, рецензию на биографическую книжку о нём. "Неординарной стала в «ЖЗЛ» биография Грибоедова Екатерины Цымбаевой. Как ни удивительно, до сих пор нет научной биографии автора «Горя от ума». Существуют отдельные исследования о Грибоедове-дипломате, музыканте, о его связях с декабристами, писателями своей эпохи, о его предках, матери, жене… Но все накопленные данные не были сведены воедино. Дамокловым мечом над исследователями биографии Грибоедова висела концепция Тынянова, положенная в основу его романа о последнем годе жизни Грибоедова «Смерть Вазир-Мухтара». Тынянов нарисовал образ человека, пожертвовавшего убеждениями ради карьеры, предавшего единомышленников-декабристов, подавленного угрызениями совести и противного и себе, и автору романа. Знай Тынянов Грибоедова лично, он бы не написал своего романа. Грибоедов был сложной фигурой, сыном своего времени и в своей смерти во многом был виноват сам. Прибыв послом ко двору персидского шаха, он пренебрегал придворным этикетом, в частности отказывался снимать обувь и каждый раз входил к шаху обутым, что, по персидским меркам, было верхом неуважения, а в одной грамоте и вовсе употребил имя шаха без надлежащих титулов. А тут еще входившие в делегацию слуги посольства Рустам-бек и камердинер посла — молочный брат Грибоедова, сын его кормилицы Александр Дмитриев затевали на базарах драки, по ночам приводили к себе девок, а то и порядочных персиянок. Недовольство переполнило край терпения. Впрочем, русские гении в обыденной жизни никогда не являлись образцами для подражания…"

Ба, да это же Щуплов! В общем, много думал. Наверное, Тынянов похож был на вентилятор. Хотя, наверное, Тынянову похую и он сидит в странном месте без пола, Кюхлю уже послали за пивом, а остальные играют в буримэ.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2005

История про сны Березина № 174

Пришёл сон про путешествие.

Начинается он с того, что мои друзья собрались плыть на байдарках. На байдарках мне путешествовать не хочется, оттого я подбиваю их отправиться в путь на катере. Компания дробится, и вот со мной остаются трое не вполне различимых в тумане сна приятеля. Находится и катер — крохотный, с маленькой деревянной рубкой, с кубриком на две койки — одним словом, лодка-плоскодонка с надстройкой.

Катер ещё староват, краска на дереве облупилась, но он мне нравится. Внутри у него всё время, днём и ночью, работает вечный мотор — не понять, бензиновый или дизельный. Что-то скрежещет там, внутри, стучит и дёргается — и катер исправно идёт по большой воде.

Мы собирались пойти по Яузе, точь-в-точь как мальчики из известного советского фильма по сценарию Галича. Но, однако, я смотрю и вижу, что это уже Волга в её среднем течении. Что, конечно, никак не противоречит географии.

Один из нас всё время стоит у штурвала, а двое других лежат в темноте кубрика. Когда приходит моя очередь спать, я слышу, как за тонким бортом переливается речная вода, и дрожит в такт двигателю обшивка. Кажется, слышно, как плывут рыбы.

Это очень странное в своей паломнической неприхотливости путешествие, и странное ещё в том, что я никак не могу понять, кто из моих друзей в него отправился. При попытке всмотреться в их лица, они расплываются, тают в воздухе, нырнув, пропадают из поля зрения.

Извините, если кого обидел.

06 июня 2005

История про философа Липавского

Леонид Липавский, человек, близкий многим «неглавным» поэтам и писателям двадцатых и тридцатых годов, философ и поэт (правда, последнее относится только к его юности) всегда остаётся за кадром, когда говорят об обэриутах. Собственно, обэриуты — только самое знаменитое имя. Среди прочих, текучих как вода, меняющихся членами-молекулами, смешивающихся между собой и распадающихся литературных объединений двадцатых годов были ещё «чинари». Яков Друскин вспоминал, что «Липавский был не только поэтом, но и теоретиком группы, руководителем и главой-арбитром их вкуса. С его именем считались также и те, кто встречался с ним позже, когда он в 1923 году перестал писать стихи. У него была редкая способность, привлекавшая к нему многих, — умение слушать. «Уметь слушать» не равносильно умению молчать. «Уметь слушать» — это значит: иметь широкий кругозор, сразу же понимать, что говорит собеседник, причем иногда лучше и глубже, чем он сам. Любил он немногих — и его любили немногие. Мнением его интересовались, с ним считались, но в то же время его боялись. Он сразу находил ошибки и недостатки в том, что ему говорили и что давали читать. Он мог и прямо сказать, что плохое — плохо».

Липавский оказался блестящим и печальным примером человека того поколения, которое перевалив через красный террор, пережило короткую передышку двадцатых, и если уцелело в конце тридцатых, то для того, чтобы погибнуть спустя несколько лет — в дивизиях Народного ополчения, в страшных боях сорок первого года на всех фронтах — оставив после себя тонкий скрипичный звук ненаписанной музыки и шорох ненаписанных книг.

Липавского призвали незадолго до войны на Балтфлот, и он погиб под Петергофом в первом блокадном ноябре. Но холодный ветер времени — не то, что составляет его "ужас". Дело в том, что есть соблазн свести всякий ужас к известному московскому, правда, анекдоту о диалоге прохожих напротив бывшего здания страхового общества "Россия", в котором, как известно, находилось НКВД.

— Это Госстрах? — спрашивает один.

— Нет, это Госужас! — шепотом отвечает второй.

Липавский писал о другом — его ужас шире исторических аллюзий. Впрочем, в книге, кроме текста "Исследование ужаса" есть ещё десяток работ, среди которых трактат о снах, опись и классификация любви и рассуждение о снах. Всё это не наука в полном смысле слова, а философия, идущая рука об руку с цветком литературы двадцатых-тридцатых годов, цветком не успевшим увянуть, просто оттого, что его выкосила безжалостная садовница с косой.

Диалог в «Исследовании ужаса» или в «Трактате о воде», что тоже похож на комментарий к замечательному стихотворению «Время» Заболоцкого — «В ресторане невольно задумываешься о пространстве. Четыре человека сидели за столиком. Дин из них взял яблоко и проткнул его иглой насквозь. Потом он присмотрелся к тому, что получилось, — с любопытством и восхищением. Он сказал:

— Вот мир, которому нет названия…

Так началась застольная беседа о высоких вещах». Так вот, у Заболоцкого это выглядит так:

И вот время смыло, растворило самого Липавского — вполне в соответствии с его теорией воды. Он остался в виде памяти и в виде буковок — в этом ужас обыденных превращений и тех вопросов, что раскиданы по его отрывочным и обрывочным записям — вроде: Ход рыбы вверх по реке при нересте и повышение тона гудка паровоза при его приближении — не одна ли тут причина?

Извините, если кого обидел.

07 июня 2005

История про Евтушенко

Принялся читать Евтушенко — последние стихи, собственно. Это скорбное чтение — потому что человек, довольно долго прилюдно повторявший, что поэт в России больше чем поэт, невольно доказывает, как мало остаётся, когда вычесть из этой суммы поэзию.

Стихи января этого года, переволд "Слова о полку Игореве", сделанный поэтом сбобственноручно, парад поэтов какой-то — что-то вроде гламурных портретов звёзд эстрады в царских шелках и екатерининском кружеве:

или угадай, кто:

Это немного тоскливо — оттого, что в последних стихах как раз этот публицистический задор есть, а поэзии меньше. Сравнение с прошлым безжалостно — как с памятником себя-молодого. Версификация, нигде-кроме-как-в-моссельпроме. В итоге получается скорбное чтение, то, что называется Tristia.

Я однажды видел страшную сцену — в популярном тогда заведении "Пироги" нетрезвый человек средних лет пытался понравится девушке. И вот, заплетаясь, он хвастался ей главным событием своей жизни. Этот человек два дня и две ночи стоял в оцеплении Совета Министров РСФСР. Был август девяносто первого, дождь и ворох надежд. Вот про это он рассказывал девушке за столиком, а та, видно ждала кого-то.

Он рассказывал, что ему дали медаль, как защитнику Свободной России, а девушка смотрела на него без видимого раздражения, с удивлением, как на говорящего таракана. Какой Белый дом? Что за медаль… Текло унижение, и не было мочи слушать этого искреннего приставалу. Он был искренен, я полагаю.

Но жизнь его протухла, заездили его как клячу. Надорвался.

Самое главное, я так думаю, понять, как относиться к тому, что считает чужим позором. Глумиться над пожилым человеком — скотство. Хватать за руку человека в кабаке — себе дороже, это развлечение для драчуна. Я не издатель и не прокурор — мне нужно понять эстетический механизм.

В конце концов, сделать личные выводы.

Помереть к сроку, например.

Впрочем, нет — помирать, конечно, не надо. И как-то кажется, что у Евтушенко найдутся свои читатели, давние поклонники, что не изменят своему кумиру шестидесятых годов, автора антологий восьмидесятых — разные люди. Эмигрировавшие и нет. Будут ходить вокруг памятника, бить в барабан.

Извините, если кого обидел.

07 июня 2005

История про "Шерман"

Читал Криса Шанта, и, между делом, обнаружил у него главу, что называется "Танк-победитель".

Начинается она со следующего пассажа: Вне всякого сомнения. средний танк М4 "Шерман" стал победителем во Второй мировой войне. Он применялся на разных театрах военных действий, от африканских пустынь и бездорожья Восточного фронта до жаркого и влажного Тихоокеанского региона. Танк выпускался в многочисленных модификациях и, развеяв миф о превосходстве немецкой бронетанковой техники, стал тем бронированным кулаком. которым войска союзников разгромили Третий рейх".

Эге.

Извините, если кого обидел.

08 июня 2005

История про зороастрийцев (I)

Эх, хотел написать собственную незаёмную мысль про зороастрийцев, а вдруг напился и пошёл спать.

Извините, если кого обидел.

08 июня 2005

История про зороастрийцев (II)

В связи с горячими обсуждениями зороастризма я тоже решил внести свою лепту. Дело в том, что в этой истории по крайней мере три интересные для меня темы.

Во-первых, большая часть людей, что разглядывали знаменитые фотографии ритуала, понятия не имели о зороастризме — и я в том числе. В результате я сегодня полдня, вместо того, чтобы заниматься делами, читал разную литературу. Узнал много — оттого это был хороший повод к новому знанию. За что им большое человеческое спасибо. Несмотря на то, что я совершенно не знаю, к кому тяготеют новообращённые или к парсам или изидам, что они думают об Аримане с Ормуздом, как следует обращаться с собакой — и многое другое. А уж не подготовил урока — нечего мне выёживаться.

У меня правила тут простые — если я не удостоверился, что люди собрались убивать и мучить других людей, или младенцев есть на завтрак, то не мне их ругать, хоть вера у меня и иная. А никто мне никаких сведений об умучивании не доложил.

Во-вторых, соглядатаи возмущались тем, что люди консервативные и проповедующие любовь к нации и державе вдруг вместо Православия принимают религию, которую половина сочинителей своих Живых Журналов не может написать без ошибки.

Ничего в этом я смешного не вижу — потому как знаю по крайней мере одного нерелигиозного татарина и одного вполне истового католика, у которых вменяемого патриотизма несколько больше, чем у этнических вербных херувимов. Но патриотизм — тема скользкая — шаг вправо, шаг влево — голову откусят. Все под этим словом понимают своё, а я и подавно особое, внутреннее. Мне вот нравится история со Знаком отличия военного ордена, в просторечии Георгиевским крестом, который специально делали для неправославных — с гербом вместо святого, и некоторые простые мусульмане возмущались — давай с всадником, с птицей не надо. В этом было что-то трогательное — как во всякий момент, когда единение выше розни.

В-третьих, я задумался о разных обрядах. Тут я довольно далеко уже отхожу от повода, то есть, от зороастрийцев. Массовая культура подталкивает нас к тому, чтобы таинство произошло в духе каких-нибудь звёздных войн, что-то засияло, побежали повсюду эльмовы огни, ударили в электрические лампочки, и костыль… то енсть — меч задрожал в его судорожной руке. Само Православие, по слухам, было выбрано из-за красоты обряда. А ведь покажут обыденному человеку стол с какой-нибудь аквоминеральной водой, и его сразу обирает скука. Обыденный человек, если он сам участвует в таком обряде, смотрит на него тревожно-растерянными, близорукими глазами, оглядывается вокруг себя, находит на него сомнение. "Где я? Что я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?". Он гонит от себя сомнение и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления — и действительно чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, сходит на него. На него надевают белый кожаный фартук, дают в руки лопату и три пары перчаток — чтобы лопатой он очищал своё сердце от пороков и снисходительно заглаживал ею сердце ближнего. Про первые перчатки мужские ему ничего не говорят, про другие — что он должен надевать их в собраниях, и наконец про третьи женские перчатки сообщают, что они для достойной каменщицы. А рядом ящик с костями и прочие дела.

Надобно иметь много веры, чтобы миновать ужас обыденного обряда — ада канцелярских столов или казённого поздравления ЗАГСа — и продолжить служить своим богам.

Ну, дай Бог всем здоровья и денег побольше.

Извините, если кого обидел.

08 июня 2005

История про благотворительность

Что ни говори, летом, особенно, когда спадёт жара и ночь опустится на Москву, этот город превращается в ярмарку тщеславия. Вот едет по улице кабриолет, а в нём безвестная девушка, стоя на заднем сиденье и раскинув руки, демонстрирует миру свою товарную грудь. Вот идут по тротуарам неразобранные её сверстницы, вот филином ухает непонятная музыка из окон чёрных джипов. А вот нетрезвый гражданин, держась за стену, бредёт куда-то, будто последний оставшийся в живых связной партизанского отряда.

И вокруг всех вьётся тополиная метель — плотная и густая.

Как я ни пытался в этот день государственного праздника предаться пьянству и разврату — чтобы поддержать реноме своего литературного кружка — ничего у меня не вышло. Я лишь вымыл кухонную плиту и прогулялся по окрестностям, дымя трубкой как паровоз. Судьба услужливо вернула меня к домашнему графину.

Поэтому я расскажу о Шекли и благотворительности.

Вот за что я не люблю средства общественной транспортировки информации, так за то, что они позволяют рассказать о каком-нибудь событии, только если оно произошло в тот же день утром, а о мёртвых они разрешают говорить лишь, когда произойдёт уже несуществующий день рождения — желательно кратный десяти годам.

Но тут я хозяин, и расскажу о благотворительности.

Дело в том, что я уже писал о Шекли (который, слава Богу, ещё жив), и о том, почему я хотел дать ему немного денег. Сейчас история про американского писателя с трубочкой в носу уже никому не интересна, и именно поэтому я снова вспомнил о ней.

Тема эта гораздо интереснее, чем история одного больничного счёта. Понятно, что несчастья человеческие необоримы, их множество — и всех, как говориться не переброешь, как написал один цирюльник в предсмертной записке. У каждого из нас есть множество мотивов поступить так или иначе — и я заочно уважаю весь список.

Я видел одну благотворительницу, что носилась каждодневно с какими-то подписными листами, собирала деньги на то и на это. Мужа её занесло тополиным пухом, а дома сидело двое не очень чистых детей. Тараканы, задумчиво шевеля усами, смотрели на них с потолка. Мне всё это решительно не нравилось, но не я судья был этой жизни.

Видел я и других людей, что по поводу и без повода объясняли прилюдно, отчего они не дадут своих денег на то и на это. Было мне это скучно, потому что они много цитировали булгаковского профессора, но фразу про детей Германии я слышал часто, и мне не нужно было её повторение. Я давно выучил её наизусть.

Всё это возвращало меня к старому правилу — делай, что должен, и будь что будет.

Правда, я понимал, что может придти край, и будешь валяться в ногах, выпрашивая милостыни — не для себя, а для кого-то дорогого. И тебе будут говорить — спляши! И ты спляшешь. И будут говорить — покривляйся для смеха, и будешь корчить рожи, топя вглубь себя ненависть. Нет общих правил, как нет общей жизни — каждый решает сам, и мне близки скопидомы, равно как сборщики милостыни. Мне важно понять, на кого я уж точно не хочу быть похожим.

Не близка мне только одна порода людей — и вот её пример. Так вот, человек, с которым я беседовал тогда — чмо. Чмо — хорошее слово с десятком толкований, и за него не притянешь в суд — оттого, что мало кто доподлинно не знает, что оно означает. А тот, кто знает, тот произносит его так, будто плюёт под ноги.

Вот поэтому я не люблю только этих приватных рассуждателей о трансфере личных честных денег. Остальное всё можно, и никого нельзя упрекнуть — всё равно всех нас, как пуховым одеялом, накрыл городской бессмысленный пух.

Извините, если кого обидел.

13 июня 2005

История про одного молодого человека

Получил только что письмо: "Молодой человек проведёт ночь с девственницей (для недалёких иногородних — проезд оплачу) — оплата $1000". Это мне, значит, такое уведомительное письмо? Это мне какой-то молодой человек сообщает о своих планах, да? Зачем мне знать о том, как он проведёт эту ночь?

Проведёт ночь! А?! Недалёкие иногородние, а?! Недалёкие, да? Всё — уроды! Ещё и мои родственники увезли на дачу фумитокс, и теперь меня съедят злобные городские комары! Ночь с девственницей?! Гады!

Ушёл спать.

Естественно — извините, если кого обидел

13 июня 2005

История про Вербицкого

Мне рассказали, что Вербицкого выкинули из Живого Журнала. У меня с ним сложные отношения — он зачем-то кидался в меня какашками, что я, конечно, не могу признать правильным. Часто он говорит напыщенные глупости, правда я думаю, что в обыденной жизни он может оказаться очень хорошим человеком.

Но мне кажется, что мир русского Живого Журнала без него не полон, и лучше его бы вернуть.

Я постараюсь разузнать все обстоятельства этого дела (потому что тут путаница с роботами-не-роботами, мотивами и даже одни люди говорят, что писали "уничтожить НАТО", а другие говорят, что постили плакат с призывом "Убей НАТОвца" — плакат, на мой взгляд неостроумный. На него имеет моральное право какой-нибудь серб, весной 1999 года сидевший за рукоятками зенитного пулемёта, но не сытые люди из московских и прочих квартир), и более точно сформулировать своё мнение.

Upd. Так, я произвёл некоторые инвестигации, и мнение моё несколько изменилось. При всей неполноте информации, я вижу, что дело крутится вокруг флешмоба (правда, совершенно непонятно, участвовал ли в нём Вербицкий, или получил "по совокупености заслуг") с развешиванием призыва "Убить натовца". Этого я одобрить не могу. Ну вот проживай я в стране Североатлантического альянса — что ж меня, убивать-то? Да и хорошие люди, сдаётся мне, довольно равномерно распределены по миру, если не считать Антарктиду. Но мне скажут, что это просто провокативная шутка. И вот тут я скажу вещь, которая не очень популярна — я не люблю провокативные шутки. Вернее — люблю, когда они оплачены персональной ответственностью.

То есть, если художник пририсовал рожки иконе, то ему всё-таки надо дать пиздюлей. То есть, со всеми оговорками, с очень придирчивым следованием закону, не больно — но обязательно дать. Потому что заведомо безнаказанная провокация — это что-то мне непонятное. Это вроде как гордость за звание академика академии кулинарии при собрании жильцов второго подъезда.

Вторая сторона моих рассуждений — это собственность. Хотим мы того или не хотим, но у Живого Журнала есть хозяева. И мы — только гости на этом ресурсе. Надо представить себе, будто в гости к вам пришли люди и ну пить с вами. Но в какой-то момент они начинают шутить довольно рискованно, потом начинают обижать вас. И вот вы их выгнали.

Кому можно выгнать гостей? Выгнать гостей может только хозяин, а я как один из гостей, могу только быть свидетелем обвинения или защиты.

Итак, вторая часть рассуждений в том, что как не крути, а собственника надо уважать — хотя мне кажется, что действия его небезупречны, а процедуры непрозрачны. Он не монополист, в конце концов.

Третья часть рассуждений в том, что можно извлечь из этой истории. А извлечь можно всякие личные выводы.

Личные выводы — самое важное. Потому как большая часть держателей Живого Журнала не заглянула в правила предоставления услуг хозяевами. А многие из тех, кто заглянули, мало что поняли — во-первых эти правила на английском языке, а во вторых написаны мутным языком с неконкретными запретительными оборотами this includes, but is not limited to…

Личные выводы — самое важное. Потому что борьба против милиционеров-взяточников одно, а идти по улице и сбивать фуражки с ментов — немного другое. Я вот, кстати обнаружил в Живом Журнале очень правильного милиционера из охраны московского метрополитена.

Личные выводы — это выводы об устройстве мира. Например, о том, что такое донос и чем он отличается от гражданского поступка.

У меня есть выписка из дневника Суворина за 1887 год. Эту историю пересказывают часто, каждый раз немного подрезая её и чуть переделывая — я запишу её сюда, на всякий случай. Вот она: «В день покушения Млодецкого на Лорис-Меликова я сидел у Ф. М. Достоевского.

Он занимал бедную квартирку. Я застал его за круглым столиком его гостиной набивающим папиросы. Лицо его походило на лицо человека, только что вышедшего из бани, с полка, где он парился. Оно как будто носило на себе печать пота. Я, вероятно, не мог скрыть своего удивления, потому что он, взглянув на меня и поздоровавшись, сказал:

— А у меня только что прошел припадок. Я рад, очень рад.

И он продолжал набивать папиросы.

О покушении ни он, ни я еще не знали. Но разговор скоро перешел на политические преступления вообще и на взрыв в Зимнем дворце в особенности. Обсуждая это событие, Достоевский остановился на странном отношении общества к преступлениям этим. Общество как будто сочувствовало им или, ближе к истине, не знало хорошенько, как к ним относиться.

— Представьте себе, — говорил он, — что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: «Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину». Мы это слышим. Представьте себе, что мы это слышим, что люди эти так возбуждены, что не соразмеряют обстоятельств и своего голоса. Как бы мы с вами поступили? Пошли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились ли к полиции, к городовому, чтобы он арестовал этих людей? Вы пошли бы?

— Нет, не пошел бы…

— И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это — преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить. Я вот об этом думал до вашего прихода, набивая папиросы. Я перебрал все причины, которые заставили бы меня это сделать, — причины основательные, солидные, и затем обдумал причины, которые мне не позволяли бы это сделать. Эти причины — прямо ничтожные. Просто — боязнь прослыть доносчиком. Я представлял себе, как я приду, как на меня посмотрят, как меня станут расспрашивать, делать очные ставки, пожалуй, предложат награду, а то заподозрят в сообщничестве. Напечатают: Достоевский указал на преступников. Разве это мое дело? Это дело полиции. Она на это назначена, она за это деньги получает. Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально? У нас все ненормально, оттого все это происходит, и никто не знает, как ему поступить не только в самых трудных обстоятельствах, но и в самых простых. Я бы написал об этом. Я бы мог сказать много хорошего и скверного и для общества и для правительства, а это нельзя. У нас о самом важном нельзя говорить…». Понятно, что спектр событий широк — одно дело подслушать о заминированном роддоме, другое — о том, что сосед ругает президента. По краям этого спектра у людей моего круга расхождений нет, а вот в середине — полный разнобой даже у моих знакомых.

Итак, в итоге всё равно будет личное мнение. И это самое важное.

Так или иначе хрупкое природное равновесие состоит из действий, болтовни и копошения разных людей, иногда нам неприятных — но они всё равно должны исполнять свою функцию и поддерживать это равновесие.

Я прекрасно понимаю, что мы все гости Живого Журнала, а не хозяева. Но если кто спросит моего личного мнения, то я за то, чтобы Вербицкого вернуть, но не оправдывать.

Ну, и понятно — извините, если кого обидел

14 июня 2005

История про paslen

Я, как говорят в еврейских анекдотах, дико извиняюсь, но почему paslen заморожен? Велосипедистов-то за что?

Поскольку времена вегетарьянские, как тут не повторить — какую рекламу делают нашим рыжим. Пойду сохранять свой журнал.

С другой стороны — начнёшь ругаться, призывать к чему-то, и окажешься в положении одного несчастного рыцаря: встанешь, гремя латами перед Арбузным Замком в поле Картофельной Ботвы, крикнешь Оскорбительное.

Ничего не ответят обитатели Арбузного Замка.

Снова замашешь землемерной ходулей будто картонным мечом, и ввернёшь про еврейских китайцев — только будут лениво колыхаться флаги на башнях, да албанские детдомовцы зыркать через бойницы.

Бросишь землемерный циркуль оземь, вздохнёшь и сядешь на велосипедик. Делать нечего: попылишь по полю Картофельной Ботвы, потому что, оказывается, землемерами-велосипедистами Арбузный Замок больше не интересуется.

Извините, если кого обидел.

15 июня 2005

История про "Seven"

Вот у меня такой странный вопрос — в знаменитом фильме "Seven" есть финальный момент — тот самый, когда молодого полицейского же везут в дурку, голова его беременной жены приобщена к делу, а демонический злодей мёртв. так вот тогда мудрый негр произносит некую сентенцию из Хемингуэя — типа, жизнь всё равно стоит того… чего… того-сего…

Так что это за фраза? Откуда? Как она правильно выглядит?

Извините, если кого обидел.

17 июня 2005

История про коллективное творчество

Я задумался о коллективном писательском труде — чаще всего это случается между братьев. Сёстры в соавторстве редки, количество книг, соображённых "на троих" ничтожно. Только раскроешь рот о соавторстве, как под ноги роняют золотого телёнка верхом на стуле.

Но есть ещё несколько примеров забытых романов. В том числе романов двадцатых годов — барабанная пионерская дробь, время летит вперёд, и повсюду бригадный метод.

Был, в частности, такой роман "Большие пожары". Его написали двадцать пять человек, среди которых были Грин, Никулин, Свирский, Буданцев Леонов, Либединский, Никифоров, Лидин, Бабель, Березовуский, А. Зорич(!) Новиков-Прибой, Яковлев, Лавренёв, Федин, Ляшко, Алексей Толстой, Слонимский, Зощенко, Инбер, Огнев, Каверин, Аросев, Зозуля, Кольцов. Так вот, этот роман по частям растащили — обратно — по собраниям сочинений соавторов. Кусочек напечатали в "Науке и жизни" лет сорок назад — в разделе Потом часть текста появилась в "Новой Юности" в прошлом году.

Правда, купюры в тексте странны — вот пересказ содержания в одной из глав: "В городе Златогорске приезжий концессионер-иностранец Струк воздвигает странный огромный особняк. Но городу не до того. В Златогорске — эпидемия пожаров, может быть, поджогов. Делопроизводитель Варвий Мигунов и репортер Берлога отыскивают в архиве губсуда старое дело № 1057 о таких же событиях, происходивших в Златогорске двадцать лет назад. После пожара в здании суда Мигунов, как потерявший рассудок, помещен в психиатрическую больницу. Уголовник Петька-Козырь похищает, по заданию неизвестных лиц, дело № 1057. Берлогу заманивают в психиатрическую больницу, где преступно лишают свободы и переводят на положение душевнобольного. После митинга на заводе комсомолец Ванька Фомичев, старый рабочий Клим и лихой заводский парень Андрей Варнавин решают сообща взяться за поиски поджигателей. Варнавин отправляется к уголовникам и после очередного пожара попадает вместе с Петькой-Козырем в тюрьму по обвинению в поджоге. В город приезжает некто, называющий себя инженером Куковеровым, и останавливается в гостинице "Бельвю”. Далее Куковеров устраивается секретарем мистера Струка. Последний окружен в своем особняке бывшими "сиятельными" людьми царской России. При нем же авантюристка Дина Каменецкая, именующая себя "Элитой Струк”. Начальник милиции Корт производит обыск в квартире некоего учителя Горбачева и арестовывает его. В загородном доме Берлоге удается убить двойника Куковерова и бежать. В своем двойнике, убитом Берлогой, Куковеров узнает швейцара из струковского особняка. Элита Струк арестована. Женщина-химик Озерова при опытах обнаруживает легкую воспламеняемость бабочек-капустниц при известных химических условиях. Во время пожара сумасшедшего дома трагически погибает Ванька Фомичев. На пожарище одного из златогорских домов, среди вытащенных вещей, Берлога находит дело № 1057".

В давней публикации "Науки и Жизни" до того, как кавычки будут закрыты, помещён текст: "К Варавию Мигунову возвращается память. При помощи Мигунова и Берлоги Струк арестован".

Так вот, в этом романе есть несколько фишек…

Извините, если кого обидел.

17 июня 2005

История про двух соавторов

"Большие пожары" появились в 1927 году и печатались в "Огоньке" — недаром его редактор значится среди авторов и итожит последней главой разгон персонажей.

Но двумя годами раньше, быстрыми и короткими выпусками подобно неинкертоновым приключениям, выходил роман "Иприт". "Иприт" написали Виктор Шкловский и Вячеслав Иванов.

Тогда, в двадцать пятом году Иванов уже написал свой "Бронепоезд", а Шкловский вернулся в СССР, будто вышел из окружения.

Без ремня и погон, с поднятыми руками. Он сдавался, и всё равно ожидая сабельного удара, о котором сам много писал, пытался заслужить прощение.

Роман этот перепечатали сейчас — кажется, со всеми грамматическими и смысловыми ошибками.

Сюжет "Иприта" вполне безумен — в СССР отправляется иностранный шпион, целью которого становится химическое производство в городе Ипатьевске. Начинается мировая химическая война — сначала в Индии, а потом её пожар перекидывается на территорию СССР. Капиталисты изобретают бессонный газ, чтобы рабочие производили больше отравляющих веществ. Разрушенная Европа зарастает чертополохом… (привет атаману Краснову) то есть, орешником. Все граждане Советской России ходят лысые, потому что боевые газы накапливаются в волосах.

Герой-попрыгунчик, смесь Бендера и Шельги перемещается по странам и континентам вместе с ручным медведем. Но авторство вдруг лезет в окна и двери — вот герой спит в лондонских апартаментах, закрыв лицо газетой: "Ах, дорогой читатель, и никогда-то мы не познакомимся. Где ты? Кто ты? Что думаешь, когда читаешь, как прожил войну и революцию? Заметил ли ты, как спит солдат на войне? Я тебе скажу как, а ты проверь на знакомых.

Солдат спит, закрыв голову шинелью, и эта привычка остаётся у него на много лет. Солдат может и ноги оставить незакрытыми, а голову покроет непременно.

Почему это — я не знаю. Может быть он привык спасаться от сора казармы и сырости окопа, или ему нужна духота, чтобы легче заснуть… на войне иногда трудно заснуть… не знаю, но я всегда отличу по способу спать окопного солдата.

Словохотов встал, чтобы взять газету и покрыть ею своё лицо". (113) Если кто не угадал, кто из соавторов писал это — тот никогда не читал Шкловского.

При этом, соавторы, работая с колёс не заботились вычиткой — вот на 233 странице шпион Ганс угоняет у советских монахинь велосипед, чтобы скрыться от песледования. а на странице 250 комиссар Лапушкин уже произносит, "указывая на подъезжавших монахинь:

— А по-моему, просто дезертир от них. Однако, как похитившего казённый самолёт? имею право арестовать и доставить по принадлежности". Самолёт, впрочем тоже угнали — другой герой.

Тут налицо явление психотерапевтического выговаривания. Но Иванов сделал ещё интереснее — он засунул внутрь романа убитого персонажа своей знаменитой пьесы.

Но и это ещё полдела.

Извините, если кого обидел.

17 июня 2005

История про человека с ромбами

Среди прочего, в романе "Иприт" есть маленький рассказ об уничтожении Москвы. Мне так нравится, как он сделан, что я приведу его почти целиком.

"Москва. Тьма. Снега. Человек в солдатской шинели с двумя ромбами на рукаве, мёртвый, стоит у памятника Марксу на Театральной площади. Если взять из его заледеневших пальцев обрывок газеты, то мы прочитаем:

«Сегодня утром замечены неприятельские аппараты. Последовало распоряжение ЗДЖ-лучами снизить аппараты. Снижения не произошло. Аппараты парят над Москвой.

Немедленно принять меры противогазовой защиты.

Трудящиеся Москвы. Все на посыпку Москвы, улиц её и крыш хлорной известью.

Круг неприятельских самолетов увеличивается и снижается.

Трудящиеся!!!»

Человек с двумя ромбами, когда он был жив, видел и даже принимал участие, встречая вместе с русскими самолеты европейцев. Самолеты русских с серовато-розовыми крыльями, построенными из целлюлозы Ши, тесным треугольником ударяли в небо.

Внизу белела Москва, вся, как пудрой, покрытая хлорной известью, блестели только золотые купола церквей. Из-за присутствия приборов для взрывания обе стороны не пользовались взрывчатыми веществами.

Турниры средних веков обновились в воздухе. Аппараты сталкивались, бросали друг в друга зажигательные стрелы.

Население, спрятавшееся в подвалы, по треску расшибавшихся самолетов судило о сражении. Да заводские гудки призывали к мужеству аэропланы своих шефов.

Вдруг рёв гудков увеличился неимоверно. Казалось, сами дома разверзли до того скованные пасти и радостно вздохнули в освобожденный мир.

И тотчас же треск автомобилей на улицах возвестил, что самолеты неприятеля ушли и город свободен.

Англичане и французы были отбиты.

Обрадованные толпы народа запрудили улицы. Тогда-то человек с двумя ромбами раскрыл газету с воззванием Моссовета, прислонился к памятнику Маркса и хотел читать.

Над площадью, как вёселым цветным смирнским ковром, покрытой людьми, пронесся цилиндрический грушевидный аппарат, стукнулся в портал Большого театра, свалил будку с афишами и вдруг рассыпался, как спелый упавший плод с дерева.

Сначала из него вывалилась студенистая масса. Она сразу растаяла и потекла жидкими струйками в обезумевшую от ужаса толпу.

Человек с ромбами спокойно проговорил:

— Успею ли я закурить перед смертью?

Какой-то старичок напряженно крикнул ему в лицо:

— Перед смертью! Что значит перед смертью, товарищ?

— Мы имели сведения — англичане изобрели управляемые радиоволнами снаряды. Мы этому не верили. А теперь амба.

— А что значит амба?

— Амба — значит конец.

Но хилому старичку не удалось дослушать конца фразы. Он свернулся у ног человека с ромбами, у ног гранитного Маркса. Кровь неумело окрасила его седенькую бородку.

— Видно, не докурить, — сказал человек с ромбами.

Он выпрямился и умер так же прямо и легко, как гранитный Маркс прямо и легко рассматривал извивающиеся у его ног в смертных судорогах толпы.

Человек с ромбами был товарищ Новосёлов, комендант города Москвы".

Вот она, дорогие товарищи, поэтика революции. И если сейчас по этому поводу можно скалится, то в 1925 году это никакй не "Марс атакует" — это всё было несколько более серьёзно. Это вы вспомните фотографию Булле, гулявшую по Живому Журналу — где до горизонта стоят яйцеголовые в противогазах. Не говоря уже о том, что человек необразованный пропустит два ромба мимо ушей, а человек образованный поверхностно, начнёт пенять Иванову со Шкловским за то, что ромбы с петлиц переместились на рукав. Он, поверхностно образованный человек, решит, что это дефект психотерапевтического выговаривания.

Между тем, это не так. А не верите мне — верьте этому — вот оно.

Итак, комендант был в должности, соответствующей командиру отдельной бригады или начальнику дивизии. Всё довольно правдоподобно.

А если не увидеть в "Москва. Тьма. Снега" сходство с «В жирных тёмных полях сытно шумят гаоляны. Медный китайский дракон жёлтыми звенящими кольцами бьётся в лесу. А в кольцах перекатываются, грохочут квадратные серые коробки. На жёлтой чешуе дракона — дым, пепел, искры…

Сталь по стали звенит, куёт!..

Дым. Искры. Гаолян. Тучные поля.

Может дракон китайский из сопок, может, из леса… Жёлтые листья, жёлтое небо. Гаоляны! Поля!» — это уж я не знаю, кем надо быть. Это для тех, кто в бронепоезде. А вот «смирнские ковры» — это как раз Шкловский.

Да, чего-то не хватает… А вот чего — извините, если кого обидел

17 июня 2005

История про капусту

Нет, положительно невозможно жить. Или отрицательно — опять хотел придаться порокам, пьянству и разврату. Ан нет, сдаётся мне, что придётся смотреть на июньский дождь и тешить мизантропию.

Нет, ну удивительно — то густо, то пусто. Выросла капуста.

Upd. Салат сделал, на винном уксусе.

Upd. Водка перелита в графин.

Наверное, всё из-за того, что — я кого-то обидел

17 июня 2005

История про мёртвых китайцев и вертолёт 1925 года

Так вот, Иванов из своего бронепоезда импортироовал в "Иприт" мёртвого китайца. Там дело было вот в чём — китайца клали на рельсы, чтобы остановить, вернее — приостановить бронепоезд. В роане (не в пьесе) это было так: "Син-Бин-У опять лёг.

И еще потянулась изумрудноглазая кобра — вверх, и ещё несколько сот голов зашевелили кустами и взглянули на него.

Китаец лёг опять.

Корявый палевобородый мужичонка крикнул ему:

— Ковш тот брось суды, манза!.. Да и ливорвер-то бы оставил. Куды тебе ево?.. Ей!.. А мне сгодится!..

Син-Бин-У вынул револьвер, не поднимая головы, махнул рукой, будто желая кинуть в кусты, и вдруг выстрелил себе в затылок.

Тело китайца тесно прижалось к рельсам.

Сосны выкинули бронепоезд. Был он серый, квадратный, и злобно багрово блестели зрачки паровоза. Серой плесенью подернулось небо, как голубое сукно были деревья…

И труп китайца Син-Бин-У, плотно прижавшийся к земле, слушал гулкий перезвон рельс…"

Именно оттуда и приехал Син-Бинь-У, коммунистический китаец, сыщик и парикмахер, что потом окажется женщиной. Поймёт это один из героев, только женившись на ней и увидев, что она не любит ходить в баню. Потом сюжет снова сделает китаец мужчиной, Син-Бинь-У отопрётся от подвигов и заявит, что не ложился под бронепоезд, а всю войну торговал семечками.

Надо сказать, что в конце Шкловский и Иванов вовсе распаляются: главный герой получает по почте пакет, где несколько червонцев, бланк Госиздата и "добрый десяток справок. Сообщалось следующее: "Согласно воле погибших при атаке Москвы писателей Всеволода Иванова и Виктора Шкловского Госиздат РСФСР извещает вас, что вы имеете получить остаток гонорара за роман "Иприт" в сумме двадцать двух червонцев"(383)

В финале романа окажется, что весь сюжет родился на болтливом языке главного героя, его исключат из рядов Доброхима, и погонит его судьба по сельской дороге.

Но тут спустится над ним геликоптер, и люди в странной фиолетовой форме повяжут его вместе с китайцем, сверив личность с фотокарточками.

Выдохнут фиолетовые только одно слово — "Иприт"… И роман оборвётся.

Извините, если кого обидел.

18 июня 2005

История про дихлорэтилсульфид, который горше редьки

Надо, наконец, сказать пару слов об иприте — о том, что это, собственно такое. А это дихлорэтилсульфид, или иначе — S(CH₂CH₂Cl)₂ . Органическое, между прочим соединение, которое было синтезировано в 1886 году Зелинским. Так что в этой области у России очевидный приоритет.

Технический иприт, как пишут в справочниках, маслянистая жидкость тёмного цвета с запахом хрена или редьки. Эта смесь хрена с редькой не годится для описания технического иприта — химически чистый не пахнет вовсе.

С июля семнадцатого топоним заменил химическую скороговорку. Стойкое, кожнонарывное отравляющее — синоним апокалипсиса для двадцатых.

Противоипритные накидки дожили до конца Отечественной войны — из них шили кисеты и сумки.

Извините, если кого обидел.

18 июня 2005

История про соавторство — ещё одна

Начинает казаться, что есть два типа соавторства в литературе — один позволяет сохранить индивидуальность в тексте, другой сливает в единое целое всех приложивших руку. Проводя аналогию с социальной антропологией — салатная миска и плавильный котёл.

Понятно, что "Двенадцать стульев" и "Золотой телёнок" сплавлены по всем металлургическим законам. Причём обыватель сразу начинает искать главного в паре — всё дело в том, что обыватель читал записные книжки Ильфа, а Петрова не читал.

Но это тема не интересная и про орден покойника я расскажу только желающим. Дело в другом — пары соавторов, не составляют ту проблему соавторства, о которой я размышляю. Это как любители группового секса не считают еблю втроём настоящей групповухой.

Интересно, как устроен текст, написанный тремя и более.

Тут я как раз за салатную миску.

За коллективную книгу, похожую на гроздь винограда — сцепленную веточками и держалками, но представляющую отдельные ягоды. Создать монолит можно, но мне интереснее текст в котором различима капуста одного автора, репа — другого, картопля — третьего. Ну, и крыса, которую принёс Монморанси.

Дальними родственниками такого соавторства являются бесконечные венки пародий — все эти "Веверлеи", "Серенькие козлики" и прочее — с той только разницей, что пародируемые сами пишут свой репрезентативный текст.

Извините, если кого обидел.

20 июня 2005

История про одного из соавторов

В воспоминаниях Даниила Гранина есть глава о Шкловском. Там, в частности, говорится: «Однажды в Риме мы собрались допить контактную водку. Так назывался ящик водки, который взяла с собой наша делегация для приемов, встреч и всяких контактов. Большую часть этой водки мы, делегаты, выпили сами. К возвращению в Рим из Флоренции осталось несколько бутылок. Решено было их допить и покончить с этим прекрасным замыслом.

Собрались в номере у Серёжи Антонова. Посреди пиршества Шкловский заявил, что он упился и уходит к себе в номер. Он действительно стоял на ногах уже не твердо. От провожатых отказался, для устойчивости опустился на четвереньки, заявив, что делает это всегда, ловко засеменил по полу — не то кабан, не то носорог. Вышиб своей бритой наголо яйцевидной головой, крепкой, как булыжник, дверь, пробежал на четвереньках по гостиничному коридору к великому удовольствию встречных постояльцев. Он мчался, словно урожденное четвероногое, довольно урча, не смущаясь, не обращая ни на кого внимания».[10]

Я люблю Шкловского, да.

Извините, если кого обидел.

21 июня 2005

История про второго соавтора или Будда и Белый Кит

Он был похож на Будду, и это говорили многие. Братья Серапионы называли его «брат алеут», а потом «сибирский мамонт». А родился он под Семипалатинском, и это теперь — другая держава. Кроме того, слово «Семипалатинск» вызывает теперь совсем иные ассоциации — хотя, кажется все забыли про русские атомные бомбы..

Фамилия этого писателя — Иванов, что требует в России уточнений: обязательного имени или, хотя бы, ударения.

Историк Семёнов говорил, что советские писатели отличаются от всех остальных тем, что если читать их собрания сочинений подряд, создаётся впечатление, что они пишут всё хуже и хуже. Это было сказано в сороковых годах, и именно тогда становится понятно, что имелись в виду те писатели, кто начинал в десятые и двадцатые, и кого власть ломала об колено, меняя, превращая в что-то другое, заставляя переписывать уже написанное и расплачиваясь за это — собраниями сочинений.

В своей статье, посвящённой Иванову, Шкловский половину, если не две трети отводит не ему, а проблемам школы, стиля, работе формалистов, полемике с Троцким, цитированию иных оппонентов. Потом он говорит: вот человек, который знает много языков. Он пишет по-сибирски, ещё он пишет по-киргизски, по-самоедски, по-китайски он пишет.

«Вот они, детали», — говорит Шкловский, и перечисляет эти детали — солдата, сапфирно-золотистые снега, малиновых уток, звериное партизанское житье. Он цитирует «Бронепоезд 14–69» — не пьесу еще, а повесть, где белый бронепоезд китайским драконом идёт через гаолян, и партизаны похожи на тех, от которых удрал пастернаковский доктор. Пьеса мало похожа на повесть, и Шкловский о ней ничего не писал. Она мало похожа на повесть оттого, что в первой «руководящая роль Коммунистической партии была слабо показана писателем. При переделке «Бронепоезда 14–69» для театра этот недостаток значительно выправлен». Так удовлетворённо урчит Большая Советская Энциклопедия — её второе издание. История Серапионов кончилась, вернее, они стали историей. «Уже еле волочат ноги ещё оставшиеся в живых семидесяти- и восьмидесятилетние «Серапионы», уже давным-давно они не братья, а враги или равнодушные знакомцы, а в редакциях и облитах всё ещё притворяются, что нет, и не было никогда ни Лунца, ни идеологически-порочной литературной группы.

Мёртвые и живые, они отреклись от своей молодости, как Всеволод Иванов, который заявил на Первом съезде писателей, что «мы — за большевистскую тенденциозность в литературе» — так потом писал один из уцелевших Серапионов.

Но я буду говорить о другой повести, написанной почти в тоже время. Это «Возвращение Будды».

Иванов писал о том, что в голодном и разобранном на дрова Петрограде наткнулся на неизвестный никому буддийский храм. Три монгола в обмотках и шинелях сидели там перед золоченой статуей Будды. Впрочем, неважно, как это было на самом деле.

Повесть фантастична и поэтому похожа на жизнь.

В ней есть запах времени, старой бумаги, и жар железной печки, в которой жгут книги. Печка называется «буржуйка», и я узнаю её тепло, бьющее через плоскость страницы.

Но есть ещё один роман, который похож на эту повесть. Он называется «Моби Дик», или правильнее «Moby Dick, or the Whale» — «Моби Дик, или Кит». Мне нравится писать последнее слово с большой буквы, перенося английскую орфографию на русскую землю.

Американец Мелвилл написал шестисотстраничное стихотворение в прозе о погоне за Белым Китом, стихотворение, где ритм учащается к последним строкам, где смерть и движение — рядом. Капитан-китобой, похожий на демона осуществляет свою цель — он идёт за Белым Китом — Моби Диком.

Связь между этими двумя произведениями — призрачна и принадлежит только моему сознанию. В «Похищении Будды» герои перемещаются не на китобойной шхуне. Там появилась теплушка, средство транспорта не менее мистическое. Но движение осталось, движение неотвратимое, до последнего вздоха. Русский профессор и его загадочный спутник везут медного Будду в Монголию. Профессор едет навстречу солнцу. Он едет, и движение становится для него важнее жизни. Так движется вверх по реке на нерест лосось, не замечая, что челюсти его уже белы, мертвы. Профессор превращается в ссохшегося старика, больше похожего на состарившегося Будду. Он превращен, и у него есть цель, как у умирающей рыбы. «Мне неизвестно, какие у нас мотивы для движения вперёд, у меня есть они: сердце, — хоть капля его, уцелевшая в цивилизации, мысль вечная и пьяная всегда своей волей…» — говорит он. Но по очереди исчезают спутники, и появляются бандиты. История этого движения по стране очень похожа на историю Серапионов. Вначале исчезают спутники, а потом всегда приходят бандиты. Изувеченного профессора бандиты оставляют умирать в пустыне, притворившейся степью. А в степи умирать хорошо — это заметил ещё Хлебников. Заносит песком умирающего профессора и истерзанного топорами Будду. Золоченые пальцы Будды отрублены и продолжают путешествие в карманах у бандитов.

Будду и профессора заносит песком, и контуры их тел скоро невозможно будет различить. Они зыбки, эти контуры, как фигуры Серапионов. Большинство из них превратили. Мир их кончился, он занесен песком, он похож на древние цивилизации и изучается мародерскими стаями археологов.

Извините, если кого обидел.

22 июня 2005

История про четыре часа утра

Одна из самых для меня интересных на слух и пронзительных по идущим кругами ассоциаций строк в замечательном стихотворении Межирова звучит так:

Там есть ещё другое — но это уже для любителей техникии:

Потому что любитель техники понимает, что если стреляют из пулемёта "Максим" без водяного кожуха, значит пришёл край, патронов мало и плевать на ресурс ствола.

Извините, если кого обидел.

22 июня 2005

История про Каверина и его роман, написанный отчасти про соавторов

У Вениамина Каверина есть такой роман «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове». Это один из множества романов двадцатых годов, где фамилии героев не скрывают фамилий их прототипов. Но я люблю его не за это — в этом романе есть чёткость метафор, неожиданные повороты стиля, всё то, что постепенно забывали Серапионовы братья.

А Каверин — был молодым, ранним, но настоящим членом Серапионова братства. Этот псковский человек до тридцатого года носивший фамилию Зильбер, и сменил её по понятным в нашем Отечестве причинам. Но непрост он, потому что стал писателем универсальным.

Во-первых, он был одним из Серапионов. «C кем вы, Серапионовы братья? За революцию, или против?» и Лунц, имя которого известно многим, но которого никто не читал, отвечал: «Мы с пустынником Серапионом». Каверин учился на историко-философском факультете Московского университета и на философском — Петроградского, одновременно сидел на лекциях арабского отделения Института живых восточных языков. Но дело не в формальностях — Тынянов и Шкловский, Тихонов и Федин, Зощенко и Слонимский — вот был круг общения Каверина. Тогда это была не превращённая литература.

И если всмотреться в героев «Скандалиста, или Вечеров на Васильевском острове» или «Художник неизвестен» — то вот они, под другими именами — Шкловский и Поливанов, «Серапионы» и лингвисты, учёные и писатели. И вот он — ворованный у времени и власти воздух настоящей литературы.

Во-вторых, Каверин написал лучший романтический роман советской литературы. Это роман о покорении неба и снега, роман о путешествиях и любви, о дружбе и предательстве. Именно из этого романа всякий школьник выучивал череду глаголов бороться — искать — найти — не сдаваться. Для миллионов это осталось единственной строчкой Теннисона, которую они слышали. Это хорошая и честная книга, которую и сейчас можно читать без скидок на время и идеологию. Каверинский роман внешне прост, но конструкция его жёста, как конструкция настоящего рыцарского романа. Недаром этот роман, положенный на музыку, пелся в тени фанерного бомбардировщика на одной из московских сцен. И известен этот роман больше, чем его же «Открытая книга», где биологи мучают вирусы, а их самих мучают борцы с генетикой.

Есть ещё несколько десятков повестей, рассказы и заметки, великолепные воспоминания. Он помогал восстанавливать справедливость по отношению к Зощенко и Тынянову, бал одним из организаторов альманаха «Литературная Москва». Но есть ещё и в-третьих.

В-третьих, Каверин написал ворох современных сказок, которые стали стилем современной городской сказки. В них он замкнул круг, вернулся к причудливости ранних рассказов, интонации Гофмана. Эти каверинские сказки показали сотням тысяч читателей, что сказки — это не только сюжеты мультфильмов про красную шапочку, трёх медведей и утерянные туфельки.

У Каверина были сложные отношения со Шкловским. Именно Шкловский привёл его к Серапионовым братьям, именно в споре со Шкловским был написан первый его настоящий роман. Вот как это было: «Зимой 1928 года я встретился у Юрия Николаевича Тынянова с одним литератором, живым и остроумным, находившимся в расцвете дарования и глубоко убежденным в том, что ему ведомы все тайны литературного дела. Говорили о жанре романа, и литератор заметил, что этот жанр был не под силу даже Чехову, так что нет ничего удивительного в том, что он не удается современной литературе. У меня нашлись возражения, и он с иронией, которой всегда был необыкновенно силен, выразил сомнение в моих способностях к этому сложному делу. Взбесившись, я сказал, что завтра же засяду за роман, — и это будет книга о нем. Он высмеял меня, но напрасно. На другой же день я принялся писать роман «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове».

По-видимому, только молодость способна на такие решения, и только в молодости можно с такой откровенностью ходить с записной книжкой по пятам своего будущего персонажа. Он смеялся надо мной, сыпал шутками, блистал остротами, подчас необычайно меткими и запоминавшимися па всю жизнь, — я краснел, но записывал. Вероятно, он был вполне убежден, что из романа ничего не выйдет, иначе, пожалуй, был бы осторожнее в этой необычной дуэли».[11]

Каверин писал про Московского писателя и журналиста Некрылова. Нет, конечно, про роман писали с тридцатых годов как о памфлете, и что "Литературный противник Каверина, выведенный в романе в образе Некрылова, оказался необыкновенно похожим на своего прототипа",[12] но всё-таки это не совсем Шкловский. Как и прочие герои «Скандалиста или вечеров на Васильевском острове.

При всех странных мыслях в голове, при всех непонятных мне утверждениях — а через много лет, вспоминая выбор Лунца, его пустынника Серапиона, Каверин замечает: «В наше время это означало бы «мы за демократию». Но в восьмидесятые и девяностые вопрос «вы за демократические реформы?» был почти равен большевистскому требованию сказать «да» или «нет» революции. Но писатель ответствен только перед тем, что он пишет. Избавление от литературного начальства — иллюзия. Есть начальство в виде денег, в виде общественного мнения, собственной лени, наконец.

Там вот в чём ещё дело — Каверин писал (и дописывал) свою книгу мемуаров во время эйфории конца восьмидесятых годов. Поэтому особым образом расставлял акценты.

Но всё же Каверин стоит в стороне от отвратительной возни советских писателей, постоянно деливших шапки из домашних зверей средней пушистости.

Мир не стал чёрно-белым. Например, мне очень нравится фраза Шкловского, что цитировал Каверин: "На вечере в доме литераторов, посвящённом десятилетию со дня смерти Юрия [Тынянова] когда Андронников (испуганный необратимо) стал перечислять тыняновские идеологические ошибки, Шкловский прокричал с бешенством: "Пуд соли надо съесть и этот пуд слезами выплакать — тогда будешь говорить об ошибках учителя! И говорить будет трудно, Ираклий!".[13]

Я всегда вспоминаю это фразу, когда моя недобрая душа просит кого-то хулить.

Извините, если кого обидел — это экспериментальный пост, он занимает ровно один мой экран

22 июня 2005

История про Некрылова

Ну так вот, «Скандалист или Вечера на Васильевском острове» очень интересный роман, несмотря на то что в него не поверил, и всю жизнь не верил угрюмый Шаламов.

«Он вернулся домой мокрый и с таким лицом, что старуха, которая отворила ему дверь, растерявшись, заговорила с ним по-татарски» — вот как пишет в этом романе Каверин.

Так вот, в этом романе есть московский писатель, что едет в Ленинград устраивать скандал. Он так и думает, что не наскандалив, нельзя уехать обратно. Про него говорится так: «Покамест ему удавалось легко жить. Он жил бы ещё легче, если бы не возился так много с сознанием своей исторической роли. У него была историческая роль, но он слишком долго таскал её с собой, в статьях, фельетонах и письмах: роль истаскалась; начинало казаться, что её у него нет. Тем не менее он всегда был готов войти в историю, не обращая ни малейшего внимания, просят его об этом или нет». «Время шло у него на поводу, биография выходила лучше, чем литература… Он был лыс, несдержан и честолюбив. Женщины сплошной тучей залегли вокруг него, по временам из-за юбок он не видел ни жены, ни солнца. Но его литература уже приходила к концу. В сущности, он писал только о себе самом, и биографии уже не хватало».

Он призывает писателей скандалить, он сам устраивает скандал, но всё идёт как-то криво. Внезапно московский писатель обнаруживает, что переспал с женой своего друга. В измятом платье, с дурацкой улыбкой, лежит перед ним эта женщина, и он с отчаянием понимает, что совершенно невозможно понять, зачем он это сделал.

Наконец, на каком-то собрании он начинает организовывать скандалистов. Он говорит, что в Москве есть правильный журнал, что называется «Левый фланг». И в нём-то и можно скандалить.

Аспирантка с мужскими чертами сразу же говорит ему, что её статьи этот журнал не напечатает. «Это была обида. Ленинградцы не принимали журнала, который он почти редактировал. Они объявляли журнал сомнительным, они шутили над ним. Дальше начинается буйство, тяжёлое буйство человека, что отстаивает право на дебош.

Иногда мне кажется, что Быков подражал не лысому прототипу, а самому Некрылову из романа.

Не оттого, что Быков хочет подражать, а оттого, что это совершенная модель поведения — когда ты в каждой бочке затычка, твоего мнения спрашивают все, и оно обо всём от еврейского вопроса до поэзии, страны мешаются как колода карт, книги разбрасываются как неучтённая сперма, нет охоты понравиться кому-то, и вместе с тем хочется понравится многим.

Извините, если кого обидел.

23 июня 2005

История про печатную машинку "Адлер"

В романе о скандалистах есть замечательная история, которую я, кажется, уже рассказывал. Среди прочих героев там есть переводчик с говорящей фамилией Драгоманов. Он опаздывает на доклад, потом оказывается, что и вовсе туда не придёт. Вместо вместо него приходит сумасшедший студент Леман. Лингвистический доклад читается унылым монотонным голосом, и не сразу присутствующие понимают, что он — форменное издевательство.

Наконец Леман произносит, читая по тексту Драгоманова: «В заключение — покорнейшая просьба ко всем присутствующим здесь действительным членам, научным сотрудникам и аспирантам. В 1917 году у меня… (Стало быть, у профессора Драгоманова, — добавил в скобках Леман.) — пропала рукопись под названием «О психофизических особенностях говора профессоров и преподавателей петербургского, Петроградского и впоследствии Ленинградского университета» размером в восемь печатных листов, напечатанная на печатной машинке «Адлер». А так же пропала и сама печатная машинка «Адлер». Нашедших или знающих что-либо о местопребывании машинки просят доставить о ней сведения за приличное вознаграждение».

Чем-то эта картина — монотонное чтение, при нарастающем возмущении зала запала в душу с момента первого чтения каверинского текста.

Я всё рассказываю про этот роман, и пора рассказать ещё следующее — я нашёл чудесный сайт. Там пересказываются разные произведения для нерадивых студентов. Есть там и пересказ «Скандалиста». Вот он.

Извините, если кого обидел.

23 июня 2005

История про политику

Целых пятнадцать минут хотел написать о политике. Наконец, поборол себя.

Сейчас пойду в лабаз.

Извините, если кого обидел.

24 июня 2005

История про перемещения по городу

В результате прогулок по вечернему городу купил книгу alik_manov — а, надо сказать, что для меня купить книгу всё равно что для гинеколога из анекдота заплатить три рубля девочке в подъезде. Видел также много людей.

Извините, если кого обидел.

25 июня 2005

История про ЖЖ

Прочитал в диалоге двух неглупых людей: "Тебя развратил ЖЖ. Здесь даже тёлки по большей части такие, с которыми есть о чём утром поговорить".

Эх, думаю, хорошо у людей жизнь складывается. Правильно.

Извините, если кого обидел.

26 июня 2005

История про журнал "Юность"

Я, когда был маленький, читал журнал "Юность". Там было много чего интересного коммунистический поэт Коротич и коммунистический роман писателя Аксёнова "Коллеги". Там про Бабий Яр писали, и ещё бабушка Луизы Ложкиной давала жизненные советы. Бабушку звали Галя Галкина и известно было, что за неё одно время писал Григорий Горин.

Потом там напечатали повесть "Вам и не снилось", под влиянием которой были вылиты озёра слёз, и, со своими заплаканными глазами все как-то не заметили, что появился роман "Курьер", начали как упавшие монеты, кружится на асфальте брейк-дансеры; вылетел с трассы, ломая своим "Москвичом" кусты Виктор Цой, и пришли перемены, которых все хотели, но которые никому не понравились.

У меня есть приятель, который очень хотел стать советским писателем. А ведь советских писателей не только посылали в дома творчества, они не только жрали вдосталь на встречах с читателями. Они не только многозначительно говорили "Коктебель" и "Переделкино", они ведь ещё со значением произносили совершенно неприличное слово "Дублты".

И все понимали, что это вам не просто инженер, а инженер человеческих душ.

Так вот, мой приятель заранее был готов всё подписать и исключить кого-нибудь из творческого союза впрок или задним числом, чтобы стать советским писателем. Но нельзя войти в одно и то же писательское дважды, и мы просто выпили с ним водки на природе — водка и природа были совершенно капиталистические.

Затем я поехал по делу в журнал "Юность". Какое это было дело, я всё равно не расскажу, но вдруг оказалось, что журнал празднует своё пятидесятилетие. Приехала телевизионная бригада и стучала штативом о стены. Стены в этом обшарпанном помещении были, кстати, примечательные — "Юность" давно покинула своё старое место на площади "Маяковского". Журнал переселился в странный дом на Первой Тверской-Ямской. В этом доме был странный лифт, будто придуманный братьями-фантастами: попробуешь выйти этажом раньше — перед тобой будет кирпичная стена. Сунешься на другой этаж — охранник рвёт кобуру с пояса. А на нужном этаже не так давно был какой-то банк, и лифт вёл прямо в кабинет директора — чтобы бежать от злых гостей, если дело запахнет жареным. Однако банкира застрелили просто так, не мешкая, конторы поменялись местами десять раз, скоро дом стал напоминать одно место из романа, который не печатался в "Юности". В этом романе перед героями стоял ничем не примечательный домик в четыре окна, от тротуара до крыши покрытый светящимися и несветящимися вывесками. Вывески гласили: "Уроки игры на скрипке!", "Европейская, японская, окинавская и индийская кухня!", "Филателист, стой! Здесь самые редкие марки!", " Секреты вечной молодости!", "Гадаем по руке!", "Бокс, дзю-до, каратэ!", "Сувениры на любой вкус!", "Продажа кактусов, раковин и камней!", "Певчие птицы и меха!", "Парижская косметика, лондонские запонки, носки из Чикаго!", "Подводные зажигалки и инфракрасные очки!". А между гирляндой чикагских носков и чучелом филина на освещённой витрине этого обычного токийского домика помещалась маленькая, с почтовую открытку, эмалированная табличка: "Консульство Республики Большие Эмпиреи и Карбункл".

Итак, журнал всё ещё существовал. Он дожил до своего полувекового юбилея. В лабиринт странных комнат старинного дома пришли несколько печальных человек, имитируя заседание редколлегии. Они сидели перед камерой, переговариваясь тихо, как на похоронах.

— Присоединяйся, — предложил мне мой давний знакомец.

Я сел вместе со всеми за стол, и снова повисла неловкая пауза.

— Ну что же вы, говорите что-нибудь, — сказала телевизионная девушка.

Тогда я вспомнил своего приятеля, желавшего стать советским писателем. Я достал из сумки свой счёт из "Билайна", и, сверившись с вереницами цифр, сурово сказал:

— Да, плохо ещё мы работаем с молодыми авторами…

И время потекло вспять.

Извините, если кого обидел.

27 июня 2005

История про одного генерал-майора

Несколько лет назад я читал книгу одного англичанина — скандалиста и бывшего сотрудника спецслужб. Это была чудесная книга, с чудесным языком персонажей.

— Несколько лет назад я вдохнул глоток бизнеса, — говорит один из них.

Но дело в том, что книга была про эти спецслужбы, и по каждой странице прыгали шпионы и разведчики. И вот один из них, шведский генерал-майор Бент Вальрут произносит:

— Чисто спонтанно я не верю в то, что такой тип криминальных лиц мог бы дать многое для разведки.

Чисто так, без гнилого базара говорил это шведский генерал майор.

Извините, если кого обидел.

28 июня 2005

История про Мурзилку

Удивительно, почему Мурзилка не на слуху. Почему он не раскручен, как Чебурашка. Да, я понимаю, что про него снят мультфильма (Впрочем, я не уверен), был известный журнал "Мурзилка". Зато есть роман "Мурзилка против технопупсов", масса АОЗТ, ООО, и АО с такитм названием. и всё-таки мурзилка в загоне.

Мурзилка и Незнайка из одной братвы — из чухонских болот.

Но всё-таки: на голове у него берет — как у спецназовца, а шарф — как у Айседоры Дункан. Он мохнат, как персонажи Гораликокузнецова. Это он, в то время, когда у нас никакого секса не было, сурово спрашивал: что это такое? Туда-сюда обратно, тебе и мне приятно — что, что это? Все про качели подумали, все? В Мурзилке кипит жизнь, он в каждой бочке затычка, у него есть сотоварищи, правда, неразличимые в тени Мурзилки, как спутники Маяковского.

Имя твоё — восемь букв. Имя чудесное — сродни "мурзик", "мурзать" и "мур".

Нет, отчего?

Извините, если кого обидел.

28 июня 2005

История про подписи

Проснувшись рано, вместо того, чтобы прирастить благостостояние Родины какой-нибудь внутренней Сибирью, задумалася об абстрактных материях.

— Вот, — подумал я. — Представим, что приходит ко мне Чёрный Человек и предлагает подписать какую-нибудь бумагу. Перечисляет какие-то непонятные фамилии тех, кто это сделал, придвигает ко мне флакон.

Я сразу начинаю суетиться, спрашивать:

— Это кровь?

— Чернила, — отвечает он.

И, главное, бумага должна быть какая-нибудь дурацкая. Даже не "Волга впадает в Каспийское море", а "Десять часов пятнадцать минут". Или, положим, цифра "восемь" посреди листа.

— Подписывай, — говорит чёрный человек, — смотри, сколько народищу уже подписало.

— Хули? — начинаю напрягаться я. Я ведь и в ведомости за зарплату с некоторым испугом расписываюсь. И понятно, что начинается морок общественного безумия, потому что одним цифра "восемь" кажется светочем правопорядка, а другим — убийцей демократии. Все действия для тех и других наполнены особыми договорными смыслами, цепочками ассоциаций. А меня и те, и другие, и третьи — сразу насторожили.

— Против цифры "восемь"? — угрюмо спрашивает Чёрный Человек. И я понимаю, что не против, она круглая такая, соблазнительная, с двумя кругами — только хуй знает, что это всё значит. А вокруг уже страсти бушуют, все взад-вперёд с плакатами ходят — только одни на плакатах прямо цифру восемь носят, а другие — кверху ногами. И скажешь, что тебе цифра "восемь" нравится, одни руки не подадут, а скажешь, что испытываешь к ней сильное отвращение — душой покривишь, да и, обратно, другие говном закидают.

— Знаете, — говоришь ты Чёрному Человеку, — я вообще-то в коллективных акциях не участвую, разве что при посадке деревьев и в застолье. Да и то, маленькими компаниями. Может, на хуй? На хуй, а?

— Серёжа?! — с возмущением говорит Чёрный Человек. — Серге-е-ей Александрови-и-ич!..

— Какой я тебе Серёжа? — отвечаю я. — Охуел совсем? Я Владимир Сергеевич.

— Так вы не Есенин? — удивляется он. — Фигасе! Столько времени с каким-то мудаком потерял.

И мы расходимся, совершенно удовлетворённые друг другом.

Извините, если кого обидел.

29 июня 2005

История про тигров

Я вспомнил известную историю про Льва Толстого. В Ясной поляне к нему пристал некий человек с критикой теории непротивления злу.

Этот диалог протекал так. Человек приставал к Толстому с тем, что, вот если на него нападёт тигр, как в этом случае он будет следовать непротивлением злу насилием?

— Помилуйте, где же здесь возьмётся тигр? — отвечал Толстой.

— Ну, представьте себе тигра…

— Да откуда же возьмётся в Тульской губернии тигр?…

И так до бесконечности.

Тут то же самое — ясно что вопрос абстрактный. Всё это умствования. Нету никаких тигров и не было. Нигде.

Ага.

Извините, если кого обидел.

30 июня 2005

История про дождь

От ить льёт-то!

01.10 Жизнь тяжела и бесмысслена. Писать совершенно невозможно — пробел залипает.

Upd1. 01.30 Правильным образом протёр залипающий пробел на клавиатуре. Сразу стало лучше, и жизнь обрела хоть какой-то смысл. (Фраза, мучительная для переводчика).

Upd2. 01.55. Зашибись! Протёр правый "Ctrl". Потом подумал, и протёр левый. Жизнь определённо пошла на лад.

Upd3. 02.10. Протёр клавишу табуляции. Чуд-д-десно!

Upd3. 02.15. Между табуляцияей и эскейпом перерывчик небольшой… Я начал примиряться с погодой. определённо.

Upd4. 02.30. Протёр цифр… Цифры. Сильный ход. Цифр оказалось горазздо больше, чем я думал. А дождь — романтич… романтичен…романтичная вещь. Да.

Upd5. 02.40. Оказалось, что там, на клавиатуре, есть ещё циры — там сверху. Там вообще очень много клавиш. Я ими никогда не пользовался, а нате ж, сколько грязи. Замучаешься протирать. Наверное, надо экономить протирочный материал. А дождь льёт, как что угодно.

Upd6. 02.50. Аффигеть! Протёр Print Screen. Боролся с последствиями этого мытья. Когда протирал Home, то он выскочил из рук и упрыгал под стол. Определённо, что-то героическое в этом есть — ночь, дождь. Я на вахте, как Стаханов, протираю кнопку за кнопкой, сто одну тонну кнопок за смену.

Тут букв дофигищи! Просто ужас. Везёт композиторам — им всего семь нот нужно.

Upd7. 03.00. н x л протир ть буквы. Естественно, с буквы " ". Уже скучно. Дождь — мерзость. Голова как-то начала болеть.

Upd8. 03.10. уж нчл н мн б кв. Он x л в дел п тим Ну и лд Д ждт не пркр

Понимаю, что всех обидел, так извините

01 июля 2005

История про телевизор

Мне в телевизоре про Шамбалу начали рассказывать. Гитлер ручонкой замахал (про него тут же сказали, что он входил в мистический транс с помощью тяжёлых наркотиков). Блюмкин запрыгал по тибетским камням, Мулдашев вылез. Олег Шишкин заговорил что-то споро и собранно.

Ну отчего ж Лазарчука с Успенским-то не позвать, а?

Извините, если кого обидел.

01 июля 2005

История про летающие тарелки

А вот у меня возник странный вопрос.

Меня коллеги спросили о саратовских летающих тарелках. По правде, спрашивают, или нет? Типа — может ли это летать?

Я не поленился и нашёл официальный сайт этого дела. Как я понимаю, суть самой разработки в том, что делается самолёт-крыло, то есть крыло с крутизной почти 45 %. У этого крыла заявляется идеальное ламинарное обтекание спереди, а сзади устанавливают специальные сопла, которые будут сдувать вихревые неоднородности.

Поэтому выходит, что на всей поверхности обтекание крыла как бы без отрывное и ламинарное. Сразу возникает вопрос — будет ли оно везде ламинарным? Потому как на нижней поверхности его регулировать нечем, да и сопла сзади, мне кажется, ламинарности не создадут.

Дальше — мне кажется эта схема крайне неустойчивой. Вырубится этот управляющий механизм с соплами — и вся хуйня упадёт как чемодан, поскольку планировать эта штука не умеет (как мне кажется).

Итого — эта штука работет, по моему мнению, в трёх режимах: воздушная подушка (в этом я не вижу ничего необычного — воздушную подушку можно и к "Жигулям" приделать, экранолёт — это уже экзотика, но удивления во мне не вызывает. Вот — два экранолёта чуть не под несколько десантных рот морпехов гниют на Каспии, и никто особо не чешется.

И, наконец, летающая тарелка. Вот и непонятно мне, насколько она летающая. Что это за "из двух и более тяговых высокоэкономичных двухконтурных турбореактивных двигателей двух и более вспомогательных высокоэкономичных двухгенераторных турбовальных двигателей"? Про природный газ я и не говорю.

Кто-нибудь может это мне объяснить более подробно — учитывая, что я хоть и закончил физический факультет, но аэродинамикой никогда не занимался.

А то вдруг я напрасно вижу в этом вечный двигатель. При этом, чем дальше я читаю, тем забавнее мне кажется эта история.

Извините, если кого обидел.

04 июля 2005

История про Бартини

Про Бартини я много что могу рассказать. Но вот в связи с моим вопросом про "ЭКИП" правильные, специально обученные люди прислали мне ссылку на одну его гениальную работу.

Вот этот пепелац, например,

показывал экранный эффект на высоте десять метров. Летал, межу прочим, над Чёрным морем несколько лет. Вот он с другого ракурса.

Чудны твои дела Господи, вот что я скажу.

Извините, если кого обидел.

04 июля 2005

История про один мультфильм

Всё-таки, мультфильм "За 80 дней вокруг света" что-то вроде фильма "Чапаев" и пьесы "Горе от ума" одновременно — все слова персонажей стали поговорками. Школьники кричали на переменах "Проделки Фикса! Проделки Фикса", а потом задумчиво спрашивали: "Есть ли у вас план, мистер Фикс?"…

Это был магический фильм, сделанный антиподами.

Но самое интересное там было моралите, которое несколько раз повторялось в каждой серии. Эти стихотворные максимы были — чистый дзен.

Например:

Картонные персонажи шамкали ртами, слон плющил Фикса в стену, визжал идиот Паспарту, прыгала на какой-то метле Блинда Мэйс, но стихи были важнее их всех. Развалятся империи и проржавеют ракеты — а это останется. Одним словом — Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое

Извините, если кого обидел.

05 июля 2005

История про технические прорывы и изобретения

Все эти рассуждения о разного рода пепелацах и прочих изобретениях навели меня на другие мысли. Потому как интереснее всего понять, отчего что-нибудь происходит.

Так вот — цивилизация сейчас такая, что совершено не возможно отделить овец от козлищ, а козлов от бобров. То есть, непонятно — как отличить научного жулика от честного гения. Или честно заблуждающегося сумасшедшего от гения.

Вот тебе говорят в телевизоре о энергетике кармы и детях индиго — и, с Божьей помощью, ты решаешь что-то. А вот когда тебе говорят про лептонные потоки, ты вспоминаешь, что закончил физический факультет, но делаешь вывод уже с большим трудом. А человек, который ничего про лептоны не слышал и вовсе не может никаких выволдов делать. то есть, мы

Ориентируемся на стиль — подбежит потрёпанный тип с криком "Дай миллион, дай миллион!", так это всё равно как косноязычный язык фальшивой науки. Так вот — я о прекрасной ясности — чем понятнее изложена идея, тем больше к ней доверия.

Я как-то написал о профанах. О своём отношении к Просвещению — о том, что знания клановы, и кухарка не должна думать, что кто-то обязан её учить управлению. С другой стороны критерий понятности науки остаётся.

Так вот эти саратовские пепелацы — когда на официальном сайте написано непонятно, когда язык ломается о невнятные определения — это для меня звоночек. Вроде как человек подходит к тебе со словами "Изините, что мы к вам обращаемся. Мы сами не местные…" я знаю, что будет — он забормочет: "Дай миллион, дай миллион!".

Не нужно мне этого, нет у меня миллиона, а есть только агностицизм. То есть, мне нужно в какой-то момент остановиться — сказать, что мои возможности познания кончились.

То есть не познания, а нет у меня права на суждение — сгорел ли дом, живут ли на вокзале, есть шесть измерений, придуманных Бартини и прочая хитроумная хуйня.

Для этого нужно некоторое мужество (кому приятно сознаться в бессилии), но надо ведь что-то делать?

Извините, если кого обидел.

06 июля 2005

История про Олимпиаду в Москве

Знаете, что? Мне рассказали, что все ритуальные пляски по поводу просьбы провести Олимпийские игры в Москве уже обошлись в пять миллионов долларов (ну, у американцев это стоило пятнадцать) — то есть это затраты на согнанных к Кремлю людей, командировки фольклорных ансамблей и Лужкова и английский для нашего Президента.

Это немного, я понимаю.

Но дело не в этом. Я вообще-то не хочу, чтобы в Москве были Олимпийские игры. Я вполне уважаю мнение тех, что этого страстно желают (какие-то москвичи не знаю отчего, а Лысый — понятно зачем), но я — не хочу. Видел одни такие — не понравилось. К тому же мне кажется, что под это дело снесут ещё какой-нибудь хороший дом, украдут много денег, и возникнет много суеты. А я суеты не люблю. Но, главное, что я не люблю спорт и давно об этом говорил.

Беда с физической культурой, а спорт — не моё дело. Ну его.

Upd. "Не нужно опускать руки. Необходимо поставить задачу все-таки добиться, чтобы Олимпиада — неважно, летняя или зимняя — была проведена в одном из российских городов", — сказал Грызлов". Охуеть, да.

Извините, если кого обидел.

06 июля 2005

История про коды

О! Я, кажется, последний на планете человек, который прочитал "Код да Винчи". Ну, так и надо — нужно быть близким к народу.

Извините, если кого обидел.

07 июля 2005

История про Даниилов

Одной из самых странных книг у меня в библиотеке стала книга "Горло бредит бритвою" с текстами Хармса и предисловием Кобринского.

Странностей было сразу несколько.

Во-первых, это была, наверное, первая книга Хармса, которую я купил — нет, был ещё "Полёт в небеса", были разношёрстные сборники восьмидесятых, инкунабулы ксерокопированной прозы семидесятых и детские стихи в затрёпанных книгах издания шестидестятых. "Бредит горло бритвою" странным и стремительным образом печаталась как раз в то время, когда по улицам Москвы довольно бестолково ездили танки, и стрелялись члены Государственного Комитета по Чрезвычайному Положению.

Во-вторых, это была не книга. Это был четвёртый номер журнала "Глагол" за 1991 год. Причём, не хуй собачий, а изданный тиражом сто тысяч экземпляров.

В-третьих, на колонтитулах 265 страниц аккуратно значилось "Даниил Хармс", но одной, 77 странице было почему-то набрано "Даниил Гранин". Откуда взялся второй Даниил — совершенно непонятно. Собственно, там удивительным для девяностого первого года образом вереница писательских анекдотов осталась без имени авторов — просто как "анекдоты, приписываемые Хармсу". На эту книгу много топали ногами за иные неточности, но это не отменяет ничего.

Ну, и, наконец, в-четвёртых — название. С лёгкой руки издателей теперь сотни тысяч человек теперь убеждены, что "Горло бредит бритвою" это кусочек стихотворения Хармса.

Скажем — Горло бредит бритвою: это Топорыжкин на охоте — сердце рвётся к выстрелу, закричала дичь в болоте…

Сейчас эту книгу можно купить в Сети за сорок рублей.

Извините, если кого обидел.

08 июля 2005

История про коктейли

Я не люблю коктейли. Они, надо сказать, плохо прививаются в нашей стране, кроме — тех, что нужно помешивать веточкой повилики. Мы разительно отличаемся от западного мира, который пьёт, смешивая, да не закусывает. Мы закусываем и занюхиваем, не мешая.

Нет, есть множество людей, что давно уверенно держат в руках стаканы, а в зубах — соломинки. Уже есть поколение асов презентаций и боевиков фуршетов. Они давно постигли значение слова шутер (крепкого напитка, состоящего только из алкогольных ингредиентов, подаётся без гарнира при комнатной температуре и выпивается одним глотком) и десятка названий стеклянной тары.

Сейчас есть всякие учебные пособия — я как-то изучал одно из них, и обнаружил существенную ошибку.

Там, в рецепте Б-52, не было сказано, что он должен гореть. А ведь настоящий, правильный Б-52 обязательно горит, хотя не так красиво, как те пятнадцать Б-52, которые сбили над Северным Вьетнамом.

Надо сказать, что на всякий Б-52 находится свой МиГ-29. Тогда, в безумные девяностые я, заинтересовавшись, повёл частное расследование, и неожиданно встретился с трудностями.

Я спрашивал:

— А кто, типа, знает, что за коктейль «МиГ-29»? Никто, говорю, знает? Ну, на худой конец, МиГ-31? И горит ли он?

Не отвечали мне знающие люди ничего. А прочие, незнающие, замечали:

— Я думаю, если очень хочется поджечь коктейль, то почему бы не попробовать? А если в общественном месте, тогда вообще просто — надо спросить у знающего человека, бармена или официанта, горит ли это всё, и все дела.

Но я понимал, что на такой вопрос давно есть ответ. И все знают коктейль, придуманный специально для поджигания в общественных местах. Он называется коктейль Молотова.

Интересно то, что его придумали финны, что успешно жгли им наши танки — сначала в бутылку вставляли фитиль, а потом ампулу с серной кислотой, что воспламеняла смесь при ударе. С этим коктейлем много занятного — и то, что по одной ссылке я обнаружил "A total of 542 194 Molotov Cocktails were produced between December and March, produced by a work force of 87 women and 5 men", а по другой — что всё дело в том, что Молотов, отбрехиваясь от обвинений в бомбёжке мирных финских городов, говорил, что СССР сбрасывает финским рабочим только корзины с продовольствием, и дескать, отсюда и "корзина Молотова" (Molotov Bread-basket), т. е. контейнер с зажигательными бомбами. Правда ни одной достоверной ссылки на такой пассаж в выступлениях Молотова я не обнаружил.

Рецепт этого коктейля я знаю, но не скажу — чтобы не пришли какие-нибудь электронные сторожа и не отвинтили бы мне руки и ноги.

А про МиГ-29 расскажу: МиГ-29 очень похож на Б-52: слоями наливается Самбука тёмная (20 г.), Мисти (20 г.) и Куантро (20 г.). Сверху поджигается. МиГ-29, к сожалению, тоже горит.

Кстати, в одном из многочисленных коктейльных альбомов есть русский след — представленный «Русским фронтом» — лёд, 30 мл. персикового шнапса, 30 мл водки, 30 мл. малинового сиропа и шампанское.

Что б мы так воевали.

Извините, если кого обидел.

08 июля 2005

История про удивление

Незнакомый человек узнал меня по той картинке, которую вы видите слева от этой записи. Удивлению моему нет предела.

Извините, если кого обидел.

11 июля 2005

История про сны Березина № 175

…Приснилось несколько снов, которые я тут же забыл, причём забыл стремительно — они вывалились из моих пальцев, как карты из рук игрока, сражённого апоплексическим ударом.

Но там был сюжет, скажем, про съёмки фильма, где академик Панченко играл эпизодическую роль студента.

Панченко сидел за столом в какой-то забегаловке, молча всплёскивал руками, тряс жидкой бородой. Но при этом, в отличие от настоящего академика, был он строен, даже худ.

Но это точно был Панченко.

Что за фильм было непонятно — но роль была удивительно неподходящей. Это был студент-разночинец, бессмысленный и суетливый.

Извините, если кого обидел.

11 июля 2005

История про сны Березина № 176

А потом приснился мне другой сон. Этот был вполне апокалиптический. Только в масштабах одной страны.

Я учился в Университете — но не на том факультете, на котором я действительно учился, а учился вообще — вроде как на курсах повышения квалификации. Что-то у меня не было сдано, какие-то письменные работы не написаны, это тяготило меня скорее не обязанностью, а будущими неловкостями.

Итак, несданное меня несколько тревожит, но я всё равно попадаю на университетский бал — этот бал не студенческий, а вполне преподавательский. Люди там всё взрослые, и напоминает это вечеринку гигантской корпорации с танцами…

Сейчас схожу за деньгами и продолжу. Сходил.

Если написать, сколько они мне дали — все заплачут. А у меня — сны, дело весёлое — всё надо записать точно, без соплей.

Так вот — весь этот бал есть только отвлечение внимания, потому что в городе готовится государственный переворот. Даже нет, это и не бальное мероприятие вовсе, а карнавал, потому что по огромной зале перемещаются массовики-затейники в костюмах плюшевых мишек и почти билайновских пчёл.

Живые куклы заглядывают в глаза, неловко бренчат шампанскими подносами и кидаются конфетти. С серпантинной удавкой на шее я разговариваю с моими старыми знакомыми.

Но посвящённые люди знают, что это что-то типа пира, во время которого гвардия зарежет короля вместе со свитой.

Государство потрескивает, как раскалённый камень в воде — причём функцию государства в этом случае исполняет Университет. Все, кроме глупых жён-плясуний обсуждают это с жаром — свистящим шёпотом.

Я понимаю, что мои проблемы на фоне этих событий сами собой исчезнут, но это меня не радует — непонятно совершенно, кто этот переворот устраивает — шахматисты, сговорившиеся с литературными критиками, физики или унылые люди и университетской службы безопасности.

Причём о вооружённом перевороте уже знают все — при этом все либералы (на этом балу бормотавшие о своём героизме и приверженности Новой Педагогике) с охотой пошли на службу старому ректору, узурпировавшему власть.

Только один мой приятель, молодой доцент, приходит ко мне ночью. Он приходит прощаться.

— Я отправляюсь в Уруслан, там ещё идут бои с путчистами и ничего не решено, — говорит он. Звучит это будто "Еду на Дон, к Каледину".

Меня всё это раздражает и я просто ухожу в леса как новый Алитет. Мне нужно пережить зиму, а над тайгой моросит тонкий дождик осени.

Я отрываю себе нору глубоко в земле — сначала приходится бороться с корнями, потом — с подвижным песком, а затем с грунтовыми водами. Но так или иначе, я поселяюсь в норе, и всё реже вылезаю из тайного лаза на холме чтобы посмотреть вокруг.

Рядом сидят голубые песцы и смотрят на первую звезду, запутавшуюся в сонах — а я, примостившись на пеньке, гляжу на свою прошлую жизнь.

Там, на горизонте горят в закатном солце шпили и башни Университета. Посмотрев на это чужое великолепие, я спускаюсь в лаз.

Пропихиваю перед собой, как шапку в рукав жаркой шубы тайги, мешок с сушёными ягодами.

Жизнь удалась.

Извините, если кого обидел.

11 июля 2005

История про хугр-мугр

Открыл ссылку и не смог даже сострить. В горле моём раздалось "Хугр", раздалось в нём "мугр" и наступил мне полнейший ужас.

Вот глядите: http://www.urka.ru/print.php?id=332&part=news

Что это, а? Доктор? Меня зовут Маргарита Львовна, то есть Лев Маргаритович… Масса солнца составляет тридцать секстиллионов тон, помошь скорая, скорая помощь… Чёрт, что Это? Зачем оно — и прочему это всё там вместе?

Извините, если кого обидел.

11 июля 2005

История про код (продолженние)

Как я уже говорил, я довольно поздно прочитал книжку; "Код да Винчи".

При этом я обнаружил, что прохлопал несколько важных превращений в массовой культуре. Но обо всём по-порядку.

Итак, оказалось, что книжек про код довольно много — такое впечатление, что в каком-то метафизическом инкубаторе сбежала сумасшедшая курица, программа её сбилась и она нести книжки про тайны знаменитого итальянца ящиками — будто роковые яйца.

Это не говоря уже о Брауне, у которого я прочитал "Ангелов и демонов" — книгу настолько плохую, насколько и смешную. То есть, даже не смешную, а похожую на слова, с которыми к тебе подваливает на улице оборванец — "Дорогой прохожий, извини, что я к тебе обращаюсь…".

И ты уже знаешь о нём всё — что сам он не местный, что дом его сгорел, ты знаешь где он живёт и что с документами. Привет дедушке, как его плоскостопие, кстати?

Модель криптологического романа очень проста — она похожа на рецепт ненавидимых мной коктейлей.

Первый ингредиент — тайна. Но тайна не настоящая, она должна быть похожа на секрет Полишинеля — чтобы обыватель хлопнул себя по лбу: "Ёпта! Как это я?! Все знают, а я прохлопал! Хожу мимо этого дома, сто раз видел эту картину — а вон, в чём дело!"… Что типа истории про памятник Дзержинскому, что Берия заменил другим, отлитым из чистого золота, что взяли в счёт репараций у немцев. Так золотой Дзержинский и стоял посреди площади, и, понятно, подойти к нему никакой возможности не было.

А потом памятник распилили как гири. А кто не верит, тот пусть сходит и посмотрит — есть он там или нет. И не спрашивает ничего потом про приватизацию и Чубайса.

Так подпиздили Золото Партии, да.

Второй ингредиент — это детективный сюжет. Это Вениамину Каверину можно было выёбываться в "Исполнении желаний" о красоте кабинетной работы и архивных открытиях. Ираклий Андронников уже носился по городам и весям. Дело в том, что нормальному читателю нужно красивых живчиков на фоне красивных ландшафтов.

Не Джеймс Бонд, но всё же — как не побегать новым героям-интеллектуалам по улицам от полиции (Положительные герои всегда бегают от полиции), не покататься с визгом тормозов и запахом горелых покрышек, не послушать как поют пули над головой.

Третья составная часть — это любовь-морковь. Дело в том, что если кто помнит, фраза Мезальянсовой насчёт красивых живчиков и ландшафтов заканчивалась словами"… и прочее буржуазное разложение".

Без Лары Крофт, то есть Лары Soft тоже выйдет неважно — оттого в романе всегда появляется физически подготовленная интеллектуалка. Брауну, правда, пришлось в каждом романе вводить новую тётьку, что делает его романы действительно пародией на бондиану. Про интеллектуальных девок я лучше потом расскажу (когда успокоюсь).

Но теперь самое интересное — четвёртая часть, почти лишняя. Все эти романы — суть популярные учебники. Герои то и дело замирают посреди улицы и читают лекции о тайных сообществах, меняя обоймы в перестрелке объясняют принцип действия затвора. Зазвонит в кармане телефон, так не стесняясь банды негодяев вокруг, героиня расскажет своему суженому о том, как устроена литиевая батарейка, сколько у неё циклов заряда, как по соте вычислить местонахождение владельца телефона и проч.

Это, бля, я "Криптономикону" пенял за унылые многостраничные рецепты кукурузных хлопьев и технологию яичницы.

Нет, именно прочитав "Код да Винчи" огромное количество людей узнало, чо кроме "Монны Лизы" да Винчи ещё нарисовал "Тайную Вечерю".

Нет, пойду в лабаз за успокоительным, а потом продолжу.

Извините, если кого обидел.

12 июля 2005

История про карьеру да Винчи

…Меня тут же начали спрашивать — что я знакового нашёл в книге Брауна, которая дрянеь и фуфел.

С этим я не спорю. Но новизна определённая есть.

Во-первых, Леонардо да Винчи наконец-то убрал всех чемпионов таинственности. Он стал популярнее. чем Нострадамус, а уж графа Сен-Жермен и вовсе никто не поминает. Пожалуй, он наконец-то стал популярнее Леонардо ди Каприо и черепашки-ниндзя.

Во-вторых, мы имеем дело с универсальным знанием — построенном по принципу Курса Молодого Бойца: и американский обыватель, и французский и русский теперь знают, всё что нужно:

а) Да Винчи был пидорасом (я употребляю это слово, введённое в искуствоведческий оборот Никитой Сергеевичем Хрущёвым, как говорят "в хорошем смысле"). Именно так его употребляет неполиткорректный обыватель.

б) Да Винчи писал справа налево и при помощи зеркала.

в) Да Винчи всё зашифровывал — хлебом его не корми, дай что-нибудь зашифровать. В каком-то смысле он идеальная конспирологическая фигура, и, наконец, занял подобающее место в пантеоне массовой культуры. Вся его дурацкая живопись провалилась в тартарары, зодчество забыто — зато осталась Страшная Тайна, записанная справа налево при помощи зеркала.

Всё это конечно, не с Брауна началось — это всё было и раньше. Четырнадцать лет назад был снят "Гудзонский ястреб", где Брюс Виллис всех спас при помощи леонардовского махолёта, и зашифрованные послания тоже маячили перед героями норовившими зачем-то превратить свинец в золото (или золото в свинец — я уже не помню).

У нас конспирологическо-обучаемой книгой, а затем и фильмом был "Ларец Марии Медичи" с альбигойщами, нацистами и положительными сотрудниками ведомства Щёлокова.

Я уверен, что половина граждан России, знающих выражение "альбигойская ересь" впервый раз услышали его там.

Ну, а мировой канон окончательно сформировал Эко со своим "Маятником Фуко".

Но после "Кода да Винчи" ловить в этом жанре нечего. Роман Брауна вколотил крепкий гвозь в развитие конспирологического романа. Засрал делянку.

Извините, если кого обидел.

13 июля 2005

История про переводы кодов

Беда всех этих конспирологических книг ещё и в том, что они очень чувствительны к переводу. Нет, не к собственно его художественной составляющей, а к переводу деталей, шифров и головоломок. Это я уже помещал разным людям в комментраии, но имеет смысл вынести в отдельный пост.

Вот в одном переводе продолжателя дела Брауна Анри Левенбрюка "Завещание веков" я обнаружил такую шуку.

Имени переводчика не скажу, но там специально оговорено, что примечания — его. Они — прелестны: Например, к "У них были цифровой компас, Джи-Пи-Эс, командный интерфейс" — пишут "GPS — система спутниковой связи".

Связи, значит?!

В этот момент я становлюсь похож на профессора Алленова, который преподавал историю искусств. Была у него такая зачётная игра «угадайка».

Показывают студенту какие-нибудь снимки или репродукции, и он обязан отвечать, что это такое.

Сажают за стол монгольского человека и тычут ему под нос Нику Самофракийскую. Он говорит:

— Баба.

Показывают Венеру Милосскую.

Он опять говорит:

— Обратно — баба.

В результате он получает зачёт, и на его место садится следующий.

Так вот, в какой-то момент Алленову сдавала зачёт эстонская студентка. Ей досталась репродукция известной картины Верещагина «Апофеоз войны» — ну там груда черепов в степи, вороньё, краски такие страшные…

Барышня поднимает глаза на Алленова и жалобно произносит:

— «Грачи прилетели»?

Бедного профессора вынесло в коридор, где он ловил ничего не понимающих студентов и тыкал им под нос картинку, крича в лицо:

— «Грачи прилетели»? «Грачи прилетели», да?

Или вот ещё в той же книге беседуют два главных персонажа, мужчина и женщина — примериваясь друг к другу в ситуации отсроченной ебли:

«Лично я нахожу, что американская журналистика, если не считать стиля «гонзо», который меня забавляет…» Так вот на слово «гондзо» существует сноска: ««Gondzo» — название известной японской киностудии, создавшей свой стиль в анимации».

Так, да?!

В анимации? Свой стиль?

Приятель мой Миша Бутов, читая давний, знаменитый «фитовский» перевод «Маятника Фуко» обнаружил там знаменитого астронома Тичо Браше.

А вот сегодня коллега viesel рассказал о переводе самого «Кода да Винчи», где в оригинале двадцатой главы значится:

“Not just you insecure jocks,” Langdon prompted. “All of you. Guys and girls. Try it. Measure the distance from the tip of your head to the floor. Then divide that by the distance from your belly button to the floor. Guess what number you get.”

А переводчик радостно указует: «— Причем так устроены не только вы, вояки, — говорит Лэнгдон. — Все так устроены. И юноши, и девушки. Проверьте сами. Измерьте расстояние от макушки до пола. Затем разделите на свой рост. И увидите, какое получится число».

Хуй вам (простите, bekara, за невольно вырвавшееся), Не увидим. А ведь в головоломках перепутаешь букву или знак — ничего не откроется. И дом Месгрейвов не откроет тайны, сим гадом не откроешь часы.

Мир не спасётся.

Извините, если кого обидел.

13 июля 2005

История про религиозный код

Надо сказать, что много говорят об оскорблении веры в "Коде да Винчи". Тут, конечно, есть натяжка, оскорбить крепкого в вере человека довольно сложно, а вот расстроить. конечно, можно.

При этом в американском масскульте бесцеремоннее всего обходятся с католиками. Протестанту-то что, а католиков пнуть самое дело — не говоря уж о том, что у католиков есть мировой центр, а у протестантов, кажется, нет. А там где центр, сосредоточие — там тайная история, злодейские дела и прочая поножовщина.

И то к чему Перес-Риверте относится очень аккуратно, американец решает лихо, рубит сплеча, будто будёновский конник в стилистике WASP. Ватикан превращается в место расположения католических спецслужб, а католики бегают со стволами, что твоя солнцевская братва. А что Иисус спал с Марией Магдалиной — так это всем настолько известно со времени известной рок-оперы, что даже скучно говорить.

Это всё ужасно печально.

Русский человек в религиозных делах остального мира особенно не разбирается. Он как-то нетвёрдо помнит, чем именно протестанты отличаются от католиков, баптисты от прочих якобинцев, а знает лишь, что речи Свидетелей Иеговы донельзя унылы, особенно, когда они стучатся к тебе в дверь.

Ну, и, разумеется, русский человек помнит финал романа Достоевского, в котором Рогожин в Сибири, Мышкин в дурке, а Аглая вышла замуж с польского графа и до того он оказался мерзавцем, что не только в дела освобождения Польши Аглаю втянул, но и втащил в католическую исповедальню. А состояние у графа, казавшееся огромным, замечает сурово писатель, оказалось вовсе небывалым.

— А ты за католиков не ходи, не ходи, — бормочет русский человек, и тем заключает своё знание о римской церкви.

Так вот — если на западе привыкли к этим религиозным войнам на поле массовой культуры, то у нас этой практики нет. Советский приключенческий романпопов, конечно, не любил, но не очень прилежно — просто комитет бедноты выводил деревенского попа в расход в конце каждой книги о коллективизации.

Да и хрен бы с этими унылыми романами, которые не назовёшь никогда детективами. Но это всё же лучше ситуации с исламом — там-то с религиозным каноном не поэкспериментируешь. Это уж хуюшки — один вот такой писатель до сих пор бегает по свету — хоть айатолла умер, но дело его живёт.

В этом смысле Браун молодец — и про Христа вякнул что-то невнятное, и понятно, что пиздить не будут. А католическое недовольство, путанные объяснения переплавляются в только дополнительные тиражи.

Извините, если кого обидел.

13 июля 2005

История про послов

Вот одна биография, а вот другая.

Интересное дело выходит при быстром чтении: мертвец — посол в Австрии.

Извините, если кого обидел.

13 июля 2005

История про ненужные коды и нужные коды

И всё-таки, обвинять Брауна и похожих на него авторов в неточностях как-то неловко — это вроде истории о том как «т. Индокитайский проиграл в польский банчок 7384 рубля 03 коп. казенных денег. Как Индокитайский ни вертелся, как ни доказывал в соответствующих инстанциях, что 03 коп. он израсходовал на пользу государства и что он может представить на указанную сумму оправдательные документы, ничто ему не помогло».

Это всё явление другой реальности — народная масса хочет яду, так вот вам яд. Глупо думать, что никто его не подаст.

Я при этом расскажу про леонардовский урожай этого года — в нём чуть не дюжина книжек.

Вот есть роман Джузеппе Д'Агата "Загадка да Винчи, или В начале было тело" — так там да Винчи встречается с Франсуа Вийоном. Учитывая годы жизни Леонардо (1452–1519) и Вийона (1431 или 1432 — после 1463) путь каждый сам занимается арифметикой их встречи. Мне лень.

При этом универсальный специалист Да Винчи в итоге препарирует мёртвого Вийона, пытаясь обнаружить специальный орган, отвечающий за поэзию. Находит он только раковую опухоль. Тайны нет, дохлый поэт остаётся в придорожной гостинице, а второй пласт повествования — в настоящем времени (с хирургами-онкологами типа «запел даже какой-то минерал»).

А вот Джек Данн пишет: «Биография Леонардо была неполной, если бы в ней не нашлось места для величайшего приключения — путешествия на Восток, которое переменило его жизнь, но о котором, тем не менее, не упомянуто ни в одной из бесчисленного множества написанных о да Винчи книг». И вот вам — роман с универсальным названием «Тайная история Леонардо да Винчи».

Романов с таким названием — множество «Их сотни, их сотни!» — как кричал один нетрезвый водитель, которому в машину позвонили друзья — сообщить о каком-то идиоте, который в том же районе гонит по встречной.

Что же из этого следует? Да ровным счётом то же самое, что из любого громкого проекта — человечество не умнеет и не глупеет, всё также (просто другими способами) придумывает себе Страшную Тайну. В результате по Лувру слоняются толпы с книжками, а точное знание совершенно не нужно. И побольше узнать совершенно не надо. Поскольку всё работает и так. Трудная истина устраняется общественным безразличием — возвращаясь к тем самым учебникам давнего времени — раньше научное знание было небезопасным, но ценным. Теперь оно не опасно, но не нужно.

Так настоящая демократия всех уравнивает куда круче тирании. Одним словом, популярность «Кода да Винчи» показывает, как демократия победила тоталитаризм.

Извините, если кого обидел.

14 июля 2005

История про 1500 сообщений

Так получилось, что в этом Живом Журнале полторы тысячи записей. Не очень много, но надо учесть, что это — хочу я того, или нет — полторы тысячи рассказов.

Повинуясь магии круглых чисел, я полез смотреть прочие данные, и обнаружил, что написал 28,506 комментариев, а сам получил их 31,338.

Это жутко много — если все слова, что сказаны здесь собрать вместе, то получится две книги по восемнадцать (примерно) листов — я как-то прикинул по текстовой копии папки с письмами. Но это никому не интересно, кроме меня.

Лучше я расскажу про присловье, которое помещаю в конце каждого этого короткого текста.

Надо начать издалека — в годы моего беспутного детства я любил читать журнал "За рубежом". Хороший, кстати, был журнал — состоявший из переводов иностранных текстов. И, чем дальше к концу, тем он становился интереснее — а на последнем развороте и вовсе была подборка капиталистического юмора.

Среди прочих историй, там был рассказ о человеке, который сидит в парижском парке и качает детскую коляску. В коляске визжит и беснуется довольно взрослый ребёнок. Ребёнок требует того, сего, кричит и плюётся.

Папаша невозмутимо качает коляску, и только приговаривает:

— Спокойно, Бернар, спокойно…

Случайный прохожий вмешивается в этот процесс и выражает восхищение отцовским самообладанием.

— А сколько лет вашему Бернару?

— Вы не поняли, — отвечает счастливый отец. — Это меня зовут Бернар.

Так вот, знайте — эту последнюю строчку я для себя пишу. Пишу, сдерживая бешенство, (такое бешенство бывает у вышибал в небогатых кабаках и клубных охранников) будто известный поэт в довлатовской истории — "Пусть Нема извинится. Пусть извинится как следует. А то я знаю Нему. Нема извиняется так: "Ты, конечно, извини. Но все же ты — говно!" — и вы меня извините, конечено, но вы говно, да-да, уроды, вы меня простите… Дайте перевести дух, козлы, сейчас, сейчас, и вот — извините, если кого обидел

14 июля 2005

История про поездки москвичей на дачи

Давайте, я расскажу про поездки москвичей на дачи. У меня есть довольно много хороших друзей, что время от времени зовут меня на дачи.

Для этого надо встать с рассветом, потому что они заезжают за мной ранним утром.

— Пробки, — сам понимаешь, — говорят они, и я понимающе киваю. Я поутру всегда понимающе киваю, потому что спросонья не могу говорить.

Потом мы едем на дачу, и я сплю в машине, потом я сплю в каком-нибудь дальнем уголке, чтобы никому не мешать. Однажды я уснул в маленьком загончике для механических тяпок, рыхлителей и газонокосилок. Я ворочался, нажал куда-то затылком — одна косилка внезапно заработала, вырвалась на волю, и её два часа ловили все соседи.

Обычно я просыпаюсь ночью — вокруг сонное царство. Одни присвистывают, другие причмокивают, третьи всхрапывают. Не в силах найти обувь, я ступаю с крыльца босиком и брожу вокруг потухшего костра. Там я дятлом клюю недоеденный лук от шашлыка и писаю в ночи под соседский забор. Ночью на дачах — особая жизнь. Я слышал как звучит гармошка, которую волочит по тропинке, взяв за один конец, одинокий гармонист.

Мне внятен тонкий посвист ночных птиц и сумрачных лягушек тени. И видел я крота — от кончика носа и до хвоста ему грациозная стройность и нега дана, и бег его — медленный камня полёт, когда в темноте он падает в вырытый ход.

Я слыхал, поют коты, нет не те коты не полевые, а обрезанные и хмельные, о чём поёт ночная птица, повесив стул на спинку пиджака, когда ей не к чему стремиться, и как туман трещит как будто рэп, попав на линии высоковольтной ЛЭП — трещит, будто тонкий звук путеводной ноты.

Но чу! Пьяные дачники угнали КамАз с кипрпичом и перекидывают груз через забор. Наутро их осталось восемь.

Утром меня будят.

— Если ты хочешь ехать с нами, то пора собираться. Сам понимаешь…

Я понимаю и киваю головой. Обычно голова перестаёт качаться, когда я вижу над головой сплетения транспортных развязок кольцевой дороги.

Я люблю ездить на чужие дачи.

К тому же я обнаружил, что меня не забанил mithgol

Я не знаю, кто это и что это означает.

Извините, если кого обидел.

17 июля 2005

История о непротивлении злу насилием

Я как-то рассказывал историю про Льва Николаевича Толстого, тигров и непротивление злу насилием.

Так вот, у Толстого есть дидактическая сказка с длинным названием "Сказка об Иване-дураке и его двух братьях: Семене-воине и Тарасе-брюхане, и немой сестре Маланье, и о старом дьяволе и трех чертенятах".

В этой сказке, в которой всё ясно уже из названия, есть следующий эпизод. Иван-дурак за своё непротивление злу стал царём и в своём царстве установил всё тот же радостный закон непротивления. И вот "Пошёл тараканский царь войною. Собрал войско большое, ружья, пушки наладил, вышел на границу, стая в Иванове царство входить. Пришли к Ивану и говорят:

— На нас тараканский царь войной идёт.

— Ну что ж, — говорит, — пускай идёт. Перешёл тараканский царь с войском границу, послал передовых разыскивать Иванове войско. Искали, искали — нет войска. Ждать-пождать — не окажется ли где? И слуха нет про войско, не с кем воевать. Послал тараканский царь захватить деревни. Пришли солдаты в одну деревню — выскочили дураки, дуры, смотрят на солдат, дивятся. Стали солдаты отбирать у дураков хлеб, скотину; дураки отдают, и никто не обороняется. Пошли солдаты в другую деревню — всё то же. Походили солдаты день, походили другой — везде всё то же; всё отдают — никто не обороняется и зовут к себе жить.

— Коли вам, сердешные, — говорят, — на вашей стороне житье плохое, приходите к нам совсем жить.

Походили, походили солдаты, видят — нет войска; а все народ живет, кормится и людей кормит, и не обороняется, и зовет к себе жить.

Скучно стало солдатам, пришли к своему тараканскому царю.

— Не можем мы, — говорят, — воевать, отведи нас в другое место; добро бы война была, а это что — как кисель резать. Не можем больше тут воевать.

Рассердился тараканский царь, велел солдатам по всему царству пройти, разорить деревни, дома, хлеб сжечь, скотину перебить.

— Не послушаете, — говорит, — моего приказа, всех, — говорит, — вас расказню.

Испугались солдаты, начали по царскому указу делать. Стали дома, хлеб жечь, скотину бить. Все не обороняются дураки, только плачут. Плачут старики, плачут старухи, плачут малые ребята.

— За что, — говорят, — вы нас обижаете? Зачем, — говорят, — вы добро дурно губите? Коли вам нужно, вы лучше себе берите.

Гнусно стало солдатам. Не пошли дальше, и все войско разбежалось".

Всё хорошо в этой истории, кроме её последнего предложения. Что делают солдаты чужих армий в разных странах хорошо показал XX век и не опровергает XXI.

Потом, конечно, Иван-дурак расправляется не только с басурманскими армиями, но и с чёртом и всеми его родственниками.

Это всё мне ужасно печально, потому Толстой это всё писал совершенно серьёзно, с глубокой верой, что так и будет.

Вот в чём дело.

Извините, если кого обидел.

19 июля 2005

История про Четвёртый Рим

Ну, мои вчерашние размышления в ночи о сказке Льва Толстого привели к известному результату: начнёшь рассуждать о непротивлении злу насилием, так через полчаса заметишь, что живо обсуждаешь со сверстниками порядок сборки-разборки автомата Калашникова. Проверено.

Это тем более смешно, что случилось неожиданно — и было сродни удивлению той сотрудницы тульского самоварного завода, что несла со службы детали, пытаясь дома собрать самовар, а получался то автомат, а то — пулемёт.

Итак, всё время выходит автомат непротивления злу Калашникова.

Так с любыми рассуждениями о государственности, начиная с обсуждения монаха Филофее, что написал о том, что Москва — третий Рим. В этом у меня нет сомнений. Но только потом Филофей сказал, что четвёртому не быти, а в этом у меня сомнения.

Этот Рим уже образовался, а я как варвар взираю на него с высоких холмов. Совершенно непонятно, порушат храмы, и придут ли потом сарацины. Одно несомненно — хорошо не будет.

Некоторые утверждают, что и мужчинам и женщинам отрежут задницы и пустят гулять по улице.

Но оптимистичные люди говорят, что это неверно! Женщинам задниц резать не будут

Извините, если кого обидел.

19 июля 2005

История про штаты

Я бы хотел обратиться к "помощи клуба". Дело в том, что я бы хотел процитировать две строчки из стихотворения, что давно гуляет по Сети. Но, куда не кинь, вместо авторства там никнейм, и то хорошо, если он — чаще авторство вовсе не указано.

Вот это стихотворение:

Если кто мне подскажет, то обрадует меня несказанно, а остальным — извините, если кого обидел

20 июля 2005

История про неотправленный комментарий

Второй раз пытался что-то откомментировать у журнале у corpuscula. И второй раз, написав комментарий, я обнаруживаю, что умная машина щёлкает меня по носу и велит убираться вон со своими рассуждениями. В этом виноват один я — потому что не смог запомнить с первого раза. Но каково раздражение — такое было у меня только в 1986 году, когда я работал на РС АТ без жёсткого диска и убеждался в том, что машина зависла, сохраняя файл на пятидюймовую дискету.

Это при том, что мой комментарий никому в общем-то, кроме меня не нужен.

Но он, этот комментарий, мне напомнил другую историю — потому что написать в чужой журнал я хотел про автора музыки новогодней песенки про ёлочку. В дом его потомков я как раз сейчас собрался по одному печальному поводу.

Не в этом суть. Был в нашей компании один человек, по фамилии Тимошин — это был очень хороший человек, мной до конца не понятый и очень интересный. Однажды к нему обратился другой наш знакомый, которого за глаза и в глаза звали N. Он попросил у Тимошина в долг сто долларов, тот дал, и вот N накупил еды, водки, вина и накрыл стол. Все сидели за столом и кричали ура N. И в воздух рюмочки бросали.

Спустя несколько недель Тимошин спросил о своих деньгах. N с недоумением посмотрел на него и сказал:

— Да ты чё? Ты ж за столом сидел? Какие деньги, о чём ты?

И Тимошин почуствовал себя… Ну вы поняли.

Я часто вспоминаю эту историю при дележах и финансовых расчётах, хотя за этим столом не сидел и знаю подробности от другого человека. Его уже нет, взятки гладки, и сейчас я выйду из дома, пересеку Тверскую и напьюсь под портретом автора самой знаменитой новогодней песни. Срубили ёлочку под самый корешок, и кто-то в лес её быстро уволок, и выше мужичок с ноготок, и к чему это — невдомёк. Сидел я за столом, по усам не текло, побрился и всех делов. Внутрь всё попало, да жизнь моя пропала.

Извините, если кого обидел.

21 июля 2005

История про сны Березина № 177

Приснился сон про маньяка. Маньяк этот жил в странном техническом заповеднике — заповедник находился где-то в провинции и состоял из концентрических пространств, отделённых друг от друга полупрозрачными стенками. Фактически, это был лабиринт, заросший травой и плющом. Впрочем, отчасти он был похож на облупленные интерьеры станции "Солярис", которые всякий образованный человек видел в одноимённом фильме покойного режиссёра Тарковского.

Только всюду растительная мочала и зелень, запустение, и бродит маньяк. Маньяк этот был людоедом.

Причём, в пространстве сна я знаю, что маньяк под охраной закона, что твоя панда.

Какой-то редкий, но не исчезающий вид.

И вот я узнаю, что в лабиринт попали какие-то высокие особы (шляпки, зонтики и длинные платья прилагаются). Тут-то, я думаю, их пожрёт маньяк.

И действительно, маньяк кого-то съел, правда, как и полагается в фильмах категории "С", сначала не царствующих особ, а кого-то из периферийных персонажей. Тут я начал личную охоту на этого людоеда — у меня была какая-то корысть в ней, но какая — уже неведомо.

И я понимаю, выведешь в расход людоеда, какой-то сонный Гринпис тебя по судам затаскает, не выведешь — и вовсе окажешься на ужине, да не с вилкой в руке, а в ливере.

— Ну их, — думаю. — Надо людоеда упромыслить, а там я сам попрячусь, и никто меня не найдёт.

С тем и пошёл в заросли мочалы.

Извините, если кого обидел.

23 июля 2005

История про сны Березина № 178

Долгий и очень тяжёлый сон начался с того, что у меня пропала жена, и надо её выручать. Весь сон я не вижу её, и так и не увижу до конца, не знаю её лица — только знаю что у неё прямые волосы и причёска каре. Итак, она не бежала, а была украдена, не умерла, но находится в некотором подобии ада. Это особая долина смертной тени, полная нежити и нежилого, как брошенное здание.

Надо спуститься за ней в буквальном смысле этого слова — на лифте.

Но для начала я говорю с клерками, что работают в этом месте. Они сидят в помещении, похожем на безликую бюрократическую контору — с белыми офисными стенами и такими же столами.

Прямо в этой комнате, будто в полицейском участке из американских фильмов, сидят на скамейке несколько проституток. Качают ногами, мрачно шутят. Причём если в американских фильмах в полицейском участке всегда суматоха, то тут такое впечатление, что каждый выпил по тазику новокаина.

Лица всех гнусны и мяты — это уже французское кино с его людьми улицы.

Одна из проституток, отводит меня в сторону и говорит, что спускаться вниз мне не стоит. А если уж мне жизнь недорога, то я больше всего должен опасаться детей. Оказывается, что прямо в нужное место мне спуститься нельзя, а нужно выходить на разных этажах — сначала передать какой-то пакет.

Пакет я передаю, но на обратном пути ко мне пристают два неприятных человека, идут со мной до лифта.

Это такие люди дна, которых можно встретить только во французских фильмах, и одеты они именно так, как одеваются там люди дна — в кожаные куртки особого фасона. Кажется, они ещё равномерно небриты по всех поверхности некруглых голов.

Пока я от них не избавлюсь, я не могу продолжить путь. Тогда оказывается, что у меня в руке пистолет, и я, не раздумывая, стреляю ближнему в затылок. Пистолет этот большой, ствол странно ходит внутри, лязгает, и такое впечатление, что я стреляю из небольшой пушки.

Человек падает, сначала ударившись, а потом отскочив от стенки. И я понимаю, что это действительно упырь. Крови из него почти не вытекло, оттого это может быть только нежить.

Его спутник исчезает просто так.

Спустившись на лифте ещё на несколько этажей ниже, я оказываюсь в баре, очень неуютном, ярко освещённом люминесцентными трубками. Пистолета у меня никакого в руке нет, зато через левое плечо перекинут тощий вещмешок — что там, я не знаю. И тут приходят дети.

Это несколько девочек лет двенадцати, с нездоровой кожей и длинными распущенными волосами поверх спортивных пуховых курток.

Они заранее знают, кто я и зачем тут. Поэтому одна из них заговаривает со мной, но о чём, я не могу понять. Что-то сейчас произойдёт неприятное, думаю я. И действительно, одна из девочек тычет пальцем мне в грудь. палец у неё стальной и полый внутри. Она ударяет им в моё тело и достигает сердце. Через этот палец она высасывает моё сердце. Непонятно, как это происходит, но во сне я знаю, что у меня высосали сердце, и ничего уже не поделаешь. Обратного пути нет.

Теперь я могу дальше идти орфеевой дорогой в ад. Теперь я как бы один из подземных жителей, и мне можно ехать на лифте туда, ниже определённой отметки.

Я вывожу из этого смертного места свою жену, но в этот момент понимаю, что всё было напрасно. Я не люблю её, давно люблю другую женщину, но теперь это всё равно — возврата нет. Я обречён жить со спасённой, потому что (говорит мне закадровый голос) — таково условие спасения: если поплёлся в ад за кем-то, то он тебе даруется навечно.

Извините, если кого обидел.

23 июля 2005

История про шлюпающих

Устрицы на Руси — особая статья. Отношение к ним настороженное. Собакевич давно и навсегда прав тем, что устриц в рот не брал, ибо знал, на что они похожи.

В устричном вагоне возили мёртвого Чехова — потому что других холодильников не придумали. Устрицы щёлкают своими крышками на всех значимых страницах русской литературы. Вот сцена, достойная постмодернистского романа: обжора приходит жрать устриц и беседует с татарином-официантом о каше а ля рюсс, супе с кореньями, да хороши ли устрицы? — спрашивают у татарина.

— Фленсбургские, ваше сиятельство, остендских нет.

— Да свежи ли?

— Вчера получены-с. — Так что же, не начать ли с устриц? Ну так дай ты нам, братец ты мой, устриц два, или мало — три десятка… И вот уже волокут устриц с веном, чтобы сдирать с перламутровой раковины шлюпающее и мокрое. Тьфу, пропасть, думает герой, что мечтает о каше и хлебе.

А ведь кто-то ещё писал об устрицах, кроме очевидных Пушкина и Чехова… Не помню.

Извините, если кого обидел.

23 июля 2005

История про группы

Тут обнаружил, что меня читает сообщество blyadi_ru. Ну ладно бы я его читал, так они меня. И не ясно, чем я могу им помочь. Много всего загадочного обнаруживаешь — все опять ругаются из-за какой-то статьи про Маркса. Причём часть тех, кто ругается, закрывают свои посты так, что я, находясь у них в друзьях не могу понять о чём речь.

Я так понимаю, что есть допущенные первого уровня и второго уровня.

Не поленился и полез к себе в настройки. Обнаружил, что половина друзей у меня в какой-то группе номер "1", которую я не помню, что бы и создавал.

Тут бы это всё унифицировать, но я помню, чем это кончилось два года назад — я тогда сидел далеко от дома и тоже хотел сделать групповую операцию- в результате всех друзей снёс, долго летел домой, и все успели обидеться. Потом долго перед всеми оправдывался. Так вот — всякие шпионские штуковины позволяли увидеть кто тебя читает, и из какой группы. Я например, у кого-то значился в группе с чудесным названием "Буйные дети". Или как-то ещё — но, по-моему, это очень забавно.

Но, может не всем понравится, как мне, оказаться в группе "фэньство". Мне-то ничего, а кого-то даже единичка пугает.

И я на всякий случай решил унифицировать всё — вдруг кому-то обидно — как-то мне хотелось эту группу закрыть, а всех сделать равноправными.

Поэтому, если сейчас вы исчезнете с экранов локаторов — то это делалось из лучших побуждений.

Извините, если кого обидел.

25 июля 2005

История про дожди

Хорошо сидеть у окна и думать о собственной необразованности. Только что судьба показала мне моё невежество.

С детских времён, со школьных советских времён я помнил истории о первых деньгах-раковинах. И я себе представлял полинезийцев, что трясут раковинами, копьями, рядом булькает котёл, а из котла торчит рука с кружевом розоватых брабантских манжет.

Ан нет, оказалось, что твёрдая и круглая валюта раковин — нормальная составляющая жизни моих предков. Ан нет, на Северо-западе вполне себе ходили раковины каури (cupraea moneta).

Домик брюхоногого моллюска совершает путь из Тихого океана через Киатай и Индию, нет, скорее через Китай — и вот они лежат в отеческих гробах от Урала до финских бурых скал.

Белёсые раковины, будто выточенные из мрамора. Похожие на маленькие зубастые пёзды.

Звались они тогда, кстати, "гажья головка".

Век живи — век учись.

Куда ни кинь — с деньгами мистика. Обряды, что вокруг них складывались, и традиции их изготовления говорят ясно: это предметы культа. Впрочем, б этом говорили все экономисты, включая бородатых основоположников — денежный фетишизм обставляет всех — от любителей женских подвязок до религиозных кликуш.

И я один из них — набивая потайные коробочки разнородными копейками, двугривенным с крестьянином и прочей монетной нежитью. Она похожа на толпу божков оставшихся без паствы, но не утративших до конца силу.

Но среди разного медальерного искусства я больше всего люблю металлический рубль образца 1967 года.

Это знаменитый рубль-часы — он клался на циферблат и медно-никелевый человек показывал на одиннадцать часов.

— Вставай, страна, — звал лысый человек. — Водка ждёт, электричка на Петушки отправляются, кабельные работы подождут. Революции — полтинник, а гражданам — юбилейный рубль.

У меня сохранилась пригоршня — иногда я сверяю по ним время.

Извините, если кого обидел.

26 июля 2005

История про червонцы (продолжение денежной темы)

Собственно про советские червонцы мне начал рассказывать один примечательный человек. Он…

<А, всё равно это никому не интересно>

Потом он исчез. Его не застрелили, как это было в моде, не взорвали — он просто исчез. К нашим общим знакомым приходили скучные люди в галстуках, расспрашивали, да так и недораспросили. Я тогда жил в иностранном городе К. и узнал об этом с запозданием.

Иногда мне кажется, что я знаю, что с ним случилось. Услышав, как недобрые люди ломятся ему в дверь, он сорвал картину со стены своего кабинета будто испуганный Буратино, и вошёл в потайную дверцу. Стена сомкнулась за его круглой спиной. И вот он до сих пор сидит там, как настоятели Софийского храма. Перебирает свои сокровища, с лупой изучает квитанции и боны. И если прижать ухо к стене, то можно услышать, как струятся между пальцами червонцы — шадровский сеятель машет рукой, котомка трясётся. Чадит труба на заднике и разъединённые пролетарии всех стран соединились.

Извините, если кого обидел.

27 июля 2005

История про наследника

У меня была странная история, связанная с одной толстой книгой. Очень давно, в одном хорошем доме я разглядывал её форзац — там было обращение к новой хозяйке и совет не читать во время сессии. Намекали, что чтение будет захватывающим и помешает учебному долгу. Сессий у меня тогда не было, но я всё равно не стал читать это толстое изделие советской полиграфии пятидесятых годов.

Но потом автора показали мне в телевизоре.

Эту книгу, роман «Наследник из Калькутты» написал Роберт Штильмарк. Его жена (мне неизвестно, которая по счёту) работала в музее, кажется, где-то на Севере. Опять же, мне неизвестно — где. Но это неважно.

Внезапно к ней в музей ввалился человек. Немолодой, но бывалый. Человек не лез за словом в карман. Он говорил красиво, и в итоге работница музея потеряла голову и уехала с ним. Я даже не знаю, куда она уехала. Неважно куда — например, в Ленинград.

Бывшая музейная работница прожила со стариком (я сознательно усугубляю его возраст) несколько лет — до его смерти. Она любила его, и спустя несколько лет, улыбаясь чему-то, эта красивая ещё женщина рассказывала о своей жизни.

Эта история была лучше действительности — решил я и забыл её.

Но случайно, и в случайном доме, уже не таком счастливом, как тот, первый, я нашёл ту самую книгу и стал читать под бесконечный весенний дождь. На какой-то остров то и дело высаживаются моряки в ботфортах, пряча и перепрятывая золото и людей, судьба, в свою очередь, снова прячет героев по другим странам и островам, время от времени доставая, отряхивая, а потом отправляя обратно. Всё это напоминало путанный костюмированный сериал, в котором донна Роза д'Альвадорец никак не может вырваться из лап диких обезьян, а все недоумевают, куда она подевалась. Странная скука охватила меня, и я отложил книгу.

Роберт Штильмарк вырос у Покровского бульвара, в Малом Трехсвятительском переулке. Отца, бывшего офицера, а потом преподавателя в Текстильном институте, сжевало в тридцать восьмом — то ли за немецкие корни, то ли за погоны прошлого. Я знал, что Штильмарк окончил что-то литературно-художественное, а потом работал в ВОКСе. Эта контора с самого начала была филиалом ОГПУ. В квази-автобиографическом романе он как-то жутко напыщенно об этом пишет: «есть чиновники ведомства, коим разрешены и рекомендованы все низости, выгодные для власть предержащих», «целая система лжи, подкупа, коварства, лицемерия, запугивания, растления, цинизма, тайны и тьмы», «широчайшая практика доносительства, провокации, клеветы и шантажа, бесправия жертв и абсолютного произвола властителей и начальников, носящих ромбы в петлицах».

Потом Штильмарк работал в газетах и издательствах, ездил за границу, затем успел повоевать — воспоминатели тут немного путаются между разведротой и топографической службой при штабе — но отчего бы это поставить в очередь одно за другим. Другие биографы настаивают на издательстве Генштаба, или его топогафическом управлении и технических курсах для офицеров. Говорят так же, что в апреле 1945 он был преподавателем кафедры оперативного искусства Военного института иностранных языков (Тут тоже некоторый разнобой даже в рассказах его детей). Не трибунал пришёл за Штильмарком, на него наехало ОСО — два руля одно колесо. Прикатилась за ним тачка Особого совещания — и тут мемуаристы тоже начинают путаться — одни рассказывают, что должность Штильмарка хотел освободить под своего человека сам Лаврентий Павлович, другие говорят, что очередная жена, прописавшись, написала донос, третьи и вовсе разводят руками. Это стройный хор безумцев. Так или иначе — в апреле прибрали, а в июле к Штильмарку прикатился червонец по 58–10.

Некоторое время он просидел в Новоиерусалимском монастыре на пересылке — а под теми стенами лет через двадцать прошло моё детство. У меня странная связь с многими биографическими пунктами странствий Штильмарка. Потом он попал на литейный завод в Ховрино, и, наконец, машина выплюнула его в северо-восточном направлении. Штильмарк попал в Игарку завлитом в лагерный театр, и в итоге упал ниже некуда — в колонну на лесоповал. Спасло его от общей участи умение "тискать романы" — лучше прочих, и абсолютно безжалостно описанное Шаламовым.

Но для меня история только начиналась.

Извините, если кого обидел.

29 июля 2005

История про роман о наследнике

Дальше случилась известная история — нашёлся нарядчик Василевский, что предложил Штильмарку написать книгу. Нарядчик, не очень понимал советский литературный расклад. Начало пятидесятых было временем перемен — империя обособлялась, искала свои корни. Как опята на историческом пне росли толстые романы. Читать их сейчас совершенно невозможно — они написаны по аверченковскому принципу «и всё заверте…», только вместо любовного сюжета, там патриотический. Отчасти это было связано с историей Ажаева, написавшего «Далеко от Москвы». Это наблюдение странным образом преломилось в голове нарядчика и он нанял Штильмарка не рассказывать роман в бараке, а писать его на бумаге. Штильмарк сидел на втором этаже местной бани, и освобождённый от работ писал свой нескончаемый текст.

И тут первый момент для обобщений — это метафора сериала, бесконечной «Санта-Барбары» — закончишь сюжет и получишь пилу в руки. Сейчас у тысяч сценаристов мотивация несколько меньше, но стиль тот же — палочка со словами «Жив курилка!» передаётся всё дальше и дальше.

Штильмарк писал роман чуть больше года, и не без оснований задумался об оксюмороне. Можно было предполагать, что для простоты дел литературного негра опустят в вечную мерзлоту. Но заказчик смекнул, что то, что знают двое, знает и свинья, и дело решилось соавторством. Штильмарк работал топографом, а потом вышел на поселение — то самое, про которое солженицынский герой, вспоминает при слове «вечно» — «выслан на спецпоселение навечно, без права возврата к месту прежнего жительства и за самовольный выезд (побег) с места обязательного поселения буду осужден на 20 лет каторжных работ». Какой-то бухалтер переписал «Наследника из Калькутты» каллиграфическим почерком и пухлый том отправили по инстанциям — где он благополучно и осел. Потом, про доверенности Василевского и Штильмарка рукописный том получил сын моего героя в конторе на задах ресторана «Пекин».

Рукопись перепечатали, она пошла по рукам литературных людей, и вот типографская машина в 1958 году начала делать из неё книги — под двумя фамилиями.

Потом, через год состоялся суд. Это был такой очень интересный суд, но без того, чтобы засунуть нос в материалы дела, о нём говорить не стоит. А вкратце дело было в том, считать Василевского соавтором или нет, потому что он был заказчиком. Ну и всякая лирика о том, что он спас Штильмарка от общих работ. Итак, суд Куйбышевского района принял довольно хитрое решение — фамилию Василевского с обложки убрали, но часть гонорара стали выплачивать. Существует невнятная (как и всё здесь) история, что в конце шестидесятых годов Василевский украл вагон кровельного железа и требовал от Штильмарка посылок на зону.

Если всё это так, то налицо остроумный прецедент — договор-заказ на передачу имущественных и вовсе неотчуждаемых авторских прав, выраженный в устной форме и принятие статус-кво нарядчика как предпринимателя. Это второй интересный момент, но будет и третий.

На воле Штильмарк написал книгу об купце Баранникове «Повесть о страннике российском», очерки «Образы России», биографические книги об Островском и Герцене. Все они куда-то подевались. «Очерки России» я читал и пришёл в некоторое уныние. Они были написаны ужасным советским языком — тем языком, которым писали путевой очерк во всякой уважающей очерки газете. Я не вынес пафоса биографической «Горсти света» — что-то не ладилось с текстом, будто человек выиграл жизнь, но с тех пор стал писать так, чем выиграл. Так, как писались настоящие исторические романы пятидесятых — угрюмым языком, и всё заверте… с любовью к Родине.

«Наследника из Калькутты» переиздали ещё пару раз, а потом, поле паузы, он вышел в конце восьмидесятых. Круг замкнулся — по роману сняли сериал, который уже никто не помнит. Была чем-то схожая история с писателем Соловьёвым. Понятно, что "Повесть о ходже Насреддине", написанная Леонидом Соловьёвым, в области литературы даст сто очков форы "Наследнику из Калькутты".

А вот судьба у Соловьёва была соответствующая. Во-первых, он родился в Триполи. Родиться в Ливане, пусть в 1906 году — это уже необычно, но экзотическое место рождения объясняется очень просто — родители Соловьёва работали в Палестинской Православной миссии. Детство он провёл в Коканде и потом много писал про Среднюю Азию. В начале тридцатых у него вышла повесть "Кочевье", ворох автобиографических рассказов, а во время войны он написал патриотическую вещь «Иван Никулин — русский матрос», по которой в сорок третьем сняли знаменитый тогда фильм. "Ходжа Насреддин" аккуратно поделён временем — первая часть вышла в 1940, а вторая в 1954. Сходство судьбы второй части соловьёвского романа, "Очарованного принца", с романом Штильмарка разительное.

Есть такие воспоминания его солагерника Александра Владимировича Усикова, согласно которым Соловьева был в этапе на Колыму, но обещал начальнику лагеря Сергеенко написать книгу, если его оставят в Мордовии. Сергеенко оставил, роман был написан, причём опять была баня, и Соловьёв был ночным банщиком (баня у лагерных романистов вообще какой-то симптом. В отличие от Штильмарка, не на бумаге заказчика, а на своей, да соавторства никто не требовал. Наконец, "Очарованный принц точно так же осел в лагерных архивах.

Последние годы Соловьёв крепко болел, половина его тела была парализована, и, говорят, когда он двигался, то представлял страшноватое зрелище.

Но дело конечно не только в печальной судьбе авторов, в странном переплетении судьбы двух авантюрных романов, которых немного в русской литературе XX века.

Но самое интересное были не книги…

Извините, если кого обидел.

29 июля 2005

История про Штильмарка, последняя среди этих трёх историй

И тут наступает час размышлений, которые возвращают к Штильмарку.

Это и есть третье обстоятельство, годное для обдумывания. Как я уже сказал, мне не нравился «Наследник из Калькутты» — все эти «гримасы ужаса исказила лицо негодяя» я мог читать в виде пародии, но не в тысячестраничной книжке с запутанным сюжетом, где одни герои разбежались как тараканы по кухне, а другие забыты, как крошки.

С другой стороне мне нравился авантюрный сюжет человеческой жизни человека, который от бабушки ушёл, и от дедушки-нарядчика ушёл, воевал, путешествовал, какое-то несчётное количество раз женился и наплодил множество детей.

Это у нормального мужчины должно вызывать зависть. Поэтому книги я бы из этого рассуждения просто исключил — что книги? Вон, Мандельштам — сугубый гений, а жить с ним вместе я никому бы не пожелал, а уж путешествовать — ни в коем разе.

Разные воспоминатели делают Штильмарку медвежью услугу, когда пишут о чистой душе, которую ГПУ склонило к сотрудничеству, и как-то поэтизируя его первую и вторую отсидки. Налицо, конечно, редкий казус, но я застал ещё зеков, что сложно относились к людям, избежавшим общих работ — к этим, иногда очень достойным людям, что стали заведовать крепостными театрами, библиотеками и прочей несмертельной стороной лагерной жизни.

Мне нравится представлять себе бодрого старика, что сидит в бревенчатом доме где-то под Москвой с друзьями, травит байки и пьёт водку. Потом он набивает трубку и крепкий табачный дух плывёт над столом. Мошки и бабочки мрут от него, как солдаты на Ипре. Дети живут в разных странах, на дворе вегетарианское время сменилось временем великих надежд.

Что мне до унылого языка его книг? До сих пор я дружу с кошмарными графоманами.

И поскольку я не могу проверить этого видения, поскольку Штильмарк умер ровно двадцать лет назад, и я не видел его никогда — ничто не мешает стройности.

Напоследок я расскажу историю, которую подслушал в Сети. Именно подслушал — я очень придирчиво отношусь к авторству, но тут с ним загвоздка. Я прочитал её случайно, а потом начал искать по предварительно оставленной ссылке — уже нету. Нашёл в другом месте, опять неизвестно кто сказал.

Так вот, этот ироничный человек написал следующее: «У нас на уроке литературы был один раз очень смешной эпизод. Учительница наша, жена покойного Роберта Штильмарка, нас спрашивает:

— Дети, в чем смысл жизни?

Дети потрясенно молчат.

Она:

— Ну же! Ну?!»

Роберт Александрович Штильмарк (3.4.1909, Москва, — 30.9.1985, там же)

Извините, если кого обидел.

29 июля 2005

История про домер нома

Ну, ладно — пока все отходят от ночных пьянок, пока пытаются сообразить где и с кем проснулись. Пока вспоминают путешествия по городу в кабриолете с голоногими девками — я вопрос задам.

Потому как я ночью только за пивом вышел, скромненько так.

Так вот вопрос такой — какой номер дома у Мавзолея В. И. Ленина?

Это, на самом деле хороший вопрос — потому что попутно можно выяснить много вещей. Вот, например, некоторые люди, снимавшие помещения в Историческом музее, гордо писали на бланках "дом номер один". Это некоторая фанаберия, потому что точный номер Исторического музея 1/2 — и, сдаётся мне, что цифра "один" относится к Никольской улице — что подтверждает и моя настольная карта Москвы (1 см. — 100 м.). Согласно ей, следующим, третьим домом по той же стороне Никольской становится Казанский собор — и далее везде.

Конечно, ничему в мире нельзя верить, так и картам тоже — я верю этой лишь отчасти.

Происки врагов, дрогнувшая мышка дизайнера — что угодно может произойти.

ГУМ имеет номер 3, а собор Василия Блаженного относится к "Площади Васильевский спуск" и из нашего рассмотрения выпадает.

Итак, вернёмся к Мавзолею — есть ли у него номер вообще?

Если считать его памятником, то нет — у памятника Минину и Пожарскому тоже нет номера. Можно считать его могилой — частью кладбища у кремлёвской стены (описать его как кладбищенский участок №…) — это тоже можно.

Но — кто знает правильный ответ, а?

Извините, если кого обидел.

30 июля 2005

История про гиродины

Разглядывая жизнь в телевизор, пришёл в некоторое недоумение. Мне всё время рассказывают, что на Международной космической станции чинят "геродины". Этих "геродинов" с буквой "е" обнаружилось в Сети несметное количество. Понятно, что имеется в виду "гиродин". Но у меня возникла мысль — не гироскоп ли имется ли в виду? Чем устройство "гиродин" отличается от устройства "гироскоп"? Кто знает?

А то ведь журналистов всяк норовит обидеть, а важно понять, что к чему. Может, во всех остальных местах гироскоп гироскопом, а на орбитальном пепелаце — сразу гиродин? Вроде как пара туалет-гальюн. Причём некоторые журналисты приняли соломоново решение: "Экипаж МКС отремонтировал гиродин. Второй в истории МКС одновременный выход в космос всех членов экипажа с целью ремонта американского гироскопа успешно удался со второй попытки."

Ладно, тем, кому неинтересно смотреть внутрь и размышлять о всяких приборах и механизмах, я расскажу результат. Не без помощи p_govorun я постановил, что буду считать определением (и синонимом) слова гиродин — "силовой стабилизационный гироскоп", чтобы отличать его от других гироскопов — измерительных и игрушечных.

Извините, если кого обидел.

01 августа 2005

История про купания

Я, конечно, понимаю, что ломать всякие постройки и бить стёкла нехорошо. Но мне совершенно непонятно, отчего запрещать купаться в фонтанах? Нет, я понимаю, когда личный состав крепко принял и может утонуть. Понимаю, когда кто-то хочет с фонтана гайку скрутить — это я не одобряю.

Но просто купаться в фонтане я бы личному составу разрешил — вчера нельзя, и завтра, а вот сегодня — можно.

Пользуясь случаем, поздравляю Сашу Промыслова, Женю Крашенникова и мехвода К. с праздником.

И ещё М., М., С., снайпера Копеляна и Синельникова.

И, совсем забыл, печального писателя Уткина.

Извините, если кого обидел.

02 августа 2005

История про другую книгу (I)

Ладно, вместо того, чтобы по жаре выпить водки перед пельменями, я расскажу про другую книгу. Вообще другую.

Так вот, когда я был маленьким мальчиком, я жил в другой стране, я сам был другим и и всё было другое. В эту пору во мне не вызывало даже отвращение стихотворение Вознесенского "Уберите Ленина с денег" и не вызывало смеха готическое стихотворение Евтушенко со словами "И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:

удвоить, утроить у этой плиты караул, чтоб Сталин не встал". Кстати, эти два стихотворения, полные просьб кифаредов к правительству доказывают парность Евтушенко и Вознесенского в нашей литературе. Они как Болик и Лёлик, как Гремилик и Вахмурка… Но стихотворение Евтушенко гораздо интереснее. Там "Безмолвно стоял караул, на ветру бронзовея. А гроб чуть дымился. Дыханье из гроба текло" Потом поэту кажется, что внутри гроба поставлен телефон и Сталин прямо оттуда даёт указания Энверу Ходжа. В общем, готика — будто в рекламном ролике компании "Nestle", где с кастрюльным звуком катятся по полу рыцарские латы и дети бегут по пустому замку в поисках растворимого шоколада.

Я был довольно книжный мальчик, и читал всё подобно младенцу, который всё в рот тянет. Однажды в ту пору наши ленинградские родственники забыли на диване книжку — я схватил её и принялся читать — чтобы успеть, пережде чем они вернулись с того, что нынче называется шоппингом. Это был роман Дьякова "Пережитое", где прогуливались по лесам весёлые зеки и занимались социалистическим соревнованием.

Надо сказать, что я был начитанным мальчиком, и кроме настоящих диссидентских писателей читал "Далеко от Москвы" Ажаева, где был как бы лагерь, но он не назывался лагерем, как бы зека, но называвшиеся строителями-ударниками. Но тут всё было удивительное — среди времени, которое текло, как серые макароны — из кастрюли в друшлаг, зека в литературе были фигурой умолчания. Только пухлые имкапрессовские тома Солженицына ходили по рукам — но тут была абсолютно законная советская книга.

Но что-то в этой книге было не так. Это как в страшном кино, где из-за угла к главному герою выходит старый друг, но как-то странно подёргивается, что-то в нём сбоит, и не фокусируются как надо глаза.

Прошло довольно много времени, и после эпохи великих разоблачений, когда открылись удивительные вещи, все снова утомились и снова успокоились.

Я нашёл Дьякова даже в энциклопедии фантастики bvi, на "Эхо Москвы" говорили о нём так: "А. ЧЕРКИЗОВ: Кстати сказать, можно я скажу буквально несколько фраз, когда я слышу от кого-то, что не сегодня, это последние лет 30, если угодно, что Солженицын открыл глаза советскому обществу "Архипелагом ГУЛАГ", я про себя думаю какое вранье. До него открывал глаза советскому читателю Борис Дьяков, до него открывал глаза советскому читателю Александр Исбах, до него ходили по рукам, а, как помните, печатная машинка "Москва" брала только 10 копий, ходил Варлам Шаламов, до него ходили куски из "Жизни и судьбы" Гроссмана, в 53 году параллельно с книжкой Солженицына, с "Одним днем из жизни Ивана Денисовича" стали печататься еще в "Новом мире" изумительно, по-моему, лучшие в 20 веке, написанные на русском языке мемуары Ильи Григорьевича Эренбурга, т. е., в общем, мы все это знали окромя.

А. ВАКСБЕРГ Давайте тогда уж вспомним Алдана Семенова". (Только не надо мне рассказывать, кто у нас на радио мудозвон, я и без вас знаю).

Его персоналию комментировали вот как: "Комментарий Ю. Беликова 07.09.03: «Дьяков Борис Александрович — старейший советский, ныне покойный писатель-лагерник, наиболее прославившийся во времена "оттепели" "Повестью о пережитом", производившей на многих читавших ее впечатление большее, чем "Один день Ивана Денисовича". В свое время Александр Солженицын, прочитав повесть Дьякова, приветствовал ее появление, однако разница состояла в том, что Дьяков до конца своих дней был и остался коммунистом, гордящимся, что в его рабочем кабинете висит портрет Ленина. В 1987-м году один из выпусков программы "Взгляд" с участием журналиста Владимира Мукусева был посвящен фигуре Бориса Дьякова".

Всё это зачин для совершенно отдельной истории, потому что этот Дьяков время от времени пробегал в моей жизни, будто заблудившийся в театре пожарный — быстро и хлопотливо, топоча по сцене на фоне задника. Но я уже выпил водки и пришёл в благодушное состояние, а эта история благодушия не терпит. Пойду наберусь ещё благодушия и подумаю о жизни.

Извините, если кого обидел.

02 августа 2005

История про другую книгу (II)

В моей жизни были другие места в Москве — надо сказать, что вся география намертво повязана с любовью. Так и здесь — одна девушка жила на углу Коптельского и Грохольского. Я довозил её на такси за рубль двадцать, а обратно шёл пешком. Идти было недолго, сорок минут, я жил в то время в конце улицы Горького. Много лет спустя я познакомился с другой девушкой — она тоже была старшей из двух сестёр, тоже жила тесной семьёй в тесной двухкомнатной квартире — всё было так же и удивительно похоже. И до этого я жил сам в такой же квартире — одна крохотная комната прямо, вторая побольше — направо. А слева короткий коридор к кухне, мимо ванной и туалета.

Мы жили в типовых квартирах, и вообще в судьбах было многого типового. В этом истоке проспекта Мира — было много странных типовых предметов. Это было именно так — есть улицы, а на них предметы. Тот пир вещей и штуковин, что нынче происходит на улицах, никому бы не приснился — ни в кошмарных, ни в радостных снах. Так вот, в соседним, с отмеченным сердечком доме по Коптельскому, был телефон-автомат. Это была даже не будка, а просто телефон, приверченный к стене. Его уже нет, а провод телефонный всё ещё торчит из земли. Была круглая чугунная тумба, что торчала рядом с обществом Слепых. Там же был единственный в ту пору в стране говорящий светофор — он то и дело свистел, хрипел и улюлюкал.

Теперь-то этот район подорожал, взметнулось элитное жильё. А при старом календаре, напротив, наискосок через перекрёсток, в угловом магазине из окошечка в стене выбрасывали в очередь глазированные сырки. Сырки эти пропали надолго, снова появились, ароматизировались разными добавками, набрались как дети — неприличных слов, разных консервантов. Тут всё путается. Всё сложно — и не поймёшь что додумал, а что было на самом деле. Память вообще очень эффективный генератор исторических событий. А про этот район есть множество историй, что никогда не будут записаны — как история моего деда, что бегал к моей будущей бабушке — она жила вместе с семьёй при институте Склифософского.

Заезжий случайный человек ничего не понимал в тамошних местах. Он, только что шагавший по широкому проспекту, вдруг оказывался в настоящих буераках, среди странных куч и мешанины бетонных блоков. Человек, только что наевшийся скоропостижного хирургического классицизма и призраков сухарных башен, стоял посреди спального района. Будто подкрался кто-то сзади и на глаза легли знакомые ладошки:

— Б-б-бибирево?

И долго ещё пришелец недоумённо крутил головой — спутав Капельский переулок с Коптельским.

Но нечего кривить душевной памятью — знакомство моё с это местностью началось в школе, когда меня в принудительном порядке гоняли окапывать пионы в Ботаническом саду. Гремел трамвай, спускавшийся вниз, к уголку Дурова. Под этими пионами, давно превратившимися в чернозём, закопано счастье моего детства.

Может показаться, что всё это не имеет отношения к другой книге, но это так. Девушка, которую я любил, вернулась из долгого путешествия на пароходе. Отчего-то это тогда было одним из самых дешёвых видов географического времяпровождения. И вот, где-то между столовой и верхней палубой, она познакомилась со старичком писателем, который ей очень понравился. Был он строгим, но бывалым, стареньким, но не дряхлым — и его слова она пересказывала с некоторым восхищением.

Я спросил фамилию (она как-то была похищена при начале её рассказа).

— Дьяков, — отвечала она. казалось, он и ей повествовал о том, как попал в лагеря по злому навету и мучительно служил там библиотекарем. При этом старый Дьяков, оказалось, жил напротив неё — в доме на Астраханском переулке — там, где сейчас живёт шпион Любимов, с которым я сдружился совершенно независимо от этого.

Извините, если кого обидел.

02 августа 2005

История про другую книгу (III)

…Но потом от Солнца отвался кусок и полетел к нам, произошло много странных событий, география, казавшаяся незыблемой, полетела кувырком и политическая карта мира стала похожа на школьный фильм про деление клеток. Перед этим в народе возникла чудовищная страсть к чтению. Кое-где чтение победило даже еблю, а периодические издания — ликёро-водочные. Советский аналог "Ньюсвика", "Ньюйоркера" и "Плейбоя" под названием "Огонёк" рвали из рук. И вот, в какой-то момент быстрого транспортного чтения я увидел на его странице фамилию Дьякова.

Причём, было такое впечатление, что статью написала группа товарищей из понятной организации — всё той, что называлась Контора. За строчками читалось явное раздражение — братцы, да заебал нас этот Дьяков. Надоел хуже горькой редьки. Издал Дьяков трёхтомное собрание сочинений, но как старуха из сказки с Золотой рыбкой, уж совсем распоясался.

В этой статье заунывно рассказывалось о том, что старичок писатель (он был в ту пору ещё жив и в общем-то даже бодр), начал работать с НКВД ещё с 1936 года, когда жил в Сталинграде. Ну и всё подобное дальше — "Считаю своим долгом сообщить Вам, что я в течение ряда лет являлся секретным сотрудником органов, причем меня никто никогда не принуждал к этой работе, я выполнял ее по своей доброй воле, так как всегда считал и считаю теперь своим долгом постоянно, в любых условиях оказывать помощь органам в разоблачении врагов СССР. Это я делал и делаю. Вот факты…В 1936 г. в “Сталинградской правде” был напечатан мой фельетон, нанесший удар по троцкисту Будняку, директору завода “Баррикады”. В 1937 г. в Сталинградском управлении НКВД мне сообщили, что Будняк расстрелян, а фельетон приобщен к делу как один из уличающих материалов… Я сдал в НКВД материалы: об антисоветской агитации, проводившейся отдельными лицами и группой лиц, работавших в литературе и искусстве, в частности о клеветнических произведениях местных писателей Г. Смольякова, И. Владского и других (осуждены органами); о систематической вражеской агитации, которую вел финский подданный, артист Сталинградского драмтеатра Горелов Г. И., прикрываясь симуляцией помешательства (осужден в 1941 г.); о враждебной дискредитации Терентьевым Ф. И. знаменитого советского писателя А. Н. Толстого на банкете в редакции в 1936 г. Должен сообщить Вам, что мною были доложены также факты антисоветских настроений и поведения артиста Сталинградского драмтеатра Покровского Н. А. В нем глубоко заложено пренебрежение к советской драматургии, издевательское отношение к советской культуре, ко всей нашей действительности, к коммунистам, руководящим искусством. Он особенно изощрялся в распространении анекдотов…"

Ну и когда его самого хлопнула универсальная пятьдесят восьмая статья, он не унимался: "Хотя я сейчас нахожусь в лагере, но меня не покидает беспокойство: в отдельных киноорганизациях находились лица, которые по собственной, а может быть, по чужой воле вредили делу дальнейшего подъема советской кинематографии, стремились выхолащивать идейную направленность наших фильмов… Все это я подробно изложил в заявлении от 29 мая 1950 г. на имя министра Госбезопасности… В октябре 1950 г. в Озерлаге, на лагерном пункте 02 я выдал органам письменное обязательство содействовать им в разоблачении лиц, ведущих антисоветскую агитацию. Это содействие я оказываю искренне, честно и нахожу в этом моральное удовлетворение, осознание, что я здесь, в необычных условиях, приношу известную пользу общему делу борьбы с врагами СССР".

Было такое вечатление (если отрваться от цитат), что он замучал своими инициативами Контору так, что его решили выгнать публично. После этого о нём написали все кому не лень, и жизнь продолжалась. Но история с Дьяковым интереснее — дело не в том, что ведущие "Эха Москвы" путаются в именах и званиях, не в том, что этические установки релятивны, а в том, что эта история модельна.

Извините, если кого обидел.

02 августа 2005

История про другую книгу (IV)

Теперь я расскажу, почему эта история с несчастным Дьяковым — отправная точка для разных полезных рассуждений.

Во-первых, мало ли что про кого скажут. А ведь если будут сильно пиздить, то подпишешь любую бумагу, и не надо героических фантазий, где была недоработка органов. А в стране, где было специальное слово "приписки", можно ничего и не подписывать. И без тебя обойдутся. Не хуже любой другой знаменитости, даже будучи на воле, одобришь любое безобразие. Напишешь свой "Батум", свою "Там, где Сталин, там свобода" и прочие дела. Даже Юрий Гагарин, наверное, из лучших побуждений что-то такое про абстракционистов завернул.

Во-вторых, вот мы мне поверили. Читали про писателя Дьякова и поверили. А ну как я его оболгал — не то от скуки, не то от того, что он чересчур моей девушке понравился. Вы книгу его читали? Нет, скажите, читали? Вы в дело уголовное смотрели? И не надо мне на журнал "Огонёк" кивать. Я вам ссылку на него дал? Это ведь вы мне поверили без ссылок и оригиналов. Да и в газетах и нынче, и присно и во веки — такое пишут и будут писать, что мама не горюй. Вон в газете "Труд" ещё при Советской власти про летающие тарелки писали и сейчас пишут. Достоевский — жену убил, а самолёт с командой "Пахтакор" советское ПВО сбила. А про меня только один раз написали, что я знатный попохват и бросаюсь на девушек — и что? Знаете, что началось? Как приходится мне теперь и какие толпы народа… Впрочем, хватит.

Так вот я вам вот что скажу, если объявить человека хорошим, то тут можно рискнуть и поверить. А вот когда он выходит форменным мерзавцем, то лучше повременить. Рисковать не надо. Есть один способ, который я никому не рекомендую, но сам его придерживаюсь. Нужно опросить тех, кому доверяешь, а потом, перекрестившись, сделать как сердце прикажет. Один из тех людей, кому я в данном случае доверяю, был Варлам Шаламов. Году в 1964, переписываясь со Солженицыным (который книги Дьякова иначе как записками придурка не называл. "Придурком" был, понятно, не сумасшедший, а человек пристроившийся на непыльную работу в лагере), так вот ему Шаламов написал вот что: "В публику допущены три «бывалых» человека — Алдан-Семенов, Шелест и Дьяков. Сомнительный опыт Галины Серебряковой тут явно не годился. Что касается авторов нескольких сочинений на тему «люди остаются людьми», то знакомиться с этими произведениями не было нужды, поскольку главная мысль выражена в заголовке. В лагерных условиях люди никогда не остаются людьми, лагеря не для этого и созданы. А вот могут ли люди терпеть больше, чем любое животное — главная закономерность тридцать восьмого года — это, по-видимому, авторами не имелось в виду… Когда подлеца сажают ни за что в тюрьму (что нередко случалось в сталинское время, ибо хватали всех, и подлец не всегда успевал увернуться), он думает, что только он один в камере — невинный, а все остальные — враги народа и так далее. Этим подлец отличается от порядочного человека, который рассуждает в тюрьме так: если я невинно мог попасть, то ведь и с моим соседом могло случиться то же самое. Ручьев и Дьяков — представители первой группы, а Горбатов — второй. Как ни наивен генерал, который усматривает причины растления в легкости сопротивления пыткам. Держались бы, дескать, и всех освободили бы.…. Все эти авторы — Дьяков, Шелест и Алдан-Семенов — бездарные люди. Их произведения бездарны, а значит, антихудожественны. И большое горе, нелепость, обида какая-то в том, что Вам и мне приходится читать эти рассказы «по долгу службы» и определять — соответствует ли этот антихудожественный бред фактам или нет? Неужели для массового читателя достаточно простого упоминания о событиях, чтобы сейчас же возвести это произведение в рамки художественной литературы, художественной прозы".

Это всё к тому, что знаменитые пушкинские обвинения в адрес Булгарина не во всём были справедливы, но вот последняя фраза "беда — что скучен твой роман" объясняет многое. Не то, что гений и злодейство — тю-тю, лю-лю, пушкинские слова говорят не о битве людей, а о битве идей. Среди писателей и художников полно мерзавцев и негодяев, но есть, помимо личных качеств, склонности к блуду или пьянству, мизантропии и жадности, особый строй букв, технология мазка. Те детали, что превращают произведение искусства в кадавра, о котором я рассказывал.

Вот стучится в окно вашей избушки горячо любимый дедушка, просит внучка открыть. Похожий на дедушку, но не он. Так и здесь — не надо дедушке открывать, если у вас сердце неспокойно. Не когда вам сказали о нём гадость или когда вы услышали чужое авторитетное или просто корпоративное мнение — а когда вы сами увидели узкие зрачки и клыки.

И вот происходит в-третьих: кто бы вам кого ни ругал, как бы в вас ни проращивали эмоции — в любом случае ответственность несёте именно вы, а не корпоративное мнение.

Извините, если кого обидел.

03 августа 2005

История про самолёт

Последние часа четыре мне всякие каналы показывали самолёт, горящий рядом с взлётно-посадочной полосой в Торонто. Поймал себя на детской радости: самолёт съехал с полосы, разбился в хлам, горит так, что потушить никак не могут. Ан нет — всех спасли, а там одних пассажиров человек триста. Ну не хорошо ли?

Занимаясь самоанализом, я понял в чём радость — как не случится какая-нибудь гадость, так потом мне услужливо досказывают: погибло три человека, или там тридцать. И сам я знаю — как взяли заложников, так скажи спасибо, что хоть кто живой ушёл. Как составы столкнулись — так если один машинист помер, так радуйтесь. А тут всех вытащили. Нет, есть что-то позитивное в этом, хоть пассажирам и несладко.

Извините, если кого обидел.

03 августа 2005

История про загадки

Давно добавил я вашего mithgol

Читал много, потом думал. Всё равно ничего не понял. Наверное. самое главное у него под замком. Уснуть спокойно не могу, работа не клеится.

Извините, если кого обидел.

03 августа 2005

История про собак

Вполне логично, что собаку первыми клонировали именно корейцы, да.

Извините, если кого обидел.

03 августа 2005

История про пепелацы

Я как-то писал про летающие тарелки. Обнаружилась ещё одна штука. Вот этот и вот ещё про него.

Ключевое слово — "ищем инвестора" в заголовке. Но мне понравилась и победная фраза: "Самолет получился на редкость летучим" в другом материале

Что интересно, сходные разработки были в тридцатые — у Надирадзе и Ефимова. Но, на самом деле, это философский вопрос, из разряда тех — что лучше отдельно КПК и телефон или в одном корпусе. Хорош ли ноутбук со встроенным принтером? И проч., и проч.

Извините, если кого обидел.

04 августа 2005

История про памятник

Собственно, это история про памятник вообще, потому что в Москве давно появился термин "памятникцеретели". msado придумал написать об этом самому Церетели — у него там сочинён хороший текст, который можно подписать и отправить. Я, правда, патологически не люблю коллективные письма и решил сочинить свой личный текст — но это дело моей совести. Может, я как склеротик, сделаю это дважды, неважно.

Разговоры вокруг "скульптурцеретели" всё время вертятся вокруг во-первых их бездарности (но циники отвечают, что и Эйфелеву башню полюбили), что они дорого обходятся (но это в общем, загадочная история) и что "скульптурыцеретели" занимают ту пустоту, которую мог бы заполнить скульптор Синдерюшкин, молодой гений. Но в пустое место вколотили "скульптуруцеретели", а скульптор Синдерюшкин спился.

Недоумевают также, почему, собственно — Бродский. Ну, я вот что бы сказал.

Бродский, конечно, недолюбливал Москву, но памятник можно ставить кому угодно. Хоть литературным героям, хоть трубочистам. И аргументы вроде «Нет ещё памятника Бунину» я отвергаю. Памятник должен быть такой, чтобы под ним хотелось разложить на газете закуску и тайком выпить — вот и всё. Вопрос — где ещё поставить этого Бродского. Повод в случае его найдётся — например посещениям дома на Ордынке, в котором, в свою очередь, время от времени останавливалась Ахматова.

Поэтому я боюсь, Церетели может поставить статую у метро «Третьяковская», и кажется, уже накаркал. Дело в том, что Лысый хочет учредить по поводу Бродского ещё и сквер. Я догадываюсь, что это за место — это сквер вблизи Ордынки, рядом с церковью Всех Скорбящих Радости, ведь он находится между церковью и проходом от Лаврушинского переулка к перекрёстку, неподалёку от той самой "ахматовской" квартиры с мемориальной доской. Этот проход, кажется, даже уличного статуса не имеет (по крайней мере, на моей карте).

Беда, засрут скверик, а у меня с ним много что связано. С другой стороны, я бы простил этот проект Церетели только в одном случае — если бы он доделать к фигуре Бродского парную скульптуру Ахматовой. Ахматова была бы с крыльями, а в руке держала лиру. Она летала бы вокруг Бродского на специальном шарнире. То что, что сквер загадят — неприятно — а вот летающая Ахматова — это весело. Надо только её ещё снабдить динамиками. Тогда она, вращаясь над Бродским, сможет бормотать: "Я там была с моим народом, где мой народ, к несчастью, был".

Извините, если кого обидел.

05 августа 2005

История про моряков

Знаете что? Я вот что думаю — мы провели довольно бестолковый субботний день. Ругались, целовались, жарили шашлыки, бегали по лесам — я вот сидел на берегу Москва-реки в промзоне и философски пил вино без еды. У всех нас было много всяких событий.

В это время семь наших соотечественников лежат в подводной лодке, температура у них там +5, вода за железной стенкой и всякие безобразия вокруг. Я полагаю, что нужно подумать о них, или там помолиться, если кто может или хочет. Или просто подумать — хотя бы пару минут. И, может, страшный август, а август у нас всегда страшный, отпустит их и будет нам всем радость.

Для них большая, для нас — маленькая. Маленькая, да наша.

Извините, если кого обидел.

06 августа 2005

История про католиков (I)

Я тут вёл очень смешной разговор с одним человеком, что обвинял меня в приверженности католицизму, и отказывал, тем самым, мне в возможности здраво судить о чём-либо. Я не католик.

Но надо рассказать одну историю. Тем более, одного из его участников, настоящего католика, нет в живых, а другие разбрелись по свету. Отсутствие моего друга в этой жизни ничем не поправить — друзей можно терять в девятнадцать лет в бою — тогда их исчезновение чёрствое молодое сердце оправдывает героизмом, но сейчас это становится невыносимым.

Количество друзей не увеличивается, а те, что есть исчезают.

Так вот, я расскажу историю о католиках, вспоминая о моём друге. Некоторые имена я в ней изменил, но (для тех кто понимает) текст написан до конвенции 2004 года.

Это повествование тяжело тем, что дневник начинает отдавать литературой. История с ним похожа на историю с работницей тульского самоварного завода, которую провожают на пенсию. Ей дарят самовар.

— Ох, спасибо, — говорит она со сцены. — А то, грешным делом, вынесу с завода деталей, соберу дома — то автомат получится, то пулемет.

Так и я, задумав письмо или дневник, решив написать любое слово на бумаге, получаю нечто иное.

Сейчас я буду рассказывать об итальянцах. Дело в том, что в Москве есть две крупные общины католиков — итальянцы и поляки. Эти названия условны и указывают на странные сплетения судеб, ворох прочитанных книг, географию поездок и адреса друзей, а не на национальность. Мне логичнее было бы быть знакомым с поляками, но судьба не выбирает. Про других католиков я не слышал — но это не значит, что их нет.

Видел я итальянцев, собственно даже не итальянцев, а католиков, что собрали вокруг себя итальянские миссионеры. Видел я их зимой в пансионатах и летом — в таких же пансионатах. Итальянцев было мало, впрочем были бельгийцы, американцы, перуанка и несколько настоящих африканских негров. А, надо сказать, что настоящих африканцев я люблю. Не тех, что развращены войной, а этих — простых и понятных нам.

И были там итальянские монахи, и бегала взад-вперед визгливая польская женщина. На родине она жила в каком-то маленьком городе на совершенно польской реке Нил. Эта женщина звала всех к себе в гости, но я не знал ни одного человека, который посетил бы берега польского Нила. Как, кстати, не знал ни одного человека, который бы получил от нее обратно данные в долг деньги. Я, кажется, был единственным непострадавшим. Видимо, оттого, что был небогат и денег не давал.

Она подставляла под удар, перепродавала слова и обещания множества людей. Эта стремительная комбинация перепродаж и подставок не нова, о ней не стоило бы говорить. Говорить стоит о другой, действительно уникальной черте этой женщины. Полька говорила со скоростью печатного парадного шага — 120 слов в минуту. Ее речь с интонацией швейной машинки, с плавающими ударениями интернационального происхождения — вот что действительно встретишь редко. Появлялась там и другая, но — итальянская женщина с русским мужем. Человек этот был с легким налетом бандитской уверенности в жизни. Остальные представляли все республики бывшего СССР.

Начальник и основоположник этого дела отец Лука был священником, единственным настоящим священником среди руководителей общины…

Извините, если кого обидел.

10 августа 2005

История про католиков (II)

…Отец Лука в Россию приезжал ещё давным-давно и распространял тогда «Посев» и «Грани». Названия парные, как близнецы-братья, без особого значения для современного уха. Собирал он стихи каких-то католических диссидентов.

Потом к нему на московские собрания начали ходить разные люди. Как мудрый пастырь, Лука собирал вокруг себя людей не фанатично религиозных, а просто интересных. Разница в покупательной стоимости рубля и доллара была тогда разительной. Лука мог кормить своих заблудших и блудящих овец, среди которых оказались даже удивлённые жизнью два сатаниста — покладистые и раскаявшиеся.

Собрания превращались в камлания. В них, как в поданных к столу обычных пельменях, щедро политых уксусом, главной приправой была эссенция популизма. Это вообще было общей чертой всей миссионерской деятельности того времени. И это, надо сказать, приносило успех. Община разрасталась, проповеди удавались, количество новообращенных росло. Внутри общины, и это понятно, рождались дети. Их тоже крестили, и дело шло.

Атеисты и язычники превращались в прозелитов, оставаясь при этом язычниками и атеистами. Чем-то это напоминало поведение иезуитов в знаменитом романе Гюйсманса, что позволяли главному герою «заниматься любимыми предметами и не учить нелюбимые, ибо не желали, подражая мелочности светских учителей, оттолкнуть от себя придирками сильный независимый ум».

Люди, которых я знал, крестились странно. Был, например, один примечательный человек, которого среди друзей звали «Жид Васька». Это было необидно и принято им самим. Раньше он играл в джазе. Теперь, в свободное от математики время, Жид Васька путешествовал по гостям, временами попадая на собрания общины.

Жид Васька принял католичество. Друзья подступили к нему и спросили: «Зачем?» Он ответил вполне логично:

— Мне как-то было все равно, а отцу Луке приятно.

Ещё нетвердо владея русским языком, на каком-то камлании, происходившем на природе, отец Лука громко возгласил: «Все вы тут мои овцы в натуре».

Впрочем, давным-давно в общине появилась некая поверяющая. Потом её снова послали в Россию для укрепления порядка — сменить Луку в руководстве общиной. Что страшнее — кроме руководства ей отдали общинную мошну.

Люди интересные заместились уныло-религиозными. Община начала хиреть. Вскоре руководство опомнилось, и всё вернулось на свои места. Однако рубль на время перестал плясать с долларом вприсядку. Свальная радость религиозных обращений сменилась иными модами. Интересные люди тем и были интересны, что жизнь их была наполнена интересными делами. Они разбрелись, держа в руках фотоаппараты и блокноты, банковские документы и, иногда — оружие. Они вошли в чужие города, пересели с городского транспорта на собственные автомобили. Кормить их уже было не нужно. Они кормили себя и свои семьи сами. Я встречал их в этой иной жизни. Они были разными, но масонская печать католической общины лежала на их лицах.

Среди прочих было нас несколько — Лодочник, Жид Васька, Пусик, Хомяк и я.

Извините, если кого обидел.

10 августа 2005

История про католиков (III)

…Про эту компанию есть случайная и мешающая сюжету история. Была ещё среди этих людей Девушка Даша.

Она пела с Жидом Васькой в джазе. И это была отчасти восточная женщина с музыкально-филологическим образованием, занятая светской жизнью и зарабатывающая её описанием.

Однажды Девушка Даша попала на вечер к Главному Скульптору Москвы. Девушку Дашу посадили между хозяином и неким человеком, в котором по речениям она опознала знатного Москвоведа и к тому же пресс-секретаря хозяина. Вот Главный Скульптор Москвы поизносит, а Девушка Даша одиноко катает свой бокал по столу, потому что пресс-секретарь налил себе в стакан водки и успокоился.

— Что это ты, Лёва, за девушкой так плохо ухаживаешь, — спрашивает Главный Скульптор Москвы. А Москвовед, дурачок, отвечает:

— А она не в моем вкусе.

— Пачэму?

Грузинский акцент прилагался.

— Я люблю блондинок, и к тому же худеньких — ответил пресс-секретарь.

А Девушка Даша — луноликая женщина в теле, и цвет волос у неё был также вполне грузинский. Но к тому же женщина она своеобразная — можно, конечно, сказать ей слово поперёк. Но есть в этом опасность, что она прокусит тебе горло, и только голова свалится за спину.

— Да и вы не в моем вкусе, — замечает она несчастному Москвоведу.

— Это еще почему? — говорит он заинтересованно.

— Я предпочитаю мужчин.

Несколько лет назад мой друг, человек Лодочник повез Девушку Дашу к себе на дачу. Повёз себе и повёз. К ночи выяснилось, что кровать одна.

— Э-ээ, нет, — говорит Девушка Даша, — тогда я не буду спать всю ночь, а буду сидеть здесь, на веранде.

И вот из запасников извлекли пыльную и скрипучую раскладушку, и наутро Лодочник с каменным лицом отвез Девушку обратно в Москву.

Несколько лет спустя Девушка Даша шла с Васькой и Хомяком из католической миссии, проводя время в богоугодных беседах. Наконец Хомяк произнес:

— Вот ты, Девушка Даша, хорошая баба. А то, знаешь, какие бывают… Вот Лодочник-то, снял одну, повез на дачу. На бензин потратился. Под гитару пел. А она… Одно слово — сука.

Девушка Даша после недолгих раздумий сказала печально:

— Знаешь, это была я.

Последовала тягучая немая сцена.

Но вернемся к Луке.

Теперь у Луки был приход в одном областном центре, была церковь, которую посещало множество негров, что учились в этом городе. Интернациональный это был приход, многоцветный и странный на белом русском снегу.

Извините, если кого обидел.

10 августа 2005

История про католиков — не помню какая, но следующая по счёту

Итак, у Луки был приход в одном областном центре, в Москве же община собиралась в маленькой однокомнатной квартире, снятой где-то на Бауманской. Там, на белом пространстве стен, висели застеклённые календари — обрезки фресок Джотто. Лампочка без абажура зеркалила в этих стеклах, а где-то под потолком мерно бился, стучал электросчётчик. Или они собирались в другом месте, в большом зале Дворца пионеров. Зал был похож на огромную салатницу — блёкло-зеленым цветом стен и стеклами множества окон, играющих на солнце.

Над этим витал скучноватый призрак коммунизма — вернее, кружка по изучению марксизма-ленинизма. Обсуждалось прохождение через игольные уши, говорили о недостаточности этики в христианстве — и всё по не очень хорошему переводу не очень внятной книги. Сочинитель её родился в год марша Муссолини на Рим. Он родился в Дезио, а потом преподавал в Венечано, но речь идёт не о нём. Речь идёт о песнях, перемещениях и музыке слов. Говорили сидящие за столом: «надо любить Христа», а выходило «надо любить креста». Были в этом странные озвуки и ослышки, но угрюмый и скорбный путь православия жил внутри меня

— Ах, — хотелось сказать, — ах, русская земля, и все это происходит на тебе, всё это ты принимаешь. Не за шеломянем ли ты еси?

Дело было в том, что я любил их всех — басурманов и соотечественников, итальянцев и африканцев. И особенно я понимал это, когда община пела.

Община пела. Пела по-итальянски, весело так пела. Пели в зале санатория. От этих песен пахло морем и беззаботным запахом жареной кукурузы. Песни эти были клятвой на верность. Совместным пением — вот чем я проверял бы лояльность. Пение напоминало настоящую Италию, но не северную, а южную. Не Альпы, не снег в горах, не чёрные на этом снегу силуэты монастырей, не безымянную розу, а именно море и запах подгоревшего при готовке масла. Нетвердая водочная речь итальянцев наслаивалась на гитарный перебор, и песни неслись мимо абстрактной мозаики, над фальшивым мрамором пола.

В них была память о Федоре Полетаеве и Красных бригадах, настоящих Красных бригадах, которые были полны надежды на победу и Сталинград. Как-то давным-давно, на чужой земле, я слушал «Чао, белла, чао», зная, что имеется в виду именно «прощай красотка, а если я паду в бою, возьми мою винтовку»… И была в этой песне наивность веры в настоящий Сталинград и придуманную Красную армию, и в то, что вот еще потерпеть, и будет всем хорошо. Хотя пели все это нестройно люди простые, граждане, наоборот, северной Италии. С католицизмом у них отношения были более сложные, сложнее, чем мои отношения с итальянским языком. Однако мы сходились в методах использования этилового спирта и надеждах на братство и интернационализм. Интернационализм проникал повсюду. Особенно это было заметно в шуршащем и хрипящем эфире, звучание которого я любил с детства. Этот электромагнитный шорох был особенно заметен в чужом, далеком месте.

Извините, если кого обидел.

10 августа 2005

История про католиков (V)

Поэтому сейчас я расскажу про географию звуков и историю электрических помех.

Я всегда предпочитал приёмник магнитофону. В недавнем, или уже давнем, прошлом телепрограммы оканчивались в половине двенадцатого ночи, а в полночь, вместе с гимном, умирало радио. Тогда я уже жил один, и мне казалось, что в этой ночи я отрезан от мира, содержимое магнитной пленки было предсказуемо, и только радио могло меня спасти.

Я уповал на приемник, который в хрипах и дребезге коротковолнового диапазона рождал голос и музыку. Тогда одиночество исчезало. Тонкая выдвижная антенна связывала меня со всеми живущими.

В приёмнике что-то булькало и улюлюкало, но я знал, что эти звуки будут жить всю ночь, будут продолжаться и продолжаться, и не угадать, что начнется за этим шумом и речью, а что последует дальше. Непредсказуемость и вечность ночного эфира внушала надежду, и приёмник звенел в углу единственным собеседником.

Голос и одиночество несовместимы — вот в чём прелесть этой ситуации.

В чужих европейских городах самое хорошее время — позднее утро. Запах высыхающей на траве росы. Время, когда жители разошлись по делам; поют пернатые, за кустом виднеется что-то хвойное, а там, дальше, в соседнем дворе — облако цветущей вишни. Но время радио — глухая ночь. Именно тогда я сидел и слушал радио — средние волны были оккупированы французами, длинные — немцами, на коротких царило заунывное пение муэдзина. Иные диапазоны мне были недоступны.

Включение и выключение света, работа кипятильника, его включение и выключение — всё отзывалось в моем приемнике, кроме голоса с Родины. Однажды русский голос в приемнике, как бы в наказание за то, что первый раз, прокручивая ручку настройки, я им побрезговал — исчез, пропал, превратился в шорох и шелест. Забормотал какой-то другой радиочеловек, которому, казалось, накинули платок на рот. Забормотал, забился он под своим платком — видно, последние минуты подошли, и надо сказать главное, сокровенное — но ничего непонятно, уже и его миновала полоса настройки, отделяющая большее от меньшего, будущее от прошедшего.

Волна менялась, плыла. Цензурированное уходящей волной сообщение приобретало особый смысл.

И совсем в другое время в той чужой стране, я поймал по какому-то (кажется, именно итальянскому) радио всё туже коммунистическую песню. А песня была не какая-то, какая-то она была лишь в первое мгновение, потому что дальше все было понятно, несмотря на чужой язык. И девушка брала винтовку убитого, Рим был в 11 часов, янки — на Сицилии, а дядюшка Джо ворочался в своей России, давя немцев как клопов — каждым движением. И опять был в этой песне отсвет великой идеи, и всё это мешалось с червонными маками у Монте-Кассино да песнями Варшавского гетто, русской «Катюшей», да медленно разворачивающимся «Эх, дороги, пыль да туман…» — всем тем, с чем люди жили и помирали, когда и где было назначено свыше — просто и с болью.

Не героически, в общем.

Извините, если кого обидел.

11 августа 2005

История про католиков без номера (потому что она вовсе не про них, а про Муссолини)

Надо вспомнить о классиках — это всегда палочка-выручалочка, особенно в тот момент, когда повествование начинает дробиться и сюжет падает, будто монетка в траву. Есть у Хемингуэя такой рассказ, вернее — очерк: едут два приятеля по Италии, останавливаются перекусить в придорожных ресторанах, где к ним подсаживаются немного испуганные проститутки. Испуганы они оттого, что Муссолини борется за нравственность и запретил публичные дома.

Это фашистская Италия, в которой жизнь только начинает меняться — трафаретные портреты дуче сопровождают приятелей по дороге, и с лозунгов «Vivas!» стекает не кровь — масляная краска.

Нам эта страна неизвестна. В записных книжках Ильфа приводится такой диалог:

— Что у нас, товарищи, сегодня в Италии? В Италии у нас фашизм.

— Нет, товарищ лектор, у нас фашизма нет. Фашизм — в Италии!

Ильф иронизирует над казенным языком политпросвета (В оригинале было написано «Германия», но тогда в 1939 на мгновение Германию полюбили). Диалог из записной книжки отдает мистикой. В нем есть много того, что наводит на размышления. История фашизма в стране, которая надсаживаясь, затыкая лучшими своими детьми амбразуры, история фашизма в этой стране неизвестна. Клио вообще редко приглашается к столу.

Мы знаем об Италии того времени по Висконти и Феллини, по смешному топоту фашистов, бегущих по пыльной площади маленького городка. Есть редкие, но известные всему человечеству личности, даты смерти которых человечество помнит лучше, чем даты рождений. Нет, есть некоторое количество последователей, которые помнят, например, что Гитлер родился в 1889-ом, а Муссолини — в 1883-ем. Но человечество помнит год смерти, а год у них один и тот же — сорок пятый. Итальянский фашизм принято считать опереточным. Рассказывают, например, такой анекдот. Незадолго до начала политической деятельности безработному тогда Муссолини, предложили завербоваться на работу в Южную Америку. Он сказал, что посоветуется с Судьбой, и кинул монетку. Результат известен. Гадать о случайности здесь — все равно, что воображать карту Европы в том случае, если бы Гитлера убили во время Пивного путча.

С двадцать второго по сорок третий он был диктатором Италии. Есть такая история: в 1934 году, после убийства Дольфуса и попытки нацистского путча, Италия двинула свои войска к границе, и Гитлер была вынуждена отступить, аншлюс был отложен на четыре года… Оба режима — хуже, но — по-разному.

Итальянец, закоченевший в русском снегу на Северном Дону в последних месяцах 1942 года, вызывал даже некоторое сочувствие. Ты-то куда, брат? Зачем?

Среди писателей, принявших нацизм, несколько напрягая память, называют Готфида Бенна. Впрочем, нацизм Бенна, как и жизнь, скажем, Хайдеггера при Гитлере давно не острый вопрос. Бенн уже в 1935-ом разжаловали из заместителей председателя Союза национальных писателей и он вновь стал врачом. Имён тех, кто жил при итальянском фашизме, гораздо больше — от Маринетти и д'Аннунцио, о котором один из покалеченных героев Хемингуэя говорит: «писатель, поэт, национальный герой, фашистский фразёр и полемист, эгоист и певец смерти, авиатор, полководец, участник первой атаки торпедных катеров, подполковник пехотных войск, толком не умевший командовать ротой и даже взводом, большой, прекрасный писатель, которого мы почитаем, автор «Notturno» и хлюст», итак, от д'Аннунцио до американца Эзры Паунда. За два года до смерти, в 1934 году получил Нобелевскую премию живший в Риме великий сицилиец Пиранделло. Режим был почти вегетарианским — не прожевали среди прочих Чезаре Павезе.

Вернемся к Хемингуэю. Я так часто цитирую его не потому, что из его книг несколько поколений советских людей составили себе представление о том, как происходит жизнь на Западе, хотя и поэтому тоже. Я цитирую его потому, что он тоже любил землю к югу от Альпийских гор.

Вернемся к его рассказу — фашист на велосипеде штрафует путешественников, манипулирует квитанциями, хочет нажиться на своей фашистской должности. Он чем-то более симпатичен, чем пунктуальный немецкий шуцман. Может тем, что он не был охранником в Освенциме.

«Che ti dice la Patria?» — «Что говорит тебе родина?», так называется этот рассказ.

В октябре 1943 она сказала «да» Гарибальдийским бригадам. Она сказала «да» движению Сопротивления, и на вопрос A chi Italia? — Кому принадлежит Италия? — на тот вопрос, на который маленький фашист с плакатов гордо отвечал «Нам!», теперь могли отвечать только победившие.

Диктатура — именно диктатура — Муссолини пала 25 июля 1943 года, и хотя Муссолини ещё был главой государства, главой Итальянской социальной республики, расстреливал партизан и заговорщиков (в том числе собственного зятя) — но это уже была агония.

Наконец, пятьдесят лет назад, 28 апреля он был казнён — единственный казнённый европейский диктатор, за исключением, может быть, Чаушеску.

Он был не первым учеником.

А пока жил во мне рассказ Хемингуэя — два человека путешествовали по Италии, представляются немцами — это почти знамение, но войны ещё нет, Муссолини вытаращенными глазами смотрит со стен домов на двадцать седьмой год двадцатого века.

Извините, если кого обидел.

11 августа 2005

История про католиков (VI)

Много лет спустя, когда век уже готовился ринуться с раската, 19 апреля невнятного года, в годовщину восстания года в Варшавском гетто, я слушал другие песни, которые на идиш пела одна девочка. Она не говорила ни на одном из языков, что были известны мне, а я не говорил на ее наречиях. Вокруг пустой комнаты в пригороде текла интернациональная ночь, простыня мокра и горьки небогатые французские сигареты.

«Не говори, что ты идешь в последний путь» — вот какие были слова в этой песне еврейских партизан, а мелодию для ней стащили у братьев Покрасс. И песни Варшавского гетто текли вместе с ночью, растворяясь в утре. Горели глаза девушки, и песня длилась — общинная, обобщающая чувства.

А проповеднические религиозные песни я не любил. Как-то, также вдалеке от Родины, я нашёл, вращая ручку приемника загадочное «Трансмировое радио». Что в нём было «транс» — оставалось загадкой. Оно, по сути, было вне религии, вне протестантства и католичества. Не знаю, кто его финансировал, но, несмотря на псалмы, жившие во множестве на радиоволне, идея воплотилась в нём вполне атеистическая. Но все эти безнадежно сопливые песенки о Боге тоже находили своего слушателя. Находили своего слушателя и песенки в стилистике вокально-инструментальных ансамблей — было там что-то вроде «Все грехи смывая, обнажая сердца…».

Диктор, перемежая электронно-струнное своей речью, внятно и четко произносил: «И вот ангелы полетели в обратный беспосадочный путь». И на той же волне вдруг, после слов «и вот обеспечил его дочь», заиграла веселая музыка. Нет, даже не музыка, а музычка с похабными словами:

Всё это пелось на мотив Жанны Бичевской, а потом сменялось таким же песнопением «Тобой спасённый я…».

А вот годы спустя, в этой католической общине, разглядывал я религиозный песенник, где была Alma Redemptoris Mater и «Над Канадой, над Канадой», «Священный Байкал» и «Смуглянка», Michelle и «Ой, полным полна коробушка», Guantanamera и «Он твой добрый Иисус», «По Дону гуляет…» и «Нiч яка мiсячна». Была даже итальянская песня, совершенно нерелигиозная, с первой строкой «Я искал всю ночь ее в барах».

Было в этом сборнике всё — то есть нечистота стиля, а может, его отсутствие.

Я я любил католиков из общины за эту нестрогость и наивность звуков.

Нет, унылыми казёнными проповедниками они не были.

Чем-то песенник напоминал мне старую коллекцию магнитных пленок — шуршащее собрание звуков.

Извините, если кого обидел.

11 августа 2005

История про католиков (VII)

…Итак, песенник напоминал мне старую коллекцию магнитных пленок — шуршащее собрание звуков. Я разбирал эти плёнки перед отъездом на это католическое собрание, успевая в последний раз прослушать.

Сначала была выброшена давно умершая начинка знаменитой «Яузы». Короб, сделанный из фанеры, я оставил — в нём была основательность давно утраченного времени.

Этот покойный магнитофон на прощание подмигивал зелёным лампочным глазом, урчал, орал, но службы не нёс. Постигла его участь всех дохлых пушных зверей.

Комната освещалась уже другим магнитофоном — «Нота-404», купленным мной на первую зарплату токаря на заводе «Знамя труда». Зарплата была 41 рубль 03 копейки — цифры эти утеряли значимость, точь-в-точь как звуки слов «Посев» и «Грани», как расстояние от Земли до Солнца — нулём больше, нулём меньше — какая разница.

Потрескивала красная плёнка, рвалась безжалостно. Были и вовсе технические бобины, что нужно было приворачивать к промышленному магнитофону неизвестной мне конструкции какими-то болтами.

Плывущий звук записей действительно плыл — с неверной скоростью девять сантиметров в секунду, или девятнадцать тех же сантиметров.

Со старых пленок звучала мелодия прогноза погоды. То ли Визбор, то ли Мориа. Неизвестный голос. Чужой вкус, чужая подборка — никогда не узнать, кем сделанная.

Внезапно в песни вмешивался чужой голос, произносящий: «Для политичного життя в Радяьнском Союзе… Инкриминировав… Андрей Амальрик, заговорив»…

Затем шли позывные «Немецкой волны»… Это чередовалось с записями музыки, сделанными с радио, судя по акценту — американского. На умирающей пленке остались всё повороты ручки настройки. Бит. Хит-парад 1961 года. А вот — битлы.

Никто этого больше не услышит, потому что пленка осыпалась, на поверхности магнитофона лежала кучками магнитная труха — всё, что осталось от звуков. Основа была хрупкой — пленка рвалась непрочитанными кусками.

— Раз-раз-раз… — кто-то пробовал микрофон, и это были домашние записи. Может, это был голос моей матери. А, может, отца — потому что различить уже было невозможно, различия уже расплылись-уплыли.

— Гля-ядите-ка, Удильщик… — это говорил КОАПП, записанный с радиоволны, прототип будущих телепередач.

Длилась на плёнке история Комитета охраны авторских прав природы, передача ныне прочно забытая. Бременские музыканты, Высоцкий, непонятные приблатненные одесситы. Фортепианный раскат Шуберта.

И опять — безвестные подражатели битлов. California, что надо писать транскрипцией — [kalifo: ни-иa]… И ничего этого больше не будет.

Это были звуки радио, электромагнитная волна, сохраненная магнитным слоем, что шурша, покидал хрусткую плёнку. Отзвук, звук, треск её, рвущейся и безголовым диплодоком проползающей между валиков и катушек, длился.

Но лейтмотивом моего повествования стала история о католиках, и пение в ней лишь вставной эпизод — в котором движение музыки есть движение человека в пространстве, движение времен мимо окон и дверей.

Голос католических миссионеров возвращал меня к реальности.

— Шестьдесят вторая! — восклицал монах.

Это была страница в песеннике, которую нужно было открыть, чтобы, те, кто не знал текста, могли петь хором.

Извините, если кого обидел.

11 августа 2005

История про католиков (VIII)

— Чтобы хорошо петь, нужно замолчать, — сказал, нечаянно проговорившись, погружённый в свои мысли, мой сосед-богослов.

В этой фразе было нечто от китайской мудрости, вроде рассуждения о хлопке одной ладонью. Европеец бы сказал: «сперва замолчать». Была в моей жизни намертво запомнившаяся история про хлопок одной ладонью. Рассказывал её, кажется, Джилас. После Второй мировой войны в Югославии, как и во многих странах востока Европы, были часты парады.

Даты были общими, весенние — первого мая, осенние — седьмого ноября. Одна дата была различной — день освобождения, независимости или первого шага в социализм. И вот в день парада инвалидов сажали на трибунах рядом, и однорукие аплодировали шествию. Они хлопали своей единственной ладонью о единственную ладонь соседа.

— И хрен вам, вот она, правда, — шептал я в пустое пространство перед собой, — хрен вам, говорил я неизвестно кому, отрицая неизвестно что, и слезы закипали у меня в глазах от таких мыслей.

Но вернемся к итальянцам. Немаловажно, что это была итальянская община, и именно с гитарой. Нравы были вольные. Пили много, но однажды в ночном коридоре один итальянец дал пощечину пьяной русской девчонке. Разозлила его нетвёрдая девичья походка.

— Рuttana! — кричал он вдогон. Выходило, впрочем, Putacca — может, это был диалект — я не знаю.

Возмущен был итальянец, а зря. Нечего было возмущаться. Житейское было дело — прихожане всегда грешны. Сам-то он понимал толк в жизни, несмотря на то, что был монахом и ложился рано — видимо, в соответствии со своим монашеским уставом.

Одна барышня, зашедшая к нам в гости, говорила:

— А-а, это к вам Карина заходила? Интересно, спит ли она сегодня с итальянцем, потому что если нет — это хорошо, а если да — плохо. Дело в том, что итальянец живет точно над вами, и если они вместе, то она лежит рядом и переводит ему все наши разговоры. Слышимость, знаете ли — тонкие перекрытия…

Наша гостья была, надо сказать, девушкой необычной, знавшей латынь и несколько лет учившейся в тех местах, о которых так много писал Карамзин в своих письмах.

Жила она в Москве в какой-то католической церкви и однажды звонила мне оттуда, разглядывая с ложа во время разговора алтарь и скорбно заломленные руки статуй. По католическому телефону слышно было плохо, хотя разговоры были вполне богоугодные.

Извините, если кого обидел.

11 августа 2005

История про католиков (IX)

А после общинного пения я гулял по тропинке вместе с богословом. Я спокойно беседовал с ним, отстраненным и тихим.

— Владимир Александрович, — предлагал я. — А не провести ли нам время в богоугодных беседах?

Мы говорили о Евхаристии, совершаемой инославным священником, и постановлении Синода от 16 декабря 1969 года. Очень странные богословские вопросы обсуждали мы тогда, забираясь в такие дебри, что и не снились Арамису с его толкованием одного места из Блаженного Августина.

Ещё я рассказывал ему про то, как мне недостает чётких формул марксизма, его понятного и вместе с тем мистического его языка.

Думал я при этом о старости, это был образ поэтический, не страшный.

Думал о том, как я все забыл — все языки и названия.

Звуки чужой речи снова превратились в шарады. Французские склонения путались с немецкими. Стучало по ним английское интернациональное слово. Это был невнятный шорох языка, похожий на шорох эфира. Хрип иноземных дикторов, отъединённых от слушателя бесконечными воздушными путями.

А сидя в зимнем пансионате и ожидая возвращения с блядок моих приятелей, я читал Карамзина. Русский путешественник двигался в западном направлении, а я примерял на себя его судьбу. В западном направлении я уже перемещался; раньше, в прежней жизни, двигался на восток; а теперь приглядывался к южной стороне.

Извините, если кого обидел.

11 августа 2005

История про Карамзина и путешествия, а оттого — снова без номера

Лотман писал как-то, что в древности путешествие было или паломничеством, или антипаломничеством. То есть можно было двигаться либо в грешное место, либо в святое, а просто так путешествовать было нельзя. Поедешь в святое место — просветлеешь, спустишься в земную дыру — потеряешь спокойствие душевное.

Святость жила на юге у Афона, рядом с византийскими и палестинскими святынями. Дурное лежало на закате. Двинешься к восходу — приобщишься к добру, отправишься за солнцем — спустишься в Ад.

Пересказ тянулся, длился, как мои бестолковые путешествия. Оставалось непонятным к какому типу земель отнести Север, утыканный вросшими в камни, озера и леса монастырями. Система координат имела плавающий ноль и плавающую запятую.

Путешественник у Карамзина лишен изумления. Он все знает наперёд — из книг, картин и театральных постановок. Была и у меня такая же история — несколько лет я писал роман, в котором были страны, которых я не видел — а как посетил, так не изменил в тексте ни буквы.

Лотман говорил о двух утопиях, что описаны Карамзиным — швейцарской и английской, где первая есть утопия разумно регламентированного общества, а английское общество есть общество сребролюбия.

Карамзин в споре «Россия или Европа» замечал оптимистично: «Россия есть Европа». Время вылилось вон, и теперь непонятно даже — что есть Россия. Границы изменились и изменились правила.

Он писал не реальные путевые заметки, а создавал тот самый идеологический конструкт. В них смещёно время пребывания в Париже и Лондоне, додуманы обстоятельства и персонажи — «Таким образом мыслил я в Виндзорском парке, разбирая свои чувства и угадывая те, которыя со временем будут моими». Так происходила операция обратная той, которой я занимался в Москве, конструируя свою Европу. Можно придумать собственные впечатления, когда вернёшься за письменный стол.

Впечатления замещаются, вскоре подлинных не отличить от мнимых — как перепутанную мебель в мемориальном музее. Так мешаются дорожные звуки в памяти — стук колес, звяканье ложечки в стакане, гудение самолета, расталкивающего воздух.

Причем Карамзин писал, совсем как мой компьютер, который то и дело предлагал мне заменить «верх» на «верьх». Я примерял Карамзина на современность: в 1820 году Карамзин произнес по поводу Испанской революции: «Боюся крови и фраз». И я разделял это суждение. В этом не было особого героизма, так говорят о вреде курения.

Во ученых книгах говорилось, что, вопреки петровско-ломоносовской традиции государственной службы как общественного служения Карамзин вслед за Новиковым опирается на служение частное. Может, в этом корень карамзинской эстетики, того что поэт делает с пейзажем то же, что земледелец с садом.

Говорилось в этих учёных книгах также, что в восемнадцатом веке существовал гибридный тип путешествия, образцом которого являются писания Дюпати, (которые я, конечно, и не думал читать) и собственно стерновские странствия. Я не много понимал в этом. Слова теряли смысл, превращаясь в звук. Я старался не обращать внимания на фразы типа: «запад есть идеологический конструкт», снова возвращаясь к тому, что почувствовал давно.

Извините, если кого обидел.

11 августа 2005

История про Карамзина и путешествия, а оттого — опять без номера

Термины были для меня лишь звуками, но буквы в книге хранили чужие дорожные впечатления.

Записывал свои впечатления Карамзин так: «Гердер невысокого росту, посредственной толщины и лицом очень не бел». И память услужливо, действительно услужливо подсказывала то место из энциклопедии русской жизни, в котором говорилось об Иоганне Готфриде Гердере. Берлин же, что был тогда городом не значимым, Карамзин нашел до чрезмерности вонючим. Берлин. Видел Карамзин и Гете, видел через окно и нашел, что гётевский профиль похож на греческий. В Страсбурге он обнаружил на колокольне «и следующия русския надписи: мы здесь были и устали до смерти. — Высоко! — Здравствуй, брат, земляк! — Какой же вид!».

Я хорошо понимал механизм их появления. Были в моей жизни люди, которые говорили о путешествии за границу как о некоей гигиенической процедуре. Давно, дескать, не ездили, произносили они с интонацией стоматологического разговора. Надо бы прокатиться за кордон. Пивка попить в Мюнхене. На Кипре погреться, поплавать с аквалангом в Тунисе. После обильного ужина они начинали дружить с русской письменностью — короткими простыми словами.

Видал и я похожие надписи в разных странах. Например, нашел в Иерусалиме знакомое трехбуквенное слово напротив голландского посольства, а в Брюсселе обнаружил его рядом с писающим манекеном. Тем и хорош русский язык, что в нём состояние души можно обозначить долго, а можно и — до чрезвычайности коротко. Об этом много написано, но самодеятельная кириллица в чужих городах меня не радовала. Русский путешественник должен марать бумагу, а не иностранные стены.

Существительные должны быть дополнены глаголами, между ними обязаны рыскать прилагательные, предлоги — стоять на своих постах, а флексии — отражать взаимную связь их всех. И суть не зависит от количества букв в словах. В наших словах — звук и ясность речи, пение гласных и твёрдая опора согласных. В них дорога между смыслами. В них прелесть путешествия и тайна частных записок русского путешественника.

Карамзин писал дальше: «Представляли Драму: «Ненависть к людям или раскаяние», сочинённую Господином Коцебу, Ревельским жителем. Автор осмелился вывести на сцену жену неверную, которая, забыв мужа и детей, ушла с любовником; но она мила, несчастна — и я плакал как ребенок, не думая осуждать сочинителя. Сколько бывает в свете подобных историй!».

Для меня это была история литературной Лилит, предваряющей появление Анны Карениной. Однако меня посещало и иное наблюдение: когда я тыкал карандашом в женские романы, систематизировал и классифицировал, я вдруг замечал, что начинаю любить этот жанр. Так Штирлиц, проведя много лет в Германии, обнаруживает, что начинает думать как немцы и называть их «мы». И вот, читая женские романы, я улавливал сентиментальное движение собственной души, переживание, что иногда заканчивается закипанием в уголках глаз, пристенным слёзным кипением.

Я дочитался Карамзина до того, что иногда писал в дневник его слогом: «В баре спросил я коньяку. Женщина ответствовала, что его мне не даст.

Отчего же? Коньяк фальшив, выпейте лучше водки. Но водки душа моя не желала. Водка была мне чужда. Её я пил достаточно на протяжении нескольких дней.

Однако ж пришлось пить.

Понеслась душа в рай, как говаривал любезный приятель мой, литературный человек Сивов.

Извините, если кого обидел.

12 августа 2005

История про католиков (XII)

Стояли страшные морозы, потрескивали от них ледяные стекла. Я вспоминал то, как несколько лет назад жил на чужой даче — это было мной многократно пересказано и несколько раз записано. Память превращалась в буквы, и реальность давних событий уменьшалась. Текст замещал эту память, точно так же, как этот текст заместит удаляющийся в даль памяти трескучий мороз. Времена сходились, чувства повторялись. Время текло, и так же одинаково события протекали мимо меня летом и зимой.

Однажды мы взяли с собой на католический семинар некую изящную барышню. Я был влюблен в эту барышню, и оттого воспоминания о ней жестоки и несправедливы.

В дороге она рассказывала нам о светской жизни. Среди событий светской жизни главным было посещёние бани вместе с какой-то рок-группой.

Потом она увидела полуразрушенный пионерский лагерь. С мозаики в холле на неё печально глядела девочка — не то узница чьих-то концлагерей, не то чернобыльская жертва. В руках у девочки был, весь в скрученных листьях, фаллический символ, печальный и увядший.

В комнатах, расписанных по обоям англоязычными надписями со множеством ошибок, стекала по стенам плесень. Кучки комаров замерли выжидательно на потолке. Изящная барышня стала похожа на мозаичную фигуру из холла — она окаменела от ужаса. Жухлый цветок в ее руках, правда, отсутствовал.

Приятель мой Лодочник принес откуда-то второй матрас и спал под ним вместо одеяла. Комары сидели на этом матрасе, терпеливо ожидая, пока Лодочник высунет из-под него ухо или нос.

Впрочем, другой мой приятель несказанно обрадовался. Он радостно подмигнул мне:

— Теперь-то он будет храпеть вволю, зато мы ничего не услышим!

Печальная светская барышня слонялась между общинными людьми, попинывая мебель, а мы рассуждали о том, пропустить ли утреннее камлание или отправиться петь икосы и кондаки.

Приятель мой между тем обхаживал какую-то бабу. Это была именно не девушка, а хорошая русская баба. Лицо её было простым, русским, будто рубленым из дерева. Она умела катать мяч по руке и, кажется, была в прошлом гимнасткой.

Я представлял себе, как, предварительно подпоив её, за беседой о гороскопах, нравственности, прошедших и канувших изменах, он, наконец, дождется её движения к сортиру, плавного перемещёния, в итоге которого он втиснет проспиртованное тело, несчастную большеголовую девочку-гомункулуса в кабинку, прижмёт к фанерной стенке заплетающееся тело и, торопливо двигаясь над техническим фаянсом, будут они решать задачу двух тел.

Потом я представил себе, как без вскрика, без стона, тяжело дыша, они рассоединятся. Наконец, они вернутся, шатаясь, как усталые звери, и будет мной применён к ним вековечный вопрос-рассуждение философов — отчего всякое животное после сношения становится печально?

Ночь кончалась. Искрился в свете фонаря снег, хрупал под ботинками припозднившихся, возвращающихся по номерам людей.

Или, может, это дождь молотил по крышам бывшего пионерского лагеря. Длилось скрученное в мокрый жгут лето. Длилось, будто писк тоскливого комара.

Как-то, на этих камланиях погода менялась каждый день, то подмораживало, то какая-то жижа струилась под ногами. В Москве было полно сугробов, мы ехали в областной центр довольно долго и кривыми путями. Католическая община видоизменилась, появилась провинциальная молодёжь, многочисленная и малоинтересная. Были там какие-то новые лица. Девушка с оскорблённым лицом, вернее с лицом, побледневшим от неведомых оскорблений. Другие девочки с острыми лицами. Была ещё там свора противноголосых мальчиков. Был молодой сумасшедший, похожий на левита.

В воздухе носилось предчувствие беды — и, правда, отца Луку выслали из России. Вернее, не впустили обратно, после побывки в итальянском доме. Поговаривали, что кто-то боялся, что отца Луку назначат епископом огромного территории к северо-востоку от столицы.

Но я думаю, всё было проще. Лука раздавал лекарства для больных гемофилией. Я видел много этих печальных людей и много разговаривал с ними. Отец Лука раздавал лекарства бесплатно — отец его был крупным фармацевтом. Но наверняка было много людей, невпример весёлых, которым бесплатная раздача не нравилась.

Но тогда ещё всё было по-старому.

Правда, молодёжь была интересна Хомяку — он познакомился с какой-то несовершеннолетней барышней, начал её по своему обыкновению поднимать, возиться. Но барышня, однако, оказалась боевой, и в результате возни Хомяка поцарапала и покусала, но сексуального удовлетворения не обеспечила. Так что из всех удовольствий ему досталось только мазохистское.

Извините, если кого обидел.

12 августа 2005

История про католиков (XIII)

…Однако, спустя некоторое время, когда мы снова попали в ту же местность, оказалось, что какой-то яд попал в кровь каратистки, и она воспылала любовью к Хомяку — со всей силой несовершеннолетних чувств. Она пригласила нас на дачу, и оказалось, что там уже накрыт стол, суетится мама, папа в милицейском кителе вышел знакомиться и радостно сообщил, что в доме — двадцать стволов нарезного оружия.

Сейчас, думал я, сейчас родители выбегут из комнаты и благословят Хомяка с боевитой каратисткой как в чеховском рассказе — портретом писателя Лажечникова. Потом оказалось, что милицейский человек держал в доме дюжину ружей.

Обошлось — ему только подарили козлиную шкуру. Хотя, может, это был намёк.

Моё же дело было писать, но я писал почему-то о прошлом путешествии, долгом и странном — в тысячах километров от заснеженных домиков на окраине областного города. Жена одного из моих конфидентов, увидев, что я что-то пишу, подошла ко мне и жалобно сказала: «Владимир Сергеевич, вы, пожалуйста, если напишете что-то про меня, то измените моё имя… Или не пишите его овсе». И я согласился.

Комната у нас с Лодочником и Хомяком был один на троих — причём у них кровати были сдвоены. Вот был подарок для их родственных душ. Тут я вспомнил, что когда эта пара поехала в Египет, то туристические агенты, бросив на них взгляд, сразу предложили сомкнуть кровати в номере.

Впрочем, мы съездили к одной местной церкви, которую я чрезвычайно любил. Был я там много — страшно подумать сколько — лет назад. Хомяк посадил к себе в машину прихожанку отца Луки — одну негритянку из Анголы и плотоядно смотрел на её всю дорогу. Однако негритянка оказалась многодетной супругой какого-то пуэрориканца. География сошла с ума — африканка жила посредине России, пуэрториканец — в Америке, а я трясся в чужом джипе по заснеженному полю.

Негритянка прыгала на переднем сиденье, взмахивая ворохом тонкоплетёных косичек.

Я же был похож на попа в вертепе. Точнее — на попа в борделе, всклокоченного и хмурого попа. Хомяк купил кассету с духовными песнопениями и гонял её в своём джипе, открутив громкость на полную. Хоровое пение неслось над заснеженной дорогой.

Старушки по пути, увидев в машине негритянку и хмурого длинноволосого мужика с бородой, истово крестились.

Церковь, как и положено, стояла на своём месте и вела к ней узкая расчищенная дорога. Я шёл по этой дороге в прежней жизни, и не поймёшь, как именно я изменился. Изменилось все и всё — тогда, между прочим, я думал, что церковь стоит на острове. Была зима, и я шёл долгой дорогой в снегу. Не изменилась лишь книга по архитектуре этого княжества, что я брал с собой в дорогу тогда и взял с собой теперь.

А сейчас караульная старушка открыла нам храм, где уже десять лет шли нерегулярные службы. Батюшка у них был свой, и жил рядом, кажется, при монастыре. Было снежно и туманно, внутри церкви пар рвался из ртов, сходство с внутренностью морозильника усиливали белые каменные стены, покрытые инеем. Я поставил одну свечку за упокой своего деда, а вторую — за здравие матери. Нужно, наверное, мне было в жизни больше молиться.

Уже попискивала от холода толстая негритянка, и надо было ехать дальше.

Но время снова щёлкнуло, в дверь постучали и меня позвали к соседям в гости, в одну из одинаковых как близнецы, комнат, комнат без истории.

Оказалась рядом со мной черноволосая женщина, поющая джаз. Она была низенькая, быстрая в движениях, со своей историей — филфак, сандинисты, отец искусствовед или архитектор, невнятная работа, лет тридцать, сигарета и коньяк, время проходит, подруги замужем, разговор о знакомых и полузнакомых: я знаю его уже десять лет, и он всё такой же пубертатный мальчик — незатейливый кадрёж и суетливое перепихивание.

А итальянки слушают этого мальчика, и вот оказывается, что они живут рядом. Марсия, привет; Сабрина, чао, и телефоны уже записаны, и забиты стрелки на воскресенье и следующую субботу, пропеты «Катюша» и «Вернись в Сорренто».

Занавес.

Извините, если кого обидел.

12 августа 2005

История про "Русский крест"

Посмотрел, вернее, досмотрел сегодня ночью фильм "Русский крест". Из-за этого прибывал в совершенно ошеломлённом состоянии.

Я Жжёнова видел всего один раз и говорил с ним минут пять, а дед мой к тому моменту уже умер. Но я видел, как они похожи.

Даже строением лица они были похожи, каким-то исключительно белым цветом волос и движениями губ. Одно поколение, один город, что-то общее в химии жизни.

Но дело, разумеется, не в этом. В фильме есть много сильных мест, но есть два кроме прочих — как Жжёнов приезжает на Колыму и в метели разглядывает трассу. Телевизор пикает неумолкая, но всё и так понятно. Там настоящий такой мат, не придуманный интеллигентский, не неумелый подростковый, не тупой уголовный — а такой настоящий мат русского человека. в котором ужас отчаянья и веселье оттого, что прожил день.

Второе место (там много всего интересного, но) — второе место там, когда Жжёнов приходит в гости к Астафьеву и они сидят за столом, что-то жуют по-стариковски. Режиссёр к ним время от времени пристаёт с вопросами типа: "А правда, что русский народ склонен к тому-то и тому-то?". Режиссёр весь этот фильм пристаёт с этими вопросами и в четырёх случаях из пяти ему говорят, беззлобно и только чуть-чуть раздражённо:

— Да пошёл ты на хуй, режиссёр.

Кстати, режиссёру надо сказать спасибо — потому что он это всё оставил и потому что он придумал сам фильм.

Так вот сидят там Астафьев со Жжёновым — солдат и зека. Типичные представители, так сказать. С матерком переговариваются — просто так, как обычно говорят за стаканом. Я вообще люблю стариков, у них в какой-то момент включается бесстрашие — чего бояться-то? То бесстрашие, которое позволяет не бояться смерти, потери репутации или пайки. В общем, это лучшие образцы.

Я прожил с таким тридцать лет.

Извините, если кого обидел.

12 августа 2005

История с фотографиями (часть первая)

Пользуясь тем, что все, чавкая, едят этой ночью шашлыки и не ломают глаза о Живой Журнал, вывешу-ка я две фотографии. Вот первая.

Извините, если кого обидел.

14 августа 2005

История с фотографиями (часть вторая)

А вот и вторая:

Извините, если кого обидел.

14 августа 2005

История о фотографиях (часть третья)

Надо сказать, насмотревшись старика Жжёнова, я задумался о других стариках. Пользуясь воскресным днём, когда все продолжают спать, вдосталь наплясавшиеся голыми при луне, или опять начали жарить шашлыки, я начну рассуждать о третьей фотографии. Те, кто хочет её посмотреть в увеличенном виде, знайте — 140 Kb.

Цвет — светло-коричневый, уходящий по краям в небытиё.

Цвет предвоенный, знаменитого своей статистикой тринадцатого года, ахматовского рубежа веков. Год как бы нулевой, отсчётный. Цвет пыли на немощёной улице.

Это ломкая фотография, с трудом извлечённая из окружения такой же ломкой бумаги в альбоме с золочёными застёжками. Повод для рассуждения, упражнение в криптографии. Разговор о прошлом, отправной точкой которого — старая фотография, полон семиотических находок. Он напоминает бартовское описание негра под французским флагом, долгий и утомительный путь структурализма.

Попытки восстановить что-либо всегда кончаются неудачей. Прошлое додумывается, оно ускользает. Между тем наблюдатель, рассматривающий ветхие дневники и ломкие фотографии, конструирует прошлое по своему вкусу. В нём появляются ценные для наблюдателя факты, всплывает гордость за мифическую конструкцию.

Это мнимая причастность к миру Атлантиды. Мир этот ускользающий, его не понять, а можно только додумать.

В моём, восстановленном с ломкой фотографии, мире — шляпки и высокие ботинки на шнуровке. Копошащаяся собака, не длинные, а долгие пальто, и оконные стёкла, за которыми уже ничего не увидеть. В нём мёртвые души вещей.

В «Других берегах» есть рассуждение о камушках, осколках другой жизни, археологических свидетельствах, что катает прибой в Ментоне. Там, пишет Набоков, «были, похожие на леденцы, зелёные, розовые, синие стёклышки, вылизанные волной, и чёрные камешки с белой перевязью. Не сомневаюсь, что между этими слегка выгнутыми творениями майолики был и такой кусочек, на котором узорный бордюр как раз продолжал, как в вырезной картинке, узор кусочка, который я нашёл в 1903 году на том же берегу, и эти два осколка продолжали узор третьего, который на том же самом ментонском пляже моя мать нашла в 1885-ом году, и четвёртого, найденного её матерью сто лет тому назад, — и так далее, так, что если б можно было собрать всю эту семью глиняных осколков, сложилась бы из них целиком чаша, разбитая итальянским ребёнком Бог весть где и когда, но теперь починенная при помощи этих бронзовых скрепок».

Это великая и оптимистическая иллюзия. Иллюзия, чем-то напоминающая украшенный табличками последний путь Христа, расположенный на несколько геологических метров выше культурного слоя Римской империи.

Даже предметы умирают, перерождаются, и по их изображению не восстановить облика.

В альбомах прошлого и нынешнего всегда много групповых фотографий, где лица повёрнуты в одну сторону. В них много людей, но в них мало быта.

Извините, если кого обидел.

14 августа 2005

История про предвоенное (I)

…Начнём с безголового чудовища. Тип домашнего зверья несомненен, собаку узнаешь, даже когда она похожа на индюка. Мгновение, когда открылась шторка или крышка аппарата, и лучи света попали на йодистое серебро, совпало с движением лапы. Поиски блох превратили собаку в загадочное существо, трехногого уродца. Имя, сохранённое памятью одного из персонажей через восемьдесят лет, выгодно отличает пса от одной из девочек. Марсик, может — Марс. Астрономически удалённый от меня, он остаётся без морды в движении, смазанном временем как колонковой кистью.

Прадед ведёт деда, дед смотрит на собаку, та (тот) выгибается, показывая чудеса эквилибристики.

Все заняты делом, лишь неизвестная девочка смотрит в объектив.

Жёлтый цвет пыли на гатчинской улице, весенние, невызревшие листья, количество пуговиц на пальто (четыре), движение собачьей лапы и высунутый язык — сохранилось всё.

Ничего не пропало.

Очертание тайны в руке прадеда, то, чего не узнать никогда — подарок ли в цветной обёртке, бесполезная ноша, случайный предмет, нечто, прижатое к толстой ткани пальто.

Йодистое серебро образует глаза и волосы. зигзаги на погонах, неясные ордена и знаки. Не врут только придуманные детали, додуманные и досочинённые истории создают единственно верную картину. Они срастаются с нами, сочинённое прошлое становится родным и действительно принадлежащим тебе.

Человек в долгом пальто был химиком.

Пиротехническая артиллерийская школа, полковничьи погоны и отставка — именно предвоенная.

Переезд с Васильевского острова в Гатчину. Исчезновение достатка, не мешавшее одеваться с некоторым шиком. Папиросы домашней аккуратной закатки. Кегли да шахматы, иногда — скачки, брошенное жене перед посещением ипподрома:

— Дай на всякий случай…

Его старшая дочь за год до сцены на гатчинской улице поступила в Смольный институт, который окончила на второй год войны с шифром — высшей наградой в её отделении. Согласно правилам, золотых медалей могло быть несколько, а шифр, золотой вензель, особая брошь, была одна. Спустя много лет она сделала себе из него вставные зубы.

Инициалы члена императорской фамилии исправно пережёвывали гречневую кашу. Награда жила своей новой жизнью, как душа после реинкарнации.

Она виделась с подругами, когда те, проездом в Прагу да Париж, проезжали через Варшаву.

А потом она умерла. Собственно, умирала она долго, являлись за ней с того света какие-то чекисты, возили по ночной Москве. Допрашивали. Ей всё время казалось, что она находится в чужой квартире. Тогда, с настоящими чекистами она убереглась, спаслась мимикрией…

И вот однажды она не вернулась из одного из своих ночных путешествий, попросту не проснулась.

Мы положили маленькое тело, укрытое бязью с крестами, в погребальный автобус и привезли её в Донской монастырь, где по стенам главного зала крематория стоят в витринах урны. На них урнах в качестве должности указано — «стойкий чекист». Для других достало другого жизненного свершения — «член ВКП(б)».

Эти урны тут совершенно ни при чём — тем более, я не знаю, уцелели они или нет. Холодно было в Москве, стояли морозы, и стены внутри крематория заиндевели.

Извините, если кого обидел.

14 августа 2005

История про предвоенное (II)

Что касается другой, реально существующей на фотографии девочки, то она была младшей в семье. Девочка, ставшая балериной, обладала собственной историей, отъединённой от старой фотографии. Она родилась за пять лет до щелчка затвора.

На второй год революции умер человек в долгом пальто, а год спустя её и мальчика, что уже засунул язык на подобающее место, старший брат увёз в Одессу. Девочка занялась балетом. Перед ней лежала череда городов — Хабаровск, Новосибирск, Владивосток… Во Владивостоке она познакомилась с военным моряком, командиром первого корабля Советской России на Тихом океане.

Я помню эту женщину, но воспоминания эти мутны, как взгляд в старое зеркало. Вот её движение в чужой прихожей. Она весело, с каким-то подхихикиванием, щиплет меня за щеку и выбегает на улицу.

Вкус воспоминания был вкусом пирогов, приходивших в бандеролях из Ленинграда. Посылки эти прекратились с окончанием детства. Вкус почтовой памяти истончился и пропал.

Однажды, ленинградским ноябрём, я позвонил ей. Она быстро сообразила, кто я, но встретиться категорически отказалась.

Может быть, она боялась просьбы о ночлеге. Может — просьбы поухаживать за московской сестрой. А может — она находилась уже в том особом потустороннем состоянии, которое отличает пожилых одиноких женщин.

Я не узнал даже отчества её мужа. Она говорила, что ничего не знает, не помнит, рассталась с ним в тридцать пятом году, когда их сыну было четыре года.

— Обратитесь к нему, — бубнила она, и непонятно было — к кому обратиться. Её голос в телефонной трубке звучал незнакомо. Чего она боялась тогда, я не знаю. Внезапно она повесила трубку.

А потом она, наверное, умерла.

Но надо вернуться к мальчику.

Ему всего три года, и мир незыблем.

Несколько его рисунков хранят это детство — аксонометрия мороженого, продававшегося на Васильевском острове, план квартиры, двора, изображение печки-буржуйки. Рисунок мороженого снабжён схемой специальной машинки, покрывающей брикет ледяных сливок двумя вафлями (на вафлях значилось «Валя» или «Маша»). Имена чередовались, а буржуйка была похожа на американский космический аппарат «Аполлон». Ещё среди детства наличествует чёрный бок перевернувшегося корабля «Народоволец».

Первое, что он помнил о своём детстве, был графин с водкой на лимонных корках. Дед быстро исследовал жидкости на столе, когда его отец отлучился из комнаты. «Отец» оказывается старше чем «дед», время рассыпает слова и меняет их смысл. Итак, от гостей осталось недопитое. Маленький дед слил изо всех рюмочек в одну и выпил разом.

К вечеру ему стало дурно, но он не сознался ни в а чём.

Извините, если кого обидел.

14 августа 2005

История про предвоенное (III)

Несколько времени спустя, он лежал в гатчинской больнице. Там пахло. Что за запах, как его описать — он давно распался, превратился в твёрдые материи, траву и кусты — запахи невозможная для описания вещь. Итак, пахло по-больничному. Вот и всё — это больничное воспоминание без структуры и развязки. Затем в калейдоскоп вплеталось новое воспоминание — мальчик с товарищами хоронят умершую птичку. Через несколько дней они вырыли птичку, чтобы посмотреть, что изменилась ли она.

И я сам, спустя семьдесят лет, следуя невнятной традиции, вспомнил, что хоронил неживого кота в обществе одноклассников. Кот был тоже вырыт, осмотрен и с омерзением зарыт обратно.

Покинув бывшую столицу семья жила голодно деньги кончились, а одесский воздух был так же малопитателен, как петербуржский. Мать купила гусей на откорм. Гуси росли худые, и, внезапно, в перелётную пору, услышали в небе курлыканье. Недооткормленное сытое будущее встало на крыло и покинуло двор моих предков. Вскоре мать умерла из-за несовместимости групп крови при переливании. У неё был отрицательный резус — тот же, что у моей матери и у меня.

Мальчик подрос и поехал в Азербайджан вместе с родственниками. Они жили в Баку на Торговой улице и выезжали летом в военные лагеря вместе с воинскими частями — первый год под Гянджу, к Елениендорфа — поселения немецких колонистов, второй год в Аджикент. География путалась. Итак, в этом посёлке немецких колонистов была запруда на горной речке, электростанция и подвалы. В подвалах были огромные влажные от подземного воздуха бочки с вином, которое называлось «Конкордия».

В бакинскую школу мальчик носил табуретку, мест в классе не хватало, и вот он сидел на своём неучтённом сиденье, познавая премудрости тюркского языка. «Балам ляля, шалам ляля…», — часто повторял он потом незнакомые слова.

Плоские крыши старого города поражали моего деда, очень хотелось залезть в полузатопленную подлодку, чёрная рубка которой была видна с Приморского бульвара.

Мальчик смотрел на прибой, играл с товарищами в бабки-альчики, грел руки о купленные каштаны. Комендант города давал мальчику контрамарки в кино, которое представляло из себя загон в парке. Крыши не было, но был сторож-билетёр, который начал ухаживать за упитанным приятелем мальчика. Мальчиком, худым после Петрограда и Одессы, он пренебрёг, и тот ничего не подозревая, смотрел «Тарзана в дебрях Африки», «Дом ненависти» и «Багдадского вора». Звуки этих названий живут как знаки ушедшего мира, будто чужие шалам и балам.

Кинематограф, младший брат фотографии, был переписан наново другим временем, впрочем, сохранив названия.

Балам ляля, шалам ляля, но время прошло, и вот — Москва. Скрипя полозьями, извозчичьи санки отвезли семейство в Третий Дом Советов, ещё без следа прикладного искусства.

Маленький дед — вот неловкое сочетание — попал сразу в пятый класс. Бульвары, трамвай «Аннушка», деревянный эсминец в парке культуры. На другом трамвае он въехал в новую область памяти — Сокольники…

Я долго искал этот дом. В тот день была слякотная погода — зима отступила, стало сыро, и мокрый снег потёк по грязной мостовой. Переулок оказался странным, перечёркнутый бетонным коробом метро. Может быть, именно он заместил искомый дом. Там, на маленьком диванчике, сделала первые шаги моя мать. На этом диванчике, переместившемся на дачу, я спал сам ещё много лет, когда ночевал на даче, зажатый между стеной и крохотным холодильником, истошно визжащим по ночам.

Переулок внезапно менял чётную и нечётную стороны местами, тасовались как карты в колоде высотные башни, ширился пустырь, виднелся с пригорка другой берег Яузы, магазин «Стройматериалы». И я пошёл в магазин смотреть на раковину из нержавеющей стали за полторы тысячи рублей. Уже нынешняя смена времён лишила это число смысла, и ужаса давнишнего непонимания.

Извините, если кого обидел.

15 августа 2005

История про предвоенное (IV)

Но вернёмся к нашему рассказу. После семи лет обычной учёбы полагалось два года учиться по специальности. Мальчик попал на электротехнические курсы, выпускавшие монтёров. Его уже одолевала тревога — в стране была безработица, но тут началась индустриализация, курсы преобразовались в техникум. Оптимизма прибавилось, на стипендию можно было жить — если ещё чуть подработать. Мальчик-дед работал на испытательной станции трансформаторов — вспоминая, он говорил: «трансарматоры».

Электрозавод стоял на берегу Яузы, которая, разливаясь, затопляла его территорию.

Чередование чужих, неизвестных никому имён и фамилий притягательно. Оно создаёт иллюзию документальности. Вот одна из таких историй — об инженере Семейкине.

В момент наводнения инженер Семейкин — от человека осталась фамилия — пришёл на работу в как всегда отутюженном костюме. Наверное, он собирался в театр (это уже я так себе представляю). Увидев поднимающуюся воду, инженер залез на башенный кран и, ловко управляясь с рычагами, стал переносить технику на высокое место.

Когда всё кончилось, рабочие стали качать Семейкина, обнимать его и жать, оставляя мазутные пятна на его костюме. С тех пор рабочие полюбили отутюженного инженера.

Для начала он был призван в армию на год. Их повезли в Ногинск, куда на военные сборы, по совпадению, попал и я — спустя пятьдесят шесть лет. Один кубик младшего авиатехника, часть, что стояла в ненаселенном районе. Девчата из деревни звали этот набор с невиданным ими средним образованием — волосатиками. Перечисление, будто перелистывание, старых фотографий продолжается: голодные курсанты, приятель из типографии, что сделал всем липовые карточки на «ворошиловский завтрак», полигон для бомбёжки, склады, куда молодой человек в шинели с разговорами и будёновке попадал «курначом» — караульным начальником.

Ничего героического он на этом посту не совершил, кроме анекдотического случая с винтовкой, которую, сменившись, забыл на посту. У каждого в нашей стране есть такая история в запасе.

Слушая деда, я почему-то вспомнил, как стоял у плетня в забытой людьми деревне и слушал старика Олёнушкина — был он в кепке, с сучковатым носом и невысок ростом.

Старик Олёнушкин вместе со своей собакой шёл ловить щуку, но увидел меня, незнакомого ему человека, и, обкурив, рассказал ворох историй о своей жизни.

Однажды он, стоя на посту (говорил он: «стоя на часах»), заснул, а когда проснулся, увидел, что затвор из его карабина исчез. Старика Олёнушкина прошиб холодный пот, но он смекнул, что скитающийся по Северу одинокий бандит взял бы карабин целиком. Поняв, что это кто-то из своих, Старик Олёнушкин, не бывший тогда стариком, побежал в казарму и упросил своего давнего дружка, дежурившего по ружпарку, дать ему, Олёнушкину, затвор от какого-нибудь карабина.

Он вогнал чужой затвор в своё оружие и поспешил на пост.

Через полчаса кто-то, не слушая его окриков, начал приближаться к нему из темноты. Олёнушкин лязгнул карабином, загоняя патрон в ствол, и крикнул:

— Ложи затвор на землю, падла, а то — сначала в тебя, а потом стрельну в воздух…

Ну, в общем, всё кончилось мирно. Рассказ этот попал в моё повествование случайно, но ничего плохого в этом нет. Мало кто напишет о старике Олёнушкине, пускай он остаётся хотя бы здесь. А неизвестный никому Олёнушкин был ровесником мальчика с фотографии — по крайней мере, год рождения был одинаков. И собака его была такой же быстрой, смазанной в суетливом движении, как пёс на старой фотографии.

Что-то было общее в этих людях — том, кого я видел каждый день, и том, кого слушал недолгих полчаса.

Дед вернулся на электрозавод, в цех больших трансформаторов. Трансформаторы испытывали по ночам на максимальное напряжение. Кабель светился в темноте, и в столовой подшучивали над надышавшимися озона испытателями.

Извините, если кого обидел.

15 августа 2005

История про предвоенное (V)

Его долго не отпускали учиться, но он всё же поступил в Академию связи. Там он познакомился со своей будущей женой — сначала увидев её в трамвае, а потом, внезапно — в столовой Академии. Защита дипломов была назначена на осень 1941 года — когда это лист календаря был сорван, он давно строил истребители на Волге.

Ещё утром знаменитого дня 19 октября 1941 года дед вместе с товарищами занимался камуфлированием местности — кидал брёвна в пруд, чтобы уменьшить его отражающую способность, строил какие-то фанерные домики, а потом, увязав вместе с семьёй несколько узлов, отправился к сортировочной станции. Для того чтобы купить хлеба на дорогу, он украл ботинки в пустой квартире Анастаса Микояна.

Метро было закрыто, а на подножках трамваев висели людские гроздья. Улицы, как снегом были покрыты палой листвой выброшенных документов. Товарная станция была похожа на сумасшедший дом, нужных вагонов не было, и паника плескалась в людском море. Наконец, в отчаянии, начальство приказало рабочих построиться в колонны и идти пешком в Горький. Но внезапно эшелон всё-таки появился, и поэтому разобранные тюки пришлось снова увязывать, тащить и грузить в теплушку. Склады были открыты, и каждый брал из них, что хотел.

На улицах стояли разбитые ящики, ковровыми дорожками лежали отрезы сукна. Печально замерло никому не нужное стадо детских велосипедов. Дед оказался мудрее многих — он ограничился войлоком, которым его товарищи обили стены вагона. В этой теплушке было всего десять человек, которые тут же начали осваивать нехитрое жильё — сооружать печурку из железной бочки, делать трубы из консервной жести.

Так, выставив в дверь печную трубу будто кукиш судьбе, они отправились в далёкий путь, часто останавливаясь и набирая на полях картошку. Они жили под сенью колючей проволоки в странной местности, и заключённые, привезённые таким же эшелоном, строили бараки для себя и точно такие же — для приехавших рабочих и инженеров.

Всю жизнь он делал самолёты, возился с проводами в подбрюшье истребителей. За это он получил Сталинскую премию — когда выяснилось, что его самолёты исправно сбивают американские в небе над восточной страной. По его проводам плыли команды и русский мат, а внизу была утренняя свежесть страны, в которой он никогда не был.

Он побывал за границей единственный раз в жизни, и довольно странным образом. В конце сороковых годов в Албании случайно приземлился, перепутав маршрут, американский винтомоторный самолёт. Из Москвы тотчас была вызвана группа техников, в которую вошёл и он — как конструктор авиационного оборудования.

У них отобрали документы, велели очистить карманы, и, специальным рейсом через Львов отправили в Албанию. Они летели над горами, через туман над незнакомой землей, где им предстояло провести неделю. Адриатическое море катало гальку на пустых пляжах, и отары овец надолго забивали узкие горные дороги. Языка он, разумеется, не выучил.

Несделанные фотографии этой поездки заместили несколько албанских открыток. Женщины в причудливых нарядах смотрели в объектив, крепостные стены были в крупном зерне неотёсанных камней. Это был чёрно-белый мир военного противостояния.

Но и это противостояние выцвело, как старые фотографии. Потом, впрочем, противостояние обозначилось снова, наливаясь ракетно-бомбовым соком, будто возникая из фотографического небытия, но это происходило помимо судьбы моего деда.

Извините, если кого обидел.

15 августа 2005

История про предвоенное (VI)

Центры светочувствительности превратились в центры вуалирования. И теперь лишь больные старухи окружали бывшего мальчика со спрятанным за сжатыми зубами языком. Жизнь текла между двумя домами — квартирой жены и квартирой сестры. Квартиры были наполнены старческими запахами, тряпочками и обеденными корочками. Жизнь проживалась с верой — большая, длинная, на её излёте произошла смена исторического задника.

Есть в списке его благодеяний и практические изобретения. Дед хвалился придуманным давно особым способом обращения с сосисками. Для снятия с сосисок целлофановых обёрток он быстро окунал их после варки в холодную воду. Говорил, что увидел потом в какой-то столовой стаканы с водой — для того же. Лейтмотивом прочих историй была любовь к фотографированию и техническим приспособлениям вообще. Мир трещал и рушился — и вот старик шёл по коридору и спрашивал, обернувшись: «Ну ты знаешь, что теперь нужно? Знаешь? Вот раньше я знал, что нужно — скажем, тысячу тракторов, и если производилось 700, то снова было понятно, что нужно. Тогда всё объясняли, всё было где-нибудь написано. А теперь я ничего не понимаю. А ты понимаешь?»… Величие идей превратилось в непонятные звуки чужого языка, в балам ляля, в шалам ляля превратилось оно, и никто не мог пересказать звук, запах и цвет этих идей.

В сорок третьем году у него родился сын. Он вернулся обратно в другой мир десяти дней от роду, и много лет был неизвестен мне. Тогда я узнал, что дед до сих пор носит в бумажнике его свидетельство о смерти. И хотелось заплакать от мысли, что этот старик в другой комнате, с дрожащими руками и изменённым характером, носил в бумажнике казённую бумажку с тонкой нетраурной рамкой о своём невыросшем сыне.

А потом он умер, пережив все мыслимые войны и перемены властей, и стало в мире без него пусто и тоскливо. Он умер у меня на руках, и это не метафора он умер сидя, в обнимку со мной.

И всё было поздно, а в окне висело огромное Полнолуние.

Я был похож на крестьянина, у которого вот было в доме чудо, праведник, и вдруг случилось что-то — вот чуда больше нет, и не будет никогда, чудо-праведника отняли внезапно, не предупредив. Нет, дед не был для меня чем-то тех милых и забавных домашних животных, в которых часто превращаются старики. Он был любимым человеком. — и теперь его нет. Потом, перед рассветом, пришёл молодой милицейский человек в джинсах и кожанке, и когда писал свой протокол, то спросил:

— Отец?

И я понял, что он был почти отец, хотя стал давно прадедом. А когда отец мой умер, я не плакал. А тут, на следующий день после похорон прямо на улице скривился. И потом ещё несколько раз пытался плакать, да всё выходило как-то не так, я только мычал, да корчил рожи мокрым лицом. Ну, а тогда мы повезли его в Митино, сквозь жаркий весенний день. Обратно водитель погнал по какой-то просёлочной дороге в объезд пробок, автобус скакал по рытвинам, и мать моя задумчиво произнесла:

— Ну вот и прокатились на катафалке с ветерком…

Причём над лобовым стеклом у водителя было укреплено латунное распятие, а симметрично по обе стороны от него были привинчены два двуглавых орла. Похоронные орлы щерились, и будто снова Христос был промеж двух разбойников. Мы хоронили его весело, хоть наши лица и были залиты слезами. Будто весёлые заплаканные негры мы дудели в невидимые трубы. Это грустная история, и я пишу её, пользуясь поводом, чтобы выговориться.

Потом я открыл шкаф, где на видном месте висело его пальто. Всё это мне напомнило финал одного из рассказов Бунина. Там женщина возвращается домой после похорон и, прибираясь, видит висящую генеральскую шинель на красной подкладке. «Она сняла её с вешалки, прижала к лицу и, прижимая, села на пол, вся дёргаясь от рыданий и вскрикивая, моля кого-то о пощаде». Всё это напоминает ещё и другой рассказ — рассказ О’Генри, в котором редактор, упрекавший писателя за выспренный стиль, тут же в него впадает, узнав, что его бросила жена. Однако есть время, когда другого стиля нет, хоть и хочешь этот другой стиль взять откуда-то.

Извините, если кого обидел.

15 августа 2005

История про предвоенное (VII)

Есть понятие рамки.

Кадр, ограничивающий изображение — это и черный резиновый шнур, прокладка между стеклом и металлом в автобусе, пластиковый корпус, ограничивающий электронно-лучевую трубку телевизора, изображение в кинематографе, что всегда на плёнке ограничено перфорацией. но ограничено примерно так же, как дармовая бумага прошедшего времени ограничивалась перфорацией из, правда, не прямоугольных дырочек, а круглых.

На этой бумаге, траченной вычислительными машинами, запачканной с одной стороны «Фортраном» и «Алголом», написано множество научных статей и, наверное, десятки романов. В старой фотографии использовались стеклянные пластинки, без всякой перфорации. Однако каждый снимок вклеивался в альбом или повисал на стене — в рамочке. В этом — разница.

Про это писал в своих дневниках Олеша. Он писал: «Россия — это была фотографическая группа, которую можно было увидеть в чиновничьем доме. Что может быть отвратительней этой домашней реликвии, заключённой в чёрную уступчатую раму с отбитым в верхнем углу треугольником? Почему даже такая вольная вещь, как фотография, сама сущность которой состоит в мгновенности запечатления живой жизни, приобрела в России тяготение к неподвижности, затхлому канону, где законодателем почитался дурак-фотограф, выкатывавший на продукцию свою медали поставщика двора его величества. Почему стриженный ёжиком молодец полувоенного вида в расчищенных сапогах лихо сидит по-турецки на первом плане всех российских групп? Нигде человек не проявляет так откровенно тайных мнений о себе, как в этих группах, где в ту минуту, когда фотограф сказал: «снимаю», каждый ушёл из сферы внимания соседа и получил возможность на секунду отъединиться и, забыв природную застенчивость, показать воображаемую красоту, только и ждавшую, как бы дорваться до этой секунды. Головы их подпёрты воротниками тужурок. О, я слышу шум ворса, растущего на этих воротниках, сжигающего самые нежные участки кожи под ушами, слышу, как при каждом движении трещит обмарленный картон внутри, там, куда достигают эти воротники, чувствую, как ходит в петле крючок при каждом вздохе. На головах у них стоят фуражки с приподнятыми твёрдыми полями. Здесь всплывают в сознании затхлые слова, которые, как мне ни биться, подступают к моему словарю"…

Я знаю, о чём говорит Олеша, ещё больше — я это чувствую. И я уже сказал об отсутствии бытовых деталей в самом начале этого повествования. Бытовые детали отсутствовали и на семейных снимках, недаром в штативах и ухватах, которыми удерживали головы в фотоателье, было нечто хирургическое. Я видел эти штативы, я застал их ещё — в маленьких городах, железные, похожие на приспособления унылых мазохистов. Я видел великого Дмитриева, Нордмана — серые, бежевые пейзажи Волги. Как это у них получалось, мне было совершенно непонятно. Может, дело в нынешнем недовложении йодистого серебра?

Зимний лес на старом снимке, отчётливый до боли в висках, прописанный фотографическим пёрышком, тонкой кисточкой, как лежавший там же под стеклом портрет Бакста.

Дагерротипы. Альбомы в плюше, с золотыми замочками. Девушки в блузках, высоких ботинках на шнуровке, со странными прическами и странными шляпками. Кавалеры в мундирах, с ярлычками орденов. Что-то есть странное на этих снимках — отсутствие ракурса, вечный фас серьезных лиц. Даже собаки на этих снимках сидят офицерами.

Но душу мою тревожит рассматривание и других, совсем нехудожественных снимков. На крашеных полах стоят женихи с невестами — одни постарше, другие помоложе. Сейчас уже перестали выставлять вперёд руку с часами, сообщая точное время работы фотографа. Бездомные фотографии, покинутые фотографии умирали вдали от людей. Деревенские снимки — их я видел в брошенных поселках на Севере. Впрочем, их полно и в Центральной России.

Эти фотографии переворачивает ветер, а лица на них повторяются, повторяются фигуры — в пиджаках, платьях, давнишней военной форме, военной форме нового образца и снова в пиджаках. В городах они другие. Дедушки, протянувшие руки к своим внукам, те, застывшие на подворачивающихся ножках, школьные стриженые головки, белая рубашка с тёмной кляксой пионерского галстука, размытые туристические свидетельства с наползающим носом байдарки.

В моём шкафу лежит коробка с сотнями метров ничейных старых плёнок. На них — мой отец, мать, я сам. Какие-то дома, стоящие, наверное, и поныне — в разных городах, и уже умершие дома. Выловленные рыбы. Кот, собака — чужая случайная живность. Там сотни лиц, и никто уже не узнает, кто они. Шестидесятые годы, семидесятые — это любительская история. Появился профиль и анфас, но главное тут — стол. Люди, вошедшие в неё, эту историю, как правило, сидят за столами. Рюмка в руке, наколот грибок… Нет, снимались и у случайных подъездов, загсов, институтских дверей. Но за столом — непременно. Фотографии моей юности — застольные.

Все они без рамок, но пока иные, чем гатчинская фотография довоенного времени. На них ещё не лёг налёт воспоминаний, и, к тому же, фотографий стало больше в мире — как людей и денег. Застывшее в результате химической реакции движение на гатчинской улице не ограничено рамкой. Оно даже не ограничено временем. Его время длится — там, в тонком слое древней коллоидной эмульсии, среди кристаллов галогенного серебра, всех этих AgBr и AgCl, среди тех процессов, которые там продолжают длиться, как во всяком коллоиде. Географические координаты этого пространства утеряны, есть только длина, ширина и почти полное отсутствие высоты.

В нём предвоенное — безголовая собака продолжает двигаться, занавеска на окне отгибается ветром, а мальчик в шляпке высовывает язык.

Извините, если кого обидел.

15 августа 2005

История про клюкву

Решил сделать что-нибудь полезное людям, но внезапно обнаружил в шкафу бутылку клюквенной настойки. Как жить? И как писать тогда?

Поглядел в info — я написал 30,103 комментариев. Тридцать тысяч комментариев! А-фи-геть! И ещё несколько тысяч в стёртых журналах! И ещё — удалённых врагами!

Две книжки по двадцать пять листов мог бы написать за это время. Нет, хоть и пойло, это ваша клюковка, а придётся.

Извините, если кого обидел.

15 августа 2005

История про Украину

Хотел я сейчас записать кое-что про Украину и всякие оранжевые дела, да одумался. Выпил коньяку, да пожалуй, теперь в лабаз за луком пойду.

Извините, если кого обидел.

16 августа 2005

История про Кадырова

Смешно даже спрашивать, кто сделал памятник Кадырову, что 23 августа откроют в Грозном.

В общем, так ему и надо.

Зато мне понравилось, как на открытии школы в Грозном (школа, кстати, № 23) сказал Нефтяной Человек — "Мы прекрасно знаем, что человек с рублём сильнее человека с ружьём". Этим он всё прекрасно объяснил, да.

Извините, если кого обидел.

16 августа 2005

История про комментарии

Я уже рассказывал, что успел тут написать тридцать тысяч комментариев, и получить на две тысячи больше (это, видимо, комментарии внутри моего журнала — тех людей, что беседовали друг с другом).

Я только что жаловался, что этих комментариев хватило бы по объёму на две-три книжки. Но теперь я скажу больше — это несколько тысяч конспектов романов.

Вот глядите:

— Тусовка тоже ничего себе — меня только удивило большое количество неразобранных мужчин. Жалко только, что подарки потерялись. А про остальные наблюденния, и особенно про анкету, я ещё напишу.

— Затаив дыханье читаем…

— Я догадываюсь кто это. Но не буду называть этого имени, да. Ведь она — жена Вольдеморта.

— Хуёво, надо сказать. Опух я..

— Это ещё раз напоминает нам, как разнообразен и широк окружающий нас мир. Он неисчерпаем, как атом. Или даже электрон.

— Я вообще агностик. Это я так предупреждаю, на всякий случай.

— Я ничего не говорил по поводу крысы. Это вы меня с кем-то путаете. Я также против клонирования чёрта. Я настаиваю на подлинности — у меня есть свидетели.

— Еб-ля! Еб-ля! Еб-ля! Е-бля!

— Хорошо. Я подумаю.

— Н-ну, для меня-то это академический интерес… Но ведь бригада Стаханова, напомню, состояла из тридцати человек.

— Ну да. А здесь — всего двенадцать. И все — женщины.

— Нет, это я к тому, что если, что подтаскивать, а уголёк оттаскивать…

— Да ладно. Они ж не уголёк, сами подтащатся. А я, в свою очередь, не Стаханов.

— Да?! А чё за заявки на ударную вахту тогда? Шахтёрская братва волнуется.

— Тогда используй Суворовский Принцип.

— Это какой же?

— Задумайся о жизни!

— Кто же думает первого января? Первого января только вспоминают.

Извините, если кого обидел.

17 августа 2005

История про созидательный труд

Сегодня собирался сделать что-то полезное людям. И сейчас вот даже хотел — но на пути моём оказались белые грузди.

Выпил водки, сел груздей — и обрушились все планы, будто въездные ворота обломовской усадьбы. Гори оно всё неопалимым огнём.

Наблюдал вместо этого, как коллеги до хрипоты, до драки спорят об альбигойской ереси. Составил себе некоторое мнение о Жанне Немцовой в связи с Куртом Гёделем.

Извините, если кого обидел.

17 августа 2005

История про вино

Что, все уже в свои офисы пришли, в клетки забились? Кофеварки захрюкали, диспенсеры забулькали, выступил первый пот подмышками.

А я в лабаз сейчас пойду — за хересом.

Надо сказать, что с вином в моей молодости была странная история — существовало три золотоносные провинции — Грузия, Крым и Молдавия.

Когда застучал по головам антиалкогольный указ — будто намёк на будущие ужасы, оказалось так, что грузинское свели под корень, крымское помяли, а молдавское изменилось не сильно. таковы, по крайней мере, были личные впечатления.

Так вот — что было хорошо в Крыму.

Во-первых, в Крыму моего детства был кран в магазине посёлка "Новый свет" и из него за белый кружок советского полтинника наливали гранёный стакан новосветского шампанского.

Во-вторых, что-то было во-вторых, но лучше я напишу в качестве дополнения к этой истории.

История крымского вина на самом деле примечательнее многих. Помимо прочего, в ней есть эпизод с Потёмкиным. Когда возрождалось виноделие в Крыму — под орлом, то виноградники разбили к северу от гор, где они благополучно погибли. Но тут прибежал Пётр Симон Паллас (известный географ, между прочим), и закричал:

— Что же вы, дураки делаете?

И лозу укоренили в окрестностях Судака.

Всё это — символ Потёмкинской деятельности — в неё было много блеска, исторической пользы, но часто результат был непрям и печален. Однако виноград потёк в бочки, и за это спасибо человеку, которого для простоты можно звать Президент Государственной Военной коллегии, генерал-фельдмаршал, Великий Гетман Казацких, Екатеринославских и Черноморских войск; Главнокомандующий Екатеринославской армией, лёгкой конницей регулярную, флотом Черноморским и другими сухопутными и морскими военными силами; Сенатор, Екатеринославский, Таврический и Харьковский генерал-губернатор; Её Императорского Величества войск генерал-инспектор, генерал-адъютант, действительный камергер, лейб-гвардии преображенского полка полковник, корпуса кавалергардов шеф; Орденов Андрея Невского, Святого Георгия, Равноапостольского князя Владимира, Святой Анны, прусского Чёрного орла, датского Слона, шведского Серафима, польского Белого Орла, Святого Станислава кавалер — Святлейший князь Потёмкин-Таврический.

Среди прочих легенд была и история про винный подвал покойного Голицына. Эту историю отчего-то часто рассказывали мне близ грота Шаляпина. (Я с товарищами даже несколько раз ночевал в этом гроте). Так вот, рассказчики говорили об огромном хранилище, тайно устроенном Голицыным и пережившим революцию и войны. И вот, в семидесятые годы произошло землетрясение (в рассказ оно явно было импортировано из 1927 года или просто из романа об упущенных стульях) — каменная стена обломилась, и крымские жители увидели стройные ряды бутылок. Через час у скалы собрался весь южный берег, включая милиционеров на мотоциклах "Урал" с коляской. Рассказчики особенно упирали на этих милиционеров — обязательно на мотоциклах с колясками.

Конечно, скоро прибыли войска и население оттеснили от тайного хранилища. Дальнейшая судьба бутылок никому неизвестна — судя по всему, они были проданы в Букингемский дворец.

Извините, если кого обидел.

18 августа 2005

История про ответ на частное письмо

…Про эти события я скажу вот что.

Мне везёт на интересных людей. Мне нравится смотреть на людей и их слушать — меня часто ругают за неразборчивость — и действительно, я могу позволить себе слушать разных людей, даже если с ними вовсе не согласен.

Обычно в этом месте нужно упомянуть про мои политические взгляды, но я этого делать не буду. Политические взгляды — моё личное дело, пока не пришла пора доставать ствол из-за шкафа или прятать кого-то в чулане.

Так вот, я очень внимательно читаю споры по поводу происходящего в Израиле. Не менее заинтересованно я гляжу сейчас как разговаривают avva и arbat. Или, скажем, trurle. При этом с взлядами на мир двух последних я вовсе не могу согласиться, но и впредь буду слушать их с вниманием. О взглядах avva мне просто мало известно — хотя у нас оказались общие друзья. Но что мне в этом нравится, так то, что avva, сам не желая того, навёл меня на мысль о праве на высказывание. Беда в том, что случится что — и у обывателя сразу срабатывает какой-то триггер — он, вооружённый клавиатурой сразу несёт в ладошках нечто — показать urbi et orbi. А вот этого — не надо.

Сначала нужно изучить, всмотреться. А не всмотрелся — так нет у тебя права на высказывание (ну, это я про себя говорю).

Второе обстоятельство — мне очень интересно слушать arbat, при том, что мнения его мне не то что не близки, а часто просто чудны. То что в человеке говрит харизматический огонь последовательного проповедника — очень правильно. Не читай я время от времени проповеди либертарианства, жизнь моя была бы не полна. Так же как и с многими людьми, которых я внимательно слушаю.

Ну, ладно я всё не к этому клоню. Я к тому, что происходящее на Ближнем Востоке — это уникальный этический опыт — при всём его трагизме. Понятно, что этот опыт я наблюдаю со стороны, мне как бы показывают — гляди, как бывает. Пока это не с тобой, ты пока думай, изучай и всматривайся.

Судя по ленте, всё-таки каждый норовит высказаться, а я вот пока с собой справляюсь. То есть всегда, чтобы не случилось — застрелили несчастного бразильца, вытолкнули нищенку из вагона метро, пассажирка засунула ножик в водителя — мне всё время хочется высказаться. Без обдумывания — как в чапековом рассказае о профессоре-психиатре, но пока удаётся справится..

А мир действительно заскрипел, тронулся по полю, как турусы на колёсах — мне не хочется кричать сразу. Хочется понять что к чему- сейчас ещё есть время.

Думаю, что я ответил на ваш вопрос.

Извините, если кого обидел.

18 августа 2005

История про тексты песен

Кто-то мне рассказывал, что был у американских юмористов такой номер — они выходили на сцену в строгом костюме и медленно, с выражением, читали тексты популярных песен. Я ещё тогда подумал, что это приём интернациональный и беспроигрышный. И вот, кстати, сегодня мне Яндекс выкинул ссылку при поисках совершенно других вещей. Вот, пожалуйста.

Извините, если кого обидел.

19 августа 2005

История про мескаль

Ах любезный брат midianin, вот что пишут в той книге про мескаль. "Кстати, существует ещё один напиток, аналогичный текиле — мескаль. Если опустить подробности, то главное его отличие от текилы заключается в том. что для мескаля пинью запекают не в печи, а в яме — и при этом на открытом огне, что придаёт мескалю дымный вкус и аромат. Кроме того, в качестве сырья используются и другие виды агавы — это разрешено мексиканскими законами".

перед этим, надо сказать, описывается производство текила — как срезают листья агавы, как вырубают пинью весом в человека. как томят пинью сутки в печах, как её дробят и прессуют. Как сбраживают её сок, получая пульке и перегоняют два раза.

Правда, ничего не говорят о таких разновидностях мескаля как Natural (без выдержки) и аnejo (с годовой выдержкой в дубовых бочках) — но дело ещё и в ином делении мескаля. Потому как издавна, наряду с мескалём "Рефино" производимым двойной перегонкой, крепостью 55 % об., существовал и просто мескаль, что делался при одной перегонке — но крепостью 25 % об. Неизветсно отчего, но после полёта Гагарина и гибели Чё осталя только один способ — двойной дистилляции.

Причём начало производства мескаля относият к 1521 году, а текила на восемьдесят лет моложе. Что страно, так это то, что мы наблюдаем вокруг себя Monte Alban Mezcal, но решительно не видим Gusano Rojo Mezcal и Miguel de la Mezcal.

Извините, если кого обидел.

21 августа 2005

История про Эскофье

…Всё-таки Эскофье очень специфичный автор. Обыватель, купивший его книгу, немного похож на дачника, что приобрел самосвал. Дело в том, что в нашей традиции было всего три кулинарные книги — "Поваренная книга Молоховец", "Книга о вкусной и здоровой пище", иначе называемая "микояновской" и несколько невинно убиенного Похлёбкина.

Молоховец писала свой труд в помощь небедным домохозяйкам, из канувшего в нежить мира, о котором (как и о тогдашних домохозяйках) у нас весьма смутное представление. Над Молоховец много издевались (часто несправедливо), но это на самом деле помощь не собственно в кулинарии — это помощь в домоводстве.

"Книга о вкусной и здоровой пище" — вообще книга мистическая. В её рецептах привкус Великой Империи, виноград на иллюстрациях в ней похож на лепнину домов культуры, а размытые фотографии в цвете, на которых накрытые столы под конвоем номерных бутылок. И про неё тоже написал всякий — ибо невозможно спокойно переворачивать её страницы.

Наконец, Похлёбкин. Он был похож на бородатого старца из Ясной Поляны, что бормотал "Не могу молчать!". Он смотрел в глаза советскому интеллигенту — а у интеллигента во рту, как чека от гранаты, была зажата бледно-розовая сосиска в целлофане. Перед интеллигентом была тарелка серой вермишели, где в углу было накакано майонезом.

И вот Похлёбкин хватал его за руку:

— Стой! опомнись! Я обвиняю! — последнее, впрочем, из репертуара французов.

Так вот о французах.

У нас издали Эскофье — уже не в первый раз. Но знаменитого француза рекламируют будто это помесь Похлёбкина с Молоховец. Да, тиражи у него чуть не миллионные, но никакого отношения к домашней кулинарии Эскофье не имеет. домохозяйкам противопоказан, человек, что по-прежнему держит сосиску в зубах, лучше ей не выплёвывать. Пусть дожуёт и проведёт жизнь по-своему. Потому как скажут ему: "Вот гарнир "Регентский" — сделайте двадцать кнелей из фарша мерлана…" — у него сосиска выпадет: "Мер… Чего?".

Продолжат дуть ему в ухо: "Вот вам суп с ньоками. Приготовьте литр с четвертью обычного "Велуте" — "Ньё-ньё-ньё" забулькает во рту у бывшего советского человека… Ну а скажут ему под конец: "Вот суп с гомбос" и снабдят ссылкой — "гомбос — овощ, популярный в Америке и Азии, но незнакомый европейцам".

— Хуясе! — скажет обыватель и пойдёт в лабаз за пельменями.

Фишка ещё в том, что Эскофье издают у нас без комментариев — голой тушкой, хорошо ещё — если с честным предуведомлением предисловия: " "Наше произведение предназначено прежде всего для практикующих кулинаров", "Я надеюсь, что этот труд… окажет большую помощь моим коллегам". Чтобы откомментировать пять тысяч рецептов — это уж ни у кого смелости не хватит — тут даже словарика не приделают. Или, скажем биографии.

Биография у Эскофье, кстати, очень показательная. Итак — в 1846 он родился под Ниццей. В тринадцать лет он впервые на настоящей кухне, в 1864 работает в ресторане "Бельвиль" в Ницце, через год он уже в Париже Petit Moulin Rouge, rue d'Antin, пять месяцев служит в армии — кстати, во время войны 1870 года он стал поваром при штабе Мак-Магона, и благополучно попал в плен (обо всё этом впоследствии написав книгу " Mémoires d'un cuisinier de l'Armée du Rhin "), возвращается в Ниццу, служит в Каннах, и снова в Париже, основывает журнал "l'Art Culinaire". В 1885 публикует " Fleurs en cire", работает во многих городах, в 1903 публикует впервые "Кулинарный путеводитель. В 1919 Пуанкаре вручил ему орден Почётного Легиона, а в 1928 другой президент, Эррио, сделал его офицером ордена. И в феврале 1935 го Эскофье умирает в Монте-Карло.

У нас переводят только "Путеводитель". Но надо понимать, что "Путеводитель" — что-то вроде словаря Даля для французской кухни. Он фиксирует её положение, как главной кухни мира в ресторанном бизнесе, но за сто лет приобретает всё более и более исторический оттенок. С уважением, надо относится к знаменитому французу (впрочем, ко всем нужно относится с уважением). Но понятно, что он не бог и не догматический указатель на все случаи жизни. Но интерес к Эскофье совершенно не обязательно должен быть прагматическим — он, как и всякий великий кодификатор, хорош и для понимания истории кулинарной идеологии.

Ага.

Извините, если кого обидел.

21 августа 2005

История с гастрокритиком

Читал Брахарца и понял, что весь он — в отрывочных историях, историях коротких и длинных, а часто просто криках души — удивительно похож на Живой Журнал.

Типа: "Про "имам-баялды" в "Леванте", что на Вольцайле: в обморок я не упал, но ведь я и не имам. Однако было вкусно". Тут же услужливая сноска: ""Имам-баялды" — это турецкое название фаршированного баклажана означает "Имам потерял сознание" — предположительно от восторга".

"Видел вчера в трактире мусульманина, выковыривавшего кусочки ветчины из «Кордон Блю». Непонятно, конечно, почему он вообше его заказал, — должно быть, перепутал свинину с телятиной. Но, выковыряв ветчину, прочие компоненты сыра он скушал целиком, хотя они пропитались соками свинины и благоухали ею. Однако это его нисколько не отвратило. Очевидно, его «свинотабу» на загрязненную таким образом пищу не распространялось. А ведь для еврея подобная еда, несомненно, трефная. Какое из двух разновидностей табу логичнее, судить трудно, — главным образом потому, что табу вовсе не лежат в области логики".

Извините, если кого обидел.

22 августа 2005

История про пиво

midianin отрёкся от мескаля и сказал, что пиво лучше. Я было хотел идти в лабаз за пивом, но обнаружил у себя "Алазанскую долину". Ну и ладно — всё равно у меня сегодня снова умер сканер. В прошлый раз я его изучил, как пьяный реаниматор и обнаружил, что у него соскочил с барабана тросик. Тросик я намотал, да видно опять неважно.

Придётся вдуматься в "Алазанскую долину".

22 августа 2005

История ночного времени

А ведь сейчас кто-то ебётся! Как пить дать! Прямо сейчас, когда я это пишу.

"Вдумайся читатель в эту мысль, и тебе станет не по себе".

Ну, народ… Просто ужас, а не жизнь.

Извините, если кого обидел.

23 августа 2005

История про Ферма

Ух ты! Весь телевизор набит инженером из Омска. Показывают как он приклеил к стене чуть выше фикуса два плаката и теперь рассказывает, как ему удалось доказать теорему Ферма.

Эндрю Уайлс оказался шарлатаном! Гипотеза Таниямы — Шимуры — на мыло! Вот истинная правда — всё возникает в русской глубинке. Теперь стало понятно, что великие тайны прошлого повсюду. Ключ к доказательству оказался скрыт между строк в романе Дэна Брауна "Код да Винчи". Если кому интересно — в сцене на могиле Ньютона.

Извините, если кого обидел.

23 августа 2005

История про гастрокритика (II)

Я обещал продолжить рассказ про австрийца, что служил гастрокритиком. В прошлый раз я объяснял, что его записки удивительно похожи на Живой Журнал — даже комментарии переводчика довольно разухабисты. Так вот — в одном месте этот австриец рассказывает, как заехал по делам в столицу и как провёл день.

Это монолитный текст, но щадя русского читателя, разобью его на кусочки — всё-таки читать с экрана не очень удобно.

"Приехав ни Западный вокзал, я поразмышлял немного, что делать, потом пошел пешком вниз по Мариахильферштрассе до Ринга, там сел на трамвай и, добравшись до набережной, подумал, что стоило хотя бы раз совершить пешком круг почёта по всему Рингу, но, не смотря на это, все же проехал вдоль набережной по Рингу назад до своей остановки. Уже собравшись выходить, обнаружил среди пассажиров доктора Бурлингера, с которым познакомился во время своего последнего визита и Вену в маленьком кафе. Я его окликнул, он сразу же узнал меня и тут же заявил, что я должен пойти с ним позавтракать и кафе «Ландтманн». Мы доехали до остановки «Доктор Карл Люгер — ринг» и зашли к «Ландтманн», Я взял кофе со взбитыми сливками и рогалик, и мы некоторое время болтали о том о сем. а потом к нам подсела дама, знакомая доктора Бурлингера. Даму звали Митци, что для Вены, пожалуй, даже заурядно (это одно из стандартных австрийских клише, что всех венок зовут Митци), — однако что поделать, если действительность подражает клише. Я взял еще порцию кофе со сбитыми сливками и рогалик. Доктор Бурлингер попрощался, и я взялся проводить фрейлейн Митци — она ехала на «Шведенплац». Там она сказала, что поблизости продают замечательное итальянское мороженое, так что мы вышли, и я взял порцию с дыней, почувствовал себя совсем итальянцем и понял, что наплывающий с утра зной — сущий пустяк. Эта Митци на прощание мокро чмокнула меня в рот, хотя мы были знакомы один час.

Мне захотелось большего. Будучи и таком настроении, у уличной стойки я съел колбаску и запил пивом, а попутно познакомился с неким Шурли, вступившим со мной в процессе сьедения своего кабаньоса в философскую дискуссию. Нам оказалось по дороге, он ехал куда-то в «Прикладную», на подъезде к нужной остановке мы затеяли дискуссию об авангардном искусстве, Шурли ни за что не хотел её прерывать, и потому мы проехали немного дальше, до станции «Шубертринг», и пошли и «Макдоналдс», где я съел «Биг-Мак», «ФишМак» и яблочный пирожок, в то время как мы говорили и Фрэнсисе Бэконе и об устарелости авангарда. Между тем я заметил Карли, с которым должен был встретиться на остановке «19-й округ». Дискуссия закончилась, мы расстались, и я подошел к Карли. Он еще не завтракал, мы проехали по кольцевой до «Ланлтманна», там и заказал себе холодное какао и штрудль со сливками. Карли уплёл свой завтрак в мгновение ока и рассказал мне, что должен торопиться на свидание с американкой. Он с ней познакомился вчера, а сегодня они должны встретиться на углу у «Кайзера Франца Иосифа». Американка невероятно глупая, но фигура у неё — как у Венеры Виллендорфской». Он от таких, дескать, без ума. Я, впрочем, тоже, и мы поехали на трамвае до набережной Франиа Иосифа, однако американку так и не встретили. Карли предложил проехать полный круг по Рингу, — может, к тому времени, пока объедем круг, американка наконец отыщет площадь. Он уверен, она попросту заблудилась. Мы поехали, но прервали путешествие на «Кернтнер ринг» и выпили в кафе у остановки по кружечке пива. Совершенно справедливо говорят про сильную жару — «асфальт плавится».

Мне, собственно говоря, следовало бы ехать в 20-й округ, к доктору Дорферу, но от пива я немного разомлел, несмотря даже на то, что мы выпили кофе по-турецки в маленьком ресторанчике у Оперы. Мы доехали до набережной Франца Иосифа и, вопреки моим ожиданиям, действительно обнаружили там американку, заявившую, что она желает осмотреть венские достопримечательности, расположенные большей частью как раз вдоль Ринга. Так что мы ещё раз поехали по кругу. Чтобы посмотреть Пратер, мы пересели на первую линию. «Комната ужасов» привела её в совершеннейший восторг, а ещё она захотела прокатиться на каждом аттракционе. Я выпил кружку «Будвайзера», съел лангет и два солёных огурца. Пот с меня катился градом. Потом поехали обратно к Рингу. Американке особенно понравился Парламент, потому мы вышли на «Карл-Реннер», однако сперва зашли в «Ландтманн» и выпили по паре кружечек пива — чтобы возместить потерю жидкости от жуткой жары. Потом американке захотелось «Мак-Кита», и потому мы поехали до «Кайзера», зашли в «Макдоналдс», и я съел «Биг-Мак». Подошло время обеда, и мне захотелось съесть что-нибудь посущественнее и понормальнее, Карли рекомендовал ресторан на «Шоттенринг». Мы доехали на трамвае до «Шоттенринг», однако ресторан оказался закрыт на время отпусков, Карли посоветовал съездить на «Шубертринг», и мы отправились туда. Там на ресторане красовалась ободряющая надпись: «Закрыто на капремонт». Жара стала невыносимой. Нам захотелось полежать на лугу, и потому мы сели на первую линию и поехали в Пратер. Карли и его американка разлеглись на траве, я пошел съесть солёный огурец и, поскольку на вкус он был очень хорош, съел ещё и второй. За чем последовали лангет и «Будвайзер». Потом мы поехали назад, на «Шведенплатц», и я съел мороженое с цитроном, малагой и маракуйей. Экзотический вкус.

Я позвонил доктору Дорферу и спросил, не хочет ли он приехать на «Шведенплатц». Он сказал, что сейчас приедет. Я купил в киоске колбаску и выпил пива. Пот с меня катился градом — пень был по-настоящему жаркий. Доктор Дорфер, прибыв, предложил поехать в городской парк, чтобы там поговорить где-нибудь в теньке. С доктором Дорфером, вопреки моим ожиданиям, оказался мальчишки, непременно желавший в Пратер, потому мы сели на первую линию и поехали в Пратер, где я съел ещё один соленый огурец и выпил кружку «Будвайзера». Вместе с мальчишкой мы пошли в пратеровский паноптикум, иначе называемый «секс-музеем», в «сексотеку» поблизости и на секс-шоу. Выпили три «Будвайзера».

Потом мы поехали к «Шведенплатц» и «Францу Иосифу» и дальше, к «Штубенринг», где нас обуяло желание покушать бурских колбасок. Мне стало немного дурно, потому я выпил стопку шнапса — алкоголь помогает усваивать жир. Доктора Дорфера в городском парке вырвало, мальчишка же, к большому нашему удивлению, чувствовал себя прекрасно и захотел мороженого, и потому мы поехали назад на «Шведенплатц», где хорошее итальянское мороженое, и там я взял порцию с киви, фисташками и дыней. Подошло время ужина.

Доктору Дорферу стало лучше, и, поскольку он был заядлым любителем «Макдоналдсов», мы поехали на «Кернтнер» и заказали один детский набор, пару «Хопперов» и яблочный пирожок. Поскольку меня вконец достала американская еда, я поехал на «Доктор Карл Люггер — ринг» в окрестностях которого знал хороший ресторанчик. Там, поедая шницель, я познакомился с прелестной японкой, желавшей осмотреть ночную Вену, потому я поехал с ней в Пратер, где и продемонстрировал, как можно пить «Будвайзер». Потом в пустом вагоне трамвая, в отсутствие контролера, у остановки «Паркринг» она показала мне, что такое японское ниватори, то бишь петуший шаг. Мы успели пошагать по-петушьи дважды, потом явился контролер и потребовал, чтобы мы освободили вагон. Потому мы поехали по первой линии назад в Пратер и там потренировались в петушьем шаге в вагончике «Пещеры ужасов», пока этот вагончик проезжал все четырнадцать обещанных кошмаров. Позднее я показал ей паноптикум, так называемый «секс-музей», и вслед за тем на «Сексораме» мы ещё раз попрактиковались в петушьем шаге. После мы поехали назад, на Ринг, и оттуда на «Кернтнер», где японку должен был встретить муж. Я съел ещё колбаску, она пошла не слишком хорошо, я почувствовал себя плохо и потому выпил сливовицы. На меня накатило сентиментальное настроение, и я решил сделать круг почета по Рингу, начиная от «Франца Иосифа». Трамваи уже почти не ходили, вагон шел в депо, я вышел на «Бургринг» и пошёл оттуда на Вестбанхофф. День показался полной чашей".

Извините, если кого обидел.

24 августа 2005

История про Томск

А вот кто у нас из города Томска? Выходи!

Извините, если кого обидел.

24 августа 2005

История про Гумилёва

Нет, я положительно влюбился в телевизор. Надо его всё-таки смотреть.

Сейчас празднуют юбилей Казани (там его празднуют раз в два года — но мне не жалко, я люблю этот город). В качестве подготовки к празднику там много чего понастроили (я уже где-то писал, что не Петербург, конечно, парен Москве, а Казань. Один кремль — другому, вылитый наново из бетона Храм Христа Спасителя — знаменитой мечети, восстановленной тем же способом, Лужков — Шаймиеву с бешенной строительной деятельностью обоих — и проч., и проч.).

В частности, хотели поставить в Казани бюст Петра Первого, но тут татарские националисты возмутились — и действительно, не пришей кобыле хвост там Пётр Алексеевич.

Вместо него поставили на тот же постамент Льва Николаевича Гумилёва. Выглядит этнофилософ как бюст на родине дважды Героя Социалистического труда — ну, эту традицию уже никто не помнит — и ладно.

Так вот женщина-историк говорит в камеру, и объясняется:

— Ну, а что вы думаете? У нас есть впечатление, что он метис…

На мгновение я замираю, потому что в моей голове скрежещет что-то, как в ржавой коробке автомобиля "Жигули". Потом шестерёнки схватываются, и понимание наступает.

Да-да, бабушка-татарка… Подарила кольцо… Точно-точно…

Я люблю свою Родину.

Извините, если кого обидел.

24 августа 2005

История про фугу

Прочитав вот это чудесное, обнаружил, что на раскрытой странице бумажного Живого Журнала австрийского гастрокритика значится: "В Японии ежегодно от отравления самостоятельно приготовлен ной рыбой фугу умирает около ста человек. В лицензированных ресторанах смертельные случаи случаются реже. Яд, называемый тетродотоксин, содержится в печени, яичниках (или семенниках) и в икре. При потрошении нужно тщательно удалять эти органы, не допуская малейшего их повреждения. Время действия тетродотоксина — пятнадцать минут, противоядия неизвестны. То есть кушать фугу — это «русская рулетка». Насколько мне известно, в Гамбурге был по крайней мере один ресторан, где подавали фугу. Если верить сериалу «Коломбо», в США угоститься фугу — не проблема. «Вкус этой рыбы едва ли доступен европейцу» — так утверждает Ян Флеминг, но в его компетенции можно усомниться. Его Джеймс Бонд не выглядит гурманом. Меня больше интересует, как вообще можно было выяснить, в какой мере съедобна эта рыба. Ведь чтобы определить, съедобна ли какая-либо отдельная часть, эту часть нужно прежде всего отрезать и попробовать, и умереть, если эта часть ядовита. Концентрация яда колеблется в зависимости от времени года и разновидностей рыбы, но ядовита эта тварь всегда. (Похожая загадка — яркий окрас некоторых видов коралловых змей. Как такой окрас может служить предупреждением, если их укуса никто не пережил?)"…

Тут же подсуетился переводчик-комментатор: ««Русская рулетка», известная в России также как «гусарская», — специфическое развлечение, состоящее в извлечении из револьверного барабана всех патронов, кроме одного, хаотического вращения барабана, приставления к виску и нажатия на курок. Для систем типа «наган» и «кольт» вероятность выживания в одном туре игры составляет 16,67 % — если не принимать во внимание того, что гопавшая е висок пуля убивает не со сто процентной вероятностью».

А вот ещё — «Ян Ланкастер Флеминг (1908–1964) — английский аристократ, журналист, банкир, разведчик, командир элитного отряда коммандос, писатель, отец всемирно знаменитого шпиона и плейбоя Джеймса Бонда — бледной тени автора, его породившего. Ян Флеминг знал толк во всех мужских удовольствиями этой жизни, и то, что его Бонд не кажется гурманом, говорит всего лишь о юн, что породивший его автор не считал гастролюбие мужским качеством, достойным обсуждения в шпионском романе».

Извините, если кого обидел.

24 августа 2005

История про сборник

Однажды ко мне пришёл писатель midianin.

— Ты же знаешь, — сказал он. — Мы с тобой собираемся напечататься в одном сборнике. Это ничего, что твои тексты хуже моих, но отчего-то твою фамилию решили вынести на обложку, а мою нет. Это совершенно несправедливо. Тем более, у тебя всё есть — давно куплено и стоит на нижней полке книжного шкафа.

— И что? — насторожённо спросил я.

— Мне хочется, чтобы там была моя фамилия. Тогда я подарю эту книгу знакомой продавщице мескаля, и она откроет мне кредит. Ещё один экземпляр мне нужен, чтобы подарить начальству, а третий — чтобы пугать им молодых и талантливых авторов, что приходят ко мне в кабинет. Поэтому, для восстановления справедливости жизни, мне ничего не жалко.

Давай я дам тебе сто долларов, и ты продашь свою фамилию…

В этот момент, я как всегда, испытывал финансовые затруднения, но всё же колебался. С другой стороны — Василий Мидянин мог отнять у меня что угодно за так (он давно пытается меня исключить из литературного кружка, который я создал по совету aculeata). Да и что, сто баксов-то — лишние?

— Только фамилию? — спросил я, понимая, что меня всё-таки наёбывают.

— Ну да, — сказал midianin. — Именем своим распоряжайся. Оно мне не нужно. Дрянное имячко-то, Владимир Сергеевич, извини, если обидел. А текст внутри книги останется твоим — с фамилией там, все дела… Не строчки не поменяем. Итак?

И я согласился. Вот как остроумно я распорядился своей фамилией

Книга вышла.

Теперь я сижу дома и жду, когда midianin привезёт денег. Смотрю в окно:

Что там? Не стадо ли овец гонят по пыльной дороге? Не ратники ли скачут? Не Василий Мидянин ли едет ко мне? Где он, где?

Извините, если кого обидел.

26 августа 2005

История про гастрокритика

Австрийский гастрокритик всё время возвращается к Исаву. Все австрийцы носят на себе первородный грех псизоанализа и прочей ажиотажной философии.

Сам он отсылает к Эрнсту Юнгеру: «На борту корабля я снова убедился в справедливости своего наблюдения — изучение пухлого меню, предлагаемого три раза в день, скоро превращается в унылую, тягостную повинность. Самые изысканные блюда скоро становятся почти неотличимыми на вкус. Так. можно погрузиться в совершенное желудочное уныние и от всей души захотеть, как Исав, обыкновенной чечевичной похлебки».

Имеется в виду вот это место: «И сварил Иаков кушанье, а Исав пришел с поля усталый. И сказал Исав Иакову, дай мне поесть красного, красного этого, ибо я устал. От сего дано ему прозвание: Едом. Но Иаков сказал [Исаву]: продай мне теперь же свое первородство. Исав сказал: вот, я умираю, что мне в этом первородстве? Иаков сказал [ему] поклянись мне теперь же. Он поклялся ему, и продал [Исав] первородство свое Иакову. И дал Иаков Исаву хлеба и кушанья из чечевицы; и он ел и пил, и встал и пошел; и пренебрег Исав первородством».

Гастрокритик считал, вслед Юнгеру, что Исав продаёт первородство не из-за голода и тупости, а из-за пресыщенности, в желании найти простое счастье и отказаться от этой липкой волны пресыщенности. На самом деле, современное общество всё время мечется между полюсами сложности и простоты, изысканность и случайного выбора. Между голодом и жратвой, искусством утоления и удовлетворением биологического котла.

Извините, если кого обидел.

26 августа 2005

История про дачевладельцев

Приехал с чужой дачи. Надо сказать, что чем больше езжу на чужие дачи, те больше убеждаюсь, что все они не то, что не совпадают с хозяевами, а живут собственной жизнью. Вот разбогатеет человек, купит участок, решит отгрохать дом — и хрясь! — на шести сотках выйдет у него пятиэтажка из силикатного кирпича. Сиди, урод, и не рыпайся. жди, пока четыре верхних этажа обвалятся на твой первый, где "Мерседес" стоит.

А вот другой — хоть и живёт на свою жалкую пенсию завотделом в загадочном институте, всё обретается в куске леса, что огорожен павшим забором, а дом у него тёплый и уютный, хоть и получен за какое-то кровожадное оружие. Или приедешь в дом народного умельца — так тот сам печку сложил, сам такие насосы наделал, что из туч дождик откачивают, сам искусственный интеллект в парник пристроил, да так, что огурцы, шершавые, как грузинский подбородок, сами на стол прыгают.

И никакая власть такого народного умельца не истребит никогда.

Карма она и есть карма. Как ты не выёживайся. по карме у тебя и дача — и если приехали к тебе пятнистые, как щасвирнусы, люди с автоматами и решили твой домик сломать — то уж делать нечего. Соберите доски, восемнадцать гнутых гвоздей (выпрямите потом), два шпингалета — и в путь.

С такими мыслями я вернулся с чужой дачи домой, открыл все окна (а они у меня выходят на обе стороны дома) и стремительно напился грузинским вином "Оджалеши", приготовленным для подманивания женщин.

Тем более, что меня сегодня исключили из литературного кружка, основанного мной же по совету aculeata.

Извините, если кого обидел.

27 августа 2005

История про непротивление (материалы)

"Между прочим, я рассказал Льву Николаевичу случай с одной моей знакомой девушкой: медленно, верно и бесповоротно она губила себя, сама валила себя в могилу, чтоб удержать от падения в могилу свою подругу, — всё равно обречённую жизнью. Хрупкое свое здоровье, любимое дело, самые дорогие свои привязанности — всё она отдала безоглядно, даже не спрашивая себя, стоит ли дело таких жертв. Рассказал я этот случай в наивном предположении, что он особенно будет близок душе Толстого: ведь он так настойчиво учит, что истинная любовь не знает и не хочет знать о результатах своей деятельности; ведь он с таким умилением пересказывает легенду, как Будда своим телом накормил умирающую от голода тигрицу с детенышами.

И вдруг, — вдруг я увидел: лицо Толстого нетерпеливо и почти страдальчески сморщилось, как будто ему нечем стало дышать. Он повел плечами и тихо воскликнул:

— Бог знает что такое!

Я был в полном недоумении. Но одно мне стало ясно: если бы в жизни Толстой увидел упадочника-индуса, отдающего себя на корм голодной тигрице, — он почувствовал бы в этом только величайшее поругание жизни, и ему стало бы душно, как в гробу под землёй".

Вересаев. Воспоминания — М.: Правда, 1985, С. 464–5

Очередная версия истории с тигром есть у Бунина — в Бунин И. Освобождение Толстого. СС9 тт., т 9. с. 59

Извините, если кого обидел.

29 августа 2005

История про сыр

Приехал домой в крайне философическом настроении. Пришлось выпить водки под моховики.

Её стилистика вполне вписывается в маркер «Светская жизнь», что на ней стоит. Правда, это скорее не энциклопедия, в которую можно сунуть нос, чтобы навести справки, а кратка инструкция. Что раздают в туристических фирмах перед полётом в арабские страны — короткие юбки не носите, под чадру не заглядывайте, на улице не пейте. Да только плоха та книга, где не написано про лимбургский сыр. Надо сказать, что в начале девяностых, безумное время смешения стилей, когда люди пили абсент из гранёных стаканов, вместо абсентной ложечки используя алюминиевую ложку с дырками, я получил свои первые деньги за буковки. На одну их часть я купил диковинный тогда диктофон, а на другую — лимбургского сыра.

Время действительно было безумное — никто не знал что и по чём. Нувориши навёрстывали упущенное в детстве, малиновые пиджаки реяли по улицам, будто революционные знамёна.

Большая часть народонаселения формировала мечты и желания по прочитанным в детстве книгам. Я был не исключением, ибо помнил наизусть многое, ананас был распробован, а до сыра лимбурского живого очередь не дошла. В семье было много сомнений — есть ли червяков из сыра — потом сомнения разрешились с помощью одной француженки, но это совсем другая история.

Но книга была неважнец — что-то вроде курса молодого бойца сырного фронта. Не говоря уж о том, что вторая половина книги была занята рассказом про шоколад, который роднит с сыром, кажется, только то, что его используют для заедания бухла. Там же всё было гламурненько: "Особого разговора заслуживает употребление конфет. Шоколадная конфета сама по себе всегда скрывает некую тайну, сюрприз, и особое удовольствие состоит в предвкушении наслаждения. Лучше всего взять конфету в руки и долго рассматривать, изображая восхищение её божественной красотой, — таким образом вы непременно произведёте впечатление тонкого ценителя. После этого снимите обёртку и, положив лакомство на блюдечко, аккуратно сложите её. Лишь после всех этих церемоний можно приступать к непосредственному употреблению конфеты".

Употребление конфеты… Он её употребил.

Правда, в книге были полезная цитаты — именно там была ссылка на знаменитую фразу де Голля в речи 1951 года, при уходе в отставку. Генерал сказал: "Объединить французов можно только устрашением. Не может быть спонтанного сплочения в стране, где едят более чем 256 сортов сыра". С датой мне не всё ясно — де Голль был президентом в 1944-46 и 1958-69, с какого поста он ушёл в отставку неясным 1951 годом — я не знаю.

А лимбургского сыра там нет — даже червяков его. Все уползли в мескаль.

Извините, если кого обидел.

29 августа 2005

История про старичка-лётчика

У хорошего русского писателя Вересаева есть целый том миниатюр и зарисовок. Среди прочих там есть «пунктирные портреты». Один из этих портретов такой:

«Железнодорожный подрядчик. Ловкий и умный вполне интеллигентный. Хорошо наживался. Заболел прогрессивным параличом, сошел с ума. И тут так из него и поперла дикая, плутовская, мордобойная Русь.

Читают ему газеты. Московский педагогический съезд посетили два английских педагога.

— Погодите, я всё это знаю, сейчас вам расскажу. Как приехали, их первым делом в полицию позвали и выпороли. Чтоб не зазнавались. Потом на съезд привезли. «Садитесь, пожалуйста!» — «Нет, знаете… Мы постоим!» — «Да вы не стесняйтесь!» — «Нам вот к телефончику, — разрешите!» — «Пожалуйста!» — «Дайте генерал-губернатора!» — «Что?! Выпороли?» Сейчас позвонил в участок: «Прибавить от меня еще сорок розог!»

Читал он «Новое время», имена запоминал, а события перерабатывал самым фантастическим образом. В конце девяностых годов Россия заняла китайскую гавань Порт-Артур.

Иван Иванович рассказывал:

— Салисб-Юри того не знал и послал из Англии Камбона, чтобы занял. Приехал. Ему навстречу адмирал Скрыдлов. «Что вам угодно?» — «Видите ли, вот… Порт-Артур… Мы приехали…» — «Ах, вы приехали?..» Тр-рах! «Ой, больно». — «Больно? Затем и бьют, чтоб было больно…» Тр-рах!!. «Ваш — вон он, видите, на той стороне; Вей-хай-вей! А это наше!» — «Тогда извините, пожалуйста, мы не знали. Прощайте!» — «До свидания!». Поплыли. Скрыдлов поглядел. «Ну-ка, малый, заряди-ка пушечку…» Бах!! Корабли кувырк!.. Салисб-Юри в Лондоне ждет, беспокоится. Телеграмму в Порт-Артур: «Приехали? Салисб-Юри». — «Были тут… какие-то! Скрыдлов». — «Где ж они? Салисб-Юри». — «Потопли. Скрыдлов».

И хохочет торжествующе».[14]

Я всё это вспомнил, оттого что в мире все истории повторяются. например, в Сети то и дело всплывает давнее интервью лётчика Пстыго. Тяжёло впечатление это интервью на меня произвело год назад — дело не в расстрелянном сыне Хрущёва, том, что летают там четыреста самолётов как сорок тысяч курьеров, не в том, что Хартманн сидит два года в плену, не от теорий Чижевского, которые как последний гвоздь в крышку, а от самого выговаривания этого человека.

Одно хорошо — я не настоящий журналист, и у меня не было бы выбора — нести в редакцию такое интервью. Я бы пощадил старика — за то, что он дрался на моей стороне. За то, что он стар — и из каждого (а уж из меня — уж во всяком случае) может полезть это дикое, плутовское неостроумного стариковское выговаривание. Такое, про которое в русских деревнях говорят «заблажил». Мне скажут, что с музыкантами и светскими девками и не такое бывает, и всякий журналист девок с музыкантами норовят подловить. В этом находится даже некоторое геройство — показать, какому упырю поклоняется толпа. И, правда, я и сам бы подтрунивал над персонажами светской хроники. Но за этого старика мне обидно.

Будет у Киркорова полторы сотни боевых вылетов на счету — я и за него заступлюсь.

Извините, если кого обидел.

30 августа 2005

История про учебник по флэйму

Из второй главы:

… Помните, вы вступили во флэйм с дилетантами.

Именно дилетанты затевают то, что называется флэймом. У специалистов других дел достаточно, и они находят другие места поругаться, кроме общедоступных форумов. Придя на службу, специалисты ругаются на семинарах и конференциях — как правило, очень вежливо внешне и очень жёстко по сути. Если тот бред, что вы несёте, они случайно увидят на своём экране, то в лучшем случае дадут короткую справку или виртуально пожмут плечами.

Так чо вы будете ругаться с дилетантами — на равных. Тут уж, кто быстрее воспользуется поисковой машиной, кто быстрее найдёт ссылку поавторитетнее — зависит от вас.

И, разумеется, это будет спор слова против слова.

Есть темы, в которых каждый считает себя специалистом — еврейский вопрос, военная история и текущая политика. Воспитание детей и правильное питание чуть-чуть увеличивают число потенциальных спорщиков, но ведь и женщины непрочь до хрипоты спорить о национальностях.

А вот тема девонских отложений или теория групп настоящего флэйма не соберёт. Это не значит, что геологи и математики не рады облить друг друга грязью в полемике о том, существовал на самом деле секретный протокол к пакту Молотова-Риббентропа или нет.

Итак, вы спорите с дилетантами. Вы и сами такой — как бы вы не были уверены в абсолютной истинности сказанного вами.

Попробуйте это учесть и отнестись к ситуации весело…

Извините, если кого обидел.

31 августа 2005

История о Мураками

Начал читать мурокамиевский "Послемрак". Обыкновенный Мураками.

Одно мне там не понятно, отчего корректор и редактор считают что иняз (факультет или институт иностранных языков) нужно писать инъяз.

Я вот написал бы без твёрдого знака, но тут

а) может наличествовать концепт иня и яня.

б) может, я пропустил что-то, и так надо — соотношение по Яндексу ненулевое, хотя большинство на "безтвёрдознаковой" стороне.

Извините, если кого обидел.

31 августа 2005

История про нравственное падение

Боже! Как низко я пал!

Бейлис с водкой.

Upd. Всё допито — если что, всем отвечу завтра.

Извините, если кого обидел.

31 августа 2005

История про лето

Всё, бля, лето кончилось.

Ну, готовьтесь.

Извините, если кого обидел.

01 сентября 2005

История про девушек посреди воды

Начали говорить про русских студенток в Новом Орлеане. Вполне вменяемые люди стали пенять этим студенткам, что они позвонили к себе в Пермь, оттуда позвонили в Москву — и завертелась операция по спасению. Вполне вменяемые люди (мнение которых я уважаю), начали говорить, что это позор, что в сортирах огромной гостиницы, на крыше которой они сидели можно нацедить воды из бачков, а в номерах найти что пожевать. Что дверь легко высадить плечом, а вот паниковать и вязать континенты телефонными звонками не стоит.

Так-то оно так, и я с этим почти согласен. Но с небольшими уточнениями.

Во-первых, эти девочки могут быть слабосильными (ну и мальчики, там их кажется, двое). Я их не видел, но исхожу из этого. Это такому кабану, как мне можно высадить дверь плечом — прислонюсь и упадёт. Ну, и, ясное дело паника — проплывёт дохлый американец внизу по мостовой — всякому неприятно. Я вот взрослый человек, много чего посмотрел, с как увидел, как при наводнении плывёт мертвец, всё же спирту для спокойствия выпил.

Во-вторых, мужчинам моего поколения хорошо. Их учила советская школа, их била по мозгам Советская Армия, их тренировали в походах и альплагерях, они проглядели экраны в кинотеатрах в ожидании подвига. Они хотели понравиться девушкам, а в нашей неприхотливой безденежной жизни это было не так сложно. Многие из мужчин моего поколения дорого бы дали, чтобы оказаться в мёртвом городе с испуганными девками на крыше.

В-третьих, для того, чтобы выживать в условиях затопленного города нужно иметь некоторое отчаяние — взломаешь чужую дверь, а ну — патруль. Наше кино-то о гражданских войнах обывателю услужливо подсказывает, что мародёра сразу к стенке должны поставить. А тут ещё из гуманности засудят, будешь десять лет номера в штате Миссисипи клепать. Мне-то это, может, развлечение, а вот испуганную девушку такая мысль может ещё больше напугать. Не говоря уж о реальных мародёрах, которых можно встретить.

В четвёртых, я бы тоже позвонил домой. Обязательно. Так и так, сказал бы. Жив, сижу на крыше. Понятно, что родственники могут обезуметь, но звонить-то надо. И мне кажется (я в американских делах ничего не понимаю), что всякий их 911 заклинен намертво. Тут ведь ещё какое дело — неизвестно как у них с языком. Может через пень-колоду — я вот жил долго один и в чужой стране, медленно учил язык. Очень мне было неуютно, а звонить по телефону и вовсе — нож острый..

Ну и, наконец, конечно мне бы хотелось, чтобы эти ребята запаслись надувной лодкой, благословились именем Св. Мазая и отправились по мутной воде спасать народ.

— Зайцы, типа, есть? Полезай!

И всякие орлеанские негры дудели бы в свои трубы с крыш, лупили бы джазовыми тарелками и говорили, тыча пальцами:

— Ишь, русские бабы плывут, всех спасают! Сто зайцев спасли, и всего двух — съели! Зашибись!

И чувство гордости за свою страну переполнило бы меня настолько, что я пошёл бы в лабаз за сухопутным кроликом, а не писал бы этот текст. Но так не случилось, и это не трагедия.

Поэтому надо продолжить жизнь, по возможности не раздражаясь на женщин, а если что случится — осмотреться в поисках надувной лодки.

Извините, если кого обидел.

01 сентября 2005

История про метро и литыбр

Пошёл вчера в баню. Были хорошие люди и голые девки. Девки были чужие, и насмотревшись на них, для того чтобы перебить впечатление, я пошёл смотреть на новый выход из станции метро Маяковского — благо это в двух шагах от моего дома.

Выход этот странный, очень запутанный, и, совершенно непонятно зачем построенный. Такое впечатление, что Лысый мэр обиделся на плывуны, застучал клюкой и погнал свои большие строительные батальоны на убой.

Побродил я в лабиринте нового выхода, поездил на эскалаторах, и вышел на волю.

Надо сказать, что рядом кипела ночная жизнь. Места вокруг моего дома внезапно стали дорогими, и обросли недешёвыми кафе — например, если рядом с одним из них стоит меньше двух кубических геленвагенов и одного кабриолета, я считаю, что там начался какой-то траур. А рядом есть ресторан "Unicum" — он с момента основания глядел на вечную стройку. Дело в том, что этот выход из метро предполагалось встроить сначала в новый театр оперетты, то в офисный дом, то ещё в какую-то дребедень. До сих пор не вышло ничего. Но место было проклято, и видимо, секретарь Фрунзенского райкома КПСС, увидев, как разбирают стоявший на нём лет двадцать стенд с гербом и портретами передовиков, топнул ногой и сказал:

— Быть сему месту пусту.

В результате сумели построить только дырку в метрополитен. Ну и переделать то, что построено под рестораны.

Хозяевам "Unicum" очень мешало, что их окна смотрят на унылый гофрированный забор — ну и что, спрашивается, снимать тут свадебному фотографу? То, как невеста курит у ресторана на фоне ржавых труб и крана?

И они заказал дизайнерам длинный плакат. Дизайнеры заказ исполнили, плакат приклеили, и теперь каждый может посмотреть на картинки из журнала мод гоголевских времён — то с рюшечками, то с оборочками.

Сверху над картинками — длинная надпись. Я ходил мимо неё довольно давно и только теперь догадался переписать: "Красота, может быть и не спасёт мир, но 2-ю Тверскую-Ямскую точно в обиду не даст. В XIX веке здесь можно было встретить нарядных богатых, красивых женщин. Они, как во все времена, мечтали об угощениях и приключениях. И, как во все времена, мужчин, считавших себя почему-то разумнее женщин, и по возможности или из безрассудства, позволявшим им делать это. Потому что жить стоит красиво. Или не стоит".

Я добрался до конца этой фразы, такой же длинной, как рассказ Совы, прилетевшей к окружённому водой новоорлеанскому Пятачку, и понял, что про голых девок уже ничего не помню.

Стало мне хорошо.

Одна печаль — в эти времена кринолинов на Второй Тверской-Ямской улице были сплошь дешёвые кабаки, если и увидишь нарядных женщин, то будь уверен, что это бляди. Жёны в Ямщицкой слободе сидети тихо и не высовывались, а мужья — дальнобойщики прошлого пили крепко, чтобы унять тяжесть дороги и больные спины. Пастернак родившийся здесь прибавлял, что рядом были самые ужасные места Москвы, лихачи и притоны, целые улицы, отданные разврату, трущобы "погибших созданий.

Ну, мужчины, со своим безрассудством были под стать. Я читал судебные отчёты, выискивая Тверские-Ямские, читал про незнаменитого убийцу Балакина, что жил по этой Второй Тверской-Ямской, дом шесть квартира семь и зарезал Шурку в 31 доме по Четвёртой Тверской-Ямской. Недобрые были места, да.

А теперь — другое. Тишь да гладь — разве взорвут какого знаменитого бандита Сильвестра, перепугают взрывом моего покойного кота — да и пойдёт жизнь своим чередом. А гофрированный забор будет вечен — с модными картинками рюшами и кринолинов. И никто уже не расскажет нарисованным барышням, что оборок более не носят, что вместо них давно фестончики, что пелеринка из фестончиков и на рукавах фестончики, эполетцы из фестончиков, внизу в метро фестончики, и в кабриолетах всё фестончики. Везде.

Я хотел это написать в письме моему однокласснику Жене, проживающему в иностранном городе Х., да в последний момент поленился.

Извините, если кого обидел.

03 сентября 2005

История про сны Березина № 180

Приснился очень странный сон. В этом сне стал я отчего-то морским офицером в невеликих чинах. Наверное, капитан-лейтенантом, да и получил назначение на болотный батискаф. место это было странное — не морское, а, скорее, озёрное. Может, Ладога, а может Беломорье.

Подчинённые мои были сплошь распиздяи — двое сбежали на родину, странствовали неделю, а потом вернулись — оборванные и голодные.

Был мичман-пьяница, да и я зашибал вместе с ним.

День за днём там шёл под шум листвы, и жизнь наладилась. Показывая личный пример, я рубил дрова на зиму. Жильё вычистилось и обустроилось, даже инспекция осталась довольна. Сидят моряки вокруг болота, болотный вид имеют — несколько водяной, но исправный. Учат матчасть, медяшку драят.

Читают собрание сочинений Тургенева зимнюю ночью.

И оставили меня без последствий — служить Отечеству дальше.

Извините, если кого обидел.

03 сентября 2005

История про премии

Вдоволь накосившись травы в Ясной поляне, приехал в Москву. Это, если кто не знает, я каждый год, как позволяют силы, приезжаю в Тульскую губернию, живу в Ясной поляне и занимаюсь покосом трав на глазах у пассажиров курьерских поездов. Те писатели, что не вышли чином, выходят косить к электричкам, но я уже выше этого. Это как ёлки у актёров — пропустить невозможно.

Вернувшись, принялся мыть засраную гостями квартиру. Заезжие гости умудрились оставить о себе повсюду добрую память, насорить деньгами по углам и устроить инсталляции им. Уорхолла в каждой комнате

Убираясь, слушал радио.

Сделал несколько открытий. Минут двадцать слушал Сергея Доренко. Доренко — удивительный упырь. Совершенство в своём роде.

Я так его заслушался, что, забыв о посуде, принялся анализировать его речь — от дидактического повторения двух последних слов в фразе, до импорта одной и той же цитаты из Ельцина во все предложения.

Нет, совершенно замечательный упырь.

Правда, на месте лидеров Оранжевой революции, которую он рекламировал — я бы ему, конечно, рот зацементировал. Потому как он её рекламировал, будто до сих пор на окладе у Януковича. Ну, а мне так пойдёт — с открытым ртом.

Я бы дал ему какую-нибудь премию.

В Ясной поляне, кстати, давали премии — большие и поменьше. Большие — по двадцать, а поменьше по десять.

Upd. У еня опять сошл с ума радиоклаиатур Тк чо извините ве остальные, которых сами понимаете

Upd2. Клавиатура сама собой исправилась (я даже ничего не перезагружал, и не переопределял передатчик). Такое впечатление, что у меня завёлся сосед-радиолюбитель.

Извините, если кого обидел.

12 сентября 2005

История про телевидение

…Мы сели с К. под памятником Маяковскому. Надо было ждать одного человека, чтобы передать ему договор. В договоры К. всегда аккуратно вписывал после обязательств издательства выдать ему авторские экземпляры слова "и пакет кедровых орешков".

Договор был измят, человека пока не было и мы выпили химической воды.

Кедровых орешков у нас пока не было.

— А что ты думаешь, — сказал он. — телевизор становится всё менее популярен. И юмор спросом больше не пользуется.

— Что это так? — удивился я. — А всякие упыри, что бегают по каналам туда и сюда?

— Ты спроси Б. - он тебе расскажет. Дело в том, что это всё продукция для тех, кто старше сорока. Для мужа, пришедшего с работы — фильм про конкретных пацанов, для жены — сумасшедшие бабки и эта… Не помню… А те, кто моложе мигрируют в Интернет или занимаются компьютерными играми.

— Ну, за МКАД сети мало…

— За МКАД всего полно. Там драконы живут. Ты вспомни, как люди говорили, что им нужно уйти откуда-нибудь пораньше, чтобы КВН посмотреть. А сейчас на такого человека посмотрят как на идиота. Я честно ответил, что, наверно, посмотрю. Наверное, что-то действительно происходит с телевидением, что-то незаметное, но с большими последствиями. Дело-то не в этом — я согласился с тем, что аргумент "телевидение убивает духовность" глупый. Оно уже в задних рядах — слабосильный старичкок-киллер.

Впрочем, я человек мизантропический, я и КВНа-то не любил.

Извините, если кого обидел.

14 сентября 2005

История про Советскую власть

Давным-давно у меня вышел спор с одним вменяемым человеком. Это был, собственно, sdanilov. То есть не спор, а всё-таки разговор — ибо что с вменяемыми людьми спорить? Тема была специфическая — привнесла ли Советская власть некоторый стиль в кухню? Не русский стиль, а именно советский.

Я говорил, что привнесла, но в какой-то момент понял, что и сам я не уверен в своих словах.

Мой собеседник был прав, а не я.

По крайней мере, ответить на этот вопрос с примером мне сложно — можно, конечно, жонглировать министерским шницелем и салатом "Столичный" — но мы понимаем, как анекдотичны эти попытки оправдаться. Не шпроты же на газете, не бычки в томате.

Я бы не согласился с тем, что в советской кулинарии бил золочёный фонтан Дружбы народов — что Красная Армия принесла к нам на штыках плов и харчо. Понятно, что татарская кухня была укоренена в Москве вместе с тысячами татар и ещё я застал бараний чад, плывущий над Замоскворечьем. Там в двух шагах от Кремля, резали баранов.

Нет, в результате ротации народов мы получили особый фьюжен — вместо плова рисовую кашу с мясом и мясо в уксусе для обугливания — вместо известно чего.

Сдаётся мне, что Советская власть привнесла в жизнь простого человека, вернее — сформировала у простого человека — некоторые обряды и ритуалы.

Сакральный разлив в три стакана, сладкий стук миллионов ножей в Новогодний вечер — кромсающий одни и те же ингредиенты в миллионах кухонь. Ну и поездки природу с правильным слесарем Гошей — в шашлычный дым семейного счастья.

Важна была не еда — а ритуал.

Это потом выкатился колобком гедонист Солоухин, вспомнили о корнях, запели оду русскому огороду. Но блюда, придуманные при Советской власти, мне неизвестны. Кроме святого блокадного пайка, конечно.

У мня опять взбстись кллиа виа, оо изоо да.

Извините, если кого обидел.

16 сентября 2005

История про торнадо

Не знаю как у кого, а у меня задолго до печальных событий в Новом Орлеане вызывала оторопь реклама.

Это реклама каких-то химических плюшек.

Там ребёнок с папой изображают самолёт, жужжат и мнут подушки.

В комнату входит мама, и приторным, и консервированным — точь-в-точь, как эти плюшки, голосом говорит: "Вас ожидает торнадо"!

"Торнадо"! "Торнадо"! "Торнадо"! — кричат, хохоча мальчик с папой. "Торнадо"! "Торнадо"! "Торнадо"! — откликается эхо. И диктор вторит: "Закажи торнадо на дом".

Теперь я всё понял.

На самом деле это, конечно, не реклама. Это страшный фильм об обречённой американской семье. Они побоялись уехать из города — на что жить в чужом месте, за стеной стонет бабушка, обирает лапками простыню. Нет, они выехали даже, но стоя в многочасовой пробке, поняли, что ехать некуда.

Смерч поднимает пыль, вот он взламывает бетонную кладку плотины.

А в маленьком домике царит ожидание.

Воды в бачке унитаза уже нет, липкий, как синтетический торт, подступает страх. Главное, чтобы мальчик не испугался, когда вода хлынет в дом — папа усердно жужжит, мама, пытаясь скрыть волнение, распечатывает последнюю пачку сладенького.

Торнадо уже вызван на дом. Он уже почти здесь. Вот уже дрожит черепица…

Это очень трагический сюжет, да.

Извините, если кого обидел.

17 сентября 2005

История про игровые автоматы

Ходил вчера в баню — там встретил старого товарища, который переменил множество работ. Сейчас у него контора, связанная с платёжными и игровыми автоматами. Я, развесив уши, слушал рассказы о его жизни, которая устроена и структурирована не хуже жизни любого другого закрытого сообщества.

В частности, он рассказал про честный игровой автомат.

Этот автомат похож на столб, и с четырёх сторон в нём прорези для монет — кидаешь туда пять рублей, и автомат тебе подмигивает лампочками и говорит, что ты проиграл. Честный такой автомат — без лишних понтов, без кривляний, сообщает он тебе правду жизни.

Так вот, в одном месте хозяева установили ещё более честный столб — там вовсе не было начинки. Не было там никакого электричества для подмигивания, а стояло внутри простое цинковое ведро.

За один день хлопотливой московской жизни это ведро набиралось доверху.

Самое интересное, что потом к хозяевам пришли налоговики — вот, говорят, у вас автомат стоит, денежки за него давайте.

— Да какой же это автомат, — говорят им. — Один корпус. В него наша уборщица швабру с ведром прячет.

Чуден мир вокруг меня, вот что я скажу.

Извините, если кого обидел.

17 сентября 2005

История про Малышева

Как испортится погода, так все становятся злы и недовольны. Вместо того, чтобы сидеть себе дома, бондить Елену, пить шерри-бренди, или, на худой конец, вязать носки — люди ругаются. Поэтому я расскажу. как я делил комнату с одним писателем.

Писатель этот был молод, и сталь известен благодаря тому, что вошёл в короткий список одной премии. Было ему чуть за тридцать, и жил он в Ногинске, варил себе сталь для какого-то реакторных производства, для хитрых ядерных сборок. Занимается, в общем, своим делом. Написал он книгу про сказочный лес.

Теперь я буду рассказывать, почему это хорошая книга. Совсем не потому, что человек неплох. Писатель был полон ненависти к несправедливости, той ненависти, что незамутнена политическим и историческим знанием. Это наивная вера, что полтора века назад вела людей в народовольцы, а сто лет назад заставляла кидаться бомбами. Но тогда мне понравилась его книга. Она, кстати, называлась "Лис".

Это был очень хороший текст — во-первых, он был неизвестен, а во-вторых, к слову там относились бережно.

«Лис» был историей Пана с картины Врубеля — только Пана, но — превратившегося в маленького лесного беса, в сбежавшую откуда-то недотыкомку.

Всё смешалось в нынешнем фольклоре.

Итак, Лис — это было имя беса, но беса лесного, живущего в то время, когда сбрасывают кресты и Бог прячется по углам. Его история языческая, жестокая, как те страшилки где леденеют русские женщины по лесам, Холодарь-воевода бродит ревизией по снегу, где скалит свои зубы барашек в руках псаря и блеет «Бяша, бяша…».

Русский фольклор, рассказанный современным человеком.

Вот что мне нравилось в писателе, так это то, что он был не похож на литературно искушённого Клюева, что вдруг сгибается в поклоне, скрипит смазанными сапогами и выдаёт себя за посконного и домотканого крестьянина. Этот не притворялся — среди прочих легенд у него в повествование попал эпизод, когда идут по лесу коростель размером с телёнка и лис, больше похожий на локи-трикстера. Идут по следам кругами и вдруг замечают, что это их следы.

— Скажи, брат, а причём тут Винни-Пух? — спросил я писателя-инженера.

Оказалось, он не помнит про Винни-Пуха, и я ему верю. Зато он помнил всяко-разные другие байки, и, пересказывая их, становится чем-то похож на Ремизова.

Вот вам история про девочку, что заплутала в лесу, и показался из-за ёлки Мороз-красный-нос, да встретилась с бесом и пошло всё иначе — испугавшись Лиса, ломится она через весь лес, да прыг на санки к деревенскому дяде Коле. Только с дядей Колей простилась, в избе отдышалась, да обогрелась — как вспомнила, дядя Коля замёрз-то в лесу недели две назад.

Мне нравилось, что это действительно роман, хоть и короткий, а не рассыпанные по снегу ягоды рассказок, легенды связаны друг с другом, всё переплетено, как ветки в чаще — легенда на сказании, байка на заговоре, всюду бормотание смеси русского язычества с деревянной и полотняной верой русских деревень.

Чуть Ремизова, чуть Клюева, но всё равно текст был самостоятельный и свой. Туда можно было всунуть и следы медвежонка на снегу, и скомороха, полюбившего колдунью и попа, что пустился в путь по лесам, оставив за спиной разрушенные церкви.

Ей Богу, многие писатели ложились в гроб и с меньшим наваром.

И я заваривал чай, дивясь наивной и чистой вере этого писателя в социализм. Эк, думал, много наверчено в голове у людей, и у каждого своя правда.

Извините, если кого обидел.

18 сентября 2005

История про Египет

Я начал читать "Египтолога", и, к слову сказать, задумался немного о другом. В детстве меня отчего-то миновала египетская тема — единственно, я видел в Пушкинском музее ложечку для мазей — единственную голую женщину, которая меня интересовала. Египтянка лежала на животе, а мне было интересно — что там обнаружится, если перевернуть.

Но я не об этом — возник особый мир Египта в массовой культуре. Это фильм "Мумия" и "Мумия возвращается", начальный эпизод "Пятого элемента" — и ещё что-то (Сейчас мне на ум не приходит).

Это специфический индианаджонс Египта — револьверы и портупеи, опереточные арабы, тайны гробниц, пара знойных красавиц, аэроплан и открытая машина с пологими обтекаемыми формами. Нужно несколько сцен в пустыне и золото крупным планом.

Старики рассказывали о том буме, который возник вокруг раскопок Говарда Картера и открытие гробницы Тутанхамона — кажется, именно это событие, случившееся в 1922 году и приколотило египетский канон к аэропланам и револьверам. То есть… Тьфу, забыл, что хотел сказать.

Итак, старики рассказывали обо всём этом — и глаза их горели радостным огнём воспоминаний. Они вспоминали комиксы, приключенческие выпуски с красавицами и джентельменами в пробковых шлемах на обложках — им это было радостно, а мне непонятно.

Как-то не захватывала меня эта эстетика — ни у Пелевина, ни у кого другого.

Был второй слой этой эстетики — египетские гробницы оказались чрезвычайно удачной темой для конспирологии.

Извините, если кого обидел.

19 сентября 2005

История про Египет — ещё одна

…Египет — удивительно удачная страна для приключенческих сюжетов. Нет не настоящий Египет, не все эти беженцы с Синая, осевшие на кладбищах, не уклады жизни, не загадки границ и племён, не золотое солнце новой Александрийской библиотеки — а Египет придуманный.

Его, импортированный с Турксиба восточный орнамент описания — урюк, абрек, шайтан-арба Агатакристи-ханум. Осирис тыгдым-тыгдым.

Тут важно два обстоятельства — есть действительные следы великой цивилизации, и есть возможность к ним прикоснуться.

Долина царей тыгдым-тыгдым, сфинкс каркаде-каркаде.

Взгляд из автобуса, овечьи стада туристов — в этом пространстве всё понятно. Зайди в пирамиду, почувствуй на себе проклятье фараонов. Недорого.

Нефертити башкиш-бакшиш. Тоже недорого.

Всякий за умеренную сумму может переместить своё потное тело в песочные холмы и остыть от жары в каменной норе. Наши современники — практические люди. Их вечно уговаривают идти путём Шампольона, а они идут путём Шлимана. Это лучше, чем Древний Египет, это наше представление о нём.

Это Луну надо было долго делать из сыра, ехать в какой-то ганзейский город… А Древний Египет делается очень просто: из "Мифологического словаря" выписываются имена египетских богов (желательно не перепутать их половую принадлежность, впрочем, это не обязательно). Потом выписывается несколько выражений и присваиеватся обыденным занятиям:

"Утром мне позвонила Алина Пшипсуд. Оказалось, Синдерюшин совершает хэбседский бег вокруг квартала каждый день" — больше ничего не надо.

Египет у вас в кармане. Если бы Пелевин не торопился перелистывать страницы словаря было бы вообще чудесно — а то иногда он путается и думает, что тануки — это такой египетский мужик с головой орла.

Кстати, всякий хороший миф должен быть с одной стороны совершенно удивителен, а с другой — доступен. Он должен торчать наружу, как хвост норной собаки.

Идеальное пространство для мифа — московское метро: все были, а гигантских крыс не видели. Народ уныло едет на работу, а вокруг вспыхивают огни подземных городов сбоку от тоннеля, ползут камуфлированные поезда по параллельным веткам… Жуть-красота!

Можно, конечно, про Лувр сочинять — но это не наш метод.

Тайны Египта в массовой культуре — что-то вроде ольхового дыма в кулинарии. Этот жидкий дым в баночках — будто гаммельнская дудочка. Куда хочешь брызни — сюжет сдвинется с мёртвой точки, застучит колёсами — тыгдым-тыгдым.

Извините, если кого обидел.

20 сентября 2005

История про Египет — третья

""Египтолог" Филлипса — настоящий текст-матрёшка. Есть большая скорлупа — история австралийского мальчика, помешанного на Египте, рассказанная старым сыщиком.

Под ней другая — дневник археолога Трилипуша, что будто капитан Ахав за Белым Китом, идет за своим собственным фараоном.

Следующая часть матрёшки — письма британских офицеров времён далёкой войны, которой среди мировых войн была первой.

Наконец, в центре беспокойно ворочается сам фараон со своей трёхтысячелетней давности историей и невесёлой жизнью.

Текст Филлипса долог, может быть чересчур долог — его можно было бы сделать стремительнее — но тут я не судья. Я же любитель прямых движений шатуна и поршня — когда видно белое маслянистое тело и понятен рабочий паровозный ход — то есть чёткий рисунок парадокса. У американца я вижу избыток текста, и эту неочевидность. Если всё сделано ради загадки — то писать столько ни к чему, если загадка не нужна, нужно было сыпать подсказки более щедрой рукой.

Но в нём есть возможность совершать не только движение к центру, раскрывая тайны и разгадывая загадки — будто Шлиман, кромсая пласты древней конструкции.

Египтолог Трилипуш чем-то похож на Армалинского (я не знаю теперь, жив Армалинский или нет, и сведущие товарищи подсказывают, что этого мы теперь вовсе не узнаем — так плотно забальзамирована фигура держащего свечку над поэтом). Египтолог разбрасываете веером, как облигации государственного займа, свои переводы эротических стихов — с пылу, с египетского жара взятых, вытащенных только что из песка. Сам египтолог шаг за шагом спускается в гробницу безумия, как миля за милей приближается Ахав к полярным льдам. Ему уже наплевать на достоверность и то, что и как начнут разглядывать будущие нашедшие археологи. В тех местах и правда, впору тронуться, что я и удостоверяю — хотя и провёл в тех местах три дня, прикармливая потомков асуанских строителей. Но дело не в этом.

Есть такой рассказ у Грина — "Сотворение Аспера". Его герой придумывал несуществующих людей — таинственных красавиц и загадочных поэтов. Поэты, впрочем, выходили правдоподобные. На недоуменный вопрос он отвечал:

— Ну, неужели я не могу сочинять плохие стихи?

Потом этот человек решил сделать идеальное создание — и навёл шороху на толстосумов, инсценировал деятельность нового Робин Гуда, и, наконец, шагнул под пули стражников, предварительно нанеся знаки разбойника-романтика на своё тело.

Извините, если кого обидел.

21 сентября 2005

История про Египет — наверное, последняя

Был второй слой этой эстетики — египетские гробницы оказались чрезвычайно удачной темой для конспирологии.

Например, сразу стали говорить, что никакого Тутанхамона не было — что Говард Картер не зря выкопал ступеньку, потом закопал. Не зря проложил узкоколейку, чтобы вывезти из небольшой сокровищницы все древности — всё не зря. Ну, и недаром, все его подельники полегли сразу же — будто от проклятия фараона. Нет, это сам Картер убирал свидетелей грандиозной мистификации — стоит ли говорить, что хронология подправлена, что писцы… Ну, и далее понятно.

В общем, для масскульта в Египте мёдом намазано.

Сразу задаётся вопрос — отчего в соревновании на сакральность в масскульте проигрывают соревнование индейцы?

Во-первых, дело в доступности — за сто баксов слетать в Египет возможно, а вот очутиться среди Анд затруднительно.

Во-вторых, египетская мистика бренд с репутацией. А золото индейцев подпиздили давно — перуанский аналог Картера неизвестен. Конечно, если бы на вершине инкских пирамид сдохла бы пара британских лордов.

А ведь истории про ацтекских инков из Майя-Пикчу куда экономнее Египта. Не нужно никаких словарей — просто следует истользовать два окончания «-атль» и «-потль»: "Утром мне позвонила Алинатль. Оказалось, Синдерпотль совершает атль-потль каждый день".

Извините, если кого обидел.

21 сентября 2005

История про тапочки

Вчера пришёл Арбитман. Надел белые тапочки, пошёл по коридору… Я дождался, пока он сядет в кресло, и мимоходом говорю:

— Вот, кстати, это — тапочки Ван Зайчика. Хорошие тапочки, да.

Они, впрочем, уже начали действовать — точь-в-точь, как отравленная гераклова туника. Было поздно — и Арбитман решил умереть красиво и ничего не стал отвечать. Только ужасная гримаса кривила его лицо.

Извините, если кого обидел.

22 сентября 2005

История про спам

Мне пришёл спам. Нет, не такой чудесный, как приходит некоторым. Некоторым приходят контакты фирмы, что занимается фальшивыми воспоминаниями об отпуске. Клиенту обеспечиваются стопкой фотографий и необходимыми фактами для вранья в дружеских компаниях.

По Сеньке и шапка. Мне прислали совершенно другой.

Там сразу же была произведена публичная оферта: «Приди мой, дерзкий, приди мой смелый — приди одежды с меня сорвать». Судя по картинке, я не был бы первым — кто-то успел до меня. Одежда на девушке Лике была изрядно оборвана.

Наверное, это сочиняют студенты Литературного института. Больше некому.

Я всё-таки не верю, что Бальмонт есть в школьном курсе.

Извините, если кого обидел.

22 сентября 2005

История про культурный словарь

Начал рыться на верхних полках в поисках "Славянской энциклопедии" и обрушил на себя книгопад. Среди прочих подобрал на полу одну давнюю странную книгу — переводную энциклопедию мировой культуры. Другой бы, вспомнив он ней начал топать ногами, что дескать, это за новости? Потому как, согласно этой Энциклопедии Культуры оказывается, Мисима написал роман «Храм — золотой павильон», а его соотечественник Мураками — «мечтательный, слегка сюрреалистичный роман «Охота на диких баранов»". Где ты, Коваленин, столь тщательно объяснявший нам семантику, род и число японских овец, ау! Ну баранов, так баранов.

Мы вот плеваться не будем. Это не гигиенично. Будем охотится на дичь.

Не лучше там обстояло дело и с нашими знаменитостями. Евгений Евтушенко (он, ясен перец, достойнейшая величина для представления о русской поэзии), например, написал в восемьдесят втором году роман «Ягоды», а вовсе не известные нам «Ягодные места».

Всё это давно известные явления обратного, а то и многократного перевода — непонятно только: кого переводили, откуда это всё. Переводчики — известны, а источник — нет. Есть, однако, в этом словаре лёгкий намёк на англоцентричность. Статья о Набокове начинается так: «Русско-американский писатель. В 1919 году покинул Россию, в 1940-х начал писать по-английски. Широко известен его роман «Лолита» (1955) о маниакальной привязанности героя…» ну и т. д., и т. п.

А не будем ругаться потому, что из всего можно извлечь пользу. В этом типе справочной литературы (недаром в подзаголовке значится «Популярное издание»), видна вся прелесть нового подхода к искусству, весь релятивизм этого подхода. Для популярной или массовой культуры искусство всё — Моцарт в мобильнике, банки с консервированным супом, Лео, извините, Толстой, мода, Мадонна — не рафаэлевская, скажем, а эта — с микрофоном в руках и острыми штуками на груди (надо посмотреть, как называются), полицейский в детском саду, «мистические, романтические, неистовые стихи, такие, как «Лебединый стан» и Андрей Тарковский.

Ну где ещё найдёшь словарь, где за «Лифарём» следует «Лифчик», а потом «Лицензирование».

Где за «Нижинским» идёт «Нижняя юбка».

Где одновременно есть и информация об автоматизированном аналоговом синтезаторе SYNTHI 100 и список лауреатов «Оскара».

Где есть рекордно короткая, как изречение даоса, статья. Вот она целиком: «МИРОВОЗРЕНИЕ, философия жизни».

Пользоваться этим словарём безусловно можно — для понимания современного восприятия искусства. Это особое занятие — дающее знание не о предмете, а именно его восприятии другой культурой — массовой. Охота за чужой оценкой.

Только нужно быть аккуратным, если захочется показать свою образованность — можно оказаться в неудобном положении, будто один советский пионер, который по наводке старикана с бородой начал рассказывать учительнице про плоскую землю, которая покоится на трёх слонах. Начнёшь, одним словом, в присутствии образованной барышни речь о классной книжке, да и расскажешь, что там идёт охота на диких баранов в золотом павильоне.

Пожалуй я не буду снова ставить эту штуку на верхнюю полку.

Надо подарить кому-нибудь.

Извините, если кого обидел.

22 сентября 2005

История про кусок мануфактуры

Что не говори, а приятно прочитать про себя в газетах. И кто скажет — "нет", тому я не поверю. Даже если это установочная статья (Впрочем, все забыли, что такое настоящая установочная статья) — так вот даже тогда сердце замирает сладко. Попал под лошадь, туда-сюда.

Я вот прочитал про себя следующее: " А в этом сезоне Владимир Березин некоторым отклонением от строгости одежды тоже немножечко скрасил однообразную писательскую среду. Вместо пиджака он отрезал квадрат плотной мануфактуры и окутался в своеобразное манто. Кратенькое выступление Березина тоже было заметным… бла-бла-вла-бе-бе… Вот и всё! Но как важно в наше нелёгкое время выражение искренности и правды!".

Кусок плотной мануфактуры — вот мой удел.

Извините, если кого обидел.

24 сентября 2005

История про писателя Шишкина (I)

Мы стояли на Тверской, дул пронизывающий ветер. В рюкзаке у Шишкина болтался футляр с антикварным градусником, о котором ещё пойдёт речь.

И тут Шишкин смущённо спросил:

— А ты не знаешь, у вас в банкоматах доллары получить можно?

— Чёрт его знает, — ответил я — у меня такой задачи никогда не было — здесь доллары с карточки получать.

Мы подошли к банкомату, Шишкин ошибся в русском, потыкал в английские надписи, и вот, через минуту к нему на руку, как червячки, вылезли две зелёные бумажки. Он недоумённо посмотрел на меня и произнёс:

— И всё-то у вас теперь хорошо. И чем же вам Глинка мешал?

Как-то он признался, что поделив свою жизнь между Россией и Швейцарией, он вначале слышал упрёки, что, дескать, теперь ты не наш, не суйся, значит с оценками нашего житья здесь. А вот теперь, рассказывал Шишкин, он действительно больше там, и не позволяет себе оценивать эту реальность, хотя он любил Москву по-прежнему, и она для него была с каждым приездом всё краше.

Была у Шишкина пара текстов — роман «Всех ожидает одна ночь» и рассказа «Учитель каллиграфии» появились в начале девяностых, но существовали как-то на шаг сзади от бестселлеров. В серой вагриусовской серии они вышли в обратном порядке — вслед за знаменитым «Взятием Измаила». В этих предыдущих текстах есть всё то, из чего появился «Измаил» — ностальгический девятнадцатый век, русская классика, разобранная и снова собранная по новым технологиям. Записки помещика, написанные никому и в никуда, как записка в бутылке — потому что наследника у дореволюционной России нет. В этих шишкинских вещах есть мистическое предчувствие другой страны: «Куда вы меня зовёте?» — «В здешнюю Швейцарию. Я езжу туда стрелять в овраг. Но одному, знаете, это занятие быстро надоедает». Есть там и точка в финале, приехавшая прямиком из Джойса.

Меня давно занимал феномен Шишкина, особый русско-швейцарский путь его литературы. Дело ещё в том, что он уехал за границу по любви, а не по политическим или материальным соображениям. А о Швейцарии мы всегда знали то, что там жил Ленин, что оттуда он уехал в пломбированном вагоне в революцию. Мы знали, что там выкинулся из окна профессор Плейшнер. И, наконец, мы наверняка знали из бульварных газет, что там, под асфальтом Цюриха, в подземном хранилище лежит настоящее Золото Партии, то золото, в котором наша доля.

Шишкин не был оратором — в русском писателе всё время подозревают публичного человека, что сядет перед залом и изречёт нечто.

Это всё глупости — один изречёт, а другой нет. Третий и вовсе глупость какую-то скажет.

Ничего не надо, кроме ночных разговоров.

Извините, если кого обидел.

25 сентября 2005

История про писателя Шишкина (II)

…Но сначала я расскажу о путеводителе по Швейцарии. Шишкин говорил, что путеводитель родился из ощущения пустоты под ногами. Человек, приехавший в чужую страну, не мог существовать без истории страны, в которой ему надо было жить. Он начал искать какие-то книги, но оказалось, что эти книги просто никем не написаны. Не написана и сама история русской Швейцарии

Дело в том, что русский человек, по его словам, приехав куда-то чувствует себя колонизатором в пустыне. Он сразу думает: «А что было здесь до меня?». И летопись великих сражений, череда ржавых римских мечей в музее, картины великих в знаменитых галереях, или в конце концов, национальные легенды его интересуют лишь во вторую очередь. Скажем, жизнь Вильгельма Телля нашего человека интересует меньше, чем жизнь соотечественников на чужбине. Например один хороший писатель, повесть которого "Блюз жестяных крыш" я очень любил — работал в швейцарском музее караульной старушкой, почти экспонатом.

Итак, все приехавшие начинают думать об именно русской истории своего нового места, а она ещё не была написана. И Шишкин ощутил себя в своём роде Карамзиным, своего рода русским путешественником, описывающим Европу. Итак, чтобы не чувствовать себя в некотором вакууме, русский человек должен знать, что в этом городе есть родственники, друзья, знакомые.

Шишкин придумал идею путеводителя, как ни странно, в Париже. Он приехал туда пронзительно холодной зимой, город был холоден и неуютен. Город совершенно не соответствовал представлениям о нём, которые есть у всякого читающего русского — компиляции Хеэмингуэя и прозы русских эмигрантов. И вот современный странник обнаружил этот город почти русской зимой. Всё было выморожено, фонтаны превратились в глыбы льда, в метро стало нельзя войти, потому что туда переместились все клошары с улиц. Клошары принесли туда все свои запахи, а уличные кафе закрылись.

Шишкина водили по этому непонятному городу, и вдруг, указав на заиндевевший неприметный дом сказали:

— А вот здесь Гоголь работал над "Мёртвыми душами".

И тут что-то щёлкнуло, реальность вошла в предназначенные для неё пазы. Мир сдвинулся, этот дом, промёрзлые улицы, и весь Париж стали какими-то другими.

Вот тогда Шишкин решил сделать Швейцарию своей, населить её знакомыми и друзьями. А для русского за границей знакомые и друзья — это русские, побывавшие в этой же стране раньше него. Так родилась «Русская Швейцария», потому что в этой стране транзитом или навсегда действительно побывала вся русская культура. Это императоры и революционеры, писатели и художники.

Потом Шишкин сказал:

— Я понял, что, на самом деле, Бунин и Достоевский и многие другие писатели — мои родственники там, я их нашёл в этих чужих городах. И дома, в которых они жили, сохранились, как сохранились улицы, по которым они ходили. В результате поиска родственников получилась книга, которая, по сути, есть культурно-исторический путеводитель, главы которого посвящены городам.

Много лет назад мы сидели в его квартире, и безумие девяностых плыло под нами. По широкой реке улицы Чехова катились в своих лаковых машинах овальные люди. "Умц-умц-умц" ухало внутри этих машин с будущими покойниками. Накануне Шишкин обнаружил в подъезде труп — правда, совершенно не богатый.

Жизнь плыла, как брошенный плот и вот Шишкин придумал такую метафору писательства как коллекционирование градусников. Коллекционера градусников, говорил он, может понять только такой же коллекционер. Причём именно тот, у кого в коллекции не хватает какого-то экземпляра. Метафора эта росла, ширилась и проза, ставшая известной, его, Шишкина, проза следовала этой метафоре.

Эта проза никому не навязывалась, потому что страсти, бушующие в душе коллекционера, бессмысленно навязывать другому. Говорили о трудности чтения его романов, между тем, для коллекционера строй его письменной речи, сбивчивое многоголосие было завораживающим, будто чужие градусники, искрящиеся стёклами и ртутью в трубочках.

От ночного разговора ты не ждёшь сюжета, в нём не строга драматургия. Это и стало главной ошибкой многих криков — они подошли к ночному разговору с линейками и штангенциркулями, а он распадался и менял цвет под их руками.

Извините, если кого обидел.

25 сентября 2005

История про писателя Шишкина (III)

Потом он получил Букеровскую премию и о нём начали писать много глупостей, забывая, что его тексты страстные, но не учительские. Хотя сам Шишкин, как и я, побывал учителем.

Мы снова заговорили о литературе — и непонятно, где это было: на улице Чехова, у меня на площади Маяковского, или на улице Красной Сосны в Цюрихе.

— Ты делаешь то, чего я старательно хочу избежать, — сказал он. — Ты хочешь рассказать время. А я вот не хочу, это что-то другое. Вот было две причины наших литературных трудностей, одна из которых уже отпала — это цензурные соображения. Их нет не потому что я уехал, а потому что они исчезли сами. А вторая причина, которая актуальна всегда — это сам текст. Ты должен придумать какую-то вселенную, и вот вспоминаешь о другой, уже готовой, и помещаешь героев туда. То же самое и я хочу сделать сейчас, но кому-то нужно придумать гипотетическую Россию, чтобы с её помощью лучше посмотреть на Россию сегодняшнюю.

А мне история нужна не для того, чтобы войти в Россию, а для того чтобы избавится от неё. Я хочу написать роман, в котором от начала до конца, от жизни до смерти герои будут переживать человеческие проблемы, а не те, которые ставит перед ними политика.

Вот я написал роман, где герой всю жизнь свою борется с Россией, с теми переплётами, в которые он попадает, потому что живёт здесь. А потом мне захочется написать о людях, которые мучаются по другим причинам, не по тем, что мучают людей сейчас в этой стране. Для этого мне нужно поместить их не в России, но одновременно и в России, ведь герои русские, говорят на русском языке, поэтому я придумываю ту страну, в которой всё, что есть нечеловеческого, исчезло.

— Ага. — сказал я. — А мне как раз интересно время. Мне безумно интересно время. Я как-то даже придумал фантастический рассказ про то, как учёные начали делать жидкое время, только ужасно холодное.

Я бы всю жизнь писал о времени, стоял бы как фотограф, который фотографирует увеличение трещины на стене или распускающийся цветок — или как медленно меняется освещение. Или как растёт температура на градуснике. Сейчас, правда, много кто этим занимается.

Тогда Шишкин прервал меня, и рассказал следующую историю:…

Извините, если кого обидел.

25 сентября 2005

История про писателя Шишкина (IV) — история про чужие романы

И он рассказал эту историю.

— Торопиться не надо, — говорил он, — никто не может меня опередить. Никто не может написать за меня мой роман. Знаешь, у меня есть одна знакомая, которая меня несколько раз сильно выручала. Однажды у нас состоялся следующий диалог: «Миша, вы пишете роман?» — «Пишу» — «А герой там такой-то?» — «Такой-то» — «А действие происходит там-то и там-то?» — «Там-то и там-то» — «И в такое-то время?» — «В такое-то время» — «Так ваш роман уже написан. Смотрите в библиотеке такой-то журнал». Я в испуге прибегаю в библиотеку и лихорадочно читаю этот журнал. На меня накатывает ощущение счастья — потому что это совершенно другой роман, не мой. Смысл заключается именно в том, что никто не может тебя опередить. Вот мы с тобой всё равно не можем написать одного и того же текста.

И действительно, спустя несколько лет, я гулял вместе с Цветковым и питерским человеком с весёлой фамилией Усыскин по Звенигороду.

Были мы там не просто так, а по дело, и приехал к нам говорить о своей непростой жизни Ходорковский — но это уже совсем другая история.

Леша Цветков посмотрел на меня внимательно и спросил:

— А ты ведь пишешь новый роман?

— Ну, да, — ответил я.

— И действие там происходит в безумные девяностые годы?

— Да, — уже с опаской ответил я.

— И всё там построено на еде, её философии, ворохе кулинарных рецептов вплоть до каннибализма? — не унимался Цветков.

— Да.

— Так твой роман давно написан и издан в Питере. Он называется «Член общества или голодное время».

Приехав в Москву я в ужасе побежал в ночную лавку на Дмитровке и купил за восемьдесят пять рублей этот роман, принявшись читать его прямо за липким столом этого заведения, купив от страха вдоволь водки.

И, естественно, за долгие годы не испытал большего счастья, чем это — поняв, что это совсем другой роман, нежели чем мой. Хотя всё то, что мне наговорил Цветков, было правдой.

Всё было правдой, но моя жизнь рассказчика историй, записывающего ингредиенты, способы варки и томления, жарку и фламбирование — продолжалась.

Извините, если кого обидел.

25 сентября 2005

История про Шишкина (Вставная глава)

Я ехал в Цюрих на скоростном поезде из иностранного города К. Только я сел в него, как из-за поворота выскочил Бонн — через тринадцать минут. Я ехал и наблюдал разбросанные по полям деревья, будто воткнутые тут и там сумасшедшим дизайнером. Дорога вела меня — и только я глянул в окно, как принялся смотреть на едущий параллельно автобус.

Только потом я понял, в чём дело — у него на борту написано по-русски — «Спутник».

А тогда я жил в окружении странного, проросшего на этой земле третьего мира, возникшего как сорная трава — а кириллицы в нём вовсе не было.

Я ехал вдоль Рейна спиной вперёд — ожидая, как в Базеле поезд сменит свою ориентацию. Шишкин сидел на другом конце рельсов. Он сидел и писал в своём уголку, и слова складывались, и двигалось повествование, полз по коридору сын, жена (была тогда жена) возвращалась из магазина, и снова приходили — новые слова. Внешне этот процесс был лишён событий, но он сам по себе становился событием — потому что это не итог, а действие, совершение литературы, а не литературной новости.

У меня были в Цюрихе странные дела, и вот я, отвлёкшись от них, гонял по накатанных дорогах с местными рокерами. Одна из них была интересной девушкой, и когда я сидел сзади, руки сами с собой поднимались чуть выше, чем нужно. С ней мы пошли на вечерний праздник в Цюрихе. Нью-Орлеанский джаз (тогда в моей голове он был связан только с этой водой — водой текущей из швейцарского неба) — играл на старом мосту. Внезапно одна баба, стоящая рядом со мной, обернулась к другой и произнесла по-русски:

— Ну, всё, бля, пошли. Я же говорила, что нехуя здесь ловить.

Всё это происходило ночью, под плач джаза и мелкий дождь. Другие мои знакомцы приехали на своих мотоциклах с притороченными странными предметами — оказалось, что они едут петь свою песню. Поэтому, к мотоциклам подвязаны не средства устрашения, а национальные инструменты — очень сложный большой ксилофон и длинный рог для дудения в горах. Последний, впрочем, был именно средством устрашения. Хозяйкой ксилофона оказалась девушка с радикально зелёными волосами.

Мы сели слушать всё это под пиво. Дождь барабанил по толстому тенту, и рожок жил своей жизнью — как водяная змея. Рядом сидели амбалы, татуированные, страшные и играли вместе с панками играют в шахматы. Тут я вспомнил рассказ своего приятеля Олега Рудакова, который говорил, что шахматы — страшная игра: «У нас граждане осужденные тоже играли в шахматы — один всю сменку проиграл».

Дорога завела меня в Люцерн, очень похожий на Ялту.

Я сидел в крепостной башне и вспоминаю, как много лет назад сидел в Маринкиной башне, что в городе Коломне. А теперь вот с постной рожей и греховными мыслями сижу в Люцерне. Как раз тогда я придумал название для программной статьи — «Памяти профессора Плейшнера».

В городе Берне нет Цветочной улицы. Вот именно с этого надо начать. Это утверждение — ключевое для нашего повествования. А повествование это скорбное. Это всё-таки реквием. Реквием по маленькому человеку в очках. Или просто по маленькому человеку.

Между тем Плейшнер не просто самый трагический герой известного романа и фильма. Плейшнер — это маленький человек, один из нас. Несмотря на то, что на запрос «Плейшнер + трагедия» Сеть даёт извечный ответ: «Искомая комбинация слов нигде не встречается».

Тогда я поехал в Берн, чтобы найти Цветочную улицу. Я знал, конечно, что знаменитый фильм снимался в Риге, на улице Яуниела, кажется, но всё же поехал. Нужно мне было отчего-то посмотреть — как там? Стала для меня Цветочная улица символом отношений маленького человека и массовой культуры.

Итак, я всё-таки пошёл искать Цветочную улицу.

Цветочной улицы не было.

Был какой-то Цветочный переулок, вполне современной, послевоенной застройки. Я осмотрелся и неподалёку от нужного номера обнаружил кафе. Несколько разноплеменных людей сидели за пластмассовыми столиками. Эта пластмасса и строительные опилки в полиэтиленовых мешках вокруг подчёркивали правильность места — получалось, что Плейшнер должен был погибнуть в реальности точно так же, как герой «Пепла и Алмаза» — среди какого-то мусора и прочих негероических предметов.

Я произнёс перед ними речь о значении Плейшнера, и разноплемённый люд радостно согласился выпить за великого человека. Мы выпили, хотя один из моих новых знакомцев решил, что я — внук Плейшнера. И вот, теперь внук, как наследник жертвы нацизма, приехал проведать памятное и скорбное место.

Меня хлопали по плечам и снова предлагали выпить.

И было за что.

Погиб Плейшнер — маленький человек, жертва массовой литературы.

Дождь не прекращался — какой там мотоцикл — надо было ходить, как гандону, закутанному в пластик, или честно мокнуть под чужой водой. Я выбирал второе.

Поднявшись по дорожке капуцинов, ну не дорожка, через монастырское кладбище, уставленная не часовнями, а столбиками со странными барельефами, я попал в музей льда.

Есть в Швейцарии глетчер, стало быть, должен быть и его музей. Много, что там было интересного — даже альпийская хижина есть в этом музее. В музее «Глетчер» я разглядывал момент битвы у Чёртова моста — в кантоне Schwyz. Макет сделан каким-то полковником, сделан, правда, со множеством неточностей.

Создавалось впечатление, что никто не победил никого. Или никого не победил никто. Под Чёртовым мостом дали пизды французам, но потом французы наваляли русским. После чего русские свалили в дружественную Австрию, а французы спустились в свою равнинную Францию. Ну, а Суворов, как известно, стал швейцарской знаменитостью.

В том же музее «Глетчер» есть вечная выставка кривых зеркал. Кривые зеркала неинтересны, а вот зал множества зеркал, где сбегалось ко мне пятнадцать моих двойников, снова разбегались, а некоторые стояли, повернувшись спиной и не двигались, меня изумил. Это было кролевство некривых зеркал, и было оно удивительнее всякого кривляния поверхностей.

А, вернувшись в отель, я начал смотреть в зеркало, отчего-то висящее у стола — чтобы путнику не так одиноко было пить, наверное. Я глядел туда и сам себе радовался: в этом ракурсе не видно опухшего лица, не видно и того, что пиджак потёрт.

Скромненько я был одет, совсем как сновавшие по коридору полотёры с Цейлона.

С моей подругой мы зашли зачем-то в оружейный магазин. Кажется. Она хотела подарить мне нож. Первое, что я увидел, был родной автомат Калашникова с надписью: Italy Jager. Стоил недорого — 60 °CFR.

Я спросил продавца, откуда это чудо, какой страны. Почесав за ухом, он спросил в недоумении:

— Не знаю, может быть, Германия?

На страну пала седая пелена дождя. В ботинках хлюпало — громко и плотоядно. Вымокший под дождём, я сидел в кафе и смотрел в бурчащий напротив телевизор.

Время текло по водосточным трубам, и я щёлкал пультом. Спрашивать разрешения было не у кого. Все куда-то подевались, а хозяин скрылся в подсобку, оставив у меня на столе гамбургер, в который тут втыкали швейцарский флажок.

Хорошо смотреть в окно, когда тебе тепло, и ты решил не экономить небогатых денег. Я щёлкал, пробираясь от первого канала к сорок шестому и обратно. Везде были коровы — на печенье, шоколаде, молоке — это уж сам бог велел, на реальных холмах и полянах. Правда, на одной рекламе в толпу коров отчего-то затесался слон.

Прилетела надоедливая муха. Значит надо убираться — идти до следующего кафе.

Извините, если кого обидел.

25 сентября 2005

История про писателя Шишкина — середина вставной главы

…Вместе с Шишкиным мы пошли к местному электрику. Местный электрик, выглядел на 50 лет, а на самом деле ему было за семьдесят.

— Люди здесь не стареют, — шепнул Шишкин.

Электрик зачем-то учил русский язык. Учил на старости лет. Электрик от нечего делать начал учить русский язык — вот так правильнее.

Делать ему было нечего — в этом случае фраза звучала неосуждающе. Утвердительно она звучала.

Я напился с электриком Kirsch, чуть ли не его собственного изготовления, вкусом напоминающего обычный самогон, и вот электрик читал мне лекцию по страноведению — про то, как молодые швейцары уезжают из страны, чтобы стать хоть как-нибудь, ведь на родине всё места заняты. Впрочем, иностранцев полно, и во ввозе эмигрантов Швейцария специализируется отчего-то на выходцах из Шри Ланка.

Я же рассказывал ему анекдоты про русских электриков.

Третий или четвёртый из них был про то, как двое из них сидят на столбе, и один свесившись, кричит вниз:

— Эй, бабка, возьми провод!

А потом, удовлетворённый, оборачивается к напарнику:

— Видишь — ноль! А ты говоришь — фаза, фаза…

После этого электрик, крякнув полез в подпол за добавкой.

Электрика сменил испанец. Испанец, который просто выкидывал штрафные квитанции, потому что машина у него не была зарегистрирована в Швейцарии. И ещё он ездил раз в неделю в немецкий Базель — покупать еду. Забивал едой багажник, и устраивал пир на некрещёный мир. Разговаривали мы с ним, когда он гнал на разбитом «форде» по автобану, о женщинах. Девушка у него была турчанка и не понимала ни слова в нашем воляпюке. Нравился мне этот интернационал людей не озабоченных жизнью дальше будущего лета.

Шишкин в ту пору работал в странной конторе, что занималась выколачиванием долгов.

Разные конторы давали объявления в европейский бизнес-справочник, но не все из них вспоминали, что нужно в срок перевести деньги.

И вот одна контора наняла людей из разных стран, посадила их на телефоны, и велела трясти должников.

— Ты знаешь, — заметил Шишкин. — Даже если б я знал арабский язык, я всё равно не смог делать того, что делает наш египтянин. Ну, и все остальные.

Сам он прославился тем, что ему поручили вытрясти тысячу долларов из владельца казино Мирзоева. Никто из его предшественников не сумел дозвониться ни до кого из его подчинённых. Шишкин сумел на второй день звонков поговорить с самим Мирзоевым и сказал ему что-то вроде:

— Господин Мирзоев! Вы — уважаемый человек, и я уважаемый человек. Ну подумайте сами — что такое тысяча долларов? Это невозможно даже подумать, что это такое. Надо бросить эти деньги под ноги этим швейцарцам, чтобы они не открывали рта, да. Потому что нельзя открывать рот, когда говорят такие уважаемые люди, как мы с вами.

Перевод пришёл через три дня.

И испанец, ушлый испанец, что вез на сиденье семьдесят килограмм пухлого турецкого мяса — хохочущего и пахнущего сексом, а в багажнике десять килограмм немецкого мяса, унылого и даже мороженного, а охлаждённого, тоже разводил своих соотечественников.

Так длилась жизнь, и дворники, стуча, размазывали её по лобовому стеклу.

Извините, если кого обидел.

25 сентября 2005

История про шишкинский путеводитель

И вот Шишкин написал путеводитель, читающийся как роман. Не учительский, не менторский с известной интонацией: “Посмотрите направо, посмотрите налево”, а книгу про две культуры. Причём — обе были неизвестны русскому путешественику. Одна, швейцарская, неизвестна нам потому, что замещена упомянутыми мифами о Ленине, Штирлице и швейцарских банках. Эта, швейцарская, неизвестна большинству из нас оттого, что ситуация там совсем другая, нежели в Германии. Это связано и с визами, и с эмиграционным режимом. Культура, которую составляли русские в Швейцарии, нам тоже неизвестна. В Швейцарии стране нет русских колоний, которые были в ней в начале века. Есть только унылые новые русские, что проснувшись, высматривают — не остановился ли в изголовье красный зайчик лазерного целеуказателя.

Даже белоэмигрантов в Швейцарии было всего три тысячи — по сравнению с 250 000 в Германии. Это Германия тогда и теперь наводнена русскими писателями. Именно поэтому про Германию мы знаем больше.

Шишкин сказал:

— Ты понимаешь, главное качество, которое отличает швейцарцев — вначале оно во мне вызывало недоумение, а теперь я понял его глубокую мудрость — это некоторое самоуничижение. Как у нас, только по сравнению с нами, это принимает совсем другую форму.

Он увидел, пройдя по Москве, что везде, где были лозунги про коммунизм и КПСС, колыхаются плакаты и транспаранты типа «Москва, ты самый лучший город в мире», и сразу же сравнил: «А там всё не так. Всё это так плавно перешло — одно в другое. Для каждого швейцарца абсолютно естественен такой «комплекс неполноценности», который переходит в признание абсолютно всех достижений соседей. И с каким швейцарцем не поговоришь, то он с пеной у рта начнёт доказывать, что стране всё плохо.

С этим я был готов поспорить, потому что мои ездоки на мотоциклах придерживались друнгого мнения. Эти военнообязанные ребята, отслужив срочную, за одно слово против своей страны перегрызли бы горло. И коджаные куртки с заклёпками только усиливали это ощущение.

— А что касается изоляции, что замечает неискушённый наблюдатель, то здесь имеет место совершенно чёткий водораздел. Только одна часть нации консервативна — крестьяне, жители маленьких городков и деревень, а вот верхние слои общества, банки, люди, работающие в промышленности, интеллектуалы — все они никакой изоляции, конечно, не чувствуют. И их стремление в Европу, формальный приход страны туда — дело поколений. Как только придёт новое поколение, следующее же голосование приведёт к вступлению во все международные организации. Вот до сих пор Швейцария не член ООН, но вроде сейчас собираются вступать.

В этом путеводителе высокий градус эмоциональности, но сами слова в нём просты, оценки сдержаны. Потом мы заговорили о большевиках, и в частности, о Платтен, вождь швейцарских левых, основатель Швейцарской коммунистической партии. Это он сопровождает ленинскую группу в Германию в апреле 1917-го и потом неоднократно приезжает в Россию, причём в январе 1918 года заслоняет собой Ленина от пули, которая пробивает швейцарцу правую руку… В двадцатые годы Платтен создаёт швейцарские коммуны в России и сам переселяется в Москву. Сначала будет арестована его супруга в августе 1937-го, а вскоре он сам. Платтен умрёт в лагере, сгинут где-то в середине России многие коммунисты-швейцарцы. Вырвут из учебников портреты многих революционеров, будто и не было их вовсе. Революция не подавится своими съеденными детьми. Кстати, оказалось, что напоследок швейцарские таможенники отняли у большевиков запасы сахара и шоколада.

В горах Швейцарии, там где перевал Сен-Готард, чьё название украшает каждый русский и советский учебник по военной истории, за деревеньками Хоспенталь и Андерматт, в ущелье Шелленен есть знаменитый Чёртов мост, вернее, сейчас есть его остатки. И тысячи наших соотечественников, безвестных и безымянных, стали единым со швейцарской землёй, их кости вросли в скалы. И это горькое объединение, несладкое русскому уху, потому что история эта писана кровью.

А Суворов, если не считать Набокова, главная русская фамилия, что там на слуху. Но про Суворова я уже написал в Живом Журнале полгода назад.

Мы приходили в маленькую страну попеременно — солдатами и литературой. Карамзин и Набоков, Суворов и Багратион. Швейцарцы дрались на стороне Наполеона и песня о том, как они прикрывали отход поредевшей французской армии на Березине, вошла в швейцарские школьные учебники.

А севернее всех этих по сути горьких для нас мест стоит город со своеобразным для города именем Альтдорф. Альтдорф — главный город кантона Ури, что для нас, пожалуй, самое известное название кантона, отличающееся от его главного города. И не потому, что это земля Вильгельма Телля. И не потому что это, пожалуй, самый центральный кантон. И не оттого, что именно граждане Ури, Швица и Унтервальдена заключили свой союз, что положило начало государству по названию Швейцария.

Мы помним Ури именно потому, что его гербу его — бык с кольцом в носу — присягал (или как-то иначе вступал в гражданство) Николай Ставрогин. Для героя Достоевского Ури был чем-то вроде Москвы в мыслях чеховских сестёр. Обетованного места, в которое вернёшься и жизнь пойдёт иначе, всё встанет на свои места. И для нас кантон Ури иногда становится местом, символом того состояния, когда только писатели, а не солдаты ездят в гости, а градусники за полным здоровьем жителей остаются только в коллекциях.

Мы, подобно героям Достоевского, про которых Иннокентий Анненский заметил, что разве не они все «в том жирно намыленном шнуре, на котором повис гражданин кантона Ури», вытягиваем шею, чтобы разглядеть счастливую землю. А ответ прост, земля у каждого своя, можно только всмотреться в чужую, полюбить её и узнать лучше.

Десятки русских писателей посвящали этим горам и холмам, в траве которых живут потомки непойманных Набоковым бабочек, всем этим прелестям восторженные стихи и возвышенные строки, десятки влюбились в эту природу и этот народ — вслед за будущим императором Павлом I повторяя «Здесь везде счастливый народ, живущий по мудрым законам». Или вслед за Карамзиным: «Ах! Отчего я не живописец!.. Не должно ли мне благодарить судьбу за всё великое и прекрасное, виденное глазами моими в Швейцарии! Я благодарю её — от всего сердца!». Или же, мешая восхищение с иронией, как Салтыков-Щедрин: «Меня словно колдовство пришпилило к этому месту. В красоте природы есть нечто волшебно действующее, проливающее успокоение даже на самые застарелые увечья. Есть очертания, звуки, запахи до того ласкающие, что человек покоряется им совсем машинально, независимо от сознания… Эти тающие при лунном свете очертания горных вершин с бегущими мимо них облаками, этот опьяняющий запах скошенной травы, несущийся с громадного луга перед Hoeheweg, эти звуки йодля, разносимые странствующими музыкантами по отелям, — всё это нежило, сладко волновало и покоряло, и я, как в полусне, бродил под орешниками, предаваясь пёстрым мечтам и не думая об отъезде». Или как Розанов: «И ещё думал, думал… Смотрел и смотрел… Любопытствовал и размышлял.

Пока догадался:

— Боже! Да для чего же им иметь душу, когда природа вокруг них есть сама по себе душа, психея; и человеку остаётся только иметь глаз, всего лучше с очками, а ещё лучше с телескопом, вообще, некоторый стеклянный шарик во лбу, соединённый нервами с мозгом, чтобы глядеть, восхищаться, а к вечеру — засыпать…

Сегодня — восхищение и сон…

Завтра — восхищение и сон…

Послезавтра — восхищение и сон…

Всегда — восхищение и сон…

Вот Швейцария и швейцарец во взаимной связи».

Все вспоминают по-разному, потому что общих мнений всё-таки не бывает. А интернированные советские военнопленные вспоминали, наверное, всё это несколько по-другому.

Шишкин написал путеводитель по стране Ставрогина и Мышкина. Но путеводитель получился не по стране, а по культуре.

Извините, если кого обидел.

26 сентября 2005

История про русскую Швейцарию (ещё одна)

Как-то, прогуляв банковский семинар я пошёл смотреть на мёртвых и меньших. Сначала я двинулся в цюрихский зоопарк — он расположен на горе, так, что с него видно другой край озера, а домов не видно.

Долго я глядел на обезьян. Передо мной сидело семейство орангутангов. Папа целовал пальцы маме — на руках и на ногах. Сынку не целовали, и он всё время лез под пальцы и губы. Смотрю я на них, отчего-то вспоминая Шкловского. Глядел на помятого носорога, на чистеньких пингвинов в одном открытом вольере, где из-под металлической дверцы, видны чьи-то ноги (лапы) это не то ноги слона, не то лапы черепахи с галапагосских островов. Черепах много, много кенгуру. В этом зоопарке была одна действительно хорошая задумка — у клеток в террариуме есть стульчики — если скорпион залез погреться под камушек, то можно посидеть, подождать, пока он выползет.

А потом я отправился на кладбище, что было буквально через забор от пингвинов и слонов.

Хотел я посмотреть на могилу Джойса, да забыл спросить, как её найти. И оттого вспомнил старую историю. Одна советская девушка, комсомолка и отличница, решила посетить могилу Бертольда Брехта в Берлине.

Нормальное желание, я бы сказал. Но в середине своего пути девушка сообразила, что не знает, где она находится, и вот выбрала в трамвае одного пузатого бюргера посолиднее, подсела и завела разговор.

Но только она успела сказать:

— Ich schuldng, bitte… — как поняла, что забыло нужное слово. Собственно, она забыла ключевое слово «fridhof». И как все мы, начала объяснять отсутствующее слово через его определение. В итоге она, чётко выговаривая фразы и глядя бюргеру в глаза, произнесла:

— Ich suche aine platz, wo gesterben schlafen… (немец позеленел). Она продолжила:

— Маine Mutter, die Ihren… (немец задрожал мелкой дрожью и стал рваться к выходу) Und Bertold Brecht…

— Oh! Na ya! — бюргер просиял, нездоровая зелень отлила у него со щёк и он назвал правильный трамвая, на который надо пересесть, название остановки и, — о Боже! — двухзначный номер кладбищенского участка.

Но, говоря в сторону, большая часть москвичей средних лет сумеют объяснить, где в их городе похоронен Высотский, я полагаю.

Так или иначе я повиновался интуиции и ничего не спрашивал. Я ориентировался на то, что Джойс умер в январе 1941, и это должен был быть не самый свежий участок. Впрочем, оказалось, что довольно много людей литературного вида шло с цветами в нужном направлении. Действительно, тут же обнаружился сидящий тонконогий человек в очёчках. Всё в этом бронзовом человечке было неумеренно: палочка — неумеренно суковатая, книжка в руке, правая нога неумеренно высоко закинута на левую.

Однако толпа народу проходила мимо и шла дальше.

Оказалось, что дальше под простым деревянным крестом Элиас Канетти. Из двух нобелевских лауреатов на десять метров кладбищенской грядки граждане выбирали младшего.

Лежат монетки — толстый фунт стерлингов, 100 эре, франки и сантимы, дайм, пара пятицентовых американских «никелей», марки и португальская мелочь, сто лир и корейский металл неизвестной ценности. Честно положил солидный русский полтинник, то есть пятьдесят рублей — вот уж кого-чего, а русских денег тут не было.

Я проснулся утром, и, ощущая терпкий запах чужих волос, понял, что что-то случилось. Какая-то сонная мысль, как сигаретный дым струилась вокруг моей головы. И тут я вспомнил, что меня поразило. В тот день утром я забыл имя и отчество Пушкина.

Это было, видимо, знамение.

Надо было уезжать из Цюриха на север, покидая красные корпуса Rote Fabrik и холмы и горы, другие города этой земли и этот город, где по ночам звенят своими мачтами маленькие яхты, качаясь на волне Цюрихского озера. Звон этот тих и странен, будто звон длинных серёг, струящихся от ушей к ключицам. Звон печален, звон этот — как унылое коровье стадо на склоне. Я ехал мимо призывных пунктов, армейских плакатов, какой-то укрытой военной техники. Может, потому что у нас страна больше, кажется, что техника спрятана, что она находится в отведённых для неё местах. Тут же, в малом пространстве, она то выпирает из-за сарая, то высовывает хобот из-за дома. В отличие от моей страны всё это стреляло редко.

Извините, если кого обидел.

26 сентября 2005

История про Измаил (я всё о Шишкине)

Измаил брали многажды. История битв у стен этой крепости писана кровью. Первый раз, в 1770 его со своим корпусом брал Репнин. В декабре 1790 его брал Суворов. В третий раз Измаил был взят русскими войсками в сентябре 1809 года. В четвёртый раз его штурмовали в 1877. Наконец, его заняла Советская Армия в 1944.

Роман Михаила Шишкина к этим боевым действиям отношения, казалось бы, не имеет. Там есть и балаганный аттракцион с мышами, что бегут по груде сыра наверх, будто штурмуют Измаильскую крепость. Но "Взятие Измаила" — роман о России вообще, включающий в себя сотни историй с бесконечным движением вокруг стен одной и той же крепости.

Роман писался долго — тот самый случай, когда можно сказать «много лет». От первого варианта, что я читал давным-давно, остался, кажется, только возглас «Ликуйте, афиняне!», что роняет время от времени присяжный поверенный, пробегающий по его страницам.

И прислоняется один из героев ухом к двери: «Кто там?».

А из — за двери: «Кто в кожаном пальто! Не знаешь, что ли, что задрожали стерегущие дом, и согнулись мужи силы, и перестали молоть мелющие, потому что их немного осталось, и помрачились смотрящие в окно, и замолкли дщери пения, и зацвел миндаль, и отяжелел кузнечик, и рассыпался каперс. Отворяй! Вот тебе перо, пиши свои показания, все без утайки, про себя и про всех. Нам все важно. А главное, детали, подробности. Здесь такое дело, что важна каждая мелочь. Каждое брошенное на ветер слово. Для нас все, абсолютно все имеет значение. Короче, от того, что ты напишешь, все и будет зависеть».

И человек говорит: «А про это писать?».

А ему: «Писать». «И про родственников писать?» — «А ты как думал?» — «Так они умерли». А в ответ: «Вот чудак попался! Умерший — ни Богу свечка, ни черту кочерга. Дым есть житие сие, пар, персть и пепел. Следствию нужны материалы, понимаешь? От твоих показаний будет зависеть их участь. Вспомни, как ты стоял у забрызганного дождем окна, и церковь Рождества Богородицы в Путинках и угол Пушки оказались перевернутыми в капле, а там еще елозил по стеклу мотылек, и ты сдавил его пальцами, и прыснуло молочко».

Человек возмущается, как солдат после успешного боя. Измаил взят, жизнь прожита, а к нему пришёл особист, позабывший, что победителей не судят. И, ужаснувшись, человек вскрикивает:

— Господи, да какое это имеет значение?

— Тебе не понять. Не задумывайся, просто пиши, что много лет назад ты проснулся и вдруг увидел, что ее рыжие волосы за ночь, во сне, еще больше порыжели. А еще до этого ты зацепил обгрызенным ногтем её чулок, и побежала дорожка. А еще до этого она подержалась в пруду за столб купальни, помахала рукой и поплыла к другому берегу. А потом вышла полуодетая из кустов — мокрые волосы, юбка набок, не застегнутая сзади кофточка — и позвала: «Где ты? Помоги!». А еще до этого вы опаздывали в Харькове на поезд, и каштаньи лопасти просвечивались на солнце. А еще до этого она, лежа, читала и закинула за голову руку, чтобы поправить подушку, книжка на ее груди то поднималась, то опускалась от дыхания, а ты лежал рядом и смотрел в ее глаза, как хрусталики бегают по строчкам, спотыкаются, замирают, скачут дальше вприпрыжку. А еще до этого ее собака линяла, и все в квартире было в клоках собачьей шерсти, и в ванной ты скатывал эту шерсть, приставшую к брюкам, мокрыми руками к коленкам.

— А писать про то снежное поле, по которому собачьи тропки и лыжня, кирпичная от заката? Это было в окне вагона. Мы ездили с ней на студенческие февральские каникулы в Ленинград. Ледяной ветер — невозможно было перейти по мосту Неву. Вечером ходили в театр, и там все чихали и кашляли, и в зале, и на сцене. А в каком — то, не помню, парке сумасшедшие играли на морозе в большие, санаторные шахматы — передвигали фигуры ногами в валенках, кто-то сел на взятую ладью, как на табуретку. В Исаакиевском она сказала про маятник Фуко: «Все это чушь! Земля держится на слонах, китах и черепахе». Потом мы зашли погреться в какой — то магазин, оказалось, писчебумажный. Она взяла резинку и, как в школе, вдруг больно провела мне по волосам.

— Вот — вот, все ты понял, а прикидывался! И еще не забудь про легкое звяканье спиц в тишине, иголки, заколотые в занавесках, зализанную наискосок мельхиоровую чайную ложку, китайку, которую нужно брать прямо за хвостик. Помнишь, когда провожали твоего старшего брата в армию, мама обняла Сашу и все никак не отпускала, а потом на ее щеке отпечаталась пуговица? И как на эскалаторе сквозняк надул мамину юбку парашютом — она мяла юбку рукой, сумочкой, но купол только пружинил. И как потом, когда все случилось с Сашей, она капала, забыв снять с пальца наперсток, на кусок сахара валерьянку. И про отца, как ты догонял его в Ильинском лесу на велосипеде, а мошка тебе ударила с лета не в бровь, а в глаз. И как отец перед смертью упал с кровати и закричал: Зина, включи свет, я ничего не вижу! А Зинаида Васильевна ему: Павлик, да что ты, солнце же! И про Олежку. Помнишь, ты стриг ногти, а сын брал с постеленной на стол газеты обрезки и приставлял их к своим пальчикам? А на даче вы смотрели из открытого окна на веранде, как ливень сек кирпичи, которыми выложена дорожка, и расчесывал, как пальцами, траву на пробор, и у Олежки был приклеен «нос» — из стручка клена. И еще ты с ним в другой, жаркий день, помнишь, валялся на траве, под кустами, в углу участка, у щелястого забора — вы прятались от Светы — и березовый лист, повиснув на паутинке, дрыгал ножкой. Света звала вас, а вы лежали, притаившись, и смотрели, как по веткам смородины проворно сновали муравьи, будто матросы по мачтам, а по заросшему мхом кирпичу ползла улитка, тычась в мир своими икринками. В листе настурции сверкала капля. Олежка осторожно сорвал его, поднес к губам, и капля скатилась в рот, а потом он понюхал лист, сухой и пахучий, сунул тебе под нос, вскочил и заорал: «Мама, мама, мы здесь!». А еще помнишь, вы всегда вместе ходили на колонку за водой — ты несешь большие ведра, а он свои, маленькие — с большими листами лопуха сверху, чтобы не расплескать.

И говорит человек: «Помню. Как же не помнить, куда же все это может пропасть? А еще перегорела лампочка, и Олежка тряс ее над ухом — ему нравилось слушать, как звенит спиралька. И что, про ту спиральку тоже писать?

И судьба ли, люди ли соглашаются: «Разумеется. Может, это и есть самое важное».

Опомнившись, человек спрашивает: «А потом, что будет потом? Меня оправдают?». Но ему говорят:

— Нет. Ни тебя, ни ту, с рыжей косой, ни твоего отца — моряка, ни твою маму-училку, ни твоего сына с пахучим затылком, никого. Да чего спрашивать, будто сам не знаешь. И приговор будет на всех один. Смерти ведь — и дурак знает — нет, но есть разложение тканей.

И кричит человек:

— Что же тогда делать?

А ему объясняют:

— Экий бестолковый попался! Да вот же тебе, говорю, перо! Пиши: так, мол, и так. Пиши так. В судьбе участвуют: ржавчина от скрепки, велосипед, беглый солдат, створоженные облака и шапка — ушанка с чужой вспотевшей головы.

Извините, если кого обидел.

27 сентября 2005

История про шишкинский Измаил

…Мне легко радоваться такому способу изложения, потому что в моём собственном романе к герою приходил убитый друг и тоже бормотал, нашёптывал: «Пиши, про всё пиши, потому что любая деталь важна, потому что, несмотря, на тонны бумаги, что лежат попорчены чернилами, да не прочитаны, кроме тебя — некому».

Реляции важнее самих боевых действий. Победителей — судят, и неважно, что написала императрица на личном деле Суворова.

«Взятие Измаила» — есть опись России, где придуманные документы мешаются с подлинными, судьбы героев наслаиваются друг на друга, сами герои суетятся и сталкиваются, подлинная биография автора наезжает на вымышленную. Где девятнадцатый век мешается с двадцатым.

Суть романа — в многоголосии, сказал бы «в полифонии», если бы не было занято это слово. Миша чрезвычайно хороший стилист, потому что каждый отрывок его текста — не обрывок, а голос, голос со своей громкостью, тембром, интонациями.

Один из сотни персонажей, человек с нерусской фамилией Мотте изучает каких-то самоедов. Будто прошлый век на дворе. Самоеды не просвещены, жизнь скучна как цвет брёвен. Он покидает её, едет на поезде и въезжает в век двадцатый, потому что его бьют какие-то люди в камуфляже, бросают в кутузку. Поезда уже не ходят. «Одни говорили, что где — то под Томском авария, другие шептали, что это бастующие шахтеры перекрыли движение, третьи вздыхали, что немцы разбомбили пути, четвертые уверяли, что какой — то батька Михась грабит эшелоны».

Человек с нерусской фамилией Мотте выходит на площадь перед вокзалом, спрашивает:

— Как пройти к Нилу?

Ему отвечают, не удивляясь, машут рукой куда — то в сторону трамвайных путей. Он идёт по трамвайным путям, а в рельсах бегут ручейки. «С деревьев капало в лужи. В мокром асфальте плыли вверх ногами дома и заборы, валетом отразился безногий. Выглянуло солнце, от машин, с крыш и капотов, валил пар. Потом рельсы, вспыхнув, свернули, и он пошел мимо строительного котлована, наполовину затопленного. В воде, желтой от глины, плавали доски и арбузные корки. Оттуда уже открылся Нил.

Мимо проплыл в папирусной барке Ра, Мотте приветливо помахал ему рукой. Ра кивнул в ответ.

И тогда сказал Господь Мотте:

— Пойди к царю египетскому и предупреди, если не отпустит добром, то воскишит река жабами, и они выйдут, и войдут в дом его, и в спальню его, и в печь его, и в квашню его.

Так Мотте и сделал, но царь египетский даже слушать его не стал, мол, какие еще жабы.

И тогда вышли жабы и покрыли землю египетскую до самого Чемульпо…

И ожесточил царь египетский сердце свое пуще прежнего и стал мучить народ дальше без конца.

И тогда возроптал Мотте на Господа:

— Но как же так?

«И Господь, — допечатывала второпях ремингтонистка, — развёл руками».

Эту историю автор умещает на нескольких страницах — страница из русской классики, кусок гражданской войны, не поймёшь, прошлый или нынешней, и притчу абсурда.

Это опись русской культуры, подчинённая оптике зарубежной подзорной трубы, свёрнутой из швейцарского вида на жительство. Вместо линз в этой трубе капнуты слёзы — с одной стороны от радости, с другой — от горя.

Мы идём в молчании. Будто штурмуем чужую турецкую крепость по пятому или шестому разу.

Кричим внутри. Будто солдаты невидимой войны.

За людей бормочут рукописи.

В конце романа хоронят отца героя. Люди застревают в лифте по пути на поминки, пьют потом водку — весело и страшно. Я знаю об этой истории больше подробностей, чем написано в романе — и не ужасаюсь. Мы тут живём, привыкли. Человек умер. А потом рождается у него, у мёртвого внук — в стерильной заграничной клинике. Где вежливо и чудесно. Здесь — смерть, там жизнь — но одно не отменяет другого.

В каком порядке эти слова не напиши.

Извините, если кого обидел.

27 сентября 2005

История про швейцарский протокол

Самая странная литературная премия страны — «Национальный бестселлер». Странная она потому, что непонятно её название: книги, которые разлетаются как пирожки, обычно никакой премии не заслуживают. А те, что дышат, по выражению Мандельштама, ворованным воздухом литературы, бестселлерами становятся редко.

Между тем «Венерин волос» — совсем не филологический роман для узкого круга, не унылое чтение «высокой литературы», похожей на свернувшееся молоко. Оно могло бы — при всей их несхожести — стать не менее известным, чем книги Павича. Этот текст с большим внутренним напряжением и перепадом темпов начинается с протокола. Допрашивают людей, которые решили остаться в Швейцарии: вопрос-ответ. Зачем приехали? За хлебом. Умереть спокойно. Преследовался властями, КГБ установило слежку. От царя-Ирода бежим. Но вот голос, будто свыше, снова требует: опишите кратко причины, по которым Вы просите о предоставлении убежища. И некто, вместо жалоб и стенаний, бесстрастно отвечает: «Был в Мунтянской православной земле воевода по имени Дракула. Однажды турецкий паша…».

В романе Шишкина рассказаны сотни историй — он похож на нестройное бормотание хора, который вместо единой песни начинает на разные голоса рассказывать о своей жизни. Солист жалуется на родителей, третий в пятом ряду читает стихи.

Все эти истории потом смыкаются и сочетаются, будто дирижер зорко следит за каждым хористом. Монологи русского переводчика, работающего в швейцарской иммиграционной службе, перемежаются вымышленными дневниками реально жившей — и прожившей в буквальном смысле целый век — певицы Изабеллы Юрьевой. Героиня пишет изо дня в день — вот четырнадцатый год, сентябрь, понедельник: «Сегодня мне приснился кошмарный сон! Стыдно писать. Я летала по коридору нашей гимназии — почему-то голая». И сюда же вплетается история про великого персидского царя Кира, рассказанная Ксенофонтом в его "Анабасисе".

А вот русский толмач на чужой земле, женщина-чужестранка, родные и родственники, друзья, сын — все стоят, взявшись за руки, и проговаривают свою жизнь. Толмач бежит по миру, стелется за ним шлейф языков, а встанет он посреди чужого города и видит знакомую травку между камней — папоротник именем "Венерин волос" или адиантум. И снова у него в голове русский строй мысли, которая если только и записывается, то кириллицей. Недаром герой одержим поисками могилы одного из создателей азбуки, именно эта идея и руководит его странствиями.

Говорят, что роман Шишкина — сложное чтение. Дело в другом — это чтение плотное, как городская застройка внутри Садового кольца, плотное, как тропический лес, плотное, как река времени. Роман оброс игрой слов, воспоминаниями, знаками, что понятны одному поколению и недоступны другим, сюжетами мировой литературы, что известны каждому. Он похож на участок джунглей, где проросло всё, что можно — трава забвения, мох воспоминаний и огромные стволы воспоминаний о мировых катаклизмах. Плотность этого леса чрезвычайно высока, в нём одно цепляется за другое, соединяется в единый организм.

Иногда он сбивается на стихотворение в прозе, которое бормочет будто бы одержимый: «Человек есть хамелеон: живущий с мусульманами — мусульманин, с волками — волк. Русские не едят голубей, потому что Дух Святой являлся в виде голубя. Жалоба из Коринфа: взяли на корабль пассажира, а тот оказался пророком, оживил селёдку, ускакавшую по скользкой палубе за борт, и ладно бы одну рыбёшку, а то целую бочку, вследствие чего команда осталась без провианта. Ешьте, не голодайте, живите, не умирайте. Души, учит Гераклит, происходят из влаги, но при этом склонны высыхать. Злым, чужим приходится говорить — да, своим, близким, любимым — нет. И как можно быть в чём-то уверенным, если завтра громовержец встанет не с той ноги и придётся жертвовать отчий дом на трирему, или отправишься в Сиракузы к тётке на блины, а попадёшь к морским разбойникам, или спящего прирежет тебя беглый раб. Путник, куда ты идёшь? Думаешь, в Спарту?»

Извините, если кого обидел.

27 сентября 2005

История про венерины волосы

Шишкин сделал свой роман очень интересно — текст состоит из протоколов, писем, дневников. Одно перетекает в другое, герои передают друг другу эстафетную палочку повествования, потом вдруг швыряют её под ноги, уходят за кулисы, плача… Они кажутся движущимися хаотично, но неумолимо встречаются — как Смерть с недотёпой-слугой на базаре. Тот выпросил у хозяина коня, чтобы гнать в родную Самарру, а Смерть удивилась, отчего он здесь, а не в той самой Самарре. Так и герои — сопротивляются, но едино — плавятся в одном котле.

Есть ещё одно обстоятельство — способ чтения этого текста.

Шишкина хорошо читать не отрываясь, будто погружаясь в плотную и вязкую реку — сначала ты с трудом разгребаешь руками, но вот уже тебя подхватило течение, дно ушло в никуда, и ты плывёшь в неизвестность.

И снова — всё начинается со стандартных протоколов, с бюрократического пинг-понга в вопросы-ответы: зачем приехали к нам? Чего надо? Что дома не сидится? И беженцы-просители, будто у врат рая униженно бормочут иммиграционному чиновнику, будто Святому Петру:

— Мы хорошие, мы достойные, дайте помереть у вас. Дожить, додышать. Дайте отъесться, подкормиться, забыть про уродов-начальников, взяточников и ксенофобов. Дайте, уроды, что вам, жалко?

И снова плывёшь через разговоры через переводчика с бесстрастным привратником. Только вдруг механические вопросы вдруг превращаются в странные. Начнёт человек о несчастьях и горе своём, а ему голос и говорит: при том, при том. Всё надо, надо про всякую тварь рассказать, про всякое душевное движение.

— Важно, — говорит голос, — каждое слово. Любое, вот история про верблюда тоже важна. И голос вкрадчиво так говорит, помните, дескать, когда в детстве вас везли на поезде, тогда, когда воинский эшелон шёл по жаре, и когда вы увидели первого верблюда, вдруг вспомнили отца. Он у вас был машинистом и рассказывал, как вёл состав через пустыню и увидел на путях верблюдов, они слизывали росу с рельсов. Ваш отец гудит, они врассыпную, а один побежал не в сторону, а по путям, прочь от поезда. Состав уже не мог остановиться, и ваш отец его сбил. Помните?

Тут человек, вызванный на допрос чужестранным механическим голосом, ужасно пугается, кричит — откуда, дескать, это известно?

— Откуда, — отвечают ему, — откуда-откуда — от верблюда. Того самого. Не смог ваш верблюд пролезть в игольное ушко и вот бежал от вашего отца по рельсам.

Ты выслушиваешь историю про верблюда, но автор снова окунает тебя в обочинный сюжет, где по комнате всюду следы: недоеденные блинчики с творогом, которые попробовали убийцы, а значит, оставили слюну, окурки с губной помадой, «в пепельнице сгоревшая спичка с обугленным хвостиком, стаканы с отпечатками пальцев, следы правого ботинка сорок пятого размера, что заставляло думать об одноногости злодеев, но следственная группа не нашла никаких улик и зацепок, и в пресс-бюллетене, зачитанном на брифинге, утверждалось, что убийца — гигантский свирепый орангутанг, который вылез в окно, захлопнувшееся само собой, когда зверь убегал. Опускаю в целях краткости, ведь скоро обед, в животе уже урчит, а мы ещё только в самом начале, потому и описания убийств людей, о которых мы ничего толком не знаем, не вызывает ни особого горя, ни гнева, ни жгучего протеста, все мы, выпучив глазки, ляжем на салазки, опускаю, повторяю, остальные злоключения чемоданчика, зашифрованное письмо, близнецов, похожих, как две капли воды, потайные ходы, разбитое снаружи окно — если осколки внутри, и разбитое изнутри, если осколки снаружи, и, хотя вовремя не залаявший пёс наталкивает на мысль, что убийца ему знаком, перехожу к вашим заключительным показаниям, к финальной погоне, в которой слабовато закрученный сюжет достигает апогея».

Эту историю можно переместить из «Венериного волоса» обратно — во «Взятие Измаила», что говорит о том, что Шишкин на самом деле пишет одну книгу, только печатает из неё куски поочерёдно. Это мне очень нравится, потому что одна красивая девушка-критик писала про меня тоже самое.

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2005

История про волос, он же папортник

Так и что? Всё опрокидывает нас обратно, к тому типу письма, что напоминает ночной разговор, когда над городом набухает летний дождь, когда жизнь ещё не совершена и всё пронзительно — мы не придумываем сюжеты ночных разговоров. В них нет мхатовской сверхзадачи, они сами по себе.

И их накал не измеришь никаким градусником, в какой коллекции он не содержался бы.

Нет, конечно, с Павичем я сравнил Шишкина сгоряча — только из-за плотности ассоциаций на сантиметр строки, ну, и потому, что — вложись рекламист в этот роман, станет он популярнее Павича. Да хоть с Прустом его сравнивай — всё криво. Шишкин — свой, свойский, несмотря на расстояние между Москвой и Цюрихом. Он тот тип писателя, который похож на несчастную работницу Тульского самоварного завода, что выносила со службы детали, а дома вместо самовара выходил то автомат, то пулемёт. Так и у Шишкина — начнёт он пересказывать литературные сюжеты, кидаться античными именами и прозвищами — так все о России да о любви получается, как пустит героя по вечному городу Риму, так всё лезет у него, будто трава через мостовую — любовь к отеческим гробам, да Рим за номером третьим. Ты маленький, а жизнь большая, любви не хватает и время вязкой волной смывает тебя.

И вот ты пловцом-песчинкой плывёшь в этом водовороте судеб, движение нескончаемо, слова плотны.

Нет, чтение не сколько сложное, сколько завораживающее.

Газетная страница разевала рот, надо мне было от Шишкина комментарий, и он написал что-то, чтобы заткнуть бумажную пасть: «Роман о самых простых вещах. Без которых жизнь невозможна. Венерин волос — это травка-муравка, папоротник, который в Риме, мимолетном городе, сорняк, а в России — комнатное растение, которое без человеческого тепла не выживет. … Роман — о преодолении смерти, о воскрешении словом и любовью. Я писал его в Швейцарии, во Франции, в Риме. Он очень русский, но одновременно выходит за границы русского мира, не помещается в них. Россия — только малый кусочек большого Божьего мира. Роман о бегстве в Египет. Царь Ирод — это не география, а время».

А еще — это роман о том, что русскому за границей счастливо редко и хреново часто, а как приблизишься к редьке и хрену — станет не сладко, а голодно. Да и не в голоде дело, а в том, что есть люди, у которых сердце разорвётся от приближения к Родине — точь-в-точь, как в той фразе о двух любовниках, что так любили, что не могли жить вместе.

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2005

История про Платонова

Надо сказать, что в литературе есть система мест, будто в безумном пятичасовом чаепитии — вот автор детективов, вот исторический романист, вот женская проза, вот поэт, а вот поэтесса.

Есть за этим столом стул для романиста-духовика. Он должен дудеть на своей трубе, а читать его не обязательно.

Некоторая трагедия Шишкина в том, что о нём обязаны писать. Ведь жизнь рецензента печальна и уныла, книг много, всех не переброешь, денег немного, а написать надо занимательно — вот в Шишкина и вчитывают что-то, какие-то унылые собственные мысли. Делают из него тенденцию. Романист-Высокая-Духовность?.. Шишкин! Фрукт — яблоко, птица — курица.

Рецензии — что тосты, встаёшь с рюмкой в руке, отчаянно ненавидя юбиляра, не зная, что сказать, лишь слово «тенденция» маслиной катается во рту… Тьфу, пропасть!

Не надо забывать, что это ночной разговор двух коллекционеров градусников. Вот один, худой, говорит:

— Знаешь, я написал такое эссе «О немцах в русской литературе», то есть не «пришлось», — и я был счастлив совершенно, когда я пару месяцев читал всё, что было у меня на полках, у друзей в домах. Обычно ведь читаешь первый ряд, а тут я прочитал и первый, и второй ряд. Конечно, до третьего дело у меня не дошло, но кое-что, может быть, я прочитал и из третьего ряда. И я понял, что Чернышевского я люблю точно так же, как и Толстого, я их не разделяю. Помню, как в школе я ненавидел все это, а теперь прочитал от начала до конца со слезами умиления. То есть, русскую литературу можно сравнивать с любимой женщиной, в которой «любишь все части тела».

А второй, толстый, ему отвечает:

— Интересно, что никто из нас не упомянул Платонова.

Ему говорят, и нет в этом последней истины, решённой до конца:

— У него нереальный мир, мир, где все герои — поручики Киже. Не один, а все, и к тому же он очень страшный писатель не теми даже, в общем понимании страшными вещами, такими как «Котлован», а простым описанием механических людей, завораживающей красотой их жизни.

Меня он совершено потряс, когда я ещё в школе прочитал «Чевенгур». Он, конечно, абсолютный гений, которые в литературе являются тупиками. Они в своём пути дошли до конца. И нужно только в конце этого пути поставить памятник, а литература должна просто обогнуть это место и двигаться дальше совершенно в другом направлении. Это такие писатели как Платонов, Борхес, ещё кто-нибудь… Эти люди создали свой язык, и никакого диалекта здесь не получится.

— А не слишком ли много тупиков? Можно ли тогда вообще куда-нибудь двигаться? Всё-таки есть движение. Тут ведь, как с крысоловом — если мы скажем крестьянской общине, что истребили всех крыс (пускай не мы), то нас погонят прочь…

— Ну, погонят. Будем с градусниками в мешках странствовать.

— Хорошо, если в мешках, а то лежать с градусником подмышкой…

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2005

История про справедливость

В этот момент что-то грохнуло на улице — то ли (редчайший случай) уронили цюрихский мусорный контейнер чёрные, как крепкий чай, цейлонские рабочие, то ли столкнулись два Мерседеса у театра «Ленком», толи взорвался у меня под окнами авторитетный человек Сильвестр. Оба полезли на подоконник смотреть, и нескоро продолжили.

— …А это — как выйдет. Набоков, например, стоит не в конце, а прямо на дороге. У Набокова ещё можно что-то взять, а у Платонова нельзя взять ничего. У Набокова можно взять то, что ты называешь любовью к детали, спокойно этим пользоваться, чтобы это стало частью тебя.

— Я бы взял у Платонова — странное отношение к комфорту, или, скорее, к дискомфорту. То, про что мы говорили с самого начала — то, когда, страна, окружение, с самого начала бесчеловечны, а люди живут в этих обстоятельствах, не страдая. Вот, например, фраза «и он искоренил потребность жизни в своём теле» — между тем есть песня Галича, где герой болеет чем-то давно искорененным в советской стране. Партия ему говорит: «Вставай, не порти нам статистику!» — и перестает течь жизнь из пальцев, перестает из желез. Метафора продолжается. Знаешь, что ещё? У Платонова есть особое отношение к справедливости. Все события у него несправедливы.

— У Платонова весь стиль выражает радостное ощущение счастья, с которым человек может жить в аду. Ему удалось так составить слова, что из каждой запятой это прёт, и в этом смысле его способ писать — тупик.

Шишкина бессмысленно было сажать перед залом, требовать нравственных максим — дело это дурное. Писатель может перед публикой разве рассказать историю, развеселить кого-то или сказать тост. Сколько я не слушал публичные речи исчезающего племени писателей, всё это было как-то уныло и печально — как вдова на похоронах.

Впрочем, тостов я не любил никогда, и почитал только их почти уваровскую триаду — с Богом! за родителей, и за тех, кого с нами нет. Нет, пусть писатель расскажет анекдот, и бредёт домой к столу. Или лить вино в душной московской ночи, посреди бандитской войны, народного угрюмства и надежды детей, на то, что они вырастут.

Или же рассматривать свою коллекцию градусников — если он одинок.

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2005

История про ночные разговоры

Ночь кончалась, как кусок колбасы, и мы доедали обрезки.

Мне надо было встать и тащится во всю длину улицы Чехова или ехать на поезде в иностранный город К. Поглядев на градусник за окном (ночь всегда холодна перед рассветом), я спросил:

— А у тебя не было желания дальше писать прозу на немецком языке? Пусть не роман, а, может быть, рассказ, повесть. Не просто экспериментальный текст, не культурологическое эссе или упражнение — хотя упражнения иногда бывают самоценными — но, вообще обойдясь без переводчиков, писать художественную прозу.

— Я всегда завидовал музыкантам. У них есть язык всеобщего понимания. На Страшном суде никто не будет кричать по-русски, как нас будили в военных лагерях: «Ебаный в рот, подъем!» Или что-то такое по-арабски или по-чеченски. Там всех разбудят трубы. Звуки. И рассказывать о себе придется мыча или насвистывая. Бог ведь не обязан знать швейцарские диалекты или новорусскую феню. Писатель, даже еще ничего не написав, уже, как Лаокоон, скручен змеем языка. А так хочется освободиться!..

— Мы проездились по миру, нарушив завет Гоголя — проездится по России. Ты перестал удивляться? Я вот перестал, кажется, удивляться. Да и ездить стал мало.

— О, а я совершил, наконец, паломничество на Святую землю. Знаешь, что меня поразило? У тебя отнимают что-то очень важное, с чем ты прожил всю жизнь. Вот, например, представляешь себе реку Иордан. И что там когда-то свершилось. И как это изменило мир. История человечества пошла совсем другим путем. И жизнь каждого, и моя жизнь. А тут стоишь на берегу, а это — что-то вроде Клязьмы. И кто-то сидит с удочкой. И стрекозы. А с другой стороны, все это тебе дает еще больше, чем отбирает. Вдруг понимаешь: та, моя, Клязьма — и есть Иордан. Святая земля может оказаться в любом месте. Я когда-то именно там в первый раз почувствовал, что Бог — есть. В такие моменты и оказываешься на Святой земле.

— А ты стал более религиозным? Забегая вперёд, я скажу про себя — со временем я всё больше понимаю разговоры о религии русских писателей, к которым я раньше относился с некоторой долей снисходительности. Вся эта мучительная неуверенность, метания… И тут я понимаю, что всё это для меня тоже свойственно — при всей разнице масштаба Толстого, скажем, и меня, при разнице того жизненного уклада и нынешнего.

— Мы выросли в закупоренном пространстве, и если в такой ситуации и было какое-то преимущество, то вот это: было ясно, что Бог подальше от власти и поближе к церкви. Не было выбора ни власти, ни конфессии. А теперь живу в мире, где все возможные и невозможные религии свободно конкурируют друг с другом, и в конце концов не понимаешь, зачем вообще куда-то идти: в православный или католический храм, в мечеть, в синагогу. Там больше людей, чем Бога. Человек кроит религии под себя, а Богу в них тесно. Есть известный сюжет о том, как царь Давид приказал засыпать пруд, потому что лягушки мешали ему своим кваканьем сочинять псалмы. Но псалмы больше не сочинялись. Тогда он понял, что лягушки делали тоже самое, только по-своему, как могли: пели хвалу Богу за то, что Он создал этот мир. «Так пусть всякая тварь хвалит Создателя, как умеет». Вот я такая Божья тварь, которая не умеет ни петь, ни рисовать, только научили когда-то грамоте, словам. Между мной и Богом нет людей, только слова.

Извините, если кого обидел.

29 сентября 2005

История про премиальный градусник, к облегчению многих — последняя

…И вот утром неизвестного года мы стояли на улице. Лето кончилось, и надо было расставаться.

Поэтому тогда, на промозглой Тверской я вынул из кармана маленький футляр.

Это бы подарок — род литературной премии, превратившейся в масонский знак. Я подарил Шишкину маленький градусник с немецкими надписями на шкале, в чёрном футляре, похожем на скрипичный.

Это был особый градусник, что привезли из Австрии не знающей ещё аншлюса, привезли с горного курорта неподалёку от швейцарской границы. Там в 1936 году умирал один мой родственник, и вот родственника привезли, уже упакованного в погребальный фаянс. Кроме урны, альпийская добыча составляла пару чемоданов и пучок медицинских безделиц — включая этот градусник..

Тайная масонская ртуть литературы жила в нём, и футляр был вроде футляра с мастерком, приготовленным для тайного обряда.

Шишкин попрощался и пошёл, унося подаренный градусник, отдаляясь от меня по улице в западном направлении, а значит — ближе к своему Цюриху. Мы все были немножко герои Достоевского, и не добиваясь гражданства, чувствовали в паспортах незримую печать кантона Ури.

Извините, если кого обидел.

29 сентября 2005

История про Быстернака (I)

Принялся читать книгу Быкова про Пастернака из серии "Жизнь замечательных людей".

Извините, если кого обидел.

01 октября 2005

История про Быстернака (II)

В общем, всякому понятно, что "Пастернак" — программная книга.

Это способ говорить о поэзии, о времени и о себе.

Пастернак, как и все русские поэты XX века никем, от филолога-исследователя до простого читателя не может восприниматься отдельно от времени. Сталин и Хрущев болтаются на ногах у поэзии, как чугунные шары на ноге у каторжника. То есть, "назначения" и "снятия" поэтов, аресты и тюрьмы — всё это как обязательный корпус сносок в академическом издании.

Вот что пишет Быков:

"Каждый биограф Пастернака задается вопросом: почему его все-таки не репрессировали?

На этот вопрос есть множество рациональных ответов и один иррациональный, но, кажется, единственно верный. Рациональные мы уже разбирали, и все они не универсальны: Сталин губил людей куда более популярных и несравненно более лояльных, чем Пастернак. И более смелых. И никак не менее талантливых. Не говоря уж о том, что евреев, выбравших ассимиляцию, «попутчиков», воевавших с РАППом, и литературных знаменитостей, олицетворявших для заграницы советский либерализм и культурный ренессанс, среди арестованных тоже было довольно.

Заболоцкий был похож на провинциального бухгалтера, Мандельштам суетливостью напоминал еврейского портного. Пастернак был похож на поэта — слишком похож, как и Ахматова; этим, и только этим, можно объяснить их неприкосновенность. Обоих травили, у Ахматовой погубили двух мужей и едва не погубили сына; но взять их не смогли — потому что в крови у всех без исключения людей живет первобытный трепет перед жрецом; а у архаичных натур этот рудимент еще сильнее. Через это переступить не мог никто — даже Хрущев, которому вообще-то не было свойственно уважение к печатному слову. Травить — да, но уничтожать — нет. Даже Мандельштама Сталин предполагал вначале «изолировать, но сохранить».

Возможно, Пастернака спасло то, что он сознательно культивировал образ поэта, «бога неприкаянного»; возможно, просто не умел иначе себя вести. Как бы то ни было, он уцелел: Сталин как всякий профессиональный властитель отлично понимал пределы своей власти и не посягал на самые древние запреты".[15]

Извините, если кого обидел.

02 октября 2005

История про Быстернака (III)

…Мне не то что не хватало подробностей (Ну вот была знаменитая пьеса Пастернака о войне, написанная в военную пору 0- пьеса мертворожденная, что-то вроде гигантских многомоторных самолётов тридцатых годов, что остались в чертежах. Быков говорит о ней скороговоркой, несётся дальше — между тем из неё можно вытащить практически всё представление Пастернака о войне, и понять его место в стиле того времени. Но я это и так знаю — во-первых, написал про эту пьесу во-вторых, а в третьих — упрёки типа: "а вот в книгу не вошло" бессмысленны. Нет такой книги, в которую всё вошло.

Там есть другие обстоятельства. Вот описывается приезд Пастернака на фронт, Друг Слуцкого павел Горелик подходит к нему, стоящему в окружении поэтов и офицеров, и простит надписать книгу, что он давно таскает в полевой сумке. Дальше быков пишет: " Горелик взял с собой на фронт «Второе рождение» и «Поэмы» — увидеть эти книги в руках боевого офицера было истинным праздником, и Пастернак наверняка гордился, что за автографом подошли к нему, а не к Симонову, скажем. Симонов был известнейшим военным поэтом, духоподъемная роль его военной лирики несомненна. Но ощущением чуда жизни его стихи заразить не могли. Он был слишком «отсюда» — Пастернак же весь «оттуда», как свет из комнаты, в которой зажгли елку. Именно это свидетельство его нездешности заставляло мальчиков и девочек — новое поколение читателей — затверживать его стихи на память, пусть не понимая, о чем идет речь. Он был живым свидетельством несбыточного. Вот почему встреча с ним воспринималась как доброе предзнаменование".

Поэтический образ этого события мне интересен, интересна мне мысль — но отчего же "Симонов был известнейшим военным поэтом, духоподъемная роль его военной лирики несомненна. Но ощущением чуда жизни его стихи заразить не могли". Да эти фигуры имели разный вес в русской литературы. Но " ощущением чуда жизни его стихи заразить не могли" — почему? Как это?

И таких мест я вижу много.

Автор придумал хороший образ — но это не поэтизация реальности, а другая страна и реальность.

То есть, дело происходит как в старом анекдоте, в котором профессор предлагает студенту выбор между двумя простыми вопросами и одним сложным. тот выбирает один сложный.

— Хорошо. Где появился первый человек?

— На Арбате.

— Поч-чему?!..

— А это, профессор, уже второй вопроос.

Впрочем, это пока смутная категория ощущений. Менее всего мне интересно ловить Быкова на описках и ошибках — книга толстая, найдётся много всего. Да и он сам действует в "Русском журнале", сочиняя что-то вроде листка с опечатками, что вкладывали в книгу в добрые старые времена: "Пользуясь случаем: то есть каким, собственно, случаем? Просто у меня нет более оперативной возможности покаяться в нескольких ошибках, нежели тут, в квикле. В только что вышедшем "Пастернаке" (ЖЗЛ) я заметил несколько ошибок, которые поздно вносить в список замеченных опечаток. Их не так много, но они обидны. Всем, кто купил книгу на ярмарке или постфактум, большое авторское спасибо — и вот посильные исправления.

На с. 423 упомянут рассказ Леонида Андреева "Тьма", хотя речь, само собой, идет о "Бездне".

На с. 562 сказано: "16 февраля Пастернаку пришлось выступать опять: " — следует читать "16 марта", поскольку речь идет о его втором (разъясняющем) выступлении на московской дискуссии 1936 года о формализме; речь 16 февраля, на Минском пленуме, описана страницей раньше.

На с. 422 в цитате из "Февраля" Багрицкого вместо "не расстегивая гимнастерки" появилось загадочное "не расстегнув". Откуда взялось — не знаю: в рукописи все было как следует.

Есть пара неточностей в цитатах: на с. 329 — "В детстве ряженых я боялась" (из "Поэмы без героя"), хотя следует читать, конечно, "С детства: " — как оно и процитировано на с. 677. На с. 426 процитировано "Но разве я не мерюсь с пятилеткой", хотя предлог "с" тут не нужен, и в аналогичной цитате на с. 478 все правильно.

На с. 638: "три стихотворения Мандельштама — "Опять войны разноголосица: ", "Как тельце маленькое крылышком: " и "А небо будущим беременно: " — следует читать: "Три стихотворения Мандельштама — "Опять войны разноголосица" и "Давайте слушать грома проповедь", впоследствии объединенные в текст "А небо будущим беременно…", и "Как тельце маленькое крылышком". Вина моя — при сокращении смысл потерялся: вышло, что "А небо будущим беременно" и "Опять войны разноголосица" — разные стихи.

Есть несколько корректорских произволов — тут я должен просто обозначить свое особое мнение: в конструкциях типа "так и не оконченная поэма", "так и не переизданная повесть" — "не" с причастиями у меня везде стоит отдельно, а в книжном издании, к сожалению, слитно. Случаи спорные, вариативные, и тем не менее.

Наверняка там есть и еще что-то — и доброжелательные коллеги обязательно мне укажут на эти ляпы. Почему после всех чисток, правок и перепроверок остались эти — догадываюсь: автор не должен утрачивать смирения и помнить о своем несовершенстве, особенно глядя на девятисотстраничный кирпич".

Этот очень правильный ход, я думаю.

Извините, если кого обидел.

03 октября 2005

История про Быстернака и Басипешкова

Случилось так, что одновременно с Быковской биографией Пастернака вышла книга Басинского о Горьком.

Так вот, сколько про это ни говорили, а всё равно удивляешься тому, как разные люди, что кормятся на покойных писателях, становятся похожи на своих кормильцев. Достоевсковеды — сплошь, правда, западники, но, получив обильные гранты, сразу — шмыг в Баден-Баден. Толстознатцы — народ отчего-то сильно пьющий, оттого я часто видел их босыми в Ясной поляне. И пришвиноведов я тоже хорошо представляю — знал двоих. Они умеренно-православны, с расчёсанными бородками и ценят плетение словес.

Шукшинолюбы всё норовят в нетрезвом виде кому-то по репе заехать.

Цветаеведки — пьющие женщины, закусывают рябиной и склонны к лесбиянству. Набоковеды — мерзавцы и негодяи, собственный снобизм считающие своим главным талантом.

Племя стиховедов, как известно, грамотеет.

Из них ближе всего я знал своего преподавателя и, к тому же, заместителя директора Института мировой литературы Лебедева, царство ему Небесное — он занимался Ломоносовым, Тютчевым и ещё парочкой поэтов разных времён. И ещё много чем.

В результате пил много, внешность его раз от раза менялась радикально, что не мешало ему волочиться за бабами. На похоронах у него рыдало множество красивых баб разного возраста.

Тогда видный критик Басинский горько сказал мне:

— Видишь, Володя, нам такое никогда не светит.

И правда, он был известным специалистом по Горькому, автором множества работ. Довольно давно похудел и отпустил чёрные вислые усы. Он был Горький, если не принимать во внимание его рост.

Какие уж тут бабы на кладбище. Разве только парочка — Девушка и Смерть.

В этом смысле, есть хорошая тема для придирок к Быкову — отчего он, написавши толстую книгу, не стал похож на помесь лошади с арабом? Ну, или просто на араба. Или просто на лошадь.

Почему не вытянулось его лицо, не втянулись щёки?

Ответить ему будет нечего.

Если ко хочет — пользуйтесь (у меня в комментариях уже поругались), а мне рот разевать не стоит — я куда толще Быкова, да.

Надо про Ивана Крылова, нашего упитанного дедушку книгу написать — что я дурью маюсь?

Извините, если кого обидел.

03 октября 2005

История про корнеплоды. Вопрос к биологам

А вот не подскажете, слово "вегетация" синоним "вегетативного размножения". Или вегетация это вообще развитие и размножение?

Или ещё — время от полного раскрытия способностей до увядания уже нельзя назвать частью времени вегетации?

Забегая вперёд — я прочитал энциклопедические статьи, меня интересовало, как осознанные люди (то есть небезумные профессионалы) говорят.

Извините, если кого обидел.

03 октября 2005

История про литературные корнеплоды и извлечение пользы

Нет, самое смешное, что я редко сталкиваюсь с таким причудливым термином, который я обсуждаю со вчерашнего дня. Набежала масса специалистов — но фигли! Конец срока вегетации мы пока не определили. Этот чудесный разговор и объясняет, как из всякой хуйни можно извлечь массу поводов к самообразованию.

Поэтому я расскажу из какого сора всё это растёт. Я прочитал рецензию на биографию Пастернака, написанную Быковым.

Там высокооплачиваемый рецензент упирал на ботанические качества Пастернака, так как всякий нормальный человек знает, что пастернак — корнеплод из семейства сельдерейных. Это все знают, хотя потом нам объяснили с высоких трибун, что однажды корнеплод повёл себя нехорошо, и нагадив там, где ест, перешёл из разряда флоры в фауну. Но не в этом дело.

В конце рецензии говорится: "Сталинская критика часто называла Пастернака «литературным сорняком», и сейчас в этом видится больше правды, чем глупости. Корнеплод, как видите, не сгнил в подполе, а продолжает вегетацию, хотя и паразитическую; любопытная жизнь после смерти, подтверждающая быковскую теорию о Пастернаке как о художнике, до сих пор трассирующем воздушные пути современной литературы".

Умри, Денис, сдохни, сука. Ну, как ясно из разговора с чрезвычайно умными и образованными людьми (с), с вегетацией ещё много неясного (там такие безумства начались, мало не покажется), особенно неясно с вегетацией паразитной. А вот про сталинскую критику я скажу — потому что я тут крайний, а биологам нужно чем-то отплатить — даром что ли, они на меня время тратили?

Так вот — «литературным сорняком» назвали Пастернака так: 25 октября 1958 в "Литературной газете" появилась статья "Провокационная вылазка международной реакции", а в "Правде" другая — "Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка".

То есть, Сталин помер пять лет уж тому, и в общем, это, скорее, была проблема «оттепели». Если бы я был этим рецензентом, то оправдывался так: всякий критик, что писал в 1958, был воспитан ещё при Сталине, и поэтому бла-бла-бла… Отмазка неважная, но другой не придумалось..

А «трассирование воздушных путей литературы» — это просто поэзия, да.

Извините, если кого обидел.

04 октября 2005

История про Быстернака (IV)

Меня тут в комментариях спросили — из-за чего сыр-бор, и что так все про Пастернака вспомнили. Чай не Деникин какой, приехавший домой в цинковой парадке.

Действительно, фрагментарная книга Быкова даёт неполное представление о биографии великого поэта.

Не сказано, например, о донских корнях семьи Пастернаков, о его путешествиях, о Гражданской войне.

Вот через три года будет юбилей того, как Пастернак организовал партизанский отряд под Пермью, и сам пошёл туда беспартийным комиссаром. Как он сам вспоминает о том времени — "лютовал он страшно", и только литература сохранила его как человека.

Пастернак действительно отказался от Нобелевской премии в пользу Михаила Шолохова — но при совершенно других обстоятельствах.

Всё произошло из-за его соавтора, молодого человека трагически изломанной судьбы.

Кончилось соавторство неудачей, печальна судьба шведской премии, но гораздо печальнее судьба молодого казака, что Пастернак выписал из своей станицы, для того, чтобы тот написал стихи для получившего премию романа.

Молодой человек, не привыкший к столичной жизни начал пить, ухлёстывать за девушками и непозволительно близко сошёлся с иностранцами.

В итоге он стал утверждать, что роман сочинён вовсе не Пастернаком, а его ровестником Михиалом Шолоховым, рукопись была похищена, и проч., и проч.

Ну, понятно, что молодого человека сослали обратно — в станицу Норенскую, где он жевал сало по углам, да пил горькую.

Я думаю, что это совершенно справедливо — нечего разевать рот на Нобелевскую премию, тем более — чужую.

Извините, если кого обидел.

04 октября 2005

История про Горькасинского

Книга Басинского называется просто «Горький» Действительно, этот человек имел как бы множество имён, существовавших одновременно друг с другом — Алексей Максимович Пешков, Максим Горький, Алексей Максимович Горький.

Знаменитый своей трагической судьбой самолёт назывался «Максим Горький», а пионеры в тоже время писали в письмах «Дорогой Алексей Максимович…»

А когда 12 декабря 1887 года в казанскую земскую больницу притащили девятнадцатилетнего булочника. То он звался только Пешковым.

У булочника Пешкова была дырка в груди, а под кожей лопатки — пуля.

Ещё у булочника была записка, и вот какая:

«В смерти моей прошу обвинить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце. Прилагаю при сем мой документ, специально для сего случая выправленный. Останки мои прошу взрезать и рассмотреть, какой черт сидел во мне за последнее время. Из приложенного документа видно, что я А. Пешков, а из сей записки, надеюсь, ничего не видно. Нахожусь в здравом уме и полной памяти. А. Пешков. За доставленные хлопоты прошу извинить».

Это очень старая история, и довольно известная. Но время бежит вперёд — читателям газетной нечисти больше интересны постельные подробности, да история с мнимым убийством Горького.

Между тем, история его самоубийства (не самая главная, конечно, в книге) очень важная деталь. Миф о Горьком как раз строился на образе человека из народа, чуть ли не пролетария.

Ницшеанство будущего великого пролетарского писателя куда-то выпало по дороге — хотя им сочатся первые строки Горького. Всё непросто, все в действительности не так, как на самом деле. И самоубийство Горького — повод говорить о его вере, и — возможно — определило его жизнь.

По существовавшим тогда правилам, когда неудавшегося самоубийцу вылечили, то его потащили на церковное разбирательство — фактически судили. Самоубийство было и есть дело дерзкое греховное.

Но булочник Пешков дерзил и ругался, обещал если его не оставят в покое, завершить неудавшееся — повеситься прямо на ограде монастыря. От того его отлучили от Церкви на семь лет. Это не было, впрочем, настоящим уголовным наказанием — нельзя было причащаться и венчаться, это да. Но такое впечатление, что именно это противостояние с Духовной консисторией — момент распутья.

Позже, один из эмигрантских писателей придумывает страшноватый образ: к Горькому приходит чёрт и предлагает поклониться.

И Горький поклонился, за то и было ему всё — и слава, и деньги, и «женская лукавая любовь».

Если куда и помещать этот образ, так в холодный декабрь 1887 года.

Басинский заключает: «В 1888 году «человек» Алексей Пешков сделал свой выбор. В пользу одиночества и трагедии. А Русская православная церковь лишилась необыкновенно талантливого молодого собрата, будущего знаменитого писателя, «властителя дум» и строителя новой культуры. И в этом была ее драма тоже. Драма раскола старой Церкви и новой культуры. Церкви и интеллигенции».

Извините, если кого обидел.

05 октября 2005

История про убийство Есенина и последующие события

Всё-таки, об этом лучше всего сказано в моей любимой книге:

" — Так вот, мы забыли, что живем под постоянным магнитным воздействием, под воздействием тонких энергий, которые раньше называли эфирами. Они же влияют не только на человеческую природу, поведение, психику; но и сам человек, напитываясь тонкими энергиями, перерабатывает их в своём внутреннем магнитном поле и выдает материальный продукт в виде сияния или, простите… дерьма. И этот продукт имеет способность накапливаться, как, например, тяжелые металлы в нашем организме. Вы же, наверное, замечали:

если хороший человек жил в доме — всем другим там будет хорошо, а если чёрный — их ждут несчастья, болезни и смерть. Причем энергия сатаны бывает намного сильнее энергии добра и обладает способностью проникающей радиации.

— А энергия добра не обладает?

— Только на иконах. Знаете, есть намоленные иконы. Светлую энергию при жизни её носителя называют АЗ. Если долго молятся перед иконами, эта энергия проникает в красочный слой, дерево и становится энергией ЯЗ. Это как отражение АЗ. И ещё там, где жили поэты. ЯЗ у поэтов очень мощный, так что проникает глубоко в дерево и камень. Слышали, недавно разрушили питерскую гостиницу "Англетер"?

— Разумеется, известный факт…

— И то, что дом Ипатьева снесли в Свердловске? Где царскую династию убивали?

— Слышал, конечно.

— А зачем? Задумывались?

— Ничто не вечно под луной…

— Ошибаетесь, энергия ЯЗ вечна, если она проникла в материю. А здание гостиницы было крепким, простояло бы еще столько, но, как вы знаете, там жил поэт Сергей Есенин, певец русской души. Там же был убит. Его светлая энергия насытила не только стены, но и весь дом. И чтобы не выпустить её на свободу, гостиницу уничтожили. К власти пришли чёрные силы, да те же самые, что убили Пушкина, Лермонтова, Есенина. Они убивают царей и поэтов, разрушают их АЗ, а потом и ЯЗ, который остается после них на земле, в камне, — стирают память".

Извините, если кого обидел.

06 октября 2005

История про грибы

Моховики, моховики — только моховики спасают меня в этот суровый день.

Моховики, и добрая рюмка водки.

Извините, если кого обидел.

07 октября 2005

История про летние дожди

Отчего-то принялся смотреть фильм "Июльский дождь". Очень странно, надо сказать записывать это одновременно с тем, как ты смотришь фильм.

Я впервые смотрел его с девушкой — у неё теперь уже внуки.

Собственно, в "Июльском дожде" живут герои "Заставы Ильича", только постаревшие на десять лет. И всё это довольно печальная история — потому что это сказка о проёбаном, а не спизженном времени.

Особенно странно смотреть этот фильм теперь, когда он прерывается рекламой и зрителя время от времени возвращают в настоящее — где майонез оливковый, чистота — закон гостеприимства, средство для укладки волос… такое, что и мёртвые "О, да! воскликнули бы — если бы воскресли.

Потом я смотрел этот фильм с другими двумя девушками — дома у одной из них. Одна девушка была нимфа (с), а другая духовно богатая девушка (с).

Я повзрослел — и понимал всю комичность этой ситуации.

Как я теперь понимаю — для меня тут был весь набор исторических и эстетических подмигиваний — Визбор с гитарой, отсылающий к единственному непререкаемому авторитету — ордену БКЗ. Посольские машины, круглые, как батоны автобусы, изразцовые печи в комнатах коммунальных квартир, Москва с невыбитыми домами-зубами, официантки с наколками(с наколками, да), причёски и то, что на вопрос "сколько вы платите за съёмную квартиру" отвечают "мы поливаем цветы" — и никого это не удивляет, как и следующая фраза "Хозяйка уехала в Афганистан" — впрочем, сейчас уже, наверное, тоже не удивило бы… Пафос этого фильма печален, как радиола "Ригонда". Всё это энциклопедия быта, которого нет даже в музеях — и вот на него накатывают частушки стирального пирожка, реклама русской косметики "Чёрный жемчуг" и бодрые трансвеститы. Причём, разглядывая этот минувший быт, я знал, что и сам я — оттуда. Я знаю повадки этих людей — и хоронил из них уже многих. И повадки персонажей я угадывал чрезвычайно хорошо, даже слишком хорошо.

Но что ещё отчаяннее — это невозможность объяснить никому. весь этот быт. Ключ без права передачи- дело в том, что этот фильм как музей быта — люди, видя кофейник, абажур и китайское одеяло "Дружба", и вспоминая себя, начинают думать — каждый о своём.

Дело ещё смерти стиля идеалистов. Эти идеалисты были и тогда малочисленны, но вдруг решили что они победили в жизни. Именно для них прогресс был в дружбе, а не в работе.

И вот идеалисты ещё поют под гитару, вспоминают войну и свой страх конца сороковых годов, и не чувствуют, что их мир уже похож на диплодока с откушенной головой. Мир ещё движется, но идти ему уже недолго.

Причём смерть этого мира неизбежна, и происходит не по политическим, а по естественным законам. Мир этот был не хуже и не лучше всяких других миров, но сейчас ты понимаешь, что вдруг собралась странная фигура калейдоскопа, мигнула в окуляре трубки, а потом разом исчезла.

И её не повторить.

Извините, если кого обидел.

08 октября 2005

История про кино

Эк жизнь людьми крутит — я подумал, как себя сейчас может чувствовать сейчас человек, давший по роже Андрею Тарковскому. Нет, я думаю см его характером многие хотели это сделать. Но вообще-то по крайней мере, один раз это сделала Ольга Гобзева — под камеру. Оказалось, что лет пятнадцать она уже живёт в монастыре.

Потом я принялся думать о скоротечности жизни — в том числе и своей собственной.

Вот сценариста Гребнева, что написал сценарий фильма "Июльский дождь", задавило машиной — знавал я этот поворот в Матвеевском — гиблое место. Просто ловушка для кинематографических старичков: они шасть из дома ветеранов — джип фррр! — старичок шмяк!

Очень неприятный поворот, да.

Извините, если кого обидел.

10 октября 2005

История про флэйм — следующая

Тут вышло так, что я принялся читать Бредемайера. Карстен Бреденмайер — довольно активно продвигаемый на наш рынок консультант-психолог. Специфика его в том, что он учился на теолога, писал как журналист, и в итоге стал ведущим немецкоговорящим коуч-консультантом в этой области» — в области «коммуникативных технологий».

У нас вышли по крайней мере его «Искусство словесной атаки» и «Чёрная риторика».

Вообще говоря, это очень показательные книги, и то, как они работают — довольно долго работая немецким консультантом с копытом я как бы знаю эту ситуацию изнутри.

Дело в том, что консультанты по коммуникации — особый род консультантов, которые могут доказать что угодно. Речь их плавна, слова правильны, и вдруг всё оказывается другим, не тем, о чём ты думал.

Совы — не то, чем они кажутся.

Например, в «Чёрной риторике» Бреденмайера есть четвёртый раздел «Магическая сила правильной постановки вопросов» и раздел пятый «Магическая сила призыва». А в его же второй книге есть раздел второй «Магическая сила призыва — новое измерение». Так вот, фокус в том, что половина одной книги повторяет половину другой вплоть до знака — но не включая знак.

То есть — текст тоже, но слово «вопрос» заменено на слово «призыв». Ну и, разумеется, убран вопросительный знак:

Вот тебе, дорогой консультируемый, один текст: «Отрытые призывы.

Позитивные цели открытых призывов заключаются в том, чтобы позволить собеседнику дать более детальный, подробный и основательный ответ, не ограничиваясь лаконичными «да» или «нет». Одновременно открытые призывы стимулируют мотивацию собеседника, его вовлеченность в разговор.

Человек становится более красноречивым.

Часто при этом употребляются вопросительные слова: кто, почему, что, где, когда, благодаря чему, из-за чего, каким образом, куда.

Примеры позитивных отрытых призывов (тут корректоры пропустили «к» — В.Б)

* «Расскажите нам, пожалуйста, почему в вашей компании вы выбрали именно эту стратегию».

* «Расскажите, что послужило поводом вашей заинтересованности новой для вас областью — менеджментом».

* «Опишите ваше видение проблемы».

А вот тебе, дорогой консультируемый, второй текст: «Открытые вопросы.

Позитивное качество открытых вопросов — то, что собеседнику дается возможность более детально, подробно и основательно на них ответить, не ограничиваясь лаконичными «да» или «нет». Одновременно открытые вопросы стимулируют мотивацию собеседника, его включенность в разговор, делают человека более красноречивым.

Часто употребляются такие вопросительные слова: кто — почему — что — где — когда — благодаря чему — куда.

Пример открытых вопросов, преследующих позитивные цели

• «Расскажите нам, почему вы выбрали именно эту стратегию в вашей компании?»

• «Что послужило причиной и «пусковым механизмом» вашего «прорыва» в сферу менеджмента?»

• «Что представляет собой эта проблема с вашей точки зрения?»

Ну, и тому подобное далее. Сейчас я расскажу, что меня в этом задело.

Извините, если кого обидел.

11 октября 2005

История про консультантов

Дело тут вот в чём — много лет я зарабатывал таким же способом — и утверждаю, что 90 % бизнес-консалтинга, особенно в сфере «личностных коммуникаций» — надувательство.

А тогда, ещё десять лет назад, я ездил в Кострому, где теплилась моя человечья жизнь. Вот снова я хожу по музею, где висит автопортрет Татлина двенадцатого года и Айвазовский, где Никола Можайский делает Рот-фронт деревянной резной рукой, где Маковский-Левитан-Коровин-Кустодиев-Рерих-Васнецов-Нестеров-Бенуа-Богаевский, но интереснее всего честные незнаменитые живописцы позапрошлого века с их губастыми да щекастыми дворянами, чьи мордатые дети тут же на стене. Эти художники навсегда спрятались за псевдонимом н/х. Вот они-то мне и были любы. И, пробираясь по улицам, я их вспомню.

За всё платила компания — во всех смыслах этого слова. А компания наша была похожа на туристическую группу из одного известного рассказа. И я был одним из героев, и искал облако, озеро, башню. Только меня ещё не били.

Это был мир корпоративной культуры, которую только воткнули саженцем — и первым делом перед заседанием в стол втыкали флажки и вешали на форточку вымпел со знаком фирмы. Тогда слово «аналитик» стало заклинанием. Модно было называться аналитиком, как в старину модно было писать на визитных карточках «кандидат наук».

Я учил на этих долгих, как леденец, совещаниях и тренингах язык и налоговое право, всяко разные экономические дисциплины — меня хорошо научили как незаметно заниматься производными в мутном течении экономических лекций. Теперь предметы поменялись местами.

В какой-то момент стройное течение моих мыслей прервалось, потому что в обсуждение разваливающегося завода вступил другой немец: «То, что я скажу, будет выглядеть жестоко». Что ты понимаешь в жестокости, дурачок, что ты понимаешь в банкротстве? Мы все так живём.

Это была чудесная берновская игра в доктора, которая не кончалась, пока были чужие деньги. Если кто не помнит, так у Эрика Берна была знаменитая модель игры доктора и пациента. В которой доктор делает вид, что лечит, а пациент делает вид, что лечится. Доктор получает за каждый визит и совсем не хочет, чтобы этот источник иссяк — оттого он, понимая, что вылечить больного нельзя (тот обречён или, наоборот — болезнь его мнимая), всё-таки продолжает встречи. Да и больной не хочет прекратить лечение — это для него самооправдание «и всё-таки я борюсь», индульгенция от придирок домашних — и проч., и проч.

Прекратить это может только внешняя сила — ну, или то, что больной всё-таки сдохнет. Вот — сюжет коммуникативного консультирования.

Однако, пока я так рассуждал, пришёл ещё один немец — как его звали Херши. Теперь эта химическая вода куда-то подевалась с прилавков, а тогда была в фаворе. Он был похож на упитанного варана. Голова у него поросла серым пухом, а на шее обозначилось нечто похожее на зоб. Глазки его были маленькие, прикрытые складками.

И вновь заговорили о настрое на клиента, о том, что консультант является сервисной службой.

В один из приездов мы пошли после занятий в ресторан «Славянский» — там коротко стриженная, почти лысая певица, громкая музыка и было почти пусто.

Плясали в «Славянском» ресторане одинокие женщины — ножки в сапожках, одна из них наиболее страстная, оттягивает толстый воротник вязаного платья, взмахивает руками, бросает их за голову. Она похожа на сумасшедшую девушку, с которой я спал когда-то. Пляски и взгляды этих женщин похожи на песню, при которой плачут все ресторанные русские бабы — «Танцевать не целовать… Пригласите, пригласите даму танцевать…».

Толстый экономический консультант, блестя очками, медленно качался в танце с библиотекаршей.

Это было жутко давно — о времени можно судить и по тому, что в ресторане украинская женщина-консультант, которой я рассказал историю про сирого пидструковатого ослика Иа-Иа, который стоял сам саменьки, яки палец, в отместку поведала мне о том, что по новой украинской грамматике в язык давно вернулось твёрдое «г», уничтоженное было москалями. Давно уже Украйна живёт с твёрдым «г».

Извините, если кого обидел.

11 октября 2005

История про Нобелевскую премию

Много лет назад, когда вода была мокрее, сахар — слаще, а деревья большими, я ухаживал за одной девушкой. Девушка училась в педагогическом институте. Эта девушка посулила мне любовь, а увидев недоверие в моих глазах, пообещала купить мне торт "Прага" за 3 рубля 08 копеек, и сказала:

— Знаешь, нам для экзамена по англо-американской литературе нужно прочитать сорок писателей. Так вот — это ты прочитаешь их, и перескажешь мне своими словами. Звёздочками я отметила, кого нужно читать в оригинале — вообще-то всех, но преподы понимают, что это невозможно.

Пришлось читать — начиная с "Эллегии, написанной на сельском кладбище" — вперёд, через "Кубла хана" и прочую классику — два десятка американцев, два десятка британцев.

Я это сделал за две недели — стоит ли говорить, что торта мне не дали.

Так вот — слышите, уроды — Пинтер уже тогда был в этом списке!

Извините, если кого обидел.

13 октября 2005

История про коучей и консультантов

Продолжал читать пособие по "Чёрной риторике".

В книге Бреденмайера есть раздел «Тренируем находчивость и остроумие…» со списком упражнений. Например, когда вам грубит «подвыпивший мужчина с пышной шевелюрой (у вас лысина): «Волосы вы потеряли тоже в молодом возрасте!» Если заглянуть в ответ, то по Бреденмайру нужно находчиво и остроумно ответить: «Нет, у меня были длинные волосы, я предпочёл побриться наголо»!

Или пример «техники холостого хода с использованием ответного удара-соглашения: «Быть вашей женой, это гиблое дело»! — «Согласен, тогда гражданский брак устроит нас обоих»!

Всё это остроумие не отменяет пользы, которую может извлечь потенциальный читатель из пособия.

Вот у Бреденмайера есть «правило трёх Т» — Toch-Turn-Talk (Касание темы, переведение разговора на какую-нибудь тему, разговор), за которым следует отказ принимать уроки на свой счёт и применение «эмоциональной «жёлтой карточки»» — судя по книге это «наводящий вопрос, за которым следует решительный упрёк. Приводится и пример: «Что это значит? Вам это не нужно. Вы делаете из себя посмешише». Есть и ещё один вид реакции, который Бреденмайер называет своим именем. Ответная реакция по Бредемайеру — это «переход разговора на «контролирующий разговор метауровень. Он представляет собой вышестоящий уровень ведения дискуссии, попадая в которой, вы покидаете предметный и эмоциональный уровни». Вот пример: «К сожалению, мы запутались во взаимных упрёках и обвинениях. Так мы никогда не достигнем цели разговора. Давайте не будем уклоняться от темы».

Кажется, всё предельно понятно.

Когда я издеваюсь над этим, то всё-таки оговариваюсь:

Во-первых, это разница культур. Один и тот же приём в разговоре одна и та же шутка, один и тот же аргумент работают в разных странах совершенно по-разному.

Во-вторых, универсальных методов коммуникации не бывает. И тут никто за потребителя не решит, что и зачем ему нужно. Нужно ли ему играть в «доктора и пациента» или ему нужно разрешить какой-то конфликт, или навыки должны быть более широкими. Методики ведения споров и словесного давления — есть, свидетельством тому милицейские отчеты: «Угрожая словами, он завёл её в кусты». Но потребитель должен понимать, что есть известные приёмы софистики и риторики, а есть деногососная индустрия обучения.

Только я это написал, как мне пришло письмо: "Если Вы хотите быть уверены в человеке и контролировать его поведение, у Вас есть возможность обратиться к тому, кто это сможет сделать в течении нескольких дней. Мы владеем множеством методов воздействия нa человека, основанных нa многовековых знаниях и работаем только с тем, в чем уверены. (НАЖМИТЕ ЗДЕСЬ)"

Хуй вам. Не нажму.

Извините, если кого обидел.

14 октября 2005

История про портвейн

Так вот вопрос: как вы думаете, сколько это стоило при покупке? Вопрос подходящий для пятничного вечера, да.

Извините, если кого обидел.

14 октября 2005

История про отгадку загадки

Итак про портвейн.

Ответ на загадку следующий.

Бутылка, о которой шла речь, была куплена за 38 рублей 00 копеек в прошлую субботу.

Извините, если кого обидел.

15 октября 2005

История про школы

Благодаря поиску в Живом Журнале по учебным заведениям, обнаружил не то восемь, не то десять выпускников своей школы. Чуть не все, правда 1985 года рождения или около.

Ну, да — моя школа в центре, между Маяковской и Белорусской. Но есть и поцентральнее — представляю сколько выпускников 57-ой завели себе журналы!

Там, наверное, даже уборщиц штрафуют, если они меньше часа в день проводят в Сети.

Тут же завёл сообщество ru_128.

Настроение дня сегодня сделал удавленный сын Марины Мнишек. Дело в том, что Богушевская прочитала на ночь историческую книжку (я склонен подозревать, что это либо "Исторические портреты", либо "Путь к трону" Широкорада — судя по пассажем о Ярославском правительстве) и ужаснулась. Все задумались и ну довольно эмоционально рассуждать на темы исторической истории.

Механизм тут очень простой — выйдет человек и скажет "русская история полна ужасов". Тут же ему заметят: "Да всякая история — просто горы трупов! Вона — Варфоломеевская ночь, вон индейцы, а уж про децимации и заикаться не нужно. Руки прочь от русской". С другой стороны, прибегут другие и скажут: "Точно-точно. азиаты-с! И нынче — тож".

Причём я категорически против того, чтобы прицепиться к Богушевской, уточнять и указывать.

Можно во всём найти пищу для полезных размышлений — недаром, тот пост, из-за которого и начался весь сыр-бор, она правильно назвала "О пользе самообразования".

Что до меня, то в несчастном "ворёнке" был сегодня особый смысл. Из-за подробностей казни, упомянутых в неизвестной мне книжке, я задумался о Малом Ледниковом периоде — и думал о нём много.

Моховики с груздями кончились.

Пришлось пить коньяк.

Фуражка тёплая на вате, сижу в халате — и далее по тексту.

Извините, если кого обидел.

16 октября 2005

История про лазарет

Все заболели чем-то, а я ещё нет.

На пальце у меня, видать, поликратов перстень.

В итоге выпил водки под рыжики и принялся изучать штатное расписание ОРВБА от 1941 г.

Извините, если кого обидел.

17 октября 2005

История про Лейбова (I)

Что-то давно лектор Лейбов свой журнал не удалял.

Извините, если кого обидел.

18 октября 2005

История про худых и толстых (I)

Каждый век, каждый год имеют свой стиль, свой шум — шум времени и вилок. Литература была всегда главным ресторанным зеркалом этого стиля. Говорить о времени, которое ещё зовется уходящим термином «до войны» (ибо появилось уже и другое «до войны») можно, используя не типические книги, а книги мифологические.

Гастрономию часто называют «французским искусством», а про одного писателя другой писатель, которого звали Юрий Олеша замечал: «Он был похож на любящего поесть француза; даже казалось всегда, что одежда у него в некотором беспорядке, как обычно это бывает у людей, любящих поесть — в самом деле, хорошая и обильная еда, в конце концов, бросает в пот, пуговицы отчасти расстёгиваются! Да, да, именно так: сходство с парижским буржуа, может быть даже с министром. Вокруг него мерещились испачканная скатерть, бутылка, мякиш хлеба, который обмакивали в соус».

А в истории французской литературы есть такой фельетон Теофиля Готье — «О тучности в литературе». Он был напечатан 24 октября 1836 года в «Фигаро»[2]. Сам Готье понемногу превращался из человека худого в толстого, но главное — не автобиографическое потолстение, а смена образа, медленный дрейф от романтической худобы, бледности, ночной бессонницы, разорванных рукописей — непременных атрибутов романтизма к солидности реализма.

Далее Готье перечисляет множество французских литераторов (включая и себя самого) оценивая их с точки зрения тучности: «Впрочем, хотя полнота нынче и в моде, должно признать, что бывают и худощавые гении: г. де Ламартин, г. Альфред де Мюссе, г. Альфред де Виньи и кое-кто еще; заметим однако, что все эти славные мужи, у которых на теле одна кожа да кости, принадлежат к мечтательной школе «Новой Элоизы» или «Юного Вертера», а такая несытная пища мало способствует развитию брюшной области».

А у нас существуют два произведения, написанные в то давнее время, которые так или иначе обросли собственной мифологической историей. Они стали символами, хотя каждое имело своих читателей.

Автор одного из них — Юрий Олеша («Зависть»). Второй текст, знаменитый роман «Как закалялась сталь» написал, или в какой-то мере написал, Николай Островский.

Обе книги стали культовыми (это неловкое слово).

Два героя — изможденный болезнью Павел Корчагин и хозяйственный деятель Андрей Бабичев были, несмотря на верность коммунистической идее, антиподами.

Один — измождён, борется со смертельным недугом, другой толст, жизнерадостен и излучает энергию.

Его кипучая деятельность пульсирует даже в памятных записках, чрезвычайно похожих на записки Ленина, которые оба пишут в день десятками. Таких, например:

«Товарищу Прокудину

Обертки конфет (12 образцов) сделайте соответственно покупателю (шоколад, начинка), но по-новому. Но не «Роза Люксембург» (узнал, что такое имеется, — пастила!!), — лучше всего что-нибудь от науки (поэтическое — география? астрономия?), с названием серьезным и по звуку заманчивым: «Эскимос»? «Телескоп»? Сообщите по телефону завтра, в среду, между часом и двумя, мне в правление. Обязательно».

А теперь очередь иного, почти наугад взятого, примера — письма-записки Ленина Г. М. Кржижановскому, впервые напечатанное в 1924 году, и перепечатывавшееся во всех собраниях сочинений его автора.

«[6 ноября 1920]

Г.М.!

Это очень важная вещь. Комиссия наша (куда ведь Вы выбраны? постановлением предыдущим? состоится завтра (или 8 ноября утром)). Надо внимательно обсудить заранее проэкт (прилагаемый) подкомиссии.

Не вошло вовсе Гоэлро!

По-моему, это неправильно: чего стоят все «планы» (и все «плановые комиссии» и «плановые программы») без плана электрификации? Ничего не стоят Собственно говоря, Гоэлро и должно быть единым плановым органом при С.Н.К., но так прямо и грубо это не пройдёт, да и неверно будет. Надо обдумать (спешно, до завтра) как следует поставить вопрос.

Может быть, 1) в экономический отдел малого Совнаркома ввести с совещательным голосом председателя Гоэлро?

2) Гоэлро сделать постоянной комиссией при С.Н.К., ибо она готовит и проводит, должна проводить электрификацию и для В.С.Н.Х., и для НКЗема, и для Н.К П.С. и.т.д.

3) все плановые комиссии при всех наркоматах связать, соподчинить с Гоэлро. Но как? Создать ещё одну комиссию при Гоэлро из председателей всех отдельных плановых комиссий? или как иначе? Позвоните мне, прочитав сие. А протокол (подкомиссии 5 ноября) верните сегодня не позже 10 час. вечера

Ваш Ленин.

Эта служебные записки — череда сокращений и подчёркиваний, драка курсива и полужирного шрифта, буйство прямых и фигурных скобок — типичны, существовали сотни тысяч подобных записок, их причина в отсутствии налаженной телефонной связи. Но ленинские записки цитировались потом на каждом углу, им придавалась мифологическая значимость. Они становились из текста символом. Символом кипучей работы.

Стиль этих записок един. Олеша чувствовал его присутствие и им, этим стилем, подчеркивал номенклатурность Андрея Бабичева. Подчёркивал и то, что он не вполне даже человек, а скорее символ. Он не только представитель власти, не просто директор треста пищевой промышленности, но и «великий колбасник, кондитер и повар».

Извините, если кого обидел.

18 октября 2005

История про великого писателя

Гениальное: "Даже на воров в законе есть свой как бы Верховный суд — собрание коллег за стенами тюрьмы. В Интернете же невидимые авторы позволяют себе быть принципиально гнусными. Меня, писателя с мировым именем, по оценке многих — лучшего современного писателя, 62-летнего мужика, прошедшего через войны и тюрьму, председателя партии, которую репрессируют, вдруг мелкий гнусняк, клякса какая-то электронная называет "подлецом", подумать только. А я ничего подлого в жизни не совершил, я честный и порядочный человек. За что?"…

Извините, если кого обидел.

18 октября 2005

История про худых и толстых (II)

Текст Олеши напоминает литературный эксперимент того времени — компиляцию писем, дневников, принадлежащим различным персонажам. Наоборот, все вставные фрагменты романа Островского написаны одним языком, то есть тем же языком, каким написан и весь роман. Растворение в массе действительно наступило.

— Довольно проституировать! — кричат танцующим фокстрот.[16]

Эти слова имеют совершенно иной звук, нежели чем сейчас.

Виктор Шкловский писал в «Энергии заблуждения»: «Наша речь и наша литература переполнена умершими символами, и тогда по своей неожиданности они особенно звучат».[17]

Слово «тогда» здесь мешается. Я его выкину, потому что они звучат особенно всегда.

Один из героев «Зависти» говорит: «Я развлекаюсь наблюдениями. Обращали вы внимание на то, что соль спадает с кончика ножа, не оставляя никаких следов, — нож блещет, как нетронутый; что пенсне переезжает переносицу как велосипед; что человека окружают маленькие надписи, разбредшийся муравейник маленьких надписей: на вилках, ложках, тарелках, оправе пенсне, пуговицах, карандашах? Никто не замечает их. Они ведут борьбу за существование. Переходят из вида в вид, вплоть до громадных вывесочных букв! Они восстают — класс против класса: буквы табличек с названиями улиц воюют с буквами афиш».

Шум времени и вилок наполняет литературу двадцатых и начала тридцатых — потому что её писали люди, познавшие разъедающее внутренности чувство голода.

Итак, в абсолютно различных произведениях мелкая деталь — будто пряность в еде, соотносит повествование со временем. Однако, так же, как и значение пряности во время революции или войны изменяется. Изменяется ценность перца или соли, (баснословная стоимость имбиря или корицы) меняется, как меняется и сущность детали.

Извините, если кого обидел.

19 октября 2005

История про литературу