Живой Журнал. Публикации 2001-2006

История про Александра Грина (I)

А расскажу-ка я ещё раз про Александра Грина.

Во-первых, потому, что я про него уже рассказывал, да всё это потерялось в лесу перемагниченных доменов.

Во-вторых, потому что всё меняется, в том числе и буквы сами собой меняют места.

В-третьих, потому что вспоминать дохлых и живых писателей полагается только в день юбилея, а это неверно. Их, как и другие события, нужно вспоминать просто так — без повода.

Александр Грин в русской литературе имеет судьбу, чем-то похожую на судьбу Маяковского. Его тоже насаждали как картошку. Только в случае с Маяковским это было высочайшее волеизъявление, а Грина насаждал вакуум романтики пятидесятых-шестидесятых годов. В каждом приморском городе вне зависимости от расположения был ресторан «Алые паруса» и кафе «Романтики». Сейчас, когда наблюдатель уже был свидетелем эпохи золотых цепей без кавычек, самое время перечитывать. Самые загадочные биографии — это те, о которых, кажется всё известно. Жизнь Грина — из таких. Всё не так, как на самом деле — эта каламбурная сентенция тут вполне применима.

Так вот, перед тем, как начать рассуждать, нужно торжественно произнести следующее: Грин очень хороший писатель.

Надо сказать, что я начал читать Александра Грина ощущая старый совет, выказанный Милорадом Павичем в «Пейзаже, нарисованном чаем». Там говорилось так:

«Добавим же немного дня в ночь, — повернул отец Лука разговор на шутку и долил воды в вино, однако свой стакан оставил пустым. — Всем, конечно, дозволено угощаться сколько желаете, — продолжил он словно бы в своё оправдание, — но мы здесь — наверное, вы обратили внимание — накладываем еду дважды и доливаем вино дважды. Никогда один раз и никогда — трижды. И книгу, если от неё ждешь чуда, следует читать дважды. Один раз следует прочитать в молодости, пока вы моложавее героев, второй раз — когда вошли в возраст и герои книги стали моложе вас».

Итак, первый раз я шелестел этими страницами в школе. Детство было плавным и спокойным — ничего не могло произойти — никакой Бам-Гран не бежал по московским улицам. Второй раз — сейчас, когда мои знакомцы накупили красных капроновых парусов к своим яхтам, а потом легли, прошитые пулями на порогах своих дворцов с золотыми цепями по охраняемому периметру.

Извините, если кого обидел.

05 января 2006

История про Александра Грина (II)

Грина хорошо перечитывать с самого начала, с эсэровских рассказов.

Среди прочих, есть у него и рассказ о слепом свидании. Он сидит в тюрьме, она передаёт тайком записку, и вот они ждут встречи. Она некрасива, косолапит, он тоже не похож на революционного героя. И оба разочарованы. Это совсем другой стиль, из которого постепенно, от текста к тексту из рассказов вымываются Степановы и Петровы, давая место Риолям и Терреям.

Это превращение было так удивительно, что о Грине, поэтому ходил слух, что он украл у какого-то английского капитана сундук с рукописями, и год за годом печатал их, выдавая за свои. Про Грина так же рассказывали, что юность он провёл отшельником в лесу, охотясь с луком на зверушек.

Есть замечательный роман «о том же» — то есть, о захватывающем времени нечётких правил, о том, как набухают почки революции. Это роман «Виктор Вавич», который написал Борис Житков. Я оставляю в стороне блестящий слог романа Житкова, где городовой, усаживая пьяного на извозчика, бьёт его как подушку, уминая в сиденье. Где письмо несут в руке, как пойманную бабочку… Потому что это блестящий роман о русской революции, где все герои проживают чужие жизни — короткие и спутанные.

В русской революции было много загадок, многие знания о ней утеряны, в том числе знания о её стиле. Стиль русской революции был — стиль бомбы.

В одном английском романе герой говорил мимоходом о чужой смерти: в Италии его застрелили бы, в… — …, (следовало перечисление стран) а в России он погиб бы от бомбы.

(Я грешил на «Дом в Дюнах» Стивенсона, но сейчас проверил — там этого нет).[45] Если кто мне подскажет точную цитату и источник, я буду премного благодарен.

Извините, если кого обидел.

05 января 2006

История про шпаги

А вот никто не знает, где в Сети вывешен рассказ Честертона The Five of Swords?

На русском или английском языке — а то с ним подлая загадка.

То он входит в THE MAN WHO KNEW TOO MUCH (1922) — то не входит.

Где взять-то?

Извините, если кого обидел.

05 января 2006

История про Александра Грина (III)

Интересно и другое — откуда сам стиль бомбизма. Почему надо было кидать какие-то бомбы? Не проще было бы и в 1881, и в 1905 году использовать снайпера? Потому как тогдашние винтовки уже это позволяли, да и продавались свободно, что позволяло даже студентам лепить свинцовые бельма белкам. Для теракта не нужно высотное здание. Зачем?

Хороших мест полно — достаточно посмотреть на фотографии улиц вековой давности — сортир на сортире, забор на заборе — и это в самых приличных местах столиц. Практика и обучение могут быть прекрасными. Почему, если человек на сотне метров валит с ног лося, он не может завалить губернатора?

Контраргументы дешевизны бомб не убедительны. Не говоря уж о том, что «самопальное» производство ручных гранат приводило к тому, что на них больше подорвалось изготовителей. Технологии бомбоделания в провинции были абсолютно недоступны. Это примерно так же утверждать, что если я езжу по Москве на «Тойоте», то мне доступны японские автомобильные технологии. Половина революционных мемуаров посвящена перевозке адских машин, а также приезду «техника» из «Центра». Про пособников (или подрядчиков) есть чудесный рассказ опять же у Житкова — про то, как роют подземный ход для побега из тюрьмы.

Снайпер мог бы вписаться в эстетику романтизма — можно представить себе почти в интонации «позднего» Александра Грина тревожные слухи в обеих столицах — «Чёрный охотник вышел на тропу войны», «Кто он, «Чёрный охотник»?.. Пересуды, ставки на тотализаторе, дамы пишут надушенные послания в никуда, вельможи трепещут… Почти акунинский сюжет.

Но были и почти акунинско-гриновские персонажи, такие, например, как Савинков — человек весьма ангажированный.

Завалить Плеве из винта на крыльце — было бы несказанно проще. Что касается Халтурина, то его история, дворничество, десяток условно невинных солдат, разваленная лестница — и что самое забавное — переноска нескольких десятков килограмм взрывчатки на рабочее место в Зимнем дворец. Всё это свидетельствует не о конспирации, а о потере контроля над ситуацией со стороны Охранного отделения, из ошибок которого Советская власть сделала соответствующие выводы.

Одним словом, взрыв чиновника более громкое, во всех смыслах, событие. У него, как сейчас бы сказали, особый PR. То есть, именно то, что описывает Грин в конце рассказе «Марат», «когда на следующий день вылетели сотни оконных стекол и город зашумел, как пчелиный улей».

Извините, если кого обидел.

05 января 2006

История про Александра Грина (IV)

Его первые рассказы отдают ницшеанством, в них есть привкус русской прозы того времени — Куприна да странствующего Горького. Потом уже Гофман стучит вместе с Эдгаром По в свой барабан. А потом и вовсе Александр Гриневский становится и вовсе ни на кого не похож.

А ранний Грин действительно очень похож на Куприна. Тем более именно Куприн привёл его к литераторам. Именно Куприн был чрезвычайно успешен в бытовом рассказе — и у него бегали по страницам озверевшие от крови солдаты, выясняли отношения жеманные пары, и колыхало сюжет блестящее слово «револьвер».

Он был писателем, особняком стоявшим среди писателей начала века — и из-за революционного эсеровского прошлого. Есть, кстати, очень показательная романтическая история. Прототип героинь нескольких рассказов Грина Екатерина Бибергаль была настоящей революционеркой из тех, что без колебаний отдавали жизнь за террор. Она-то и стала предметом привязанности Грина. Они то ссорились, то мирились, и в пылу ссоры Грин пальнул в неё из револьвера, пуля пробила левый бок, но девушка осталась жива.

Ценность такого стрелка-безумца для эсеров была сомнительна, а вот девушка ещё успела пережить и поучаствовать во всех революциях — чтобы жизнь пожевала её неизвестным способом, но в известном 1937 году. Но, пожевав — выплюнула в эпоху, что романтично звалась «Реабилитанс».

Что касается самого Грина, то приятель мой Варламов написал об этом периоде жизни писателя так: «Юный Грин не был похож не только на жертвенных террористов Боевой организации, воспетых Савинковым, но даже на самых обычных, рядовых членов партии. Профессиональный революционер из него был такой же никудышный, как прежде реалист, моряк, золотодобытчик, рыбак, солдат… Это потом, в шестидесятые годы, о Грине станут писать всякие глупости, что, мол, куда бы его ни забрасывала судьба, он везде служил революции, а на самом деле «Алексей Долговязый» тратил партийные деньги на кабаки, совершенно не интересовался теорией, допускал чудовищные ляпсусы, сочинял в прокламациях небылицы (однажды присочинил, будто убил погнавшегося за ним полицейского, товарищи обрадовались, но на всякий случай не стали предавать этот факт гласности, решили его перепроверить и оказались правы в своих подозрениях), был болтлив, неосторожен и тем очень сердил своих серьезных товарищей, которые насмешливо звали его «гасконцем». Членам организации тех двадцати-тридцати рублей, которые выдавала партия, хватало на месяц, а долговязый «Алексей» тратил их за два дня, да и вообще был в финансовых делах неразборчив».

Никакой радости, конечно, в том, чтобы Грин оказался вторым Савинковым, для нас нет. Что нам веселья было бы в том, что он не отказался бы от террористического акта, а кого-нибудь героически взорвал? (Добровольцев, кстати, хватало с избытком). Но, так или иначе, после ссылки в Пинегу революция вымывается из жизни Грина вымывается как сахар из взрывателя плавучей мины.

Так мина становится на боевой взвод и исполняет своё единственное предназначение. А Гриневский так становится Грином — писателем, то есть, тем Грином, что мы знаем.

Популярность Грина в шестидесятые-семидесятые годы была чуть не больше, чем у всех писателей двадцатых. Но дело не только в этом — тогда возникает общественных мифов о Грине-романтике. Самые загадочные биографии — это те, о которых, кажется всё известно. Жизнь Грина — из таких. Всё не так, как на самом деле — эта каламбурная сентенция тут вполне применима.

Извините, если кого обидел.

06 января 2006

История про Александра Грина (V)

Фронтальное чтение Грина сначала наводит на мысль о неистребимой зависти в сердце многих персонажей. Полдюжины его героев объединяет злоба, а сквозным мотивом — засветить кирпичом в барское окно, изломать малинник, воткнуть нож в счастливую женщину…

Но этот мотив побеждает другой — мотив бегства. Это естественное для «ницшеанца» в России состояние — уйти, уплыть, улететь. Улевитировать.

Набоковский Пильграм из рассказа уже тридцатого года, что велел ящиков с алжирскими бабочками не трогать, а ящериц — кормить, чем-то похож на Шильдерова из рассказа Александра Грина года тринадцатого. Этот персонаж, мучимый средой («Дети мои, робкие и сварливые существа, жаловались друг на друга так часто, что…») всё-таки превратился из Петра в Диаса, оттого, что слишком долго разглядывал картинку под названием «горные пастухи в Андах».

Если медленно перелистывать страницы собрания сочинений, видно, как меняется толпа персонажей. Понемногу пыжиковы и глазуновы начинают замещаться на блемеров и тартов. Полностью блемеры и тарты побеждают к третьему тому. Вот они — суетятся и хлопочут. И все они — бойцы из отряда лейтенанта Глана.

Но текст всегда сложнее.

И любители и последователи Грина вычёрпывали из его книг мистические выдумки — как вычёрпывают маслины из банки. На дне тогда остаётся чёрная вода романтики.

На дне остаётся нечто серьёзное, совсем не весёлое. Даже сказку о сумасшедшем автомобиле использовали потом как отправную точку для кинематографического ужаса.

Всё не так, как в плоском мифе, готовом к носке — всё страшнее.

К примеру, восторженному поклоннику тяжело представить себе, что умение летать оказалось бы единственным умением героя «Блистающего мира». В остальном он бы был человеком скучным и желчным. Так оно, кстати, может и оказаться.

«Блистающий мир» вообще роман вопросов. Ангельское или демоническое в главном герое? (Замечено, как в романе кто-то начал летать сам собой — жди беды и стука козлиного копыта). Отчего погиб этот Ариэль, невнятный Супермен, если он погиб? Финал романа допускает двоякое толкование — то ли смерть пришла к летуну, то ли героиня в помрачении сгустила чужую смерть и своё избавления из воздуха.

Преследователи отчаялись и развели руками, потому как жизнь его удалась, и наступило счастье. Но мёртвое тело лежит на мостовой, появившись, как рояль из кустов. Или из-за туч.

Извините, если кого обидел.

07 января 2006

История вне списка

Дожили…

Извините, если кого обидел.

07 января 2006

История про Александра Грина (VI)

Друду чужда только государственная власть — некоей другой он не чужд: «Он бродит по мастерским молодых пьяниц, внушая им или обольщая их пейзажами неведомых планет, насвистывает поэтам оратории и симфонии, тогда как жизнь трубит о неудобоваримой простоте; поддакивает изобретателям, тревожит сны и вмешивается в судьбу».

Герой что-то вроде камня, брошенного в пруд. У него и функция камня, сложность камня и стремительность камня. Камень, трикстер, Локи без спичек.

Именно «Блистательным миром», кстати, откликается сюжет «Жука в Муравейнике». Есть и другие параллели между Грином и Стругацкими — рассказы под одинаковыми названиями «Шесть спичек», хозяева гостиниц и несколько других сюжетов.

Вообще же недосказанность «Блистающего мира» почти петрониевская — куда делась другая героиня — Тави, с Друдом она или уже нет, каким образом Друд будоражит мировую общественность — вскользь об этом говорит персонаж, именующийся Руководитель, но ничего не разъяснено до конца.

При этом Грин, как фокусник вынимает откуда-то всё гармонизирующего и успокаивающего мужа Руны, будто ленясь добавить: «человека очень умного, законника, с крепким практическим смыслом, твердою волей и замечательным даром слова, — человека еще молодого, доброго и холодного как лед. Они живут в большом ладу друг с другом и доживутся, пожалуй, до счастья… пожалуй, до любви».

Тави — это просто персонаж «по ту сторону Друда», альтернатива Руне. С исчезновением Друда исчезает из книги и она. Тави натура абсолютно неглубокая, детская — это описывается с самого начала. Муж Руны — такая же альтернатива Друду «по ту сторону Руны», о нем сказаны два слова как будто нарочно для того, чтобы подчеркнуть его приземлённость. Грин всегда окружает своих героев парными женщинами-героинями. Героини симметричны друг другу, симметричны относительно мужчины — их всегда две: одна красива и умна, но неподходяща, другая простовата, но именно с ней и надлежит остаться. Такая же парность была у Майн-Рида. Блондинки у него шли парно с брюнетками. А Биче Сениэль в «Бегущей по волнам» есть инвариант Руны Бегуэм из «Блистающего мира», а Дэзи, конечно — Тави.

Причём герои Грина всегда выбирают синиц в руку — точно так же, как герой Майн-Рида выбирает квартеронку, а не её белую госпожу.

Кстати, лебединые героини одинаково говорят с чиновниками и простонародьем:

«Пропустите меня» — «Этот тон, выработанный столетиями, действовал всегда одинаково. Часть людей отскочила, а часть, изогнувшись, вытолкнута была раздавшейся массой, и девушка вошла в круг».

Кто это — Руна ли Бегуэм, Биче ли Сэниэль? Не важно.

Извините, если кого обидел.

07 января 2006

История про Александра Грина (VII)

Любители фантастики с усердием, достойным лучшего применения, пытаются ввести Грина в русло sciense fiction. Сам Грин воспринимал мысль о себе в качестве фантаста, как оскорбление. При этом корпорация фантастики забывает ненависть Грина к науке и беззаветную любовь к чуду. Герои Грина — это ламарковско-лысенковские персонажи, у которых неистовое хотение заменяет эволюцию, а желание — поступок.

— А вы о ч е н ь хотели? — спрашивают Давенанта в «Дороге никуда», и он признаётся, что да. И всё дело в этом хотении, что заставляет его, почти не бравшего в руки ружья, класть все пули в цель.

Один из героев «Золотой цепи» отвечает на вопрос об устройстве робота, недавно купленного им: «Не знаю, мне объясняли, так как я купил и патент, но я мало что понял. Принцип стенографии, радий, логическая система, разработанная с помощью чувствительных цифр, — вот, кажется, всё, что сохранилось в моем уме…».

Создаётся впечатление, что Грин страстно ненавидел лётчиков — со всей страстностью человека, который видит, как его чудо лапают чужие руки. Современники рассказывают, что он провёл чрезвычайно много времени на петербургской авиационной неделе, и каждый день возвращался оттуда подавленным. Поэтому он несколько раз шмякает в своих рассказах аэропланами о землю. Даже в «Джесси и Моргиане» говорится о неразделимости лётчика и машины. Что говорить о «Бегущей по волнам» — даже невнимательный читатель, галопирующий по страницам, увидит тот же мотив, что и в его сказаниях о летающих людях. Фрэзи Грант бежит по волнам без усилия, силой желания.

Но есть ещё одно обстоятельство — чудо по Грину однократно, и оно обеспечивает героя своим действием на всю жизнь. Герои Грина точь-в-точь как гимназист Корейко — мечтают найти кожаный кошелёк под водостоком на углу улицы Полтавской Победы. Они найдут его и дальше всё будет хорошо.

Этот мотив есть и у Куприна, и у Андреева, и у Леонова и у Теффи.

Извините, если кого обидел.

08 января 2006

История про Александра Грина (VIII)

У Грина, помимо прочих текстов, есть два великих рассказа. Это «Крысолов» и «Фанданго».

В них много смыслов, и что самое главное — много поводов к размышлению.

Герой «Крысолова» к тому же, совершенно неожиданно оказывается похожим на Корейко, который захватил большую квартиру и «целую неделю врастал в богатый быт исчезнувшего коммерсанта, пил найденный в буфете мускат, закусывая его пайковой селёдкой, таскал на базар разные безделушки». Персонаж Грина находит в заброшенном банке шкаф, который содержит корзину с сырами, корзину с яйцами, серебряный самовар и наборы посуды. Он «ел самое существенное, то есть сухари, ветчину, яйца и сыр, заедая всё это печеньем и запивая портвейном».

Беспризорное богатство, клад, который не ты положил, но которым ты теперь владеешь — идея чрезвычайно притягательная. Герой «Золотой цепи» — найдя пиратскую якорную цепь, сделанную из золота, он сразу же передаёт её в руки ростовщика — «Я поручил верному человеку распоряжаться моими деньгами, чтобы самому быть свободным. Через год он телеграфировал мне, что оно возросло до пятнадцати миллионов. Я путешествовал в то время. Путешествуя в течение трёх лет, я получил несколько таких извещений. Этот человек пас моё стадо и умножал его с такой удачей, что перевалило за пятьдесят. Он вывалил моё золото, где хотел — в нефти, каменном угле, биржевом поту, судостроении и… я уже забыл, где. Я только получал телеграммы. Как это вам нравится?».

При этом Гануверу, который кажется пресыщенным стариком, говоря всё это, исполнилось всего двадцать восемь лет, на что Грин специально указывает. Биче Сэниэль при этом девятнадцать лет — все герои Грина многозначительная молодёжь, говорящая внушительно, так как говорят только старики.

Сама цепь появляется у Грина несколько раз — и в первый раз это настоящие кандалы, лежащие на дне озера. И каторжник принимает их за сокровища. Кошелька всё нет, и чудо не происходит.

Грин очень хотел, чтобы человек летал просто так, чтобы это чудо обнаружилось как две тысячи пятьсот рублей в найденном кошельке. Случилось противно законам мироздания, так, в силу большого желания — точно так же как прогулки по водной глади.

Хождение по воде — занятие известное.

Интересно то, что у Грина оно непринуждённо, дар случаен и не заслужен страданием.

А мы продолжаем жить в мире, где всё ещё живёт один бородатый мужик, что открыл другому, тоже бородатому, секрет лёгкой поступи по волнам. Видишь, братан, начал он пересказывать этот рецепт, крест на горе…

Кстати, обрабатывая материалы о Грине, я обнаружил один православный источник, из которого было понятно, что: во-первых, Грин был глубоко верующим человеком, во-вторых, посёлок Каперна в «Алых парусах» суть Капернаум, а ловля Летикой рыбы — суть развлечение апостолов (и Летика и апостолы заглядывали рыбам в рот). В-третьих, Ассоль почти Мария Магдалина — ну и прочие глупости.

Извините, если кого обидел.

08 января 2006

История про Александра Грина (IX)

У Грина есть очень интересное условие для осуществления чуда. Бам-Гран говорит герою: хочешь чуда — кинь все свои деньги, что при тебе, под ноги. Интересно задуматься, кто из нас и когда, не готовясь специально, может выполнить условие.

Ну, а потом ждать чуда.

Раздай своё богатство и ступай за Мной следом — или, обращаясь к Луке (5, 27) «он, оставив все, встал и последовал за ним». Интересно задуматься, кто из нас и когда, не готовясь специально, может выполнить это условие? Переломить кредитную карту? Нет, страшнее — именно кинуть её под ноги. И не блокировать потом.

Настоящее русское чудо — Емеля. Потому что есть один путь — заработать приз и сокровище, есть другой — ждать, а есть третий — страдать. Путь «пострадать» у нас чрезвычайно популярен. Это подтверждают и наши военные кампании.

Хотя всё равно — маленький канцелярский мир Гарвея это какое-то выигранное в суде дело, принёсшее несколько тысяч, каменный дом с садом и земельным участком… Безделье, наконец.

Путь к этому достатку долог — «Подумав, я согласился принять заведование иностранной корреспонденцией в чайной фирме Альберта Витмера и повёл странную двойную жизнь, одна часть от которой представляла деловой день, другая — отдельный от всего вечер, где сталкивались и развивались воспоминания».

Во втором рассказе Грина, где участвует Бам-Гран («Фанданго» как раз и есть этот второй рассказ) выведен очень интересный персонаж — статистик Ершов. Бам-Гран это, фактически, чёрт — испанский консультант с копытом — только заявившийся не в отъевшуюся Москву, а в голодный Петроград.

Статистик Ершов не верит всей этой чертовщине, которую Бам-Гран производит, и кричит статистик Ершов о том, что у него дома дети голодные да холодные, мыла нет и помирают все. (Замечу, действие происходит в 1921 году).

Так вот, при современном прочтении, статистик Ершов оказывается далеко не таким простым персонажем.

Потому как акт экспериментирования с бросанием денег под ноги выглядит несколько иначе, если вы вышли в аптеку за лекарством для ребёнка.

В воспоминаниях о Мандельштаме неоднократно описан эпизод с тем, как Мандельштам с известной воронежской знакомой (он в то время в ссылке в Воронеже) идут на рынок, но вместо мяса тратят все деньки на сосательных петушков.

Как всегда, эстетическая ценность поступка борется с ответственностью.

Бедность и рак, цепкими клешнями утащивший Грина в иные долины и на иные берега общеизвестны.

Но есть и оборотная сторона бедности — выколачивание гонораров и авансов. Миф о романтике рушится, когда рассказывают о том, как сотрудники редакций прятались от него — Грин ночевал в редакциях, брал измором (как в те же времена Маяковский изводил бухгалтеров знаменитой угрюмой чечёткой). В той, прошлой его жизни, эсеры попросили Грина написать рассказ об одном из казнённых товарищей. Грин написал, и читатели плакали от проникновенности его слов, но потом Грин поднялся и потребовал гонорара.

Товарищи по партии возмутились, тень казнённой (это была женщина) ещё стояла у всех перед глазами. Грина стали выталкивать из комнаты, а он кричал из дверей:

— Ну дайте хоть пятёрку!

О чём это говорит? Нет, это вовсе не говорит о том, что Грин был отвратительным человеком, или о том, что от этой истории меркнет его талант.

От неё меркнет только миф о романтике, и обижаются на неё только любители простых истин, в тайне надеющиеся, что жизнь — мягче, а не жёстче.

Мы же — исследователи сложности.

Жизнь непроста, да и Александр Грин непрост.

Шутки его были мрачны и страшны. Один из товарищей, (кажется, Слонимский), заночевав у Грина, среди ночи ощутил его пальцы на своём горле. Это нужно было романтику для описания какой-то сцены.

Извините, если кого обидел.

08 января 2006

История про Александра Грина (IX) Вставная глава о театральных администраторах

Есть особый тип персонажа русской литературы двадцатых-тридцатых годов. Это администратор театра, что, в частности, ведает билетами и контрамарками. В «Мастере и Маргарите» (что, начали уже блевать, да?) Варенуха — который «прятался в кабинете у финдиректора от контрамарочников, которые отравляли ему жизнь, в особенности в дни перемены программы».

Один из самых известных персонажей этого рода описан двухголовым писателем Ильфопетровым: «Администратор трудился, как грузчик. Светлый бриллиантовый пот орошал его жирное лицо. Телефон тревожил его поминутно и звонил с упорством трамвайного вагона, пробирающегося через Смоленский рынок.

— Да! — кричал он. — Да! Да! В восемь тридцать!

Он с лязгом вешал трубку, чтобы снова ее схватить.

— Да! Театр Колумба! Ах, это вы, Сегидилья Марковна? Есть, есть, конечно, есть. Бенуар!.. А Бука не придет? Почему? Грипп? Что вы говорите? Ну, хорошо!.. Да, да, до свиданья, Сегидилья Марковна…

— Театр Колумба!!! Нет! Сегодня никакие пропуска не действительны! Да, но что я могу сделать? Моссовет запретил!..

— Театр Колумба!!! Ка-ак? Михаил Григорьевич? Скажите Михаилу Григорьевичу, что днем и ночью в театре Колумба его ждет третий ряд, место у прохода»… Далее следует знаменитый диалог:

«— Скорее, — крикнул он Остапу, — вашу бумажку.

— Два места, — сказал Остап очень тихо, — в партере.

— Кому?

— Мне.

— А кто вы такой, чтоб я вам давал места?

— А я все-таки думаю, что вы меня знаете.

— Не узнаю.

Но взгляд незнакомца был так чист, так ясен, что рука администратора сама отвела Остапу два места в одиннадцатом ряду.

— Ходят всякие, — сказал администратор, пожимая плечами, очередному умслопогасу, — кто их знает, кто они такие… Может быть, он из Наркомпроса?.. Кажется, я его видел в Наркомпросе… Где я его видел?

И, машинально выдавал пропуска счастливым теа и кинокритикам, притихший Яков Менелаевич продолжал вспоминать, где он видел эти чистые глаза.

Когда все пропуска были выданы и в фойе уменьшили свет, Яков Менелаевич вспомнил: эти чистые глаза, этот уверенный взгляд он видел в Таганской тюрьме в 1922 году, когда и сам сидел там по пустяковому делу».

Но вернёмся к Булгакову. В «Театральном романе» описан С течением времени я начал понимать, чего просили у Филиппа Филипповича. У него просили билетов.

У него просили билетов в самой разнообразной форме. Были такие, которые говорили, что приехали из Иркутска и уезжают ночью и не могут уехать, не повидав "Бесприданницы". Кто-то говорил, что он экскурсовод из Ялты. Представитель какой-то делегации. Кто-то не экскурсовод и не сибиряк и никуда не уезжает, а просто говорил: "Петухов, помните?" Актрисы и актеры говорили: "Филя, а Филя, устрой…" Кто-то говорил: "В любую цену, цена мне безразлична…"

— Зная Ивана Васильевича двадцать восемь лет, — вдруг шамкала какая-то старуха, у которой моль выела на берете дыру, — я уверена, что он не откажет мне…

— Дам постоять, — внезапно вдруг говорил Филипп Филиппович и, не ожидая дальнейших слов ошеломленной старухи, протягивал ей какой-то кусочек бумаги.

— Нас восемь человек, — начинал какой-то крепыш, и опять-таки дальнейшие слова застревали у него в устах, ибо Филя уже говорил:

— На свободные! — и протягивал бумажку».

Так вот, есть воспоминания Шепеленко, о том, как они с Александром Грином посетили спектакль в Художественном театре. Тут и произошла встреча с Филиппом Филипповичем Тулумбасовым. Судя по всему, Грин произвёл неприятное впечатление, но билеты, а вернее, бесплатные контрамарки ему дали.

Тогда Грин, получив своё, громко сказал в окошко:

— В Гражданскую войну вы служили в отряде Дроздовского.

Администратор глядел на него с понятным ужасом. Потом начал отпираться, но не тут-то было.

Грин потом настаивал:

— Это, несомненно, белый офицер: жесты и взгляд выдают его с головой!

Действительно, перед спектаклем, как и предупреждал Грин своего спутника, администратор ждал их за углом. По слова Шепеленко, Грин администратора вполне успокоил.

Но шутка, что называется, удалась.

Извините, если кого обидел.

09 января 2006

История про Александра Грина (X)

Есть история, которую с различной степенью достоверности, рассказывают различные люди. Катаев рассказывал её про Олешу, который учил его, как нужно писать прозу.

Итак, Олеша якобы говорил: «Понимаешь, можно написать любой по глупости текст, но закончи его метафорой типа: «Он шёл, а в спину ему смотрели синие глаза огородов» и текст заиграет. Получится настоящая литература».

У Грина получается то же самое — только метафоры живут в конце каждого абзаца. Их много, чрезвычайно много, от них ломятся страницы, как лотки на восточном базаре. Или, вернее, как витрины модного магазина.

Вот Томас Гарвей из «Бегущей по волнам» говорит полицейскому чиновнику в комнате убитого капитана: «Кажется, он не был ограблен». Дальше Грин пишет: «Комиссар посмотрел на меня, как в окно». Наваждение там бросает на людей терпкую тень, старички стоят, погруженные в воспоминания, как в древний мох. Кстати, в «Бегущей по волнам» говорят так: «Я уже дала себе слово быть там, и я сдержу его или умру». «Прощайте! Не знаю, что делается со мной, но отступить уже не могу». «Это не так трудно, как я думала. Передайте моему жениху, что он меня более не увидит. Прощай, и ты, милый отец! Прощай, моя родина!».

Но есть и иной тип повествования, гладкий как манишка — взятый из той России, какой она была в двадцатые, не случись революции.

«Джесси и Моргиана» очень странный роман Грина — в нём говорящие имена, и часть интонации почти газдановская, в этом стиле странные сближения, какие-то неясные превращения эмигрантской прозы, а так же такая вот история: «Джесси обошла все нижние комнаты; зашла даже в кабинет Тренгана, стоявший после его смерти нетронутым, и обратила внимание на картину «Леди Годива». По безлюдной улице ехала на коне, шагом, измученная, нагая женщина, — прекрасная, со слезами в глазах, стараясь скрыть наготу плащом длинных волос. Слуга, который вел ее коня за узду, шел, опустив голову. Хотя наглухо были закрыты ставни окон, существовал один человек, видевший леди Годиву, — сам зритель картины; и это показалось Джесси обманом. «Как же так, — сказала она, — из сострадания и деликатности жители того города заперли ставни и не выходили на улицу, пока несчастная наказанная леди мучилась от холода и стыда; и жителей тех, верно, было не более двух или трех тысяч, — а, сколько теперь зрителей видело Годиву на полотне?! И я в том числе. О, те жители были деликатнее нас! Если уж изображать случай с Годивой, то надо быть верным его духу: нарисуй внутренность дома с закрытыми ставнями, где в трепете и негодовании — потому что слышат медленный стук копыт — столпились жильцы; они молчат, насупясь; один из них говорит рукой: «Ни слова об этом. Тс-с!» Но в щель ставни проник бледный луч света. Это и есть Годива».

При этом «Джесси и Моргиана» практически и есть Газданов — с его выздоровлениями после смертельных болезней, добропорядочным доктором с саквояжем, каплями и облатками (облатки! Вот обязательное слово! Облатки!) — в болезни должен быть обязательный кризис, когда все комкают платочки, затем платочки распрямляются, кризис проходит.

А болезни в пути, обморожения, и сумасшествия, впрочем, все недуги включая смертельные, лечатся стаканом водки.

Негодяи и негодяйки вырезаются смертью из повествования как глазки из картошки, а любовь под абажуром пожирает всё.

Пейзаж после битвы, в которой побеждают романтики очень похож на сладкую каторгу, которую заслужили Мастер и Маргарита. Покой и стакан чая в серебряном подстаканнике.

Извините, если кого обидел.

09 января 2006

История про Александра Грина (XI)

Славно гладить трёпаные обложки серого цвета, с бело-красным шрифтом и пересекающимися бело-красными же линиями, символизирующими волны. Видимо художник отдал дань польскому происхождению автора. А всеобъемлющий серый — это свинцовые мерзости жизни, душный воздух сурового времени, цвет времени и брёвен.

Я знаю теперь, что половина эстетики Грина из Бёклина и перевозится она на лодочке с «Острова мёртвых». Я понимаю, что вся эта инаковость растёт из Ницше (точно так же, как весь ранний Горький построен на ницшеанстве, а отнюдь ни на какой народности), но это давно уже не Ницше. Я знаю о взаимоотношениях Грина и Куприна, и, сличая их тексты, вижу как они связаны — но Грин давно вышел из тени Куприна, пробыв в ней недолго. Я уже услышал историю о том, как сидя под зелёной волошинской лампой Кржижановский пересказал Грину сюжет Натаниэля Готорна, не называя автора, и Грин на обратной дороге в Старый Крым сделал сюжет своим. Не моя вина, что всё время подтверждаются слова о том, что нельзя прикасаться к кумирам — следы позолоты остаются на ваших пальцах.

Мне-то плевать — мне вполне комфортно с небритыми и облезлыми. Они сложнее, а оттого — интереснее.

Тут нет противоречия. Разобраться — не значит проститься. Вглядеться — не значит отвергнуть. Из того, что твой старый друг запил, не значит, что ты отверг общее прошлое, а из того, что твоя прежняя любовь умерла в той стране, в которой ты не был, и вряд ли будешь — совершенно не следует отрицание той любви. Все писатели уязвимы. Литература это вообще грандиозная подстава, за которую платишь не только своей жизнью, но и шлейфом безобразных слухов.

И никакой деконструкции тут места нет. Деконструкция вообще глупая придумка французских философов-болтунов, что писали темно и вяло. Есть только внимательное перечитывание и всматривание.

Извините, если кого обидел.

10 января 2006

История про продолжение концерта по заявкам

А вот кому нужен фотоувеличитель, новый, в коробке?

Извините, если кого обидел.

10 января 2006

История про раздачу

Да, кстати. Есть ещё электрощипцы для завивки волос.

Извините, если кого обидел.

11 января 2006

История про сны Березина № 195

Приснился писатель Бенедиктов. Я стоял на улице и обсуждал с ним, где купить хороший самогонный аппарат (эта мысль меня давно мучит).

Через некоторое время я заметил, что писатель Бенедиктов с некоторой опаской глядит на меня. Я слежу за его взглядом и понимаю, что в руках я держу снайперскую винтовку Драгунова.

Я объясняю писателю Бенедиктову, что ничего, это я сейчас разберу СВД, и в разобранном виде её никто не узнает. Действительно я начинаю её разбирать (оставив, впрочем, на стволе неправдоподобный гигантский глушитель, похожий на бигуди) и винтовка превращается в карданный вал.

— Ё-моё! — говорит писатель Бенедиктов и смотрит на меня с уважением. — Да это ж у тебя карданный вал!

И с этой железякой наперевес я отправляюсь в странствие по улицам.

Извините, если кого обидел.

11 января 2006

История про сны Березина № 196

Приснился страшный сон — как я превратился в часть Российского Герба, то есть в часть геральдической птицы.

Я был одной из голов — причём головой, очень похожей на куриную.

Горло моё удлинилось, и тела — птичьего или своего я не вижу — оно скрыто далеко внизу.

Рядом колышутся шеи других голов — голов, кажется, много больше двух.

А шея моя к тому же покрыта, как черепицей, взъерошенными золотыми пластинами. Только радости в том мало — сухой, раздирающий всё кашель рвётся снизу — и я ужасаюсь тому, как он медленно поднимается по бесконечному горлу, царапая стенки.

Извините, если кого обидел.

11 января 2006

История про коллективный разум

Всё-таки, коллективный разум — вещь.

Только что, совокупными усилиями, выяснили, за что Рустеми стрелял в Эстата, и попал ли.

Извините, если кого обидел.

12 января 2006

История про драгоценности

Есть ещё некоторое количество полезных вещей.

Я уже говорил про новый, в заводской упаковке фотоувеличитель "Ленинград — 6У".

К нему есть две доски чудесные — для разных увеличителей, одна даже от "Лейки" — с ездящими туда-сюда линейками, клёвые.

Две штуки. Это вам не гладильные доски — там сантиметры нарисованы.

Фен, кстати советский. На ходу. Немного током бьётся — из шнура.

Утюг.

Утюг…

Надо написать про утюг! Нормальный утюг, родом из социалистического лагеря. Снизу сталь, крутые бока, чёрная ручка сверху. Шнур неродной, но током не бьётся.

А вот для любителей: нагревательный элемент для старого рефлектора — помните, такие круглые, похожие на настольную лампу. Там, как раз, на цоколе от лампы — фарфоровый конус, увитый проволокой накаливания.

Есть два (!) трёхпрограммных(!) громкоговорителя (!) В работающем состоянии. Трёхпрограммный громкоговоритель Маяк-204 к радиоточке — след развитого социализма, пожелтевшая пластмасса, колёсико и три кнопки. Никто уже не помнит про радиоточки — а это ведь по их тонкому кабелю должны были отдаваться сообщения о бомбардировке и эвакуации.

Не говоря уж об этих названиях "вторая кнопка", "первая кнопка"…

Сканер Мустек-12000 в почти исправном состоянии.

Видеомагнитофон "Панасоник" — в нём кассета один раз застряла. Второй раз не пробовал.

Извините, если кого обидел.

12 января 2006

История про сны Березина № 197

Я живу в Германии — причём снимаю не комнату, а угол в помещении, похожем на разгороженный магазин. Причём, он разгорожен на крохотные кельи — и даже разделён на два этажа.

У меня есть несколько соседей, и даже одна довольно красивая девушка, которую я помню по жизни в Москве.

Теперь она живёт здесь и мечтает выгодно выйти замуж.

Пока получается это у ней неважно, и приходится немного подторговывать собой.

Ещё там живёт странный человек, судьбу которого я узнаю позже.

Кой чёрт занёс меня на эту галеру — непонятно. Я всегда предпочитал жить с третьим миром, а не с эмигрантами. А тут, в этой странной коммунальной квартире, живу себе, не жалуюсь — не смотря на сладкие и терпкие запахи, на дух тлена, что царит в этом жилье.

Как-то прогуливаясь по соседним улицам, я замечаю свою знакомую, что вместе с каким-то пожилым физкультурником едет, лёжа животом на скейтборде, и отпихиваясь от асфальта руками и ногами.

Видно, что ей неловко меня видеть, но небедный знакомый, видимо настоял на таких упражнениях.

Однако самый интересный человек в этом доме другой.

Это старик, который раньше в советских фильмах играл Суворова. Причём единственная его роль кроме Суворова была в фильме о декабристах. Там он входил в кабинет, где допрашивали восставших, и бросался к одному из них, видимо родственнику, с фальшивым ужасом:

— Саша? Как же так, Саша!

Потом он продолжал играть всё того же Суворова, и, наконец, уже в старости, покинул страну.

Этот человек обычно лежит в своём закутке под потолком, редко спускаясь со второго яруса. Кажется, он умирает.

И вот, наконец, умер.

Унылые полицейские с удивлением обнаруживают, что это не мужчина, а женщина.

Тайна старика заключается в том, что перед смертью он сменил пол — нетривиальным медицинским, а каким-то другим способом. Кроме этой тайны, была у него какая-то иная, что, собственно, и заставила его сделать этот странный поступок.

Извините, если кого обидел.

13 января 2006

История для участников "Роскона"

Я, если буду жив, буду на этой сходке вести семинар "Введение в рецензирование". Он будет состоять из двух частей — вводной лекции о рецензии как о явлении, о "народной рецензии", о скрытых и открытых задачах её, etc.

Во второй половине этого семинара будет разбор пяти лучших текстов коротких рецензий, которые мне пришлют.

Это будет что-то вроде рецензионной "Грелки", только начнётся она на этих выходных, а будет длиться примерно до марта.

Извините, если кого обидел.

13 января 2006

История про Корнилова

Принялся читать биографию Корнилова.

Есть всё-таки магия в генеральском имени — Юрий Коваль назвал корабль, что вёз его сказочных героев в потрёпанном пергаменте "Суер-Выера" именно фрегат "Лавр Георгиевич". Ничего детского в этой сказке Коваля не было.

У Корнилова два пика исторической известности. Один в 1917, во время несостоявшегося мятежа. Второй — во время Ледяного похода 1918, когда под его началом была фактически создана Белая армия.

У меня же побег генерала из австрийского плена всё время соотносился с другим литературным произведением — с бегством из плена капитана Телегина, которого выдумал Алексей Толстой.

Чем дальше, те больше понятно, что корниловский мятеж — это вымысел. Нет, некоторое душевное движение в тот час произошло, но всюду царит чудовищная неразбериха, страшное недоумение и растерянность. Время было мягко как пластилин, но его никто не мял, не лепил своих фигур. Всё выходило само собой, броуновским перемещением вооружённых людей.

Вот характерная история. Мятеж не мог быть подавлен — он просто не состоялся. Генерал Крымов уже застрелился. В этот момент генерал Алексеев из Витебска связывается с Могилёвым. Он говорит с генералом Лукомским, чтобы спросить о собственном приезде в Ставку. Лукомский, чтобы удостоверится в личности собеседника, спрашивает:

— Какой армией вы командовали на манёврах 1913 года?

Алексеев громко отвечает:

— Я командовал 3-ей австрийской армией, взявшей Пултуск.

Присутствующие заговорщики приходят в панику, подозревая в Алексееве шпиона.

Корнилов кажется больше исполнительным генералом, чем харизматическим воином на манер барона Унгерна. Он дурной оратор, быстро начинает выходить из себя, если ему прекословят.

И всё же Ледяной поход держится на нём, и как только в комнату генерала влетает снаряд, осада добровольцами Екатеринодара прекращается.

Вот после смерти он начинает функционировать иначе — когда его голое тело возят по улицам, рубя шашками, а потом жгут в соломе, вот тогда он становится символом Добровольческой армии.

Извините, если кого обидел.

16 января 2006

История про морозы

Во-первых, то, что год от года случаются Крещенские морозы, не может не сделать человека религиозным. Что, спрашивается, холодает? Почему именно на Крещение? Отчего холодает? Почему?

Во-вторых, всё в этом хорошо, да вот придёшь в этот час домой, ёбнешь со грамм водки под кипящую (Пирогов настаивает на эпитете "огненную" — я иду ему навстречу) солянку — какая уж тут работа?

Никакой работы.

При этом просматривал "Синюю книгу алкоголика", что сделали питерцы. Там в самом начале, вместо предисловия помещена беседа о выпивке — сидят Крусанов, Секацкий и ещё несколько людей в питерской квартире и под диктофон разговаривают о выпивке. Поразительно, как столько неглупых людей могут так скучно говорить об этом замечательном занятии.

Вообще, видно, что существует пьянство московское и питерское. Московское пьянство — это русское, с сопливым грибом, с горячим супом и толстым брюхом. Питерское — это какой-то похмельный Раскольников.

Москва — это Россия, Питер — цивилизация. божий станник Ерофеев был человеком России, как не крути, а вот его успешные сверстники, доехавшие до Капитолия, как не крути, были отравлены питерской культурой.

Видно, что митьки всеми силами хотят приобщится к московской традиции, но с закуской у них неважно.

На самом деле, питерский человек должен пить виски, ходить в клетчатом пиджаке и читать стихи — заунывно, на манер Бродского. Даже когда его какой-нибудь восточный человек пиздит в подворотне — читать заунывно, протяжно. А виски можно заместить мартини и коктейльным следом.

Все беды от того, что люди не выдерживают стиля. Москвичи от любопытства начинают пить текилу, а питерцы варят бестолковые супы и замораживают водку до состояния сметаны.

Извините, если кого обидел.

17 января 2006

История про Крещенские морозы-два

А что, может действительно кто-то знает физическую причину, по которой год от года случаются Крещенские морозы?

Извините, если кого обидел.

17 января 2006

История про Третью Звезду

Пошёл слух о том, что раввину Ицхаку Когану собираются дать звание Героя России. Что ж не дать, спрашивается? По-моему половина семейства Кадыровых — Герои России, и ничего — со стыда никто не сгорел.

Да и то — одними из последних Героев Советского Союза были трое погибших при нападении на БМП в августе 1991.

Но у меня мысль о том, что надо соблюсти религиозную симметрию — если уж евреям и мусульманам, то я бы дал третью Звезду — ламе Итигилову. Это совершенно замечательный лама. Лет восемьдесят назад, он увидел безобразия Советской власти и сказал, что видеть их больше не в состоянии. Братва прикопала его рядом с дацаном и несколько раз выкапывала, глядела — как он там.

В результате всё-таки выкопали совсем.

И теперь лама Итигилов сидит в Иволгинском дацане в специальной нише — глядит внутрь себя. Никого не трогает.

Это настоящий герой России — вот что я вам скажу.

Вреда от него точно никакого нет.

Извините, если кого обидел.

18 января 2006

История про крещенские морозы — 2

Знаете, оказалось, что ни одной теории о том, откуда берутся Крещенские морозы нет. По крайней мере у метеорологов.

Сейчас обратимся к атмосферным физикам — а нет, так придётся обратиться через прессу.

О результатах доложу.

Извините, если кого обидел.

18 января 2006

История про крыс

Знаете, с чего началась свобода печати? Думаете с катынских черепов и Мандельштама? Фигушки.

Свобода началась с того, что в 1986 году начали печатать по-настоящему демократические новости. Мандельштам этот никому никогда не был интересен — просто раньше люди притворялись.

А вот настоящее пришло тогда, двадцать лет назад.

Сначала напечатали историю про крыс в Московском метрополитене, а потом историю про Кольскую сверхглубокую скважину. Это скважину бурили-бурили, (железные трубы у них начали течь под собственным весом и их заменили на титановые), и в какой-то момент из дырки раздался дикий вой грешников, которые жарились в аду и вылетело что-то похожее на птеродактиля.

Но это не такая интересная история — потому что я тогда занимался геофизикой и и так много что знал об этой скважине — гораздо более причудливого..

История про крыс была куда интереснее.

Во-первых, она была первой, а во-вторых, гораздо страшнее.

Смысл был в том, что в московском метрополитене бродят крысы, похожие на небольшого телёнка, только не в пример агрессивнее. Чуть что — вцепятся в горло. Если гражданин, особенно ночью, заглянет с пустой платформы в жерло тоннеля — всё. Поминай как звали.

Сейчас кого этой крысой удивишь? Мы этих крыс каждый день видим.

Под ногами так и порскают.

А тогда мы сидели в Симферополе за столом, и родные нашего друга с тревогой вглядывались в наши лица.

Ещё бы! Мы в московском метро ездили, отчаянные люди.

Вот это был настоящий алармизм и настоящая демократическая пресса.

Это я, собственно, к тому, что принялся читать роман "Метро: 2033".

Извините, если кого обидел.

19 января 2006

История про метро

Ну, понятно, что метро — вещь мистическая.

Причём для мистики нужны два условия — чтобы была тайна, и чтобы эта тайна не лежала слишком далеко. Слишком далеко лежащая тайна не может быть товаром.

А тут — всё в порядке. Черное жерло тоннеля есть, какие-то огоньки за чёрным стеклом проскакивают? Есть, проскакивают. Верите в подземные бункеры? Верим!

Тут, при таком сочетании, и случается культурный успех.

А уж разглядывание фотографических альбомов тоже приводит к мысли о мифологичности московского метрополитена. Ночная съёмка на станциях с большой выдержкой играет странную шутку со зрителем — на фотографиях присутствуют странные прозрачные тени, сквозь которые просвечивает мрамор колонн.

Для наблюдателя остаётся загадкой — кто эти люди, может, именно эти прозрачные существа — души погибших пассажиров.

Символом стало именно транспортное сооружение, станция на пути к светлому будущему. Гильгамеш проходит подземным путем бога Солнца Шамаша, будто соглядатай в туннеле: “Темно-темно… Дыхание ветра коснулось. А там рощу из каменьев увидев: Сердолик плоды приносит, гроздьями увешан. Лазурит растёт листвою, плодоносит даже. На вид забавен.”. Это картина, что последовательно видет пассажир, подъезжая к станции. Первый штрих — это тема зиккурата, ступенчатой башни, что привязана к главному сооружению страны — асимметричному зиккурату-мавзолею. Это высотные здания, которые, как и зиккураты Двуречья, были опорными точками перспективы города. Станции метро — это минус-высотки.

Вторая черта Двуречья — барельефы и узоры станции с древней глиптикой, в частности с “парчовым” узором печатей-валиков. Ленточный барельеф на станции “Новокузнецкая” как будто прокатан гигантским валиком, фигуры на нём повторяются из сюжета в сюжет.

Папирусообразные колонны станции “Кропоткинская” повторяют колонны в Египетском дворике находящегося рядом Музея Изобразительных Искусств. Прямоугольное пространство островных станций первой очереди напоминает внутренность погребальной камеры, правда, к ней приделаны рельсы, и открывается дорога — к светлому будущему в стране мёртвых? Ещё большее сходство с некроархитектурой досужий пассажир может отметить рассматривая огромные двери, отсекающие станцию от наземного мира в случае апокалиптического ядерного нападения. Мало кто видел их закрытыми, но всё равно они оставили неизгладимый след в воображении. Это отделение мира живых от мира мёртвых

В стиле метро есть излом 1943 года, когда сгинул Коминтерн, в армии были введены погоны, Сталин сменил свой защитный френч на белый с золотом китель, став похож на настоящего императора, и вместо того, чтобы сажать за “русский национализм”стали брать за космополитизм.

Исчезло стремление к интернационализму в архитектуре, свершился, так сказать переход со станции “Комсомольская-радиальная” на станцию “Комсомольская-кольцевая”.

Ни одна из построенных в предвоенные годы станций не была национальной по стилю. Вненациональная мифология заменяется на вполне национальную империю. "Комсомольскую-кольцевую" сдали в эксплуатацию 30 января 1952 года.

А через год умер Сталин, и стиль снова поменялся.

Ладно. Сейчас я расскажу про масскульт метро… Про "Обитель зла" и политические сатиры.

Извините, если кого обидел.

20 января 2006

История про ленту

Ничего не понимаю. За три дня отсутствия я, оказывается, удалил несколько друзей, а они, соответственно — меня.

Ничего не понимаю.

Извините, если кого обидел.

22 января 2006

История про метро-топо-литен

Читая книжку про метро, нужно сказать вот что. Тема метро как антиутопии — тема давняя. Началось всё с немного забытого романа Александра Кабакова "Невозвращенец". Дело в том, что метро было символом советской устойчивости. Автобус может опоздать, а метро — нет. Метро не ломается. Метро — вечно.

В романе Кабакова говорилось вот что: "В метро пошли, — сказал я, — А то на улице без оружия долго не проходим…

— А в метро там спокойнее? — спросила она. Видно после всех переживаний она просто не могла замолчать. — Чего тогда с Брестского вокзала не ехал в

метро?

— Ночью там тоже… не рай, — неохотно пояснил я. — Но всё же… хотя бы с оружием не пускают… официально.

Мы уже шли по скользким, сбитым и покорёженным ступеням эскалатора. Когда-то я терпеть не мог идти по эскалатору — когда он двигался сам…

Перрон был почти пуст — только вокруг колонн спали оборванцы, голодающие Ярославль и Владимир давно уже жили в столичном метро. Да несколько человек подростков сидели посреди зала кружком, передавая из рук в руки пузырёк. Сладкий запах бензина поднимался над ними, один вдруг откинулся и, слегка стукнувшись затылком, застыл, уставившись открытыми глазами в грязный, заросший густой паутиной и рыжей копотью свод. Поезда с двух сторон подошли почти одновременно — редкие ночные поезда.

Один из них остановился, двери раскрылись, но никто не вышел — вагоны были пусты. Другой же, как раз тот, что был нам нужен, к Театральной, прошёл станцию, почти не замедляя ход. Впрочем, он и так полз еле-еле — километров семь в час, и поэтому я успел хорошо рассмотреть, в чём дело.

В кабине рядом с машинистом стоял парень в мятой шляпе и круглых непроницаемо-чёрных, как у слепого, очках. С полнейшим безразличием направив очки на проплывающую мимо станцию, сильно уперев, так что натянулась кожа, держал у скулы машиниста пистолет. Длинные косы парня свисали вдоль его щёк мёртвыми серыми змеями.

В первом вагоне танцевали. Музыка была не слышна, и беззвучный танец был так страшен, что Юля взвизгнула, как щенок, и отвернулась, спрятала лицо… Среди танцующих была девица, голая до пояса, но в старой милицейской фуражке на голове. Были два совсем молодых существа, крепко обнявшиеся и целующиеся взасос, у обоих росли редкие усы и бороды. Был парень, у которого гладко выбритая голова, окрашенная красным, поверх краски была оклеена редкими серебряными звёздами. Он танцевал с девушкой, на которой и вовсе ничего не было, даже фуражки. На правой её ягодице был удивительно умело вытатуирован портрет генерала Панаева, на левой — обнажённый мужской торс от груди до бёдер, мужчина был готов к любви… Когда девушка двигалась, генерал Панаев совершал непотребный эротический акт. Заметив, что поезд проезжает освещённую станцию, девушка повернулась так, чтобы вся живая картина была точно против окна, и начала крутить задницей энергичнее… И ещё там, конечно, танцевали люди в цепях, во фраках, в пятнистой боевой форме отвоевавших в Трансильвании десантников, в старых костюмах бюрократов восьмидесятых годов, в балетных пачках, даже в древних джинсах… Посередине танцевал немолодой человек в обычном, довольно модном, но явно фабричного отечественного производства фраке. Выражение лица его было — сами скука и уныние, но нетрудно было догадаться, почему его приняли в эту компанию: именно он и держал на плече какой-то дорогой плейер, беззвучно аккомпанирующий дьявольскому танцу… Поезд сгинул в туннеле. Следующий должен был прийти не раньше чем через полчаса. Ждать не было смысла — он мог быть ещё страшнее, ночь выдалась беспокойная. Но и идти дальше с голыми руками не хотелось.

И тут меня осенило. Ведь оружие всё равно понадобится…

Я растолкал одного из спящих у колонны. Это был тощий, даже более тощий, чем многие его земляки, старик, судя по выговору — из Вологды или откуда-нибудь оттуда, с севера.

— Чего надо-то? — спросил он, подняв голову на минуту и снова кладя её на руки, чтобы не тратить силы. Глаза он так и не раскрыл. Я присел рядом на корточки.

— Отец, — шепнул я, — слышь, отец, "калашникова" нет случайно? Лучше десантного… Может, от сына остался? Я бы пятьдесят талонов отдал сразу…

Старик раскрыл глаза, сел. Беззубый от пелагры рот ощерился.

— Отец, говоришь? От сына? Да я ж сам тебе в сыновья гожусь, дядя!

Я увидел, что он говорит правду, этому человеку было не больше тридцати. Но и голодал он уже не меньше года.

— Калашника нет, — с сожалением сказал он. — Продал уже… А макарку не возьмёшь? Хороший, ещё из старых выпусков, я его по дембелю сам у старшины увёл… Год назад… Под Унгенами стояли, в резерве, тут объявляют — всё ребята, домой, конец. Я его и увёл… Возьми, дядя! За тридцать талей отдам… Четыре дня не ел, веришь…

Он уже рылся в лежащем под головой мешке, тащил оттуда вытертую до блеска кожаную кобуру…".

Извините, если кого обидел.

22 января 2006

История про метро-топо-литен (продолжеие)

Посвящается midianin, исключившему меня из литературного кружка — с любовью, глубочайшим уважением, непреходящим восхищением и совершеннейшей преданностью этой работе.

Метро можно описывать по-разному. Можно сделать нечто изящное — вроде знаменитого рассказа Дейча «Лента Мёбиуса», где в силу топологических свойств линий метрополитена пропадает поезд, а можно наплодить миров наподобие игры «DOOM-2».

Я обещал рассказать про "Метро 2033". Книга Глуховского несколько лет назад уже лежала в Сети, потом дописывалась, и, наконец, приобрела нынешний вид, и соберёт свою кассу и свою аудиторию.

Моё дело разобраться с тем, почему она мне не нравится.

В «Метро 2033» есть как бы три пласта повествования — первый, это описания московской подземной цивилизации спустя тридцать лет после ядерного катаклизма. Каждая станция метрополитена превратилась в государство — они вступают в союзы, ведут войны или объединяются. Вместо денег используются патроны, жизнь угрюма, а из северных тоннелей прёт неведомая живность. Главный герой отправляется в странствие по станциям, что твой Телемак, находит законсервированные ракетные установки и уничтожает с товарищами опасность. Буквально на нескольких последних страницах неведомая живность пытается вступить в ментальный контакт с героем, но поздно — на неё уже свалился боезапас системы залпового огня. (Это такой мотив «Соляриса», живой океан которого, по недомыслию мучили жёстким излучением).

В этом сюжете есть политический гротеск (коммунисты воюют внутри метро с капиталистами, отбиваются фашисты, бродят неоязычники и Свидетели Иеговы — кому хочется послевкусия «Москвы 2042» Войновича — вперёд.

Второй слой — это рассуждения о Сущем в духе Ричарда Баха и Павлухи Паэлья. Встанут герои посреди станции, будто накушавшись пейота, и ну — размышлять об Абстрактном.

Третий слой этой книги лежит вне страниц. Дело в том, что несколько лет назад она выкладывалась в Сети белыми буквами по чёрному фону. Читать это можно было под загружающуюся музыку — подпёртую у Chemical Brothers. Поглавная Сетевая публикация — дело нередкое: это использование явных и неявных «бета-тестировщиков», то есть, добровольных и бесплатных помощников, вылавливающих ошибки, дающих советы и рекомендации.

Беда тут вот в чём — если не ошибок, то условностей тут довольно много. За тридцать лет откуда ни возьмись, наплодились толпы мутантов — на обломках высотных зданий даже сидят настоящие птеродактили. Ну, это понятно — чужие с утра трахнутся, к обеду отложат яйца. А к ужину утроят популяцию. Число людей, живущих в подземке огромно — его не истощают ни войны, ни каждодневные убийства. У них до сих пор работают довоенные батарейки, и запас патронной валюты нескончаем.

Всё это повествование напоминает новеллизацию множества фильмов, где герои бегают по подземным коридорам и Мила Йовович палит с двух рук в бешеных собак. Да что там фильмы! Дюк Ньюкем в «DOOM-2».

Говорят, что теперь будет дописан сиквел — с объяснениями и продолжениями — подобно тому, как добавляют новые, бонусные уровни в игры-стрелялки.

Это нормальная индустрия стрелялок — недаром на обложке спецназ, удивительно похожий на героев одноимённого сериала. Слева, кажется — актёр Алексей Кравченко.

Ну, и крысы внизу.

Вполне себе мутанты — круг замкнулся.

Что до темы метро, так я расскажу историю из знаменитого романа про капитана Врунгеля. Там, в частности, он сбежал от настоящих итальянских фашистов. Спас их Фукс, что прорастил целое поле спагетти, поливая его спиртом, которым обпились итальянцы.

— Ну, — говорил Врунгель, — Фукс, вам бы агрономом быть, а не матросом. Как это вы достигли такого совершенства? Ведь это чудо, чтобы макароны проросли.

— Никакого чуда, Христофор Бонифатьевич, просто ловкость рук, — отвечал Фукс. — У меня горсточка овса осталась в кармане, а с овсом не то что макароны — окурки и те взойдут.

Так вот — тема метро, это овёс, с которым прорастет что угодно. И политическая сатира, и чайка по имени Джонатан Лингвистон, и пародии на «Солярис», и новеллизация страшилок.

Извините, если кого обидел.

23 января 2006

История про писателя Иванова

А я вот не помню — дали ли писателю Иванову, который написал про "Золото бунта" какую-нибудь премию? По-моему, не дали. Его, по-моему, изо всех списков повыкидывали и на дверь указали.

А вот фантасты дали ему поздравительный диплом. Впрочем, поздравительные дипломы дали ещё Егору Холмогорову, дали алюминиевый меч двухголовому, как русский герб, писателю Зоричу, дали ещё что-то загадочному писателю Станковичу, дали и женщине Чудиновой, написавшей что-то богоматерное про Париж (я не читал).

Кипит литературная жизнь — где такое увидишь?

Извините, если кого обидел.

24 января 2006

История про Татьянин день

С праздником, да-да, с праздником.

После Нового Года, это был один из самых неформальных праздников, не казённый юбилей, не обременительный обет пирогов на дне рождения, не страшные и странные поздравления любимых с годовщиной мук пресвитера Валентина, которому не то отрезали голову, не то задавили в жуткой и кромешной давке бунта.

Это праздник равных, тех поколений, что рядами валятся в былое, в лыжных курточках щенята — только некоторые уже не появятся на групповых фотографиях. И вот ты как пёс облезлый, смотришь в окно — неизвестно кто, на манер светлейшего князя, останется последним лицеистом, мы толсты и лысы, могилы друзей по всему миру, включая антиподов. Миша, Володя, Серёжа, вокруг мороз, метель и ветер, время заносит нас песком, рты наши набиты ватой ненужных слов, глаза залиты не водкой, мы как римляне после Одоакра, что видели два мира — до и после. Книга шепчет, что в Москве один Университет, и мы готовы согласится с неприятным персонажем — один ведь, один, другому не бысти, и всё самое главное записано в огромной книге каменной девушки у входа, той каменной девушки, что страдала дальнозоркостью, но быть или не быть — решает не она, и Чётвёртый Рим уже пожрал чуть не весь выпуск. Ты знаешь, что среди альм — матерь одна и, сменив несколько мачех, набрав в коллекцию дипломов синих, красных и настенных, мешающих кириллицу и латиницу, знаешь — всё осталось там, меж дубовых панелей и ярусных аудиторий. Век железный вколотил сваи в нашу жизнь, мы пытаемся нарастить на них мясо, а они лишь ржавеют. Только навсегда гудит на ветру звезда Ленинских гор, спрятана она в лавровых кустах, так что ни сорвать, ни забыть, холодит наше прошлое мрамор цокольных этажей, и в прошлое не вернуться.

С праздником.

Извините, если кого обидел.

25 января 2006

История про чайку

http://www.antonchehov.org.ru/lib/sb/book/176/page/30

Но всё-таки в моём личном списке первое место держит история про хугр-мугр, о которой я рассказывал прошлым летом. Тогда я открыл ссылку и не смог даже сострить. В горле моём раздалось "Хугр", раздалось в нём "мугр" и наступил мне полнейший ужас.

Потому что на сайте удмуртской коллегии адвокатов (URKA.ru) было чудесное поздравление с девятым мая. Там был снимок современного часового у Вечного огня у Кремлёвской стены. Потом было написано в качестве заголовка "О. Мандельштам Неизвестный солдат".

А под этим — на меня кидается век-волкодав, но не волк я… И далее по тексту….

Что это, а? Доктор? Меня зовут Маргарита Львовна, то есть Лев Маргаритович… Масса солнца составляет тридцать секстиллионов тонн, помощь скорая, скорая помощь… Чёрт, что Это? Зачем оно — и прочему это всё там вместе?

Извините, если кого обидел.

25 января 2006

История про космооперы

Надо сказать, что мне чрезвычайно не нравится слово "космоопера".

Не говоря уже о том, что мне не нравится понятие за ним стоящее — космооперой называют свои романы, где звезолёты мешаются как "мессера" и "яки" в небе над Кубанью, где оглушительно рвутся в космической пустоте снаряды корабельных пушек, где залитый кровью первый пилот хрипит: "Вова, прибор?", а штурман, лёжа среди обломков, отвечает "Тридцать три!", где всегда что-нибудь "армада": армада кораблей, армада головоногих в аквариумах-скафандрах. На худой конец издательство "Армада".

Но я не про это хотел рассказать — я хотел рассказать про писателя Снегова.

Писатель Снегов был в предыдущей жизни инженером и звали его Штейн, но и это не было его настоящей фамилией — вернее, всё было его настоящими фамилиями, включая фамилию настоящего отца, одесского большевика — Козырюк или Козерюк.

По всей видимости, он был хорошим инженером, не говоря уже о том, что работал на ленинградском заводе "Пирометр". "Пирометр"! Только тот, у кого законопачены кочегарной серой уши не поймёт, как фантастично и поэтично это название — сильнее его только "Пироскаф", но оно уже занято Боратынским. Но вот, инженера заметили и страна пригрела его жаркой шубой сибирских степей — сначала под Воркутой, потом на Соловках (Как он попал туда, по собственным словам Соловки в 1938-39 годах, и как его не "разгрузили" в нетёплое море — мне решительно неясно. Затем он оказался в Норильске — и все эти нужные для страны дела, не исключая ковки ядерного щита, занимали инженера до в 1954 году.

Уж какие оперы (правила русского языка и прочих соударений ломаются на этом слове) — или опера… оперы… в общем, про то нам ничего неведомо.

Довольно поздно, в 1964 году он написал первую фантастическую повесть. Потом превратился из инженера в писателя. А потом он умер.

Не так давно — в 1994 году.

Слово "Космоопера" намертво приклеилось к Снегову. Его считают главным Мичуриным советских космоопер (Если не брать в расчёт Ефремова).

Сейчас этот текст "Люди как боги" переиздали в почти полном собрании сочинений и вот вам — всё как полагается: вот выходит композитор Андре и говорит, что "мы слишком люди, и это плохо. В нашу эпоху, когда открыто множество разнообразных цивилизаций, человеку стыдно выдавать свой жизненный мирок за единственно приемлемый. Его земные обычаи годятся лишь для него, нечего их распространять за пределы Вселенной, разве тысячи нитей не роднят его с диковинными существами иных миров? Это общность деталей и внешности, нет, общность живого разума. Вот об этом, о единстве разумных существ Вселенной, и трактует моя симфония.

О, эти диалоги людей будущего: "Я поинтересовался, что за состояние у Жанны. Она мало изменилась за два года, что мы не виделись. Андре объяснил, что они ждут мальчика".

"Лучше пожертвовать двумя звездолётами, чем успехом кампании! — оборвал я запротестовавшего Осиму.

Все три МУМ подтвердили, что дополнительного вещества хватит на разрыв последнего слоя неевклидовости", "- Любезный Орлан, вы единственный среди нас, знаете стратегическую кухню разрушителей — обратился Ромеро к Орлану. Не смогли бы вы набросать задачи и возможности преследующего нас неприятельского флота".

Что, Головачёва читали? Поняли откуда что? А?

А в этой космоопере Снегова, между прочим, сорок шесть печатных листов.

Это было время, когда толстый том можно было писать медленно — скорости тогда были вообще невелики. Можно было писать если не кровью, то потом. Это сейчас — успешный писатель фантаст пишет два-три романа в год — и то мало. Один мой знакомый (в не очень, правда, трезвом виде) признавался, что разве что не мочится в свои тексты. Сам того не зная, он повторил известную фразу моего любимого автора Виктора Шкловского, который в "Третьей фабрике. Ведь нельзя же так: одни в искусстве проливают кровь и семя. Другие мочатся.

Приёмка по весу". Схожие слова сказал Розанов — да не в том дело.

Нынешнее время — время больших батальонов, мегабайтов, что валятся с сервера на сервер, а потом в верстальную программу. Человеческий же организм слаб — и больше чем пота производит мочи — литра полтора, что ли, в день.

А Снегов писал хоть и много, но долго. С ответственностью, искренне.

Читать это, конечно, сейчас могут только любители. Издавать это даже трёхтысячным тиражом — большой риск. Потому что иногда кажется, что про этот тип романов писали Стругацкие в своём "Понедельнике, начинающемся в субботу": "Играла музыка, произносились речи, тут и там, возвышаясь над толпой, кудрявые румяные юноши, с трудом управляясь с непокорными прядями волос, непрерывно падающими на лоб, проникновенно читали стихи. Стихи были либо знакомые, либо скверные, но из глаз многочисленных слушателей обильно капали скупые мужские, горькие женские и светлые детские слезы. Суровые мужчины крепко обнимали друг друга и, шевеля желваками на скулах, хлопали друг друга по спинам. Поскольку многие были не одеты, хлопание это напоминало аплодисменты. Два подтянутых лейтенанта с усталыми, но добрыми глазами протащили мимо меня лощеного мужчину, завернув ему руки за спину. Мужчина извивался и кричал что-то на ломаном английском.

Кажется, он всех выдавал и рассказывал, как и за чьи деньги подкладывал мину в двигатель звездолета. Несколько мальчишек с томиками Шекспира, воровато озираясь, подкрадывались к дюзам ближайшего астроплана. Толпа их не замечала.

Скоро я понял, что одна половина толпы расставалась с другой половиной. Это было что-то вроде тотальной мобилизации. Из речей и разговоров мне стало ясно, что мужчины отправлялись в космос — кто на Венеру, кто на Марс, а некоторые, с совсем уже отрешенными лицами, собирались к другим звездам и даже в центр Галактики. Женщины оставались их ждать. Многие занимали очередь в огромное уродливое здание, которое одни называли Пантеоном, а другие Рефрижератором. Я подумал, что поспел вовремя. Опоздай я на час, и в городе остались бы только замороженные на тысячи лет женщины. Потом мое внимание привлекла высокая серая стена, отгораживающая площадь с запада. Из-за стены поднимались клубы черного дыма.

С каждой минутой мне становилось все скучнее и скучнее"…

Да ладно, хотите кусок честного и наивного прошлого, скучноватого, обильного, беззащитного — вот вам.

Извините, если кого обидел.

25 января 2006

История про "Анфиладу"

А кто пошёл сегодня в "Анфиладу"?

Извините, если кого обидел.

25 января 2006

История про давность сроков

Что-то давно наш лектор из Тарту журнал не удалял…

Извините, если кого обидел.

26 января 2006

История про сны Березина № 198

Приснилось, что два товарища позвали меня в путешествие. Позвали просто так, для компании — ничего особенно они от меня не хотели. Тем более, путешествие автомобильное — отчего-то на старой раритетной «копейке» ВАЗ-2101, вытаращившей глаза на то буйство, что происходит у нас на дорогах.

Мы едем по местам детства и отрочества моего одноклассника — вот он, сидит справа, от водителя прилип к стеклу.

Причём мы едем по придуманной Западной Украине, я и наяву-то на Западянщине никогда не был (Закарпатье — совсем другая страна), а тут явно какая-то фантазия. Не Польша, не Чехия, а грядка из заколдованного места.

Не пойми что. То Брусчатый город, то Деревянный город, а я как заграничный путешественник Пачкуале Пестрини сижу с записной книжкой.

Только спрашиваю время от времени:

— А пиздюлей нам тут не дадут?

Но мне это и наяву всегда интересно.

В этой записной книжке сплошная правда. Мы крутим петли по городам, вокруг множенственные стройки, повсюду стоят рядком бумажные пакеты со шпаклёвками, между домов — безобразные бетонные развязки.

Спутники мои заруливают на крохотный пустырь, который обычно образуется, когда из улицы выламывают один дом — точь-в-точь как выбивают зуб.

И действительно, мой одноклассник говорит:

— Тут мой дом был.

Мы выходим и удивляемся чистоте этого огороженного прямоугольника — ни бумажки, ни прочего мусора. Ровная поверхность, да редкая щетина зелёной травки.

(Тут у нас начинается разговор о мужской старости, но я не уверен, что он мне именно приснился, а я не додумал его уже наяву).

Извините, если кого обидел.

27 января 2006

История про сны Березина № 199

Сон, сюжет которого я наблюдаю со стороны. Действие происходит в придуманной России, с какой-то чеховской интонацией — первые годы двадцатого века, герой отправляется в Сибирь, служить на железной дороге. Вместе с семьёй он едет в никуда. И вот они сгружаются с поезда в странной лесной местности.

При этом, не вынеся тягот дороги, сразу же прямо в вагоне умирает престарелая бабушка.

Она исчезает из повествования, а герой оглядывается — и видит вокруг лишь стволы деревьев, и листву, покрывающую землю — всё в лёгком сумраке.

— А где же станция? — спрашивает он.

Ему объясняют, что железнодорожное полотно в двенадцати верстах, а вот станция будет именно здесь — на дороге к городу. Тут и будут продавать билеты, получать телеграфные депеши.

Вокруг ничего нет — и семейство героя набивается в крохотный сарайчик с тонкими железными стенками — больше всего он похож на кузов-кунг. К нему, в ожидании холодов пристраивают какой-то деревянный предбанник, и герой вместе с женой и детьми, слышат, как в сибирской ночи на крышу начинает падать снег.

Начинается зима.

Извините, если кого обидел.

27 января 2006

История про сны Березина № 200

В этом сне я нахожусь у себя на крохотном садовом участке, в домике. Приходят неизвестные люди и просят подписать какие-то бумаги. Бумаги важные — три экземпляра какого-то документа, листы эти толстые, почти картонные.

Я усматриваю в этом скрытое недоброжелание — при этом глаз цепляется за странную печать на этих документах, будто сделанную оттиском советского пятака.

Как-то мысли переходят на экслибрис, который мне сделал ленинградский человек soamo — я думаю, что оттиск от него должен быть лучше, а для этого… Для этого… И я не знаю, что нужно сделать для этого.

Там же, в садовом домике, ходит мой давно умерший дед, подтянутый, в белой рубашке — с седыми волосами, приглаженными по поводу прихода гостей с документами.

Извините, если кого обидел.

27 января 2006

История про Марийку и Новый год

Я вот тоже, как и брат Мидянин, иногда читаю тексты максиможулёвых. Впрочем, это было довольно давно, когда я писал диссертацию о мифологии любовного этикета.

«Вечер, небо было густого сапфирного цвета и звезды горящие в высоком небе над разноцветным снегом расцвеченном огнями фонарей плыл в прозрачном воздухе в котором раздавался счастливый смех Марийки. Они шли, обнявшись по снегу разгорячённые шампанским и танцами, а он, высокий и сильный, поддерживал её за талию. Она повернулась к нему зачем-то, наверное, чтобы что-то сказать, и он крепко поцеловал её в губы. Она растерялась и замерла, мороз в воздухе и горячие влажные губы лишили её способности думать она пила поцелуй и яркий коктейль этого зимнего вечера со страстью ребенка, не познавшего настоящую привязанность и любовь. Недалеко под тёплыми лучами фонарей стояла его машина и они, попытавшись открыть дверь ключами, благополучно уронили их в снег. Она предложила ему проводить её в отель, чем закончится эта встреча на дискотеке в ресторане уютного лыжного курорта она даже не представляла. Проводил её до двери, сказав на рецепшене, что он её брат, он ей что-то рассказывал, поглаживая невзначай по руке, что она начала трезветь от его опасной близости, но ещё больше от его неотразимой притягательности. В карих мужественных глазах лежала ночь. Его глаза как будто говорили на незнакомом языке, она отвернулась не в состоянии выдерживать это многозначное молчание и зажгла свет. Он, не спросив у неё разрешения войти, прошел за ней и погасил свет она отошла к окну вглядываясь в свет фонарей и, пытаясь их считать чтобы как то отвлечь себя от мыслей о его присутствии нервно поправила волосы. Это её движение обожгло его тело горячей волной, её светлые как рожь прямые волосы сияли при свете отраженном снегом за окнами. В стеклянном проеме квадратного окна плыла луна, и всё происходящее делала для Марийки нереальным. Он подходил все ближе, и она, почему-то ругая себя внутри на чем свет стоит не понимала почему она не препятствует этому. Его ладони легли на полированный столик рядом с ней он тоже стоял, глядя в окно, но тут его губы скользнули по её обнаженной шее и она, очнувшись проворно отбежала в сторону и схватила стоящую в углу около кровати лыжу, которая зло поблескивала в полутьме огромного гостиничного номера он подошел к ней она попятилась и так он наступал пока он не оказалась прижатой к стене свет от окна теперь загораживал шкаф и она осталась одна и спасения неоткуда было ждать она тряслась от страха, но поняла что больше всего в жизни хочет поцеловать его. несколько мгновений она смотрела в его глаза потом выронила лыжи их рук бросилась в его объятия, она знала, что будет жалеть того что вела себя как ребенок, но какой был смысл мешать произойти собственному счастью они стояли в чуть освещаемой с улицы комнат и были испуганы и ошеломлены происходящим. «…» — шептала она его имя прижимаясь к его груди сквозь счастливые слёзы, и ей было жарко от волнения настолько серьёзно все было для нее все происходящее.

Сквозь полузакрытые глаза она успела заметить, что ее одежда остается на полу и дорожкой ведет к кровати. Он был так близко, прежде такой недоступный он тяжело дышал, Марийка подумала, что, если отступит, то уже не простит себе. Нереальные огни новогоднего праздничного вечера за окном, и сбывающееся мечты смешавшиеся с тонким привкусом поцелуя вовлекали ее в неведанные до этого момента чувства.

И когда его тонкие красивые пальцы коснулись её там, где девушка неизбежно становится женщиной, у нее промелькнула мысль о сопротивлении, но она, переступив предрассудки, ответила на поцелуй и ласки стали все более зажигательными и откровенными, и уже опасными. Он вошел в неё под звук боя старинных часов, и она почти не замечая саднящую боль, отдалась ему со всей страстью на которую способна молодая, столько пережившая во имя своей любви девушка. Марийка не предполагала, что всплеск положительного похожего на взрыв чувства можно пережить, и она, прижимаясь к его плечу, подумала. Что теперь они всегда будут вместе».

Гаврилов по этому поводу сказал: «Он вошел в неё под звук боя старинных часов… Это на Сорокина похоже. Но лучше. Там Марину трахает Советский Союз под звуки своего гимна. А Марийку совершенно очевидно ебёт Новый Год. Может быть, Санта Клаус. Может, Дед Мороз. Но явно из этой шоблы».

Извините, если кого обидел.

28 января 2006

История про медаль

Я сейчас расскажу трагическую историю, хоть и рассказывал её как-то.

Но что делать, и я — невесел, да и жизнь странна. Однажды ко мне в журнал пришёл неизвестный человек и начал заступаться за погибших в августе девяносто первого. Отчего-то ему почудилось, что я что-то имею против них.

Он что-то мне рассказывал — но толку-то: я сам там был и много что видел. Даже потом писал про это разную прозу. Но человек хранил свою правду и свой стиль — выписал мне цитату. Эту цитату «Яндекс» нашёл в книжке «Явлинский: Ум, честь и совесть нашей эпохи». Я соврал, конечно, в названии, но так — вернее.

Так вернее, но не лучше.

Дело в том, что я видел однажды страшную сцену. Это не была сцена смерти, или бабьего воя по покойнику.

Я видел эту сцену — в популярном тогда заведении "Пироги на Дмитровке".

Не знаю уж, что там сейчас, но тогда за час сидения за столиком свитер так пропитывался табачным дымом, что вонял даже стиранный.

Я там как-то сидел — кого ждал, неважно.

А за соседним столиком нетрезвый человек средних лет пытался понравиться девушке. И вот, заплетаясь, он совал ей в нос главное событие своей жизни. Этот человек два дня и две ночи стоял в оцеплении Совета Министров РСФСР. Был август девяносто первого, дождь и ворох надежд. Вот про это он рассказывал девушке за столиком, а та, видно ждала кого-то.

Нос у девушки звенел пирсингом, но мой сверстник не замечал этого.

Будь ему лет на сорок больше, рассказы были бы понятнее. В фильмах Хуциева или в ужасных пьесах Визбора всегда появляется такой ветеран. В ранние шестидесятые это было последнее прибежище хорошего человека.

Он рассказывал, что ему дали медаль, как защитнику Свободной России, а девушка смотрела на него без видимого раздражения, с удивлением, как на говорящего таракана. Какой Белый дом? Что за медаль…

Текло унижение, и не было мочи слушать этого искреннего приставалу. Он был искренен, я полагаю.

Но жизнь его протухла, заездили его как клячу. Надорвался.

Он был такой же, как я.

Свитер, по крайней мере, очень похож.

Извините, если кого обидел.

29 января 2006

История про круг

Посмотрел сериал про первый круг, что удивительно похож на "Московскую сагу".

А потом случайно переключил канал — а там сидит в кресле Арсений Тарковский. Показывают Елисаветград, стихи читают.

И не стал я возвращаться.

Извините, если кого обидел.

30 января 2006

История про круг. Вторая

Что интересно в сериале "В круге первом", так это то, что он — наглядная иллюстрация к двум философским подходам. Варлам Шаламов, что утверждал — любой день в лагере есть опыт отрицательный, каторга скотинит и зверит человека, и ничего в ней хорошего нет. Второй подход — это то, что повторяли актёры в бесконечных рекламных интервью канала "Россия".

Типа, вот мы пришли к Солженицыну, и поняли, что всем лучшим в себе он обязал испытания, выпавшим на его долю… Причём это говорил не один актёр, а как-то все сразу и по очереди.

Я сразу вспомнил то, как в давние времена я сидел на семинаре студентов Литературного института. Одна добрая душой девушка средних лет там всё говорила о том нравственном преображении, что случается с писателем от тюрьмы и сумы.

И всё приводила в пример Солженицына.

Я был хамло, и торопился пить в угловое кафе "Циплёнок". Оттого, для экономии времени, я предложил всех литературных студентов совать на Колыму. Сначала на полгода преддипломной практики на нарах. А кто хочет всё-таки стать настоящим писателем — семь лет строгого режима — и все дела.

И стране польза, и новый Гоголь родился.

Извините, если кого обидел.

01 февраля 2006

История про круг. Третья

Я с некоторым запозданием прочитал дискуссию у Соколова о звонке в американское посольство.

Там вполне себе хорошие демократические люди, говорят о том, что дипломат, сдавший советских разведчиков в Америке спасал цивилизацию. Другие и вовсе. говорят, что Солженицын художественными приёмами оправдывает предательство.

На самом деле, это едва ли не самое интересное место в романе.

Да, все кажется, уже знают, что в нескольких редакциях этот звонок выглядел по-разному. Сначала сдавали шпионов ас атомной бомбой, потом, в надежде на советскую публикацию повод звонка был изменён, и наконец, явилась новая версия с возвращёнными разведчиками (кто хочет, я заменю их шпионами — не жалко, а им всё равно).

Так вот — этот мотив предательства (кто нервничает — можно заменить на мотив раскрытия тайны) просто замена Сартра в нашей глуши.

Например, сгустились из исторического тумана великие немцы — Штауфенберг и Гайзенберг. Мне, к сожалению, неизвестен источник сильной цитаты из Гайзенберга "В тоталитарном государстве долг каждого порядочного человека — совершить государственную измену", на который Соколов делает вполне вменяемый комментарий. Соколов говорит, что это довольно хитрая максима — возможен вариант, когда человек без должных на то оснований объявляет свое государство тоталитарным, чтобы тем самым оправдать совершаемые им, человеком, действия.

Во-первых, что дороже — цивилизация или пара упырей — не два ребёнка, а два взрослых человека, что, допустим, рассядутся на стульях с подлокотниками из эбонита и медными контактами на голове.

Во-вторых, спасётся ли цивилизация. Тут очень интересный мотив.

Лет пятнадцать назад я слышал жаркие споры демократов и патриотов об академике Сахарове.

— Да хули, — кричали патриоты. — Сидел ваш академик на пайках, увешенный звёздами, как новогодняя ёлка. Бомбу Сталину делал! А теперь..

Демократы с достоинством говорили:

— Он не делал ничего дурного. Он создавал Паритет. Чтобы в мире было равновесие, и, паче чаяния, война не началась из-за какой-то обоюдной глупости.

И тут и не поймёшь — предашь свою деспотию — паритет нарушишь, создашь ей Бомбу — соблюдёшь.

При этом, известно, что январю 1949 года был отработан весь комплекс конструкторских вопросов по РДС-1, а 21 августа 1949 года она взорвана на полигоне в Семипалатинске.

Что за секреты-то?

Я, может, что-то перепутал? Бомба всё равно уже есть, взрывается нормально, механизм отработан, индустрия создана — какой разговор о мистическом спасении цивилизации может в рамках этого художественного макета идти? Что пыхтеть в телефонную трубку про секретные чертежи — когда на дворе декабрь 1949 года?

Очень хорошо — простор для экзистенциальных размышлений безбрежен.

В-третьих, можно чуть-чуть сместить модель. Известно, что все знали принципиальную схему Бомбы. Советские физики придумали даже экземпляр наикращий — да только им было велено повторить американский образец.

Да и дело, конечно, не в секретах, не в тайном чертеже (Наш человек в Гаване выдавал за секретные чертежи, как известно, схемы пылесосов). Дело в создании целой индустрии, в обогатительных фабриках, сотнях заводов. Это задача другая — и затормозить её ни у кого не было возможности. Поэтому снова в наше повествование лезет Сартр, а то и сплошной Камю.

Извините, если кого обидел.

01 февраля 2006

История про ужас

Я вам вот что скажу. Я с гневным презрением отношусь к краснодарскому вину. Я думаю, что для него либо нужно мужское несчастье, либо уж совсем раздольная радость — ночные дороги Юга России, степи и начало гор, друзья и жаркая ночь августа.

Но когда я вижу замёршую, умирающую лозу — я испытываю почти физиологическое страдание.

Морозы, значит, пришли.

Извините, если кого обидел.

01 февраля 2006

История об исчезновениях

(заплетающимся языком) А ч-что-то наш лектор давно ж-журнал не уд-далял…

Извините, если кого обидел.

02 февраля 2006

История про круг. Четвёртая

В связи с размышлениями о Солженицыне я принялся думать, о том, что в советское время весь экзистенциализм был сконцентрирован в детективах и приключенческих романах. Ну, давным-давно Достоевские первый начал — ничего удивительного. В знаменитом романе, а потом и фильме, Штирлиц беседует с пастором Шлагом.

Выглядит это так — Штирлиц спрашивает:

— Пастор, кто у вас жил месяц тому назад?

— У меня жил человек.

— Кто он?

— Я не знаю.

— Вы не интересовались, кто он?

— Нет. Он просил убежища, ему было плохо, и я не мог ему отказать.

— Это хорошо, что вы мне так убежденно лжете. Он говорил вам, что он марксист. Вы спорили с ним как с коммунистом. Он не коммунист, пастор. Он им никогда не был. Он мой агент, он провокатор гестапо.

— Ах вот оно что… Я говорил с ним как с человеком. Неважно, кто он — коммунист или ваш агент. Он просил спасения. Я не мог отказать ему.

— Вы не могли ему отказать, — повторил Штирлиц, — и вам неважно, кто он — коммунист или агент гестапо… А если из-за того, что вам важен "просто человек", абстрактный человек, конкретные люди попадут на виселицу

— Это для вас важно?

— Да, это важно для меня…

— А если — еще более конкретно — на виселицу первыми попадут ваша сестра и ее дети — это для вас важно?

— Это же злодейство!

— Говорить, что вам неважно, кто перед вами — коммунист или агент гестапо, — еще большее злодейство, — ответил Штирлиц, садясь. — Причем ваше злодейство догматично, а поэтому особенно страшно… В этот момент и надо сказать — поскольку в СССР было мало Сартра и Камю, этот диалог исполнял роль всех пьес от «Мух» до «Затворников Альтоны». Это такой суррогат экзистенциализма, причём Юлиану Семёнову нужно было в двух диалогах показать, что пастор Шлаг выше провокатора Клауса, а штандартенфюрер Штирлиц выше их обоих. При этом в фильме есть другой пассаж — из другого разговора: «Значит, если к вам придет молодой человек из вашей паствы и скажет:

"Святой отец, я не согласен с режимом и хочу бороться против него…"

— Я не буду ему мешать.

— Он скажет: "Я хочу убить гауляйтера". А у гауляйтера трое детей, девочки: два года, пять лет и девять лет. И жена, у которой парализованы ноги. Как вы поступите в таком случае?

— Я не знаю.

— И если я спрошу вас об этом человеке, вы не скажете мне ничего? Вы не спасете жизнь трех маленьких девочек и больной женщины? Или вы поможете мне?

— Нет, я ничего вам не буду говорить, ибо, спасая жизнь одним, можно неизбежно погубить жизнь других. Когда идет такая бесчеловечная борьба, всякий активный шаг может привести лишь к новой крови. Единственный путь поведения духовного лица в данном случае — устраниться от жестокости, не становиться на сторону палача. К сожалению, это путь пассивный, но всякий активный путь в данном случае ведет к нарастанию крови.

— Я убежден, если мы к вам применим третью степень допроса — это будет мучительно и больно, — вы все-таки нам назовете фамилию того человека.

— Вы хотите сказать, что если вы превратите меня в животное, обезумевшее от боли, я сделаю то, что вам нужно? Возможно, что я это и сделаю. Но это буду уже не я. В таком случае, зачем вам понадобилось вести этот разговор? Применяйте ко мне то, что вам нужно, используйте меня как животное или как машину"…

Итак, в другом разговоре Штирлиц говорит дальше:

— Вам жаль Германию?

— Мне жаль немцев.

— Хорошо. Кажется ли вам, что мир — не медля ни минуты — это выход для немцев?

— Это выход для Германии…

— Софистика, пастор, софистика. Это выход для немцев, для Германии, для человечества.

Чем интересен метод исследования обиходных цитат, так это открытием новых смыслов. Дело в том, что Штирлиц выглядит совсем иначе, чем персонаж анекдота. По сути, это сцена искушения святого Антония.

Как раз Штирлиц — софист, а не пастор Шлаг. Понятно, что страны Коалиции решают в 1945 уже не только военные, но и политические задачи. Спасение жизней уходит на второй план. Сферы влияния, добыча, дальнейшая конструкция мира — вот что сейчас на кону. Поэтому разговор 7 марта 1945 — довольно сложен для трактовки. Но он — хороший повод для размышлений — всем известен, и мало обдуман.

Штирлиц бросает его, когда чувствует, что его позиция небезупречна.

Извините, если кого обидел.

02 февраля 2006

История про экзистенциализм и маленького человека

Разговорившись о пасторе Шлаге, я понял, что самое время припомнить историю гибели одного немецкого учёного. Так и называлась статья, что я напечатал в большой газете: "К пятидесятипятилетию со дня гибели немецкого учёного. Нет, вообще-то она называлась "Памяти Плейшнера".

В городе Берне нет Цветочной улицы. Вот именно с этого надо начать. Это утверждение — ключевое для нашего повествования. А повествование это скорбное. Это всё-таки реквием. Реквием по маленькому человеку в очках. Или просто по маленькому человеку.

Между тем Плейшнер не просто самый трагический герой известного романа и фильма. Плейшнер — это маленький человек, один из нас. Несмотря на то, что на запрос «Плейшнер + трагедия» Сеть шесть лет назад давала весёлый ответ: «Искомая комбинация слов нигде не встречается».

Извините, если кого обидел.

03 февраля 2006

История про рождения героя (I)

Темно и загадочно происхождение нашего героя. Неизвестно даже когда он родился. Известна лишь дата смерти — 13 марта 1945 года.

Штирлиц имеет дело с младшим братом профессора. Но младший уже лежит в гробу, он покинувшая сцену фигура, фигура, сброшенная с доски — хотя он-то как раз и есть настоящий разведчик, соратник Штирлица.

Старший находится на периферии повествования. Известно, что он был проректором Кильского университета. При гитлеровском режиме он попал в концлагерь Дахау (превентивное заключение — здесь много недоговоренного). Ему было пятьдесят два, когда он вернулся из лагеря. Жена была на десять лет младше Она оставила его, и Плейшнер, не заезжая в Киль, отправился в Берлин. С помощью брата он устраивается в музей «Пергамон».

«Жена ушла от него вскоре после ареста — родственники настояли на этом: младший её брат получил назначение советником по экономическим вопросам в посольство рейха в Испании. Молодого человека считали перспективным, к нему благоволили и в МИДе, и в аппарате НСДАП, поэтому семейный совет поставил перед фрау Плейшнер дилемму: либо отмежеваться от врага государства, её мужа, либо, если ей дороже её эгоистические интересы, она будет подвергнута семейному суду, и все родственники публично, через прессу, объявят о полном с ней разрыве. Фрау Плейшнер была моложе профессора на десять лет — ей было сорок два. Она любила мужа — они вместе путешествовали по Африке и Азии, там профессор занимался раскопками, уезжая на лето в экспедиции с археологами из берлинского музея «Пергамон».

Она поначалу отказалась отмежеваться от мужа, и многие в её семейном клане — это были люди, связанные на протяжении последних ста лет с текстильной торговлей, — потребовали открытого с ней разрыва. Однако Франц фон Энс, младший брат фрау Плейшнер, отговорил родственников от этого публичного скандала. «Все равно, — объяснил он, — этим воспользуются наши враги. Зависть безмерна, и мне ещё этот скандал аукнется. Нет, лучше все сделать тихо и аккуратно». Он привел к фрау Плейшнер своего приятеля из клуба яхтсменов. Тридцатилетнего красавца звали Гетц. Над ним подшучивали: «Гетц не Берлихинген». Он был красив в такой же мере, как и глуп. Франц знал: он живет на содержании у стареющих женщин. Втроём они посидели в маленьком ресторане, и, наблюдая за тем, как вел себя Гетц, Франц фон Энс успокоился. Дурак-то он дурак, но партию свою отрабатывал точно, по установившимся штампам, а коль скоро штампы создались, надо было доводить их до совершенства».

Вот здесь мы прервём длинную цитату. Персонаж десятого плана делает именно то, что делает массовая культура — гонит обывателя в капкан.

Итак, «Гетц был молчалив, хмур и могуч. Раза два он рассказал смешные анекдоты. Потом сдержанно пригласил фрау Плейшнер потанцевать. Наблюдая за ними, Франц презрительно и самодовольно щурился: сестра тихо смеялась, а Гетц, прижимая её к себе все теснее и теснее, что-то шептал ей на ухо.

Через два дня Гетц переехал в квартиру профессора. Он пожил там неделю — до первой полицейской проверки. Фрау Плейшнер пришла к брату со слезами: «Верни мне его, это ужасно, что мы не вместе». Назавтра она подала прошение о разводе с мужем. Это сломило профессора; он полагал, что жена — его первый единомышленник. Мучаясь в лагере, он считал, что спасает этим её честность и её свободу мыслить так, как ей хочется.

Как-то ночью Гетц спросил её: «Тебе было с ним лучше?». Она в ответ тихо засмеялась и, обняв его, сказала: «Что ты, любимый… Он умел только хорошо говорить…»».

После освобождения Плейшнер, не заезжая в Киль, отправился в Берлин.

Извините, если кого обидел.

03 февраля 2006

История про рождения героя (II)

Брат, связанный со Штирлицем, помог ему устроиться в музей «Пергамон».

Плейшнер сидит в «Пергамоне», знаменитом музее, в отделе Древней Греции. Он разучился спорить, и жизнь его законсервировалась. Штирлиц назначал там встречи своим агентам, а потом вместе с профессором ходит по залам.

Плейшнер уже знает, что будет смотреть Штирлиц — «Мальчика, вынимающего занозу», Цезаря и античные маски. Но не знает он, что Штирлиц, вернувшись домой, в ванной, тренирует гримасы смеха, радости и гнева — подражая этим маскам.

Вот и вся история нашего героя, вплоть до момента, когда к нему придет давний знакомый штандартенфюрер СС Штирлиц.

Это будет грустная история.

Это история маленького человека в большой драке. Когда паны дерутся, у холопов часто не просто трещат чубы. Ими, холопами заваливают поля, и иногда даже не роя для них могилы. Маленький человек иногда хранит иллюзию, что ввязавшись в это броуновское движение движется по своим собственным законам.

Есть редкие случаи, когда маленький человек оказывается хитрым и изворотливым. Он обращает себе на пользу кровавую сутолоку истории. Он превращает силу обстоятельств в свою силу, и когда на улице начинается дождь, он идёт между струй.

Был такой советский политический деятель, которого не расстреляли ни в 1918, ни в 1937, который пережил нескольких вождей.

Но это иная история — история перерождения маленького человека в большого.

С Плейшнером история другая.

Мы воспринимаем маленького немецкого профессора не через книгу, а через фильм. Есть такое неприятное слово — «культовый». Фильм стал называться культовым, а Плейшнер стал героем анекдотов.

Он пример нечаянный, неосознанный. Это маленький испуганный человек, который начал играть в большую Игру.

И лицо Плейшнера становится мучнисто-белым, когда Штирлиц начинает говорить о том, что маньяк сидит в бункере и смотрит кино.

— Как только меня ударят плетью, я скажу всё, — говорит Плейшнер. И добавляет:

— Но вы можете положиться на меня во всём.

Надо сказать, что герои «Семнадцати мгновений весны», образуют замкнутое мифологическое пространство, связное и функциональное. Они похожи на героев Александра Милна, в сказочном лесу которого Винни-Пух, Пятачок, печальный ослик, Сова и Кролик, Тигра и семейство Кенги заполняют, кажется всё мыслимое пространство архетипов.

В «Семнадцати мгновениях», что проросли в народном сознании как самодостаточный миф, все персонажи архетипичны — Шелленберг как версия Мюллера, Мюллер как версия Шелленберга, радистка и Холтофф, чья главная функция — подставить голову, и среди них — Плейшнер как кажущаяся трагическая версия пастора Шлага.

И над всем этим кукловод Штирлиц, будто могущественный Кристофер Робин.

Плейшнер, разумеется, играет роль ослика Иа-Иа, но печального, бессловесного. Его, несущегося по военной реке, никто не спасёт. Все вокруг играют в «пустяки».

Извините, если кого обидел.

03 февраля 2006

История про то, что шпионами не рождаются (I)

Мы все любим слова «специальный» и «особый». Они отличают обыденные вещи и состояния, превращают их в главные, хотя никакого нового свойства в них не добавляют.

В бытовом языке эти слова становятся синонимами слова «хороший» и «отличный». Собственно, в русском языке слово «отличный» и играет эту многозначную и многозначительную роль.

Раньше герои детективов как бы выстраивались в цепочку: на одном её конце «отрицательные» персонажи: вражеские шпионы, предатели Родины; чуть поближе к середине джазисты из известной сентенции, потом уголовники; на другом конце — «положительные»: милиционеры и работники государственной безопасности; около серединной отметки, где жил простой советский человек, tabula rasa, обитали запутавшиеся, но всё же советские граждане — пусть даже и уголовники. Один из героев романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов» говорит, морщась: «… я имею в виду шпионов вообще. Шпионаж в России — явление не новое, но крайне своеобразное. Европейский шпион — это, если хотите, чиновник известного ведомства. Вот и всё. У нас же, кроме шпионов подобного типа (мы ведь тоже Европа, черт подери!), главную массу составляют шпионы по любительству, шпионы — бессребреники, совмещающие основную благородную службу с доносительством и слежкой, готовые лететь с замирающим сердцем на Фонтанку и сладострастно, чтоб не сказать хуже, докладывать самому Дубельту о чьей-то там неблагонамеренности. Шпионство у нас — не служба, а форма существования, внушённая в детстве, и не людьми, а воздухом империи. Конечно, ежели им за это ко всему же дают деньги, они не отказываются, хотя в большинстве своем, закладывая чужие души, делают это безвозмездно, из патриотизма и из патриотизма лезут в чужие дымоходы и висят там вниз головой, угорая, но запоминая каждое слово».

Любой подвиг почётен. Но в массовой культуре, в повествовании, которое связано формульными законами, герои всё же совершают подвиги по ранжиру.

Борьба хорошего под руководством лучшего — против совсем нехорошего и недостаточно качественного.

На приоритетной лестнице массовой культуры сотрудники спецслужб оказываются выше полицейских. И сотрудник госбезопасности всегда немного начальник для милиционера.

Политическое преступление куда страшнее, чем уголовное.

Извините, если кого обидел.

04 февраля 2006

История про то, что шпионами не рождаются (II)

В некогда популярном романе «Военная тайна» Льва Шейнина всё начинается с того, что обычный советский вор-карманник случайно крадёт в кинотеатре микроплёнку со шпионской информацией. Вор поступает как настоящий гражданин — тащит чертежи к чекистам.

Была в неофициальном городском фольклоре песня с похожим сюжетом. В ней иностранный шпион просил у воров за большие деньги украсть «советского завода секретный план». Но «Советская малина собралась на совет. Советская малина врагу сказала «нет»».

Именно к чекисту, как к высшей силе сходятся все пути чистых и нечистых граждан.

В романе Григория Адамова «Изгнание Владыки», что вышел через год после смерти автора — в 1946, году происходит следующий диалог:

«Молодой комбайнёр с недоумением посмотрел на своего самоуверенного и требовательного гостя. После минутного колебания Комаров сказал:

— Сознаю, мой друг, и очень прошу извинить меня за бесцеремонность. Но этого требуют интересы государственной безопасности.

Комаров отогнул обшлаг. Под ним золотисто сверкнул значок.

В первый момент комбайнёр казался ошеломлённым, затем покраснел от радости: впервые в жизни ему выпала такая редкая удача — принять непосредственное участие в деле государственной важности».

Роман этот отчасти фантастический. Среди многого придуманного в нём — этот золотистый значок. Но сцена эта правильная, с рифмой: «интересы государственной безопасности» — «покраснел от радости».

Это уж не Плейшнер, который становится бел как бумага.

Извините, если кого обидел.

04 февраля 2006

Шпионский роман как средство познания мира

Шпионские фильмы для советского зрителя издавна были сродни передачам Сенкевича. Они погружали в пространство кинопутешествий. Но невозможно было представить Юрия Сенкевича, ведущего рассказ из кабаре со стриптизом. И тут шпионский фильм, хоть и снятый в Прибалтике, хоть и моральный до невозможности, приходил на помощь. Он создавал виртуальное пространство заграницы с её лаковыми лимузинами, подмигивающими вывесками, чистым асфальтом и понимающими в жизни женщинами.

И едой, между прочим.

Вот Плейшнеру гестаповцы в Берне пересказывают рецепт кофе: «Греки научили меня запивать крепкий кофе водой. Это занятно: контраст температуры и вкуса создает особое ощущение».

А вот Штирлица послевоенные беглые эсэсовцы кормят в Мадриде тручей — это рыба, если кто не знает. Макс Отто фон Штирлиц вообще похож на гастрономического путешественника по Европе.

Всё на еде, и первое настоящее впечатление от Швейцарии Плейшнер получает в ресторане.

Он смотрит в меню. Он видит там слово «омары» и слово «ветчина». В этот момент профессор похож на советского человека, падающего в обморок при виде тридцати сортов колбасы. Собственно, это так и читалось.

Даже сам Штирлиц попадает впросак с взбитой сметаной, которую заказывает в вокзальном кафе. Простой сметаны нет, а есть с вареньем, сыром и взбитая. И разведчик сидит, ошарашенный, в вокзальном кафе.

Дело ещё и в том, что Юлиан Семёнов был по-настоящему знаменитый писатель, который шёл рядом с Властью. Он шёл с ней рядом и, одновременно, чуть в стороне. Этот писатель досказывал то, что Власть не могла или не хотела сказать.

Но он оказывался ещё и культурным просветителем — в романе «Югославском варианте» пересказываются книги Кречмера. В маленьком рассказе «Нежность» есть даже перебежавший от Шекспира полковник Розенкранц, умерший, правда, от сифилиса.

Штирлиц, который больше всего любит раннюю весну, говорит Плейшнеру: «Скоро литература будет пользоваться понятиями, но отнюдь не словесными длительными периодами. Чем больше информации — с помощью радио и кинематографа — будет поглощаться людьми, а особенно подрастающими поколениями, тем трагичней окажется роль литературы. Если раньше писателю следовало уделить три страницы в романе на описание весенней просыпающейся природы, то теперь кинематографист это делает с помощью полуминутной заставки на экране. Ремесленник показывает лопающиеся почки и ледоход на реках, а мастер — гамму цвета и точно найденные шумы. Но заметьте: они тратят на это минимум времени. Они просто доносят информацию. И скоро литератор сможет написать роман, состоящий всего из трех слов: «Эти мартовские закаты…». Разве вы не увидите за этими тремя словами и капель, и лёгкий заморозок, и сосульки возле водосточных труб, и далёкий гудок паровоза — вдали за лесом, и тихий смех гимназистки, которую юноша провожает домой, сквозь леденящую чистоту вечера?».

Из этого, довольно банального, пассажа можно было в семидесятые развить что угодно — даже культурологическое исследование о виртуальной реальности. За неимением настоящего исследования использовался диалог из романа о разведчиках.

Извините, если кого обидел.

04 февраля 2006

История про компот масскульта

Эти романы Семёнова, кстати, назывались «Политическая хроника» — под номерами, а не собственно романами.

В предисловии к одному из томов «Альтернативы» Юрий Идашкин цитирует самого Юлиана Семенова о его восприятии культуры: «Главный и первый учитель Пушкин, который есть начало всех начал в русской литературе. Затем — Салтыков-Щедрин и Чехов. Из писателей XX века, пожалуй самым мощным было воздействие слова Маяковского. Поэма «Владимир Ильич Ленин» для меня азбука, букварь, камертон, по которому я настраиваю каждую написанную мной строку. И ещё — «Разгром» Фадеева, «Романтики» Паустовского, «Судьба человека» Шолохова, рассказы Бабеля. Важной профессиональной, да и человеческой школой стали для меня уроки жизни и творчества Хемингуэя».

Это подборка имён — настоящий список для массовой культуры, который включает в себя и культуры элитарную, и прочую — одним словом, всё в себя включает.

Это почти универсальный набор стилей.

И из их смеси, добавив по вкусу совершенно секретного, можно создать целый сказочный лес, по которому бродят сказочные охотники. И где вместо дичи шарахается между деревьев ослик-профессор.

Извините, если кого обидел.

05 февраля 2006

История про маленьких

Плейшнер идет по улице в Берне. Он, собственно не идет, а танцует по улице. Между окнами торчит большой цветок, и нужно лишь дождаться ответа, который — отзыв: «Странно, я был дома, но, видимо, он перепутал номер».

Один из советских разведчиков рассказывал о некоем немце, подошедшем к Юлиану Семёнову. Немец смотрел «Семнадцать мгновений весны», а во время войны был офицером абвера. Немец говорил: «Извините, господин Семенов, за назойливость, но СС, гестапо, абвер — все это были замкнутые элитные касты, и о том, что происходило внутри каждой из них, толком не знали даже немцы. А вы… за исключением небольших оплошностей… Ну, скажем, у вас в кабинетах руководителей гестапо стоят графины с водой, которых там никогда не было. Мы пользовались исключительно сифонами с газовыми баллончиками. Но это все мелочи… Объясните мне лучше ваш феномен. Как вам удалось передать дух, который действительно господствовал там?

Семенов не заставил долго ждать с ответом.

— Видите ли, когда я пишу, то отталкиваюсь не от графинов, а от собственного опыта. Люди в аналогичных ситуациях ведут себя с небольшой поправкой примерно одинаково. Если вам больно, вы хмуритесь, очень больно — плачете, невыносимо больно — кричите».

В этом ужасный пафос, и насчёт небольших оплошностей, это конечно преувеличение. Мир «Семнадцати мгновений весны» насквозь фантастичен. Но, между тем, как любой прижившийся, пустивший в массовой культуре миф — он больше чем реальность.

Когда в этом фильме крупным планом показывают уличную табличку на Цветочной улице, то все забывают, что швейцарский немецкий отличается тем ещё, что в нём отсутствует «эс-цет», и слово «улица» пишется через честное «ss».

Но в пространстве массовой культуры достоверность далеко не самая необходимая составляющая. Ругать массовую историю за неточности всё равно, что ругать фильм о Джеймсе Бонде за неточности в советской военной форме или криво повешенные звёзды Героев Советского Союза.

Но есть и оборотная сторона — ошибки маленького человека составившего представление о жизни из культурного слоя книг. Плейшнер был, правда, воспитан на классике. Но и он, напуганный, решился вступить в игру. Когда Плейшнер говорит с гестаповцем, выдающим себя за хозяина конспиративной квартиры, тот спрашивает его:

— У вас надёжная крыша?

Тот, не понимая, отвечает, что живёт на втором этаже. Далее в романе сказано: «Гестаповец усмехнулся, выключая кофейную мельницу. Он был прав: к нему пришёл дилетант, добровольный помощник, — «крыша» на сленге разведчиков всего мира означает «прикрытие»».

Теперь каждый маленький человек в нашей стране может ответить на вопрос собеседника о крыше, не задумываясь о его первичном смысле.

А там, в квартире на Цветочной улице, человек, живший историей античности становится игроком на поле масскульта.

Существует иллюзия, что обыватель может стать суперменом, или, на худой конец, участвовать в политике. Но только в фильме Мюллер может, подразумевая везучесть, говорить:

— Настолько всё глупо и непрофессионально… Невозможно понять логику профессионала…

На самом деле дилетантам не везёт. Их выбивают в первом акте — только они начнут петь чужую арию своим дурным голосом.

Повествование держится на маленьких людях, впрочем вся массовая литература и массовое искусство держится на маленьких людях. Поэтому в фильм привели фрау Заурих и Габи с глазами раненой лани, которая не интересует Штирлица как партнёр по шахматам.

Но и они — пушечное мясо, как это ни печально.

Извините, если кого обидел.

05 февраля 2006

История про смерть героя

И вот Плейшнер покончил с собой. Эта смерть ввела Плейшнера в советскую мифологию и в бесчисленный ряд анекдотов. Анекдот всегда выделяет из архетипа главное, а главным в жизни Плейшнера был и остаётся не университет в Киле, не рукописи, которые он забыл на столе в бернской гостинице, а этот шаг из окна.

В книге, и в фильме он умирает по-разному. В фильме он грызёт яд, а потом вываливается из окна.

В книге он прыгнул ногами вперёд, и сердце его разорвалось в то же мгновение, как только он начал путь к земле.

Штирлиц думает про него, употребляя слово «тщедушный». Когда он последний раз вспоминает о профессоре, закадровый голос Копеляна говорит: «главное он знал, что Плейшнер не предатель».

Он идёт по улице, где находилась явка. В окне — цветок. Комментарии излишни.

«А я считал его трусом», — думает он и представляет, как — маленький, тщедушный и тихий человек выбрасывается из окна. «Он подумал: какой же ужас испытал он в свои последние секунды, если решился покончить с собой здесь, на свободе, вырвавшись из Германии. Конечно, за ним шло гестапо. Или они устроили ему самоубийство, поняв, что он будет молчать?»…

Книжный Плейшнер, не заметив сам того, спас Штирлица, потому что если бы он не вошёл, и развернулся в дверях, не услышав нужного пароля, ничем хорошим это не кончилось.

В книге объясняют, что его бы схватили всё равно и, усыпив, вывезли бы в Германию.

Извините, если кого обидел.

05 февраля 2006

История про то, как Штирлиц превратился в Плейшнера

У Юлиана Семёнова в многотомной саге о Штирлице есть, среди прочих, такой роман-повесть «Отчаяние».

Там Штирлиц схвачен своими же и сидит на Лубянке. Его бывшие коллеги хотят использовать своего заключённого на политических процессах. Он в тюремной камере говорит с Раулем Валленбергом, ведёт с ним теологические споры. В результате Валленберг, доживший до пятьдесят третьего года в лубянской тюрьме, говорит Берии: «И аз воздам».

Берия после этого говорит подчинённому: «Подготовь справку, датированную сорок шестым или сорок седьмым годом: «Валленберг умер от разрыва сердца»».

«Семнадцать мгновений весны» кончаются тем что судьба сына Штирлица провисает, сын-разведчик едет в Прагу, а по следам его уже идёт гестапо. В «Бомбе для председателя» учёный по фамилии Владимиров живёт один, и читателю кажется, что именно в Праге прервалась судьба его сына.

В «Отчаяниии» оказывается, что сына Штирлица, капитана-разведчика, давно сидящего в колымском лагере, то ли притворяющегося сумасшедшим, то ли действительно ставшего им, расстреливают. Расстреливают и жену Штирлица-Исаева, давно ставшую алкоголичкой, живущую с другим мужчиной.

А мягко ходящий по кремлёвскому ковру Сталин говорит про Штирлица:

— Еврей?

Ему отвечают:

— Русский…

— Штирлиц — не русское имя, — замечает Сталин. — Пройдёт на процессе как еврей, вздёрнем на Лобном рядом с изуверами…

В середине пятидесятых Штирлица-Исаева-Владимирова находят во Владимирском политическом изоляторе — полуослепшего, беззубого, с перебитыми ногами.

Штирлиц, ставший вновь Владимировым, получает Золотую Звезду Героя Советского Союза из рук Ворошилова, затем начинает работать в Институте истории по теме: «Национал-социализм, неофашизм; модификации тоталитаризма». Дальше Юлиан Семёнов пишет: «Ознакомившись с текстом диссертации, секретарь ЦК Суслов порекомендовал присвоить товарищу Владимирову звание доктора наук без защиты, а рукопись изъять, передать в спецхран»…

Я не знаю, показывают ли теперь в Старом городе Риги экскурсантам то окно, в котором Плейшнер не заметил цветок. Рига теперь другой город, и, говорят, по его улицам ходят демонстрации ветеранов СС. Впрочем, Штирлиц тоже был ветераном СС.

Здесь Плейшнеру тоже бы не повезло — он стал пешкой, что воевала на стороне «оккупантов». Вместе с полковником Исаевым.

Они становятся неразличимы — как Дон Кихот и Санчо Панса в конце своего путешествия. Ослик печального образа превращается в Кристофера Робина и наоборот.

Извините, если кого обидел.

05 февраля 2006

История про лампу и мотыльков

Массовая культура — сводня. Она сводит обывателя и спецслужбы. Она ведёт маленького человека на заклание — к капищу реально существующей сверхъестественной силы.

Люди примазываются к спецслужбам всегда. Они делают это, потому что думают, что спецслужбы действительно управляют миром. Спецслужбы никогда не бывают скомпрометированы, несмотря на то, что компрометируют сами себя на каждом шагу. Несмотря ни на что они манят обывателя. Так притягателен любой спецназ, потому что это символ силы — особенной и специальной.

Маленький человек, выросший на массовой культуре, вдруг на мгновение становится большим, вот он идёт между струй, вот он уже контролирует что-то особое и специальное, ведь он так любит эти слова. Вот он выстраивает жизнь этой организации по привычным представлениям. А о ней уже пишут и снимают кино.

В этом смысл массовой культуры — совершенно не важно, что там на самом деле. Её потребитель тянется к идеальному шпиону.

Между тем Штирлиц сеет смерть как больной СПИДом. Его друзей смывает время. Ему, сидящему на Лубянке, пишут из Америки в Москву, на Главпочтамт до востребования так:: «Я пишу это за несколько минут до того, как нажму спусковой крючок пистолета. Я проклинаю вас не как Брунна, а как носителя идеи добра и справедливости!». Про его жену уже сказано, а цепочка других возлюбленных, обречённых на смерть, появляется в тех романах, что вышли много позже «Семнадцати мгновений весны». Аскетизм Штирлица растворяется как сахар в стакане, потому что романы писались по частям, и в то время, как секс в СССР постепенно появлялся.

Но образ Штирлица как идеального шпиона-интеллектуала всё равно притягателен и персонажи тянутся к нему, как мотыльки к магическому свету лампы.

Потому что в человеке есть желание отождествить себя со Штирлицем. И именно это имел в виду саркастический герой Окуджавы, которого я уже цитировал — правда он забывал, что свойство это интернациональное.

Телевизионный человек Парфенов, когда-то снявший фильм к юбилею выхода на экраны «Семнадцати мгновений весны» то и дело появляется в кадре, имитируя сцены из этого фильма — то прогуливается по лесу с фрау Заурих, в которую превращается Татьяна Лиознова, то, размахивая руками, идёт по улице — будто Плейшнер, торопящийся куда-то по весеннему Берну.

Это очень интересный феномен, взятый Парфёновым из собственного сериала «Хроника нашей эры», где в заставках он подавал Хрущёву полотенце и целовался с Мерлин Монро. Именно он, Парфёнов, человек другого мира, а не актёр Вячеслав Тихонов, изображает Штирлица.

Именно так себя ведёт человек масскульта — именно ему подносит огня к сигаре Фидель Кастро, именно он в постели с Мадонной. Мы выше и лучше, потому что нам кажется, что мы знаем или узнаем разгадки. Именно к вере в собственное превращение нас подталкивает массовая культура.

И, закрепляя это убеждение, маленький человек иногда пытается проверить это на практике.

У Плейшнера было одно оправдание — его гнал на этот эксперимент Штирлиц.

Кстати, другому маленькому человеку из романа Юлиана Семёнова, провокатору Клаусу тоже не повезло. Он умер от пули Штирлица, так и не увидев ценники с омарами.

Извините, если кого обидел.

05 февраля 2006

История про Цветочный переулок

Но надо подготавливать отступление — чтобы героя моего, в минутулую для него, надолго, навсегда…

Но вместо этого я расскажу другое.

Много лет назад я приехал в Берн, чтобы найти Цветочную улицу. Я знал, конечно, что знаменитый фильм снимался в Риге, но всё же поехал. Нужно мне было отчего-то посмотреть — как там? Стала для меня Цветочная улица символом отношений маленького человека и массовой культуры.

Итак, я всё-таки пошёл искать Цветочную улицу.

Цветочной улицы не было.

Был какой-то Цветочный переулок, вполне современной, послевоенной застройки. Я осмотрелся и неподалёку от нужного номера обнаружил кафе. Несколько разноплеменных и разноцветных людей сидели за пластмассовыми столиками. Эта убогая пластмасса и строительные опилки в полиэтиленовых мешках вокруг подчёркивали правильность места. Получалось, что Плейшнер должен был погибнуть в реальности точно так же, как герой «Пепла и Алмаза» — среди какого-то мусора и прочих негероических предметов.

Я произнёс перед ними речь о значении Плейшнера, и разноплемённый люд радостно согласился выпить за великого человека. Мы выпили, хотя один из моих новых знакомцев решил, что я — внук Плейшнера. И вот, теперь внук, как наследник жертвы нацизма, приехал проведать памятное и скорбное место.

Меня хлопали по плечам и снова предлагали выпить.

И было за что.

Погиб Плейшнер — маленький человек, жертва массовой литературы.

Извините, если кого обидел.

06 февраля 2006

История про рецепт светской жизни

Вообще-то, нужно встать, оглядеть пустеющий зал "Билингвы", и с сожалением произнести:

— Нет, это не моя френдлента…

Извините, если кого обидел.

06 февраля 2006

История про конкурс

Придумал, наконец, задание на конкурс рецензий.

Извините, если кого обидел.

07 февраля 2006

История про рецензии (0)

Я как-то уже написал, что рецензирование убило литературную критику.

Вообще, надо обобщить все эти рассуждение — дело в том, что под рецензией понимается всё что угодно — любое высказывание по поводу чего бы то ни было.

Есть ещё особый тип рецензента — он читает за других. Книг слишком много, авторы плодятся как кролики, а дел у человечества тоже достаточно.

Так вот, в загадочной и причудливой сказке Каверина "Много хороших людей и один завистник": "В кабинете было много книг: двадцать четыре собрания сочинений самых знаменитых писателей, русских и иностранных. Книги стояли на полках в красивых переплётах, и у них был укоризненный вид — ведь книги сердятся, когда их не читают.

— Ты любишь читать, мой милый?

Конечно, Петька любил читать. И не только читать, но и рассказывать. Старшему Советнику повезло — он давно искал человека, который прочел бы все двадцать четыре собрания сочинений, а потом рассказал ему вкратце их содержание. Он усадил Петьку в удобное кресло и подсунул ему "Три мушкетёра". Петька прочел страницу, другую и забыл обо всем на свете…

А Петька все читал и читал. Когда его окликали, он только спрашивал: "М-м?.." — и снова читал — строку за строкой, страницу за страницей. Одно собрание сочинений он прочёл и принялся за другое. Можно было надеяться, что он расскажет Великому Завистнику хотя бы вкратце, о чём написаны книги, стоявшие в нарядных, разноцветных переплётах на полках. А он не рассказывал. Не потому, что не мог, а просто так, не хотелось.

Он даже попробовал, но Великий Завистник с таким удовольствием потирал свои длинные белые руки, когда кому-нибудь не везло даже в книгах, что Петька перестал рассказывать и теперь только читал".

Вот настоящая история про идеального рецензента.

Извините, если кого обидел.

07 февраля 2006

История про акции

Провёл несколько дней за чтением отчётов о политике АВТОВАЗа.

Очень я этому дивился (Сейчас акции Волжского завода буквально рвут рынок, если кто не знает).

Мне, честно говоря, это всё не очень понятно. То есть, что реально происходит — перегрев? Или это… Нет, про это я даже и говорить не буду. Что?

Я довольно много знаю о заявлениях новой администрации, все эти новые модели автомобилей, которые непонятно откуда… Есть ли у кого вменяемый комментарий к этой ситуации?

Только желающих мне сообщить, что российский автомобиль — это ведро с гайками, просьба не беспокоится. Это для меня не интересная тема.

Извините, если кого обидел.

08 февраля 2006

История про Бендера и Штирлица

И вот что интересно — два литературных героя, практически героя народных сказаний, оказываются ровесниками. Бендер, кажется, родился в 1899 или 1900, и в это же время родился Всеволод Владимиров (Штирлиц). (Ильфопетров, комментированный Щегловым, и отдельно — Одесским/Фельдманом лежит в соседней комнате, но там ужасно холодно).

Так что по памяти — если есть расхождение, то небольшое. Может, погодки.

Вот так.

Извините, если кого обидел.

09 февраля 2006

История про исчезновения и появления

Что-то давно наш Лектор свой журнал не удалял.

Извините, если кого обидел.

10 февраля 2006

История про Борхеса и розы

Борхес много пишет о розах.

А розы, между прочим, очень похожи на растрёпанные книги.

Извините, если кого обидел.

11 февраля 2006

История про покойников

Нехорошо говорить о покойниках плохо, но, бесспорно, нехорошо говорить плохо лишь о недавних покойниках.

Извините, если кого обидел.

12 февраля 2006

История про Пушкина

Меня тут спросили, читал ли я писателя Наседкина. Ну, читал… Ну и что — не в этом моё служение людям.

А в том, что я видел кусочек сериала "Одна любовь души моей"!

Я его видел! Пропушкина! Пропушкина! Охуеть! Охуеть! Щас идёт! Охуеть! По воспоминаниям княгини М.Н. Волконской. Охуеть! Лирический рассказ о тайной любви Александра Пушкина к юной Марии Раевской. Охуеть! В будущей декабристке поэт увидел свой идеал, свою музу. Охуеть! Разделяя судьбу своего мужа, участника восстания на Сенатской площади, Сергея Волконского, Мария Николаевне Волконская, в девичестве Раевская, последовала за супругом в Сибирь. Охуеть! В ролях: Александр Михайлов, Борис Хмельницкий, Игорь Днестрянский, Сергей Безруков, Станислав Любшин, Юра Тарасов. Режиссер: Наталья Бондарчук. Производство: Пушкинский фонд "Истоки", к/ст. им. М. Горького. Россия. 1999.Охуеть!

Извините, если кого обидел.

12 февраля 2006

История про детскую игру

С детства меня волновала присказка из одной детской игры. По-моему, она жутко мистическая — что-то в ней есть от настоящего заклинания, не сказочного, страшного, настоящего:

— Море волнуется — раз, море волнуется — два, море волнуется — три!

Извините, если кого обидел.

13 февраля 2006

История про рецензии (1)

С рецензиями ещё интересно вот что: безотносительно формы (об этом можно поговорить и потом) рецензии делятся по цели.

Внутренние — отвечающие на вопрос, что дальше делать с текстом. Это не обязательно рецензии в издательстве, но и результат работы рецензентов на многочисленных конкурсах.

Рекламные (антирекламные) — отвечающие на вопрос купить-не-купить текст. Хотя весь мой опыт говорит, что газетно-журнальная рецензия вообще никак не влияет на объёмы продаж книг. Говорить про рекламные рецензии не интересно — они похожи на тосты в гостях у тёщи. Они, кажется, написаны одинаково, и даже набраны одним и тем же шрифтом (с).

Литературные рецензии — это эссе, притворившиеся рецензиями. Тут всё дело в том, как её написать — иногда автор начинает вспоминать сладостные мгновения жизни, утрату невинности, или награждение орденом. А иногда он пишет самостоятельный текст, имеющий отправной точкой книгу — то есть, текст оказывается шире, чем объяснение, что это за книга, да иногда и шире самой книги. Некоторые объекты рецензий нам известны только благодаря тому, что про них написал Пушкин. Спустя сто лет Оруэлл пишет чудесные рецензии, вполне самостоятельные эссе — начнёт про то, молоко ли лить в чай, чай ли в молоко — а закончит тем, что придёт тирания и откусит всем головы по самый хвост.

Литературная рецензия хорошо читается после книги — как закуска.

Этих чувств рецензента бояться не надо — хорошо написал, честь ему и хвала, оказались его рефлексии никому не интересными — вон, прочь газету со стола. Всего-то делов.

Есть ещё один тип рецензий. Я только что рассказывал о нём, процитировав даже сказку про Великого Завистника.

Книг стало много, а нашей жизни — обидно мало.

Четверть века назад можно было читать весь толстый журнал, да что там — я знавал людей, что читали все толстые журналы. Что-то, конечно выпадало из полного списка — какая-нибудь "Литературная Грузия" (вполне тогда интересное и фрондёрское в чем-то издание), но — все московские были в обойме чтения. Сейчас никто, даже критик Н., не может себе этого позволить.

И вот рецензент оказывается не только зазывалой, а просто пересказчиком. Нужно ввести в рецензию одну-две метафоры, их будут повторять, а страницы книги никто не раскроет, даже если она всё-таки куплена. Вместо долгих ссылок на французскую философию можно использовать знаменитую фразу Пелевина о банде конокрадов — больше ниченго не нужно.

Понятно, что никаких "объективных" рецензий нет.

Впрочем, есть одна форма — называется "выходные данные". Из них можно узнать ISBN, количество страниц, издателя… Да только всё равно с тиражом все врут — такое время.

Есть ещё одна интересная история — рефлексия второго и третьего порядка. Но это совсем иная история.

Извините, если кого обидел.

13 февраля 2006

История про день

Три года назад

Извините, если кого обидел.

14 февраля 2006

История про сетевые поздравления

Тоже по следам былых выступлений.

(Четыре года назад).

Сетевые поздравления — опасная штука. Тут меня один знакомый спрашивает, вот, дескать, Святой Валентин прётся в дом, стучит в дверь своими костями, как Санта-Клаус посохом.

— Что делать, — спрашивает мой приятель — совсем запарился поздравлять. Нельзя ли автоматизировать процесс поздравлений?

— Да можно, — отвечаю. — Поставь в список рассылки, ну и все дела.

Человек он не очень аккуратный. С e-mail'ом дела, опять же, мало имеет. И вот теперь все его пассии получили каждая по сердечку в формате jpg. Плюс полный список доселе скрываемых конкуренток. С адресами.

Вот.

Извините, если кого обидел.

14 февраля 2006

История про Осоргина

События этого времени описывались по-разному — в мемуарах высылаемых и в протоколах, что вели высылавшие. Мемуары были изданы на другом краю Европы, а потом перепечатаны в конце прошлого века. Протоколы начали появляться позже.

Сопоставление приносит любопытные результаты. Нет, не в том дело, что мемуарист, тем более, часто через много лет, бывает неточен в деталях. Это пример того, как звучит слово русского языка, записывается — и обретает множественные жизни.

Вот, был среди невольных путешественников Михаил Осоргин — довольно больной, угрюмый человек. Когда его, после долгого перерыва, стали у нас издавать, то в предисловии к изданию «Сивцева Вражка» 1990 года последние дни в Москве выглядели так: «На прощанье следователь предложил в очередной раз заполнить очередную анкету. На первый её вопрос: «Как вы относитесь к Советской власти?» — Осоргин ответил: «С удивлением»».

Автор предисловия ссылалась на самого Осоргина. Мне тогда очень понравилась эта фраза. «С удивлением». С удивлением — это хорошо.

Но, когда сунешь нос в давние документы, то понятно, что эти фразы звучали несколько иначе. Есть такой протокол допроса (не ранее 22 августа 1922 г., произведенного в Государственном Политическом Управлении по делу за № [15652], где Осоргин отвечает на вопрос «Скажите Ваши взгляды на структуру Соввласти и на систему пролетарского государства?»: «Вообще, я сторонник федеративной республики; как человек чуждый политике и занимающийся уже более 25 лет исключительно литературой, затрудняюсь детально обсудить такой сложный и большой вопрос как структура власти в пролетарском государстве. Лично был всегда лояльным в отношении власти Советов и считаю ее прочной и укрепившейся».

Вот кто точен в воспоминаниях, так это Трубецкой. В протоколе его допроса значится: «На структуру Советской власти и на созданное ею пролетарское государство я смотрю с большим интересом, как на совершенно новое для мира историческое явление; я никогда себя не считал пророком и поэтому не знаю, что получится из этого развития, но теперешняя давность Соввласти в России привела меня к твердому убеждению, что это, по-видимому, необходимый фазис ее исторического развития.

На указанных Вами двух докладах по вопросу о примате Св[ятого] апостола Петра и о направлениях возможного соединения церквей (православной и католической) я был. Доклады касались лишь чисто церковно-догматических вопросов. Лиц, присутствовавших на докладах, хотя эти собрания я считал и продолжаю считать вполне законными, т. к. они не были политическими, я назвать отказываюсь, т. к. это могло бы повлечь для них некоторые неприятности. Все касающееся меня в отношении этого вопроса я следователю высказал и готов отвечать на все другие вопросы, не касающиеся других лиц».

Вот это место в «Минувшем» Трубецкого: «Попал я к довольно тупому следователю, который не умел толком ставить вопросы и еще хуже понимал ответы. Так, на обычный вопрос: «Как вы относитесь к советской власти?» — я ответил; «С интересом наблюдаю за её развитием». — «Значит, записать, что вы ей сочувствуете?» — с недоумением спросил следователь. — «Нет, я прошу вас точно записать мой ответ; хотите, я вам его продиктую?» — «Что-то непонятное…» — бормотал следователь. Потом он предъявил мне обвинение в том, что я бывал на собраниях у о. Абрикосова. Я не отрицал этого, сказав, что не вижу здесь никакого преступления против советской власти, но отказался назвать других участников собраний».

Отъезд был тяжёлым делом для всех — недаром всё время на язык просится метафора с греческими черепками-остраконами. Вот Сергей Трубецкой в «Минувшем» снова пишет: «Водворилось довольно продолжительное молчание… Вдруг следователь, можно сказать, совсем огорошил меня. «А не желаете ли вы вместо этого уехать за границу?» — спросил он. Надо знать общую обстановку в те времена, чтобы понять всю чудовищную неожиданность такого предложения. Получить разрешение на выезд за границу было почти невозможно даже для самого безобидного советского гражданина; я же был присужден к «строжайшей изоляции», числился заключенным Таганской тюрьмы и, вдобавок, был одним из заложников за «белые убийства»…В-третьих… Не помню, что там в-третьих. Ушёл за водкой.

Извините, если кого обидел.

15 февраля 2006

История про лысого

Мир полон удивительного. Сейчас позвонил старый товарищ. Оказалось, что ему хотят вручить "Отвагу" — честную солдатскую медаль. При этом он давно уехал в одну иностранную страну, уже там получил гражданство — только сняться с учёта в военкомате забыл.

Сидит без штанов сейчас на койке, нажрался кошерной водкой и ревёт, размазывая сопли по роже.

Мы стали очень старые, да.

Впрочем, когда я его видел в последний раз, он был уже абсолютно лысый и очень толстый.

Извините, если кого обидел.

15 февраля 2006

История про опрос

Poll #673704

Open to: All, detailed results viewable to: All. Participants: 39

Фигалкин

View Answers

Mean: 1.53 Median: 1 Std. Dev 0.71

1 19(59.4 %) 2 9(28.1 %) 3 4(12.5 %)

Мигалкин

View Answers

Mean: 1.90 Median: 2 Std. Dev 0.86

1 13(41.9 %) 2 8(25.8 %) 3 10(32.3 %)

Борзюк

View Answers

Mean: 5.66 Median: 6 Std. Dev 3.25

1 7(21.9 %) 2 0(0.0 %) 3 3(9.4 %) 4 1(3.1 %) 5 4(12.5 %) 6 3(9.4 %) 7 3(9.4 %) 8 4(12.5 %) 9 0(0.0 %) 10 7(21.9 %)

Ряпушкина

View Answers

Mean: 1.79 Median: 1 Std. Dev 0.89

1 15(51.7 %) 2 5(17.2 %) 3 9(31.0 %)

Будвайзер

View Answers

Mean: 2.13 Median: 2 Std. Dev 0.91

1 11(35.5 %) 2 5(16.1 %) 3 15(48.4 %)

Фраерман

View Answers

Mean: 1.81 Median: 1 Std. Dev 0.90

1 16(51.6 %) 2 5(16.1 %) 3 10(32.3 %)

Ли Сын Ман

View Answers

Mean: 1.83 Median: 2 Std. Dev 0.73

1 11(36.7 %) 2 13(43.3 %) 3 6(20.0 %)

Всех уволить

View Answers

Mean: 2.42 Median: 3 Std. Dev 0.86

1 9(25.0 %) 2 3(8.3 %) 3 24(66.7 %)

Извините, если кого обидел.

15 февраля 2006

История про Анну Каренину

Вообще, я как всегда всё прохлопал. Пока я читал документы ВЧК-ГПУ двадцатых годов, все оказывается, начали писать пародии на идиотов-литературоведов.

Некоторые хороши, хотя и слишком длинные.

Извините, если кого обидел.

15 февраля 2006

История про Павлика

"В то же время, говоря о Павлике Морозове, можно вспомнить слова академика Гаспарова: «Не забывайте, что в Древнем Риме ему тоже бы поставили памятник. И что Христос тоже не велел иметь ни матери, ни братьев».

А вот где это Гаспаров такое сказал, а?

Я-то конечно понимаю, что это сказано, в великих "Затесях и Приписках", великой Борхесовой Книге Песков, в которой текст прибавляется и убавляется сам собой (поэтому её невозможно выложить в Сетью, в которой и есть всё — но может, кто помнит страницу… Страницу?

А, вот спасибо — с. 46, в оригинале с продолжением цитаты [Часто вспоминают «не мир, но меч», но редко вспоминают зачем].

В розысках обнаружил (это всегда так бывает, как в ситуации с "Аленьким цветочком"), иное — но очень подходящее к вчерашним разговорам о прекрасной и злой пародии на безумный читательский отклик на "Анну Каренину":

"Подгонка под ответ. Таков механизм функционирования культуры. Нам задано: Шекспир, Рембрандт, Бах — великие художники; и нам предложено: извольте каждый обосновать, почему. Кто выполнит это подробнее и оригинальнее, тот и культурнее. Нужно быть Львом Толстым, чтобы сказать «да может быть, ваш Шекспир — плохой писатель!» (собственно, очень многие думают, что Шекспир — порядочная скука, но стесняются об этом говорить). И нужно быть полу-Толстым, чтобы внушить: «А ведь Вермеер — художник не хуже Рембрандта!» Почему «полу-»? Потому что открытия новых ценностей в прошлом, кажется, происходят чаще, чем закрытия старых. В античности уже не осталось места, свободного от ценностей, и только такой полубог, как Виламовиц, мог мимоходом бросить «эта грамма плоха». — Принятие готовой религии, это ведь тоже всё равно как подгонка своего религиозного чувства под заданный ответ".

Гаспаров М. Записи и выписки. — М.: Новое литературное обозрение, 2001, с. 277–78.

Извините, если кого обидел.

16 февраля 2006

История про ещё один опрос

Poll #674272 Ещё один опрос

Open to: All, detailed results viewable to: All. Participants: 43

Кто?

View Answers

Фердыщенко 3(7.0 %) Захер 1(2.3 %) Звездецкая 1(2.3 %) Попердяев 3(7.0 %) Лымаренко 0(0.0 %) Бодисатов 3(7.0 %) Котопаксин 1(2.3 %) Рыленко 0(0.0 %) Адаматская 1(2.3 %) Дулина 0(0.0 %) Рахматуллин 2(4.7 %) Зайонц 7(16.3 %) Дивнова 1(2.3 %) Бобер 3(7.0 %) Шереметьев-Волконский 1(2.3 %)

Извините, если кого обидел.

16 февраля 2006

История про опросец

Poll #674348 Ещё один опрос

Open to: All, detailed results viewable to: All. Participants: 27

Кто же, кто?

View Answers

Хомяков 1(3.7 %) Пуссяр 2(7.4 %) Мизиани 2(7.4 %) Лодочник 6(22.2 %) Окорокова 1(3.7 %) Нужда 0(0.0 %) Танюшкина 2(7.4 %) Тимошенко 1(3.7 %) Сердякина 0(0.0 %) Монидзе 0(0.0 %) Шнель 2(7.4 %) Гусеняткин 2(7.4 %) Дзирай-оглы 3(11.1 %) Ярай-Корыто 3(11.1 %) Допин-Мусин 2(7.4 %)

Извините, если кого обидел.

16 февраля 2006

История с опросцем

Poll #674470 Упс. Снова опрос.

Open to: All, detailed results viewable to: All. Participants: 18

Кто?

View Answers

Манихин 1(5.6 %) Снегирёв 1(5.6 %) Опалихина 1(5.6 %) Дедов 0(0.0 %) Аникеевская 2(11.1 %) Миитина 3(16.7 %) Истров 0(0.0 %) Троицкая 0(0.0 %) Иерусалимский 3(16.7 %) Нахабина 0(0.0 %) Красногорская 0(0.0 %) Павшина 2(11.1 %) Трикотажин 0(0.0 %) Тушин 3(16.7 %) Балтийцев 1(5.6 %) Лотошин 0(0.0 %) Борщевский 0(0.0 %) Пердонов 1(5.6 %) Стрешнев 0(0.0 %)

Извините, если кого обидел.

16 февраля 2006

История про Анну Каренину. Зверь из бездны [134/65]

Начало. Главы по списку.

Анна Каренина — сука.

Даже лежит на рельсах она как-то криво.

Лучше бы я рассказал про моховики и грузди. Я бы рассказал про белые. Но огонь Гражданской войны ещё горит во мне, и я не могу сдержаться. Старый айсор, что вставлял в моей комнате выбитое пулей стекло, рассказывал мне, как гибнут люди под паровозами. Но чаще гибнет скот, говорил он печально. Мир перевернулся, оттого корову, погибшую на рельсах жалко, а человека — нет.

Анна Каренина похожа на корову.

Она толста и глупа.

Она одновременно глупа и ужасно хитра. Она делает только глупости, и одновременно строит хитроумные заговоры. Не спрашивайте меня, как это можно совместить. Я говорил об этом Якобсону — он тоже не знает. Поливанов нашёл ответ в персидском трактате, но в холодную зиму спалил этот трактат в буржуйке. Тканые розы на сафьяновом переплёте ещё долго шевелились в жестяной утробе.

Секрет пропал, но я буду рассказывать дальше.

В старом Гамбурге, где обсыпанные тальком борцы пыхтели в тайных схватках, борцов-убийц звали "Анна Каренина". У них был особы тусклый блеск в глазах.

Есть несколько приёмов, которыми можно сломать позвонки противнику — я не буду о них рассказывать. Это значило бы множить труд Анны, а она — сука, сука. Сука! Впрочем, я сдерживаюсь.

Аля, Аля, помнишь ли ты ещё меня?!

У Анны Карениной тусклые глаза перед еблей. Желающие проверить — могут перечитать текст.

Толстого гонит по рельсам энергия заблуждения. Он доезжает до Астапова, не услышав как хрустят кости под чугунными колёсами. Смерть идёт рядом.

Анна — это смерть.

Если внимательно перечитать черновики Толстого — жаль, что не издали отдельно восьмой вариант рукописи в юбилейном собрании — было бы видно, что Анна всё время в белом. Когда она выходит косить с Левиным на луг, он, глядя на неё против солнца, понимает всё. Коса в её руках — естественна.

С тех пор Левин и прячет от себя верёвку.

Но всё равно Левин думает о варенье и сердится, что в доме варят варенье не по левинскому способу, а по способу семьи Китти. Варенье густое, но нет в нём радости.

А жизнь не густа.

Одна Каренина царит в ней, машет косой, собирает свой страшный урожай. Мало в этой жизни моховиков и груздей.

Ещё ничего не кончилось.

Извините, если кого обидел.

17 февраля 2006

История про читателя Шкловского (I)

В связи с предшествующим, я вспомнил, что как-то написал рассказ, что давным-давно был напечатан в хорошем журнале "Новый мир" и даже получил премию. Это был рассказ, что написан в качестве осознанного подражания "Сентиментальному путешествию", и написан был схода, будто репортаж. Шкловский писал так же — по неостывшей колее событий. Рассказ так и назывался — "Читатель Шкловского".

Читаю Шкловского.

Он пишет о своём детстве.

Все воспоминатели начинают с этого.

Шкловский пишет: «фамилии подрядчика не помню, фамилия архитектора, про которого не рассказывали анекдотов — Растрелли».

Это про Смольный.

Теперь анекдот появился. «Архитектор — расстрелян».

Читаю Шкловского и еду в метро, пересаживаюсь и снова еду.

В тупиковом конце станции на скамейке сидят двое — худощавые серьезные ребята лет двадцати. Заполняют какие-то ведомости, бланки, говорят о своём, спокойно и неторопливо.

В руках у одного вдруг мелькает пачка денег. Присмотревшись, вижу, что это аккуратная банковская упаковка сторублёвок.

А сторублёвки…

«Сто штук по сто, — соображаю я, — это десять тысяч рублей».

Сейчас это много.

Я отмечаю это и иду дальше. Всё дело в том, что нет ничего более временного, чем сумма денег. Не деньги вообще (которые вечны), а именно суммы. Три рубля, за которые когда-то можно было купить корову, три-шестьдесят-две — персонаж бесчисленных анекдотов, трёшка до получки. Эти денежные суммы остались в разных текстах как японские персональные печати хэнко.

Деньги счётны и нет больше такой детали, что так жёстко привязывала бы числа к календарю.

История, которую я рассказываю, происходила во времена, когда деньги, как поезда, стремительно катились куда-то на нулях-колёсах.

Мимо меня, встречным курсом по эскалатору, спускаются иностранцы. Кепки на них русские, майки с изображением Московского университета, но продолговатые лица — загорелые и ухоженные, сразу дают понять — иностранцы.

И эта их речь — невнятно доносящееся голубиное воркование английской речи — орри, хайрри, райрри…

Иностранцы. Я отмечаю их вид и речь, запоминаю слова и оттенки.

Я читаю Шкловского в метро, по дороге на дачу. Надо мне на даче ночевать, а вернувшись в Москву, ещё заехать кое-куда. Я еду в метро, а напротив меня сидят две уверенные в себе женщины. Сидят и о чём-то болтают, помогая себе взмахами рук с длинными пальцами. На пальцах — тоже длинные, хорошо наманикюренные ногти.

Лицо одной из них покрыто бронзой южного загара, который выглядывает так же в зазор между белым носочком и брюками. Одеты женщины дорого — в тонкую чёрную кожу, тонкие свитера, с тонким золотом на пальцах. На ногах — роскошная спортивная обувь. Сейчас спортивная обувь — предмет роскоши. Да и только для меня, она роскошная. Но завистником быть нехорошо — можно только запоминать.

Итак, едут напротив меня две дорогие женщины.

Извините, если кого обидел.

17 февраля 2006

История про читателя Шкловского (II)

Я читаю Шкловского, сидя на станции.

На платформе, опустив огромные уши по щекам, стоит собака. Я знаю, что эту собаку зовут бассет-хаунд.

Знаю, хорошая это собака.

Проходит поезд. В специальном окошечке на переднем вагоне написано: «Нахабино». Этот поезд можно пропустить.

Я читаю книжку дальше. Вот подошёл другой состав, где в окошечке написано: «Волоколамск» — это, наоборот, перебор. Но, делать нечего — я вхожу в вагон.

Часто, приехав на дачу, я заставал дверь закрытой — дед с бабушкой спали после обеда. Тогда я уходил на грядки — кормиться.

В конце крохотного участка, около леса, росла малина — похоже, что по ней уже погулял медведь.

Росли бестолковые кусты чёрной смородины.

Я ел и дожидался, когда дверь откроется.

И это было детство.

Во всяком учреждении есть такое место, где люди собираются кучками и курят. Если рядом есть буфет, то они пьют светло-коричневую жидкость. Называется она одинаково везде — кофе. Но можно было бы составить целый каталог алхимических жидкостей, что пили в разных местах под одним и тем же названием.

Одно такое царство гранёных стаканов, запачканных коричневым и бежевым (молоко давало цвет) я помню очень хорошо.

Имя его было — «сачок».

Почему «сачок» — непонятно.

На даче же стояла сторожка — зимний дом с печью.

На ступеньках сторожки, под крышей, мы курили в детстве. «Мы» здесь лишнее — я не курил. Я приходил туда за тем же самым, что ищут люди около баков и вёдер со светло-коричневой жидкостью разных названий.

Сменилось уже несколько поколений, своими джинсами вытирая ступеньки.

Вот я подхожу к нашим наследникам.

— Здравствуй, — говорит мне девица невыразимо сладострастного вида. Лежит на ступеньке. Лежит она, закинув на стену длинные красивые ноги.

Под головой у девицы лежит какой-то мальчик.

— Здравствуй, здравствуй, — говорю я и медленно подхожу ближе.

Извините, если кого обидел.

17 февраля 2006

История про читателя Шкловского (III)

Я читаю Шкловского и думаю о любви.

Нет, не о любви я думаю, а о привязанности.

Шкловский пишет о любви — а получается о литературе. Он похож на работницу Тульского самоварного завода, которой дарят при выходе на пенсию самовар. Она рыдает прямо на сцене. «Спасибо», — говорит она, — «Спасибо, милые. А то ведь, грешным делом, унесу деталек с завода, начну собирать дома — выходит то автомат, то пулемёт. А самовара у меня никогда и не выходило».

Письма превращаются в дневники, а дневники превращаются в письма. Женщина, которой писал Шкловский, в его воображении отвечала так: «Любовных писем не пишут для собственного удовольствия…».

К друзьям для собственного удовольствия не пишут тоже.

Зачем я позвонил?

Непонятно.

Позвонил и договорился о встрече.

И не то, чтобы у меня были какие-то надежды, совсем нет. Или, наоборот, я ей нравился…

А вот — начал прибирать квартиру.

Пыхтя, залез с тряпкой под диван.

Выбрался из дома и купил на рынке килограмм помидоров за семь рублей и огромный блин мадаури — грузинского хлеба. Этой цены я не помню, а она бы ещё крепче привязала бы повествование к времени.

Я несколько раз добросовестно выходил встречаться с ней к метро.

Изредка накрапывал дождик — большими и крупными каплями.

Дождь выбрасывал в воздух эти капли и на время успокаивался.

Извините, если кого обидел.

18 февраля 2006

История про читателя Шкловского (IV)

Книга писем Шкловского к одной женщине, любимой им, называется «Zoo».

Zoo — это зверинец, бестиарий, наконец — зоопарк.

Моя одноклассница, ставшая потом преподавателем истории КПСС, называла зоопарк тюрьмой зверей.

Довольно давно, в ином историческом времени, я работал рядом с московским зоопарком. Я работал по ночам, когда подходила моя очередь. В те ночи я выучил мрачное дыхание зоопарка.

Это был запах сена, навоза и звериного нутра.

В темноте пронзительно скрежетали павлины, и тяжело ухал усатый морж.

Однажды, открыв окно, я увидел, как идёт снег.

Было первое апреля, хмурый день. Нахохлившиеся лебеди под казённым окном возмущённо кричали.

Потом улица, разделяющая зоопарк на две части, была раскопана и перегорожена — на много лет. На ней лежали бетонные блоки и трубы. Внешне это было похоже на баррикаду.

Такие баррикады возводились в своё время у Белого Дома. Название, как всегда многозначно.

Случился военный переворот, а во время переворотов полагается возводить баррикады. Вышли они на этот раз хлипкие, слабенькие.

Два моих приятеля спьяну перегородили Садовое кольцо фермой от строительного крана — десятки людей повиновались им, движение встало. А он пошли себе дальше — возвращались, кстати, из бани.

Модно было гулять на баррикадах.

Какая-то девица сидела на танковой пушке, сверкая капроновыми чулками. Другие, в трико и белых свитерах, гуляли с парнями.

У костров грелись лохматые люди в штормовках, а в небе болтался аэростат.

На антенной привязи аэростата висело четыре флага: большой трёхцветный российский, поменьше — жовто-блакитный украинский, за ним — литовский и ещё какой-то, неразличимый в вышине. Потом этот аэростат оторвался и путешествовал по московскому небу самостоятельно. Его принимали за летающую тарелку.

Товарищ мой встал на баррикаду, чтобы осмотреть окрестности. Она зашаталась под ним, как два стула, поставленные один на другой.

Начали записывать в десятки и сотни. Появились командующие люди. Люди благоразумные с ужасом представляли, как в случае поражения их будут хватать по этим спискам.

Шкловский пишет: «Много я ходил по свету и видел разные войны, и всё у меня впечатление, что я был в дырке от бублика.

И страшного никогда ничего не видел.

Жизнь не густа.

А война состоит из большого взаимного неумения».

Извините, если кого обидел.

18 февраля 2006

История про читателя Шкловского (V)

Стоять и дежурить ночью — занятие неприятное. С военной точки зрения это бессмысленно. Холодно, дождь. Стоишь и куришь. Курили много. За ночь выкуривалось три пачки.

Я курил трубку. Курить трубку выгодно — не просят сигарет.

Ночами слушали хрипящее и булькающее радио. Мой коротковолновый приёмник был за большие деньги куплен неделей раньше. Назывался он символически — «Вильнюс». В Вильнюсе уже кого-то подавили танками — бессмысленно. А «Радио Москвы» то появлялось, то пропадало.

Первый страх пришёл, когда начали глушить независимые станции — одно радио «Свобода» пробивалось в эфир.

Лил проливной дождь, и вместо того, чтобы идти посмотреть на события, я прижимался ухом к динамику. Сообщение шло по трассе Москва-Мюнхен-Москва.

Корреспондент закордонной радиостанции сидел на одиннадцатом этаже Белого Дома и рассказывал в прямом эфире, что происходит за углом.

Потом включилось через какой-то резервный передатчик российское радио.

Стоять и дежурить ночью — занятие неприятное. С военной точки зрения это бессмысленно. Холодно, дождь. Стоишь и куришь. Курили много — за ночь некоторыми выкуривалось по три пачки.

Итак, все курят. И всё снова бессмысленно. Однако, кому-то нужно умереть. Тут важен момент физического прекращения чьей-то жизни. Это оселок, на котором проверяется серьёзность происходящего.

Надо, чтобы кто-то умер насильственно.

Теперь несколько слов о танках. Что люди ложатся под их гусеницы, довольно страшно — тем, кто стоит вокруг. Из танка лежащих просто не видно. Так было в Вильнюсе.

Когда человек не успевает увернуться от гусеницы, его просто наматывает на неё. Это происходит быстро, и ничего героического в этом нет. Если несколько десятков танков проезжают по одной задавленной собаке, она раскатывается как блин.

Это я видел.

А безвестный миру младший сержант Акаев заснул на броне во время ночного марша. Он упал под гусеницы, и танковая рота сделала его совершенно плоским, толщиной с фанерку. Младший сержант Акаев занимал несколько квадратных метров.

Я не верю в воодушевление и подъём человеческих чувств от созерцания погибших под танками.

В своём «Сентиментальном путешествии» Шкловский несколько раз вскрикивает: «Мне скажут, что это к делу не относится, а мне-то какое дело. Я-то должен носить всё это в душе?». Он писал как раз о Гражданской войне.

На утро объявилось огромное количество героев. Количество подбитых танков приблизилось к сотне. Снова начались народные гуляния. У Шкловского есть очень правильное место в «Сентиментальном путешествии» — он рассказывает, как после Февральской революции и привозят арестованных офицеров. Через полчаса, пишет Шкловский поручик вышел от военной комиссии при Государственной думе весёлый. Ему поручили организовать автомобильное дело во всём Петербурге: «Этот человек, хитрый и по-своему умный, с аппетитом если не к власти, то к месту, впоследствии ходил в анархистах-коммунистах. Я остановился на нём потому, что он был первым жокеем на скачках за местами, которого я видел. Впоследствии я видал толпы таких людей».

А теперь на следующий день одна радиостанция ругалась с другой.

— А вот и секс опять разрешили… — трепался один из ведущих.

— Позвольте, коллега, — вступал другой, вы неправильно произносите это слово. Говорить нужно не «сэкс», а «секс». Ну да всё равно, поздравляю вас, дорогие слушатели, с окончанием внепланового дня танкиста!

«Разговор настоящий, непридуманный, — писал про это Шкловский. — Память у меня хорошая. Если бы память была хуже, я бы крепко спал ночью». Можно было бы начать говорить о собственном скепсисе, но это неправда. Я просто знал, что за любой пьянкой приходит похмелье.

Кстати, пьяных я тогда не видел — внутри большого белого дома, говорят, пили крепко. Про это мне рассказывали потом люди, сидевшие там. Но им веры не было — врали они много. Так что нет, похмелья пока не было. Шкловский пишет точнее: «В общем преобладало пасхальное настроение, было хорошо, и верилось, что это только начало всего хорошего».

Извините, если кого обидел.

18 февраля 2006

История про читателя Шкловского (VI)

Я читаю Шкловского и думаю о времени.

Есть такая игра — постукалочка.

Не знаю, что это такое.

Постукалочка имеет для меня свой, особенный смысл.

И не надо объяснять ничего, я слушать не буду.

Постукалочка — это звук проходящего времени в стуке ночного сторожа.

Стук-стук.

Время идёт.

Что-то проходит мимо меня.

Раньше — не то. А теперь можно прийти в булочную и не обнаружить там хлеба. Вот что удивляло. Но у меня была большая любовь, и я не заметил падения империй и изменений на карте мира.

Ничего я не заметил, а что заметил — так не почувствовал.

Наконец я ехал обратно.

Платформа пустынна и залита солнцем.

Мимо неё одновременно едут два состава — один порожний, собранный из разноцветных цистерн, обшарпанных вагонов, пустых автомобильных платформ, платформ с огромными пузырями, на которых написано по слогам «по-ли-ме-ры», и платформ просто пустых.

Другой состав, в два раза короче первого, сбит из одинаковых коричневых вагонов, покрашенных свежей краской.

Но вот, вслед за этим вторым, пришла и моя электричка.

Вот я вижу её, приближающуюся, проседающую и клюющую носом при торможении.

Я надеваю майку и выбираю вагон — нужен тот, с рогами.

Отчего-то известно, что он не моторный, а значит, в нём меньше трясёт.

Вот Шкловский, тот любил технику. Он много писал о ней, перечисляя марки автомобилей, звучащие как слова мёртвых языков: «испано-сюиза», «делоне-бельвиль», «паккард», «делаж»…

Он писал о технике, как о женщине.

В тамбуре стоит потный солдат-армянин. Он стоит, прислонившись к стене, и держит обеими руками фуражку.

На дне фуражки написано — «Калинин».

Дача моя, оставленная за спиной, вновь появляется в окне и тут же исчезает.

Я уезжаю.

Извините, если кого обидел.

18 февраля 2006

История про читателя Шкловского (VII)

Уехал и мой друг в поисках обетованной земли. Он уезжал под адажио Альбинони, в день похорон на Ваганьково. Там хоронили погибших борцов за свободу и везде отчего-то крутили это адажио — оно было современным заместителем «Вы жертвою пали в борьбе роковой».

А я опять ехал в метро. Рядом едет девушка. Её тонкие ноги захватаны синяками.

Суровая женщина, разведя колени, читает патриотическую газету. Газета называлась «Пульс Тушина» — скоро все забудут её название, а пока вот она — нормальная такая газета, хоть и невеликого формата.

Входят, выходят — девица с зонтиком, повешенным через плечо — как винтовка. Милиционер с оскорблённым лицом.

Парень со сжатыми кулаками. Старуха с котенком в сумке. Человек с автоматическим зонтом. Чешет им за ухом.

Сейчас зонт раскроется, и… Нет, человек уже вышел. Снова старуха, на этот раз в тренировочном костюме. Снова милиционер. Теперь с дубинкой.

Опять девица в мини. Мини-бикини. Сверху на бикини надета майка, на ногах те же синяки, только теперь в шахматном порядке.

Холодно мне что-то. Холодные ночи этим летом. Холодные ночи погубили Петра — он вышел из темноты к костру, чтобы погреться. У костра тепло, но нужно отрекаться.

Холодной ночью всегда тянет выйти к костру.

И об этом писал Шкловский.

Но холодно — мне.

Куда это меня занесло?

Метро «Измайловский парк». Пути в три ряда. Между ними — серебряные фигуры. Одна из них — русский мужик в армяке, с большой дубиной. Очевидно, дубина эта — народной войны. На стенах станции керамические розетки. Сюжеты розеток однообразны — автомат, выглядывающий из кустов, пулемёт, выглядывающий из кустов, неясный фрейдовский предмет, выглядывающий из кустов.

Голос в метро говорит:

— Булыгин, зайдите к дежурному по станции…

Кто этот Булыгин?

Итак, я вчера проводил друга. Он уезжал с Киевского вокзала, стоял в толпе своих горбоносых родственников, доплачивал за багаж. Совал носильщикам сотенные — хорошее денежное число, не из самых маленьких. Носильщику нужно дать сто пятьдесят. И проводнику тоже нужно дать, иначе на таможне багаж перетряхнут до последней нитки, а евреи, уезжающие с Киевского вокзала, везут много.

Друг мой вёз на пальцах чужие кольца, а его беременная жена — две тысячи долларов, приклеенные скотчем к вздутому животу.

И был, надо сказать, довольно весёлый денек, несмотря на то, что в это время на Ваганьковском кладбище хоронили погибших народных героев. Друг мой за большие деньги переоформил билет на неделю раньше, ибо еврею в России нужно поворачиваться. Поезд сверкнул стеклами, ушёл, изогнувшись, на Будапешт, а я остался на Киевском вокзале — без него.

А вот я еду обратно, дело сделано. Вагон пуст. Сидит в нём пьяненький старичок, похожий на Эйнштейна, да две трезвые девушки.

Женщина в спущенных чулках сидит на лавке пустой станции. Оглядываясь, она засовывает руку в сумку, вынимает и слизывает с ладони что-то длинным языком.

Сонная парочка у двери — высокие ребята. Мальчик с девочкой, совсем дети.

Наконец я вышел из метро на пустынную площадь Маяковского. Передо мной был город после большого дождя.

Этот город стоял в одной большой, медленно испаряющейся луже.

И я пошёл домой.

август 1991

Извините, если кого обидел.

18 февраля 2006

История для тех малочисленных людей, которых это касается

Конкурс рецензий имени меня я буду проводить здесь с 22 по 25 февраля. Выглядеть это будет так: я объявлю тему, те, кто хотят, наприсылают мне текстов на почту, а потом я вывешу все [или почти все] в Живом Журнале для комментирования. Прикрутим жёсткую голосовалку, [хотя я думаю, что волюнтаризм в одной из номинаций будет присутствовать] а на РосКоне обсудим результаты.

Если у кого есть предложения по редакции сроков, то сейчас их ещё можно внести.

Извините, если кого обидел.

19 февраля 2006

История про Колчака

Иногда кажется, что настоящие харизматические фигуры белого движения были в прошлом путешественниками. Корнилов, ряженый в таджикский халат, лазил в Афганистан и в мундире путешествовал по Индии, Маннергейм бродил по Азии разведчиком, Унгерн и вовсе был вечным странником.

У Врангеля географическими открытиями занимались родственники, а вот Колчак ходил по морям много и с пользой — он занимался океанографией и гидрологией. После экспедиции Толля Колчака избрали членом Русского Географического общества, и назвали его именем остров в Карском море. В 1909 году написал монографию "Лёд Карского и Сибирского морей" и хотел исследовать Северный морской путь.

Но дело в том, что Колчак был харизматиком.

Меня всегда занимало — как человек, особенно проживший полжизни под погонами, вдруг начинает действовать как самостоятельно. Что срабатывает у него в голове? Что щёлкает, и вот — захвачены почты и телеграф, вот бегут по улицам вооружённые граждане, начинается смута, или, наоборот, смуту подавляют, жестоко и кроваво.

Колчак в начале той давней смуты был командирован в Америку, затем попал в Японию, и сидел там с октября семнадцатого по январь восемнадцатого года, и было уже вступил в английскую службу — и скоро воевал бы против турков в Месопотамии. Но он задерживается в Японии, затем служит на КВЖД, и вот пересекает границу бывшей Российской империи.

Колчак возник на нешахматной доске Гражданской войны довольно поздно — он приехал в Омск в октябре 1918 года, и только в ноябре, после военного переворота (Виктор Шкловский писал, что он, крепкий человек, много видевший — упал в обморок, узнав об аресте Колчаком Уфимского совещания), он стал Верховным правителем. Кстати, именно тогда Колчак стал полным адмиралом. Арестован он в Иркутске в январе 1920 — так что был он управлял огромным куском земного шара чуть больше года.

На всех фотографиях Колчак похож на midianin.

Но ладно, фишка даже не в этом. Колчак, помимо рабо по гидрографии и военному делу, умудрился даже переводить Сунь-цзы. Правда, кинул это дело на середине.

У одного из биографов Колчака есть такой пассаж: "В старых районах Токио он заходил в антикварные лавки, рассматривал в них образцы холодного оружия. «Перед моими глазами, — писал он, — прошли десятки великолепных старых клинков, и надо было сделать большое усилие, чтобы удержаться от покупки…». И он всякий раз удерживался, потому что хотел только одного — купить клинок, изготовленный оружейниками Миочин. Однажды, где-то в предместье Токио, он зашёл в довольно убогую лавку. Хозяин по его просьбе принёс несколько старинных сабель и кинжалов в великолепных ножнах, покрытых лаком с бронзовыми украшениями. Колчак, однако, знал, что ножны — всегда позднейшего происхождения. Он в очередной раз отверг всё предложенное. Тогда старый японец, вновь сходив в кладовую, показал ещё один клинок — и посетитель сдался.

Нет, это не было произведение династии Миочин. Это был клинок Го-но-Иосихиро, одного из первоклассных мастеров своего времени — первой половины XIV века. Это оружие предназначалось не для торжественных церемоний и не для самоубийств. Это было оружие для боя, и кто знает, сколько войн оно повидало, сколько воинов сжимало его рукоять.

С тех пор Колчак, когда ему становилось особенно трудно, обычно по вечерам, садился к камину, выключал электричество, брал в руки клинок и начинал его рассматривать. При свете пляшущих языков пламени клинок как бы оживал, по его поверхности скользили тени, появлялись и исчезали какие-то едва различимые образы, потом всё тонуло в тумане и вновь всплывало. Словно и впрямь, как гласило японское предание, в оружии оставалась «часть живой души воина». Это успокаивало. Он ведь тоже воин, и, быть может, когда-нибудь и его тень будет скользить по матовой поверхности этого клинка, скрывающего в себе часть его вечно живой души".

Ну, это — всё. Это вам не "Kill Bill" — это куда круче. Умри Тарантино — вот это харизма, вот это эстетика.

В Колчаке пересекаются мир и война, реальность и миф, история и её отражение спустя сто лет.

Удивительно, отчего он не стал настоящим мифом — то есть, персонажем, похожим на Чапаева. Ни один из высших руководителей Белого движения на эту должность не годится. (Унгерна бы я исключил из списка высших руководителей). Колчак — вот символ, что норовит оторваться от реальности — от собственной вспыльчивости, от неудач и непродуманных решений. И этот символ ещё спрятан.

Впрочем, не всякому завидна судьба стать посмертно героем фильма Тарантино.

Извините, если кого обидел.

19 февраля 2006

История про критика Кирпотина

Был такой литературный чиновник Кирпотин. Он было начал писать мемуары, да не успел закончить — оттого, перед изданием, эти мемуары стали разбавлять всякими письмами и документами. В частности, там есть чудесная стенограмма заседания Оргкомитета по подготовке съезда советских писателей из личного архива Кирпотина.

Вот встаёт писатель Никандр Алексеев и говорит:

«АЛЕКСЕЕВ: Была получена информация из Москвы, что Кирпотина нет, что Гронского пока не убирают, но только до съезда. И все это истолковывается так, что сюда приходит РАПП.

Я не могу обойти молчанием и другого… Это по поводу формализма, по поводу Заболоцкого. Я считаю, что «Литературная газета» с Заболоцким была чрезвычайно мягка. Мы получили 2-й и 3-й номера ленинградской «Звезды», где напечатаны «Меркнут знаки зодиака» и поэма о земледелии. Отдельные писатели знают наизусть «Меркнут знаки зодиака». Коммунисты задали себе вопрос: почему появляются такие вещи? Прямо штукарство, прямо открытая контрреволюция. В чем тут дело? И мы про себя отмечали, что, очевидно, мы сейчас настолько сильны, что можем это печатать, чтобы потом разоблачать.

…Но когда я у видел, что эти вещи заучиваются наизусть, я посчитал, что был сделан промах и что «Литературная газета» даст по крайней мере большой выстрел.

И кончается это так: «Спит растение — картошка. Засыпай скорей и ты».

Эта вещь чрезвычайно сильно действует. Она активно действует, как контрреволюционная вещь, и по этой вещи «Литературная газета» не сделала выстрела…

…Здесь до сих пор не поднят вопрос материально-бытового порядка…Писатели оказались исключительно на рыночном снабжении, а те, что были прикреплены к распределителю, за шесть месяцев получили всего один килограмм сахару. Писатели пишут, издательства не выплачивают гонорар.

КИРПОТИН: Мы же вам помогли в этом деле.

АЛЕКСЕЕВ: По части квартир и пайков ничего не было сделано».

Упыри, чисто упыри!

Извините, если кого обидел.

20 февраля 2006

История про рецензионный конкурс

Я придумал вот что — я объявлю тему, вслед Великому Нестерову в 15.00 завтра.

Вот что я придумал.

Если у кого какие соображения — высказывайтесь.

Извините, если кого обидел.

21 февраля 2006

История про время

Тему повешу через два часа, сейчас допишу только условия.

Извините, если кого обидел.

22 февраля 2006

История про конкурс рецензий

Конкурс рецензий является свободным времяпрепровождением желающих любого звания и на большее не претендует. Писатели сдохнут первыми, а рецензенты — только после них.

© soamo

Активная фаза 22.02.2006 — 26.02.2006

Рецензирование рецензий 26.02.2006 — 01.03.2006

Счастье — вечно.

Что мы сделаем?: мы возьмём произведение, известное всем. Если я буду жив, то в следующий раз, наверное, придумаю другую книгу — из других соображений.

Участник пишет на него рецензию размером не более (или равным) 3.000 знаков (включая пробелы).

Вы можете потратить часть текста на то, чтобы сказать, что за тип рецензии вы имеете в виду — может, вы пишете о книге, будто она только что вышла, а, может, пишете внутреннюю рецензию или донос, etc. (а можете не тратить отведённый вам лимит на объяснения).

Потом присылает её мне в формате word с секретным указанием как вас зовут — по адресу berezin@livejournal.com — и после 15.00 в воскресенье я анонимно вывешиваю её вместе с остальными в Живом Журнале в качестве комментария под этой записью. Комментировать, разумеется, может кто угодно.

Править и модифицировать ваши тексты я не буду — это тривиальная операция — Ctrl+c/Ctrl+v — как в комментарий встанет, так и будет. Это что касается форматирования.

Зачем мы вывешиваем тексты? Для свободного комментирования — потому что это и есть самое главное, то есть, обсуждение.

Что произойдёт дальше? Тот, кто не прислал текст до 15.00 в воскресенье 26.02.2006, тот опоздал. Тот, кого похвалили, возрадуется. Тот, кто победил — получает на РосКоне ценный приз. Люди, которых я не могу называть, намекали мне, что лучшие тексты могут быть напечатаны, но я бы не назвал это обещание официальным.

Победа будет определяться так: во-первых, волюнтаристски — мной, во-вторых, если нормально сработает голосовалка — отвратительным демократическим методом. Тот, кто победит демократическим методом, приз тоже получит.

Какой из этого толк? Во-первых, радость высказывания. Для чего служит литература, как не для отклика на неё?

Второе обстоятельство следующее — помимо удовольствия сформулировать собственное мнение о книге, хочется обсудить то, какой может быть рецензия на книгу, что и как мы можем сказать о чужом тексте. Какие свойства имеет рецензия, что её отличает от множества других текстов.

Итак, тема:

Если у вас есть вопросы — пожалуйста. Принципиальные ответы на них я введу в текст объявления, затем зачищу пространство под рецензии.

Извините, если кого обидел.

22 февраля 2006

История про питание писателей-фантастов

Есть давняя история тридцатых годов прошлого века. Во времена пушкинского юбилея 1937 года (не помню точно) некоторые невменяемые люди начали было строить версию о том, что на Дантесе во время дуэли была надета кольчуга. Люди вменяемые и рациональные говорили было, что кольчуги тогда вышли из употребления, что одеть их под мундир было нельзя, что рана от разорванной кольчуги страшнее, чем от пули… Анна Ахматова выразилась по этому поводу довольно презрительно, сказав нечто в том смысле, что новаторы в истории дуэли не понимают что такое дворянская честь. Она говорила, что эти комментаторы не понимают, что жизнь Дантеса была бы хуже смерти, узнай о таком свет — не только в России, но и во Франции.

Ахматовские слова имеет много пересказов, и этот — не лучший.

Рассказываю по памяти.

Так вот, я только что прочитал историю замечательную — про сходки писателей-фантастов, называемые также конвентами. Суть истории была в том, что фантасты второго сорта сидят за одним столом, а фантастам первого сорта накрывают стол особый, где еда получше, да и питьё подороже.

Всё это ужасная глупость, и она не стоила бы пересказа.

Дело не в ней.

Ну, ездил я множество раз на эти конвенты в разных городах, сидел я и за одним столом с писателем Лукьяненко. И что ж? Он тогда должен был на манер Коровьева крикнуть: "Ба!", указав мне за спину. И в тот момент, значит, когда я отвернулся, ему быстро поднесли Специальную Котлету, и он, давясь, её съел.

Но это невозможно — во-первых, я прожорлив и в том, что касается еды, держу ухо востро.

А во-вторых, это история — как та самая кольчуга.

Беда в том, что тут совершено преступление против научного метода, а как я понимаю, рассказчик — научный работник. То есть, если обнаруживается какое-то странное показание прибора, нужно посмотреть — всё ли в порядке с прибором, нет ли наводок, верна ли калибровка, расспросить коллег — числом поболее. А не строить на единственном показании кривую.

Я, как известный мизантроп много могу рассказать хмурых мыслей про Корпорацию "Фантастика". Большинство из фантастов — упыри. Да, по правде сказать, все на свете упыри — кроме меня и, конечно, тебя, дорогой читатель. Но есть истории, что заставляют меня вылезти из своей избушки слоновой кости в обрезанных валенках — с суковатой дубиной в руке.

Поэтому вот что я скажу: этот ваш отдельный стол для писателей первого рода — что кольчуга на Дантесе. Прах и тлен, выдумка.

Извините, если кого обидел.

23 февраля 2006

История про Кончели

Я вот только что стал упрекать одного неизвестного мне человека за ненаучный способ мышления.

Ан, нет. Обнаружилось, что довольно много людей его практикуют (кто бы сомневался, но всё равно со всех разный спрос).

Всё дело в том, что в Москве рухнула очередная крыша и кого-то задавила. В середине девяностых, на моей памяти тоже рушилсь "крыши" — и примерно с тем же количеством жертв. Чуть не еженедельно.

И огромное количество людей стало советовать архитектору Нодару Кончели убить себя об стену или на худой конец, выпить яду.

Мне кажется это неверно.

Я бы приветствовал как раз научный метод исследования.

Во-первых, разузнать подробнее — чо за персонаж этот Кончели. Мы, конечно, не поймём, хороший ли он человек — но можем узнать, что он не совсем архитектор, а, скорее, инженер.

В-вторых, можем ли мы, неспециалисты, сделать какие-то выводы о вине. Интуитивно понятно, что есть проектировщики, исполнители и эксплутационники. Если я в ствол автомата засуну враспор шуруп, и попытаюсь выстрелить, то в произошедшем не совсем виноват конструктор Калашников. И в том, если в Ижевске приделали к оружию ствол с каверной — тоже не он.

Архитектор, если кто не знает — это "надзирающий за устойчивостью". Когда я был маленьким, то хотел стать архитектором — и даже выиграл пару международных конкурсов. Это, конечно, было давно и никому, кроме меня не интересно — но тогда я несколько лет наблюдал как работают настоящие архитекторы. Это была довольно сложная система согласований и распределения ответственности. Представляя тогда, как работает авторский надзор — знаю ли я, как он работает теперь? Нет, не знаю.

Кто виноват — архитектор? Инженер? Или не спиздили ли строители хорошего кирпича, насовав туда соломы? Или, может, хозяева сэкономили на ремонте? Или уборщица заткнула старым ватником слив и говно подтопило фундамент?

Но для этого честному обывателю нужно узнать многое, потратить время на сомнения, посвятить несколько недель на изучение вопросов — а кто ж из обывателей на это пойдёт? И я не пойду, да.

Но дело в другом — у Кончели запоминающаяся фамилия (во-первых), и он — часть столичного строительного бизнеса (во-вторых). А строительный бизнес в Москве — бизнес упырей. Житель города Москвы может предполагать, что нет той жертвы, на которую этот бизнес не пойдёт ради своих прибылей. Нет того здания, что не будет предано огню, нет пейзажей, судеб и жизней, что были бы дороже. Может, Кончели не первый ученик в царстве отката (а, право же мне, обывателю, столичное строительство таким кажется) — но он попал под раздачу. И механизм этого назначения не научный, логический, а просто канализация (этому слову меня научил не инженер-проектировщик, а один психолог) ненависти жителей к упырям.

Больше всего мне жалко, правда, не Нодара Кончели.

И не мой любимый город Москву — потому что ей пришёл пиздец, и ничего не исправить.

И не себя, хотя я боюсь, что меня могут выковырять из моего домика среди переулков как улитку и пустить по ветру пустынных окраин — никто мне тогда не поможет.

Больше всего мне жалко научного метода. Мне жалко гибели логических построений.

Извините, если кого обидел.

23 февраля 2006

История для вас, маленькие знатоки литературы

Сейчас для дела искал одну цитату. Для этого копался в мемуарной книге Каверина "Эпилог", там (с.208) есть рассказ о собрании ЛАПП — Ленинградской ассоциации пролетарских писателей. В конце собрания (а оно происходит, судя по деталям в 1929 году) слово берёт Федин и говорит, в частности, о Замятине.

Дальше Каверин пишет что-то несусветное:

"— Федин против Замятина! — сказал мне после собрания Ю. Рост, корреспондент "Литературной газеты". — В любой стране это было бы сенсацией! На первой полосе, аршинными буквами! А у меня, если я напишу об этом пять строк, их скорее всего, выкинут по каким-нибудь высшим соображениям. У нас нет прессы!".

Как жила "Литературная газета" во времена рапповцев? Нет, она издавалась с апреля того самого года, но вначале была непериодичной, незаметной. Но уж подавно, какой, там Юрий Рост на собрании 1929 года? Что это — преклонные годы Каверина или склейка публикаторов? Или был такой двойник Роста в далёком двадцать девятом, и всё закольцовано в мире?

Но самое интересное в другом — вся эта патетика очень показательна.

Никому в мире не интересно, выступил ли Замятин против Федина или Федин критиковал художественный метод Замятина. И если бы тогда писатель Джордж Смит стал порицать писателя Исайю Джонсона — это не стало бы сенсацией. Это советская фронда некоторое (совсем короткое) время была кому-то интересна. А теперь всё кончилось.

Нет, если писатель Пелевин прокрадётся в дом к писателю-калоеду Сорокину, сожрёт все запасы еды и изнасилует всю сорокинскую семью — понимаю. Повод. Срочно в номер. Сто строк и фотография.

Извините, если кого обидел.

23 февраля 2006

История про сексуальную революцию

Зазвали в телевизор поговорить о сексуальной революции.

Сексуальная революция — довольно странный термин. В нашей стране, с особым революционным прошлым сразу представляются стихи — бежит солдат, бежит матрос — гандон кидает на ходу.

Никто не знает, в чем, собственно эта революция. Если в том, что те, слова, что я читал на заборе, стали писать в газетах — да, это так. Что контрацептивы стали доступнее — это правда. Что теперь не нужно вкладывать фиолетовую двадцатипятирублёвую бумажку в паспорт, чтобы, путешествуя со своей девушкой, снять номер вместе в гостинице.

Так вот — говорили о сексе всегда. Писать, кроме как на заборах, стали недавно.

Я вот помню, как это начиналось — надо тут выложить слово о "Эпохе великих порнографических открытий" (с).

Так вот, что увеличилось количество половых актов в единицу времени — вряд ли.

Я учился в то самое советское время в обычной советской школе. Несмотря на обычность, раз в год полтора десятка старшеклассников ездили в Берлин, разумеется, Берлин был восточный, столица ГДР.

Рассказы вернувшихся напоминали рассказы Морехода Гостиннику — о псоглавцах и утопиях. Среди них была удивительная история, о том, что ГДР была более сексуальной, чем ФРГ.

И всё от того, что там, на Западе, нужно было бороться за выживание, много работать, а развитой социализм как раз провоцировал радостную еблю.

Акутагава в дневнике как-то записал, что для идеальной любви прежде всего нужно время. Вспомните любовников прошлого — Вертера, Ромео, Тристана, — говорил он — все они были люди праздные…

А теперь исчез страх перед парткомом — но появились смертельные болезни и совершенно иной оттенок приобрела нужда.

В фильме «Москва», снятом Зельдовичем по сценарию Сорокина, есть такое место — сороколетние сидят в кафе и, разглядывая молодёжь, вспоминают молодость. «И трахались мы больше, чем они» — заключают сорокалетние длинный ностальгический список.

Кстати, с эти словом связан миф о целомудрии русской литературы — из того, что слову «ебаться» все заменители неловкие, типа пресловутого «трахаться» — выводят целомудрие образ русской литературы. Но в ней полно эротических сцен, да таких, что по художественной силе сильнее любого западного фильма соответствующей категории.

Впрочем, я купил водки и опят и забыл всё это как кошмарный сон.

Извините, если кого обидел.

25 февраля 2006

История про олимпиаду

Кажется, Олимпиада кончилась. Я специально терпел, чтобы не портить никому настроения.

А теперь скажу — ненавижу я этот ваш большой спорт и спорт малый. Ненавижу.

И Олимпийские игры ваши не люблю — что ни игры, то в последний момент в паническом ужасе там доколачивают сваи и доворачивают шурупы. И деньги там всё едино тырят — в какой стране побольше, в какой поменьше. И парад уродов, соревнование фармакологов, бешеный кассовый аппарат рекламы… — прочь от меня, прочь! — кричу я, обирая с себя эти образы, как зелёных чёртиков.

Вот физкультура — это да.

И чтобы мне не говорили про тоталитарный страх от физкультурных парадов, то они мне всё равно милее, чем эти олимпийские дела. Частный, индивидуальный физкультурный опыт мне милее, чем все пять олимпийских колец — оптом и в розницу.

Всё не очень доступно — спортзалы, инструкторы, бассейны. Здоровье не очень популярно — вот что меня печалит.

А Олимпийские ваши игры — провались пропадом.

Понятное дело -

Извините, если кого обидел.

26 февраля 2006

История про то, как проходит конкурс рецензий

Конкурс рецензий является свободным времяпрепровождением желающих любого звания и на большее не претендует. Писатели сдохнут первыми, а рецензенты — только после них.

© soamo

Активная фаза 22.02.2006 — 26.02.2006

Рецензирование рецензий 26.02.2006 — 01.03.2006

Счастье — вечно.

Что мы сделаем?: мы взяли произведение, известное всем

Если я буду жив, то в следующий раз, наверное, придумаю другую книгу — из других соображений.

Участники написали на него рецензии (Я просил, чтобы они ограничились размером не более (или равным) 3.000 знаков (включая пробелы)).

Теперь я анонимно вывешиваю их вместе с остальными в Живом Журнале в качестве комментария под этой записью. Комментировать, разумеется, может кто угодно.

Править и модифицировать ваши тексты я не буду — это тривиальная операция — Ctrl+c/Ctrl+v — как в комментарий встанет, так и будет. Это что касается форматирования.

Зачем мы вывешиваем тексты? Для свободного комментирования — потому что это и есть самое главное, то есть, обсуждение.

Что произойдёт дальше? Тот, кто не прислал текст до 15.00 в воскресенье 26.02.2006, тот опоздал. Тот, кого похвалили, возрадуется. Тот, кто победил — получает на РосКоне ценный приз. Люди, которых я не могу называть, намекали мне, что лучшие тексты могут быть напечатаны, но я бы не назвал это обещание официальным.

Победа будет определяться так: во-первых, волюнтаристски — мной, во-вторых, если нормально сработает голосовалка — отвратительным демократическим методом. Тот, кто победит демократическим методом, приз тоже получит.

Какой из этого толк? Во-первых, радость высказывания. Для чего служит литература, как не для отклика на неё?

Второе обстоятельство следующее — помимо удовольствия сформулировать собственное мнение о книге, хочется обсудить то, какой может быть рецензия на книгу, что и как мы можем сказать о чужом тексте. Какие свойства имеет рецензия, что её отличает от множества других текстов.

Извините, если кого обидел.

26 февраля 2006

История с голосованием на конкурсе рецензий

Конкурс рецензий является свободным времяпрепровождением желающих любого звания и на большее не претендует. Писатели сдохнут первыми, а рецензенты — только после них.

© soamo

Активная фаза 22.02.2006 — 26.02.2006

Рецензирование рецензий 26.02.2006 — 01.03.2006

Счастье — вечно.

Победа будет определяться так: во-первых, волюнтаристски — мной, во-вторых, если нормально сработает голосовалка — отвратительным демократическим методом. Тот, кто победит демократическим методом, приз тоже получит.

Poll #680561 Ну, и кто лучше?

Open to: All, detailed results viewable to: All. Participants: 40

Какой из текстов, что авторы считают рецензиями — лучше?

View Answers

2951 (Без названия) 1(2.5 %) 2513 (Попытка к бегству) 3(7.5 %) 2995 (Без названия) 0(0.0 %) 3181 (Без названия) 3(7.5 %) 2996 (Стеганое яйцо металла «Обин») 3(7.5 %) 2985 (Свет звезды, видимый в последний раз) 4(10.0 %) 2995 (Без названия) 2(5.0 %) 2795 (На Земле нет пощады) 1(2.5 %) 2933 (Горжусь Советской Россией!) 2(5.0 %) 2976 (Красные гоблины в фарфоровой стране) 7(17.5 %) 9998 (Внеконкурсная рецензия № 1) 3(7.5 %) 9999 (Внеконкурсная рецензия № 2) 2(5.0 %) Всех уволить 3(7.5 %) Это вовсе не рецензии 2(5.0 %) Этот опрос — сами знаете что 4(10.0 %)

Извините, если кого обидел.

26 февраля 2006

История про ностальгию (I)

Я давно дочитал «Прагу» Филипса.

Для начала надо сказать, что никакой Праги в романе Филипса нет. Прага там что-то вроде вопля трёх сестёр «В Москву! В Москву!» — мечта о лучшем, и, одновременно, о несбыточном.

Потому что на дворе начало девяностых и дело происходит в Будапеште. В Праге — наверняка всё лучше, там, говорят, лучше инвестиционный климат.

А тут компания друзей, точь-в-точь хемингуэевские персонажи по Парижу, бродит между Будой и Пештом.

На Хемингуэя здесь не то, что намекают — говорят открытым текстом. Американцы в чужой стране, мы — потерянное поколение, первое потерянное поколение после 1918 года, алкоголь и секс без любви, любовь без секса — всё это прокручивается в диалогах и героев.

Так что «Прага» прямой диалог одновременно с «Фиестой» и «Праздником, который всегда с тобой». Только дело происходит после окончания холодной войны, а не Первой мировой.

Тогда, в начале двадцатых было интересно путешествовать в железнодорожном вагоне. Границы изогнулись, оболочки стран треснули, как картофелины в мундире после долгой варки.

В начале девяностых произошло тоже самое. Холодная война была проиграна Востоком, вернее, русскими. И то, что должно было стать полем боя, старательно открещивалось от прошлого. То есть вина отодвигалась на восток, вместе с границей визового режима.

Вагоны были набиты странными разноцветными людьми.

В дороге пить хорошо — я пил перед каждой границей, чтобы не нервничать — кстати, совершенно не было понятно, где нужны были визы, а где нет.

Пьяный человек часто начинает обнаруживать пронзительно-высокий смысл в совершенно обычных и банальных вещах. Механизм этого открытия чрезвычайно странен.

При этом спустя несколько лет я так же перемещался по восточной Европе — сначала справа налево, а потом сверху вниз, а затем снизу вверх.

Всё было непросто.

Несколько лет спустя я ехал схожим маршрутом. Снизу, если смотреть не из окна, а на карту, набухала война. В газетах началось то, что называется «информационная война». Дикторы начали ругаться, то есть не ругаться, а топорщиться. Напоминало это ситуацию в комнате, где драка еще не началась, но слово «козёл» уже произнесено.

Рядом со мной ехал татуированный украинец — матрос. Оставляя различимый узор папиллярных линий на стекле, он рассуждал о неотличимости венгерского пейзажа от украинского — те же поля — но рассуждал в простых интернациональных выражениях.

Дело было в том, что украинские коммерсанты загнали речные кораблики в Дунай и возили народ по всей реке. Потом, когда на юге рухнут мосты через Дунай, эти кораблики окажутся запертыми внутри речной воды.

Жители берегов серьёзно опасались возникновения плавучего Гуляй-поля, поскольку матросы были вполне революционны, и достаточно оголодали, чтобы с гиканьем и свистом носиться по реке.

По-моему, им потом выдали денег и отправили по домам. Впрочем, эта история слишком поэтична.

Извините, если кого обидел.

27 февраля 2006

История про ностальгию (II)

В «Праге» довольно много, почти избыточно много персонажей. В том-то и дело, что всякий человек средних лет узнаёт в них своих друзей юности. Вини-Пух, Пиглет, Кролик, Крошка Ру, Кенга, Тигра — все они описывают любую компанию.

Роли, разыгранные нашими друзьями повторяются — успешный циник, несчастный возлюбленный, хулиган, изгой, недотрога — такое впечатление, что люди ходят со значками на груди. Экономический консультант, журналист, гомосексуалист, преподаватель, сотрудница посольства (до конца не понятно — работает она на ЦРУ или нет) — как не крути, герои романа — граждане победившей в последней войне Америки.

Там на последних страницах замаячит новая война — уже в Заливе. И теперь, в новом веке надо объяснять, что это была первая война в Заливе.

Они виртуальные солдаты армии победительницы.

Причём, родившись в 1966 или около, они — ровесники тех, кто закончили советские институты в загадочное время, именовавшееся Перестройкой.

Поэтому особая ценность Филлипса в России у поколения тех, кто полностью успел сформировался при Советской власти, а потом увидел иной мир без аннексий и контрибуций. «Потерянность» этого поколения в том, что в предыдущий мир был общим для многих, а теперь распался на множество персональных — это предмет рефлексии и будапештских американцев.

Второе достоинство в том, что Филлипс набил текст множеством историй — из разных времён, и совершенно непонятно, какие из них правдивы, а какие рождены на ходу.

Центральная Европа — одно из самых загадочных мест Старого Света. Недаром массовая культура готова считать, что там живут драконы и люди с пёсьими головами. Не говоря уж о трансильванских кровососах. Для Венгрии дело усугубляется двумя десятками падежей и хитрая жизнь глагольных приставок.

Но венгры у Филлипса рассказывают о своей истории причудливо, будто играют по правилам американцев, придуманными на веранде будапештского кафе. Игра в том, чтобы мешать правду с ложью в рассказах.

Так, все истории венгров, рассказанные американцам — что диалог:

— Морозы…

— Нате вам: розы! Возьмите.

То есть, пространство города и страны есть, но Филлипс всё время намекает, что оно придумано, но отличить выдумку от подлинной истории невозможно.

Поэтому Будапешт оказывается не реальным городом, а чем-то вроде Праги Майринка — пучком мифов в вазочке. Единственное, в чём неправа аннотация, так в утверждении «Книга для «золотой молодёжи», любителей гламурных психотриллеров». Понятно, что жизнь выкручивает руки авторам аннотаций, но всё же главный адресат на самом деле — рефлектирующий интеллигент, которому в момент падения Берлинской стены было чуть за двадцать, а сейчас — ближе к сорока.

Это книга о ностальгии.

Извините, если кого обидел.

28 февраля 2006

История про зиму

Интересно, сколько раз сегодня в Живом Журнале скажут про последний день зимы? Сколько вздохнут, охнут, пожалуются…

Хуй.

Не интересно.

Извините, если кого обидел.

28 февраля 2006

История про ностальгию (III)

Ездил вдоль Дуная, как незадолго до этого вдоль Рейна — на трамвае. Трамвайчик HEV катился в полях, засеянных не то пшеницей, не то гладиолусами — торчали повсюду из земли какие-то розовые палки. Эти розовые палки качались на ветру, а рядом с ними грелись на солнце подсолнечники.

Однажды на путях застрял старый «Трабант».

Тогда в Венгрии было обилие «Трабантов» — тех «Трабантов», что были мечтой социалистического немца. Теперь они были брошены при бегстве этих самых немцев через венгерскую границу. В последние месяцы перед падением Стены венгры открыли границу одновременно и Запада и с Севера. И вот эти «Трабанты» и «Вартбурги» остались на венгерской земле как память о дружбе внутри социалистического лагеря.

Я знал в Пеште одного старика. Каждый день он ходил куда-то, пересекая весь город. На ходу он грозил Имре Надю, печально стоящему у бутафорского мостика рядом с парламентом.

В его доме я обнаружил единственную книгу на русском языке — со списком всей умершей терминологии. Дело в том, что во всей Восточной Европе был свой партийный язык — тут например, было название «Поколение ясных ветров», кажется, в Буде была даже такая скульптура.

То есть, это было поколение тех, кому в 1945 году было двадцать лет. Книжка жила на полке между Петефи и инженерном словарём — она была советская, по-настоящему советская, конца восьмидесятых годов, написанная корреспондентами «Правды», с советским несмываемым стилем: «Мы сидим в кабинете председателя Центрального Статистического управления Венгрии Веры Нитраи. Глаза нашей собеседницы смотрят молодо и лукаво»…

Наверное, я был последним человеком, что её читал — сам старик дышал на ладан.

Мои коллеги были вполне сумасшедшие, хоть и в больших чинах.

Был какой-то свихнувшийся человек, оставшийся в наследство от Южной группы войск, человек в очёчках, что всё время рвал в клочья книги. Натурально, он рвал книги и подкидывал их на во временный офис — прямо у двери. Пачками.

Сумасшедшие были везде — однажды я проснулся от криков. Оказалось, что кричал сосед по лестничной клетке, которого повязали во время разгрома собственной квартиры.

Мелькнула рука из задницы санитарной машины, раздался последний вопль — и всё исчезло.

Венгерские сотрудники были не лучше. Одного из них покусала родная венгерская собака, которую он облаивал каждый день по дороге на работу. Секретарша иногда пугала меня внезапным хохотом или такой же внезапной обидой. Это она выдавала мне множество бланков, билетов и удостоверений, закатанных в пластик, удостоверений и бумаг, которые нужно всё время предъявлять.

Один фальшивый аналитик, с которым мы сошлись в нелюбви к «Уникуму» вдруг сказал:

— Ты совершенно не понимаешь этой страны. Ты смотришь на стенки.

Я вопросительно посмотрел на него, разливая дешёвое венгерское вино по стаканам.

— Глиняные стенки и дно образуют кувшин, — назидательно ответил аналитик, и продолжил: — И только пустота внутри кувшина составляет сущность кувшина.

Надо было что то ответить, но я пропустил мяч.

— Лао Дзы, — обиделся он за отсутствие вопроса. В этот момент я представил себе, как он пишет аналитические записки с эпиграфами из «Искусства войны».

И не знал я, что мне со всем этим делать, и продолжал сидеть, смотреть на Будапешт с нашего холма. Тлели в Дунае огоньки корабликов, вокруг реки царство жёлтого и красного на фиолетовой подложке.

За бухлом я ходил в магазин неподалёку — это был магазин с мамонтом на входе. Так он и назывался. И ещё два мамонта сидели внутри в какой-то луже.

Да и сам себе я казался ископаемым, и история Холодной войны давно вмёрзла в учебники, из которых непонятно даже, что случилось 13 февраля сорок пятого — освободили или взяли Будапешт.

Я даже не помнил, что было написано на той медали, что сияла на груди одинокого солдата, про которого написано своё знаменитое стихотворение Исаковский.

Извините, если кого обидел.

01 марта 2006

История про ностальгию (IV)

Набухло всё и стало влажным. Такое впечатление, что сентябрь в Будапеште не дождил, а парил.

Однажды я пошёл с товарищами снимать девок на концерт. Для этого надо было притворяться немцами.

Немцами получалось притвориться плохо, да и рок-концерт мне был как-то не по годам. Я утешал себя лживой мыслью, что венгерские девушки некрасивы лицами, что они носаты и снабжены большой нижней челюстью. Видимо… Нет, не видимо. Многие из них упитаны, в отчаянии врал себе я.

Можно было бы туда идти, если чалить хромированный мотоцикл у входа и всюду сновать в стальном немецком шлеме — это был бы лучший образец немца и съёмщика.

Но ту всё было не в тон, и не к месту.

И я побрёл прочь. Рок-концерт у Политехнического института затухал — не видный, а слышный. Только несколько фонарей перемигивались там, вдалеке.

Я выбрался из метро, и пошёл домой, мимо дома, в котором когда-то жил Казанова.

Хотелось идти длинной дорогой, вокруг церкви, и я свернул в подъезд-дворик, в котором даже был фонтан, и бесконечно капало и капало по его стволу. Тут же погас свет, потому что во всех подъездах Европы свет горит ровно три минуты. Очень было страшно там, в проходном дворе.

Но я прошёл насквозь и начал подниматься по лесенке.

Из чёрного провала двери навстречу мне вышла девушка — вернее мы столкнулись нос к носу, и она выронила мешок с мусором. Он немедленно прорвался, осыпая нас едкой требухой пылесоса.

Я сразу вспомнил одну мою знакомую, что жила в старом голландском доме и ей нужно было в очередь убирать лестницу в подъезде. Она вымыла всю лестницу, а потом решила вынести золу из своей индивидуальной печки. Все печки в этом доме были индивидуальными угольными печками.

И вот, она начала спускаться вниз по этой вымытой лестнице со своего пятого этажа, зажав в руке пакет с золой. Но пакет был пластиковым, а в золе ещё остались угольки. И лестница вдруг наполнилась пеплом. Солнце из узких окошек делило подъезд на полосы. Лучи упирались в стены. Она зачарованно смотрела на серый воздух подъезда и потом сказала, что более красивого зрелища не видела никогда.

Эта картина повторилась — и в свете фонаря сейчас оседало облако пыли.

Мы ещё не начали разводить руками, извиняться наперебой — но я знал, что произойдёт дальше. Я главное, знал всё о ней. Так бывает, когда десять секунд наблюдаешь на Vaci за кем-то — очень красивая девушка с каштановыми волосами. Ухоженная, улыбающаяся чему-то своему — и вот она вынимает карту города, смотрит в неё, водя по улицам пальцем, и понимаешь, что она — не мадьярка.

Кёльн, философский факультет, приехала на неделю, нет язык не выучить, но родной здесь в ходу, нет, не здесь, тут, ещё немного, ты знаешь, я курю, ну, вы-то все курите, смотри не прожги Kopfkissen, дед был здесь… И что-то щелкает, и ты ясно представляешь, как молодой парень вместе со своим батальоном фридентальцев бежит вверх по дороге к замку, в котором, как горошина в стручке, бьётся в истерике регент. Человек со шрамами, чихая и кашляя, отдает приказания и валятся носом в брусчатку дохлые и живые гвардейцы.

Вот диктатор закатан в ковёр — по старой турецкой традиции, естественной на берегах Дуная (на родственников регента ковров не хватает), и они летят в Берлин.

В это время мой старик только подкатывал к Тисе на своём танке и латунь для его будапештской медли ещё была бесформенным куском. Но это была тема запретная не для разговоров, а даже для мыслей — слишком много русских бродило в девяностые по Европе, тыкая чужим прошлым, прошлым своих стариков, приглашая изумиться аборигена.

И я знал наперёд, чем это кончается — вежливым недоумением у тех, что попроще, раздражением у интеллектуала. Поэтому эти сравнения я вырезал беспощадно — как глазки из картошки.

Так и здесь — я знал всё, что будет наперёд — на полгода вперёд, впрок, как боевое задание, как прогноз погоды, как приговор и прочую данность. Завтраки на балконе, свирепая драка двух сонных тел за одеяло, бессмысленные поездки в Сантандре, и визг качелей среди заброшенного сада. И кто-то окликает меня из-за ограды сербской церкви рядом с сербским культурным центром — это след сербской колонии, поселения сербов, бежавших от турок…

А пока время длилось, пыль висела в воздухе, по улице несло какой-то дрянью — как во всех старых городах Европы с дурно работающей канализацией.

Извините, если кого обидел.

01 марта 2006

История про ностальгию (V)

Да, чтобы не забыть.

6 рублей 53 копейки — за говно.

Извините, если кого обидел.

01 марта 2006

История про ностальгию (VI)

Ветер рвал волосы — тогда ещё у меня были волосы. Я задирал голову и смотрел на гигантскую женщину, сушившую на ветру лавровую ветвь. Не так у этой женщины отобрали русского пришлого мужика и сбили с постамента золочёные буквы, образовавшие фамилии советских солдат. И теперь она стояла одинокая, но гордая.

На самом деле скульптура была сочинена в память о погибшем сыне Хорти, который был лётчиком, и должна была держать в руках не ветку, а пропеллер. Ну да Бог с ней, с одиночеством и золотыми буквами, из которых всё равно не сложишь слово «вечность».

У Филлипса в «Праге» довольно много повторов, не нужных и мучительных объяснений. Ностальгия ведь — что супружеская измена. Когда тебя застукали, бессмысленно и унизительно повторять фразы, что затвержены из кинематографа «Это совсем не то, что ты думаешь», «мне так жаль», и прочий словесный мусор.

Говорили, что в какой-то момент Хемингуэю какие-то критики присудили премию за лучшее описание женщины. Это было как раз в том романе, с которым потом сравнивали «Прагу».

Хемингуэй не вёл отсчёт подробностям, он швырнул в лицо читателю метафору — да и дело с концом.

Вот тебе рифма, ты ждал.

Это место в классическом романе я могу обнаружить: «Она стояла у стойки, держа стакан в руке, и я видел, что Роберт Кон смотрит на нее. Так, вероятно, смотрел его соотечественник, когда увидел землю обетованную. Кон, разумеется, был много моложе. Но взгляд его выражал то же нетерпеливое, требовательное ожидание.

Брет — в закрытом джемпере, суконной юбке, остриженная под мальчишку, — была необыкновенно хороша. С этого все и началось. Округлостью линий она напоминала корпус гоночной яхты, и шерстяной джемпер не скрывал ни одного изгиба».

Правдивых свидетельств о заочном соревновании писателей я не знаю.

Ностальгия — куда боле жёсткое чувство, чем любовь.

Оно допускает перечисление деталей, но отнимает право на точный пересказ эмоций. Мы знали когда-то разницу между блатными пластмассовыми октябрятскими звёздочками и обычными металлическими. На одних Ленин глядел с чёрно-белой кладбищенской фотографии, а на других — курчавился золочёным металлом. С ними была своя беда — звёздочка эта быстро отрывалась от булавки. Начнёшь драться во дворе, замесишь врагов как квашню, ан — глядь, тебя из октябрят уже кто-то разжаловал в беспартийные школьники.

Говорили, что колючие лучи пластмассовых звёздочек тачают подпольные предприниматели — грузинские цеховики.

Но пересказ того, что возникает в голове при воспоминании об уколе красного пластмассового луча, невозможен.

Читатель или собеседник должен додумать всё сам.

Вечность не складывается из ностальгических букв — за ней, как за дурнем-ямщиков, полночной порой, зимним полем, страшной стаей несутся волки политической конъюнктуры, разницы языков и несовпадения жизненного опыта.

Извините, если кого обидел.

01 марта 2006

История про ностальгию (VII)

Дело шло к зиме, и мысли мои были невеселы, был я собой недоволен. Иногда такие недовольные мысли порывались наружу и пугали женщин, с которыми я общался.

А сухогрузы по Дунаю не ходили. Мосты в Югославии уткнулись в воду, и не было пути на юг. Говорили, что Украина пеняла Югославии на то, что судоходства по Дунаю нет. Что отвечали югославы — не говорили.

Бумажная машина в нашем офисе затихла, как перед бурей. Коллеги были напуганы неизвестностью. И ещё больше напуганы тем, что что-то засбоило на Родине.

Жухлые мысли были у этих людей. Жухлые, будто листья в ноябре.

Мне теперь нужно было ехать в Прагу.

И вот, покидая этот арифметически сложенный из Буды и Пешта (римляне Обудья не подлежали счёту) город, я вспоминал, как ездил по Европе раньше — и то, как подвижен стал мир за эти несколько лет.

Ностальгия ведь — это желание неподвижности.

А теперь мне сказали, что пора прощаться, и как герой пресловутого Филипса, поехал в Прагу.

Таможенники сменяли пограничников, Вместо сочно-зелёного цвета венгерских рубашек появлялся салатовый словацкий. А погоны у этих новых пограничников были трапециевидные, ярко-малиновые. Мы двигались между ними. Тогда я ехал с востока на запад и с востока на запад. Теперь стала не чужда мне была ось «север-юг». Служивые люди были разные — одни в фуражках, другие — в пилотках, все бренчали компостерами и печатями, махались странными кнопочными аппаратами, похожими на калькуляторы. Постукивало и клацало по моим бумагам всё это оборудование.

И начал я думать о путешествиях, что вот еду и еду куда-то, а в новые места ехать мне уже не хочется и вовсе не хочется никуда, хотя я уже много провёл времени в поездах и успел привыкнуть к разным типам вагонов и разным форменным курткам проводников.

Извините, если кого обидел.

02 марта 2006

История про рецензии — к слову

Обнаружил с помощью знакомых, что один мой текст спиздил израильский "Курсор".

Тут немного обидно то, что текст процитировали — нормальное дело, а что написали, (передрав всё, вплоть до попавшей в него неактивной гипрессылки), просто "По материалам газеты "Книжное обозрение"". Что им жалко, что ли, подпись поставить — в оригинале-то была?

А то ведь я не только про "Специального корреспондента" могу — сочиню ещё как-нибудь мемуарную книгу "Петросян. Е. Переход на сноубордах через Альпы. — М.: Колибри+, 2006. - 306 с.

И что?

Предупреждать что ли, каждый раз?

Извините, если кого обидел.

02 марта 2006

История про праздник

Ну, вы понимаете.

Извините, если кого обидел.

03 марта 2006

История про блины

Странно провёл вчера день — утром ходил за груздями. Было у меня предчувствие, заставившее надеть тельняшку и взять с собой запас табака.

Отправился в присутствие и провёл там пьяный дебош.

День катился, как колесо с горы — ускоряясь и подпрыгивая. Отметил День писателя — спасибо Нестерову.

Натурально, на службе через пятнадцать минут после прихода споил всех испанским вином. Девушки плясали на столах.

Чтобы не пускать дела на самотёк, сразу пошёл в странноприимный дом — там двадцать пять евреев спорили, кто лучше умеет делать блины. Натурально, гвалт, крики — кого-то на кухне тузят. Между квартирами ходит девушка с трагическим выражением лица, заглядывает на чужие кухни: всё ли уже испортили евреи, или спрятался ли от них где-нибудь беззащитным комочком последний русский блин. Что? Где? Отчего шум? То с визгом бегут по коридору дети, волоча за собой порванный русский блин-трофей. Издалека блин был похож на ветхие бабушкины трусы.

Принёс хозяевам водки на крапиве. Что же нет? Случайно там, кстати, оказались два тибетских монаха-путешественнника, урождённые москвичи. Пока все спорили, можно ли им есть блины, я напоил их крапивной водкой.

Монахи начали плясать на столах.

Кажется, это были женщины.

Видел чудесного таксиста — он угощал блинами. Вез он блины стопкой, в ворохе газет — в основном финансовой направленности. Угостил и я его крапивницей — но он уже был кем-то угощён.

Извините, если кого обидел.

04 марта 2006

История про стихи

Ебануться можно! У меня в доме нет Овидия!

Извините, если кого обидел.

05 марта 2006

История про Овидия

Прошу у всех прощения.

Нашёлся Овидий — всё-таки завёл я его себе как-то. Напрасно я на себя грешил. А спрятался Овидий в том шкафу, где я держу бухло. Над коньяком жил — издание неважное карманное, там только "Наука любви", "Лекарство от любви", "Притиранья для лица", "Любовные элегии", и "Наука любить" в переводе Алексеева.

Конечно, это не та книга, что был нужна — но, всё едино, есть у меня в доме Овидий. Как ему не быть?

Мир по-прежнему незыблем.

Солнце встаёт на востоке, Волга впадает в Каспийское море.

Извините, если кого обидел.

05 марта 2006

История про наступающий праздник

Такое впечатление, что полстраны безобразно пьёт в офисах, конторах и специальных заведениях.

Пойду и я.

Только тут вспомнил, что у меня был рассказ, который так и назывался:

Город Янев лежал перед ними, занимая всю огромную долину. Стёкла небоскрёбов вспыхивали на солнце, медленно, как жуки ползли крохотные автомобили. Снег исчезал ещё на подступах к зданиям — казалось, это дневной костёр догорает среди белых склонов.

Армия повстанцев затаилась на гребне сопок, тихо урчали моторы снегоходов, всхрапывали тягловые и ездовые коровы, запряжённые в сани.

Мужики перекуривали сладко и бережно, знали, что эта самокрутка для кого-то станет последней.

Издали прошло по рядам волнение, народный вождь Василий Кожин махнул рукой, повторили его командиры, отдали команду, и вот теперь волной, повинуясь ей, взревели моторы, скрипнули по снегу полозья — повстанцы начали спуск.

— Бать, а бать! А, а кто строил город? — спросил Ванятка, мальчик в драном широком армяке поверх куртки.

— Мы и строили, — отвечал его отец Алексей Голиков, кутаясь в старую каторжную шинель с красными отворотами. — Мы, вот этими самыми руками.

— А теперь, Ляксей Иваныч, этими руками и посчитаем. За всё, за всё посчитаем — вмешался в разговоры белорус Шурка, высокий, с больной грудью, парень, сидевший на санях сзади. Прижав к груди автомат «Таймыр», он, не переставая говорить, зорко всматривался в дорогу. — Счастье наше ими украдено, работа непосильная — на кухнях да в клонаторах, сколько выстояно штрафных молитв в храмах Римской Матери? Сколько мы перемыли да надоили, напололи да накашеварили… А сколько шпал уложили — сколько наших братьев в оранжевых жилетах и сейчас спины гнут.

Мимо них, обгоняя, прошла череда снегоходов, облепленных мужиками соседних трудовых зон и рабочих лагерей.

— Видишь, сынок, первый раз ты с нами на настоящее дело идёшь. И день ведь такой примечательный. Помнишь, много лет назад бабы замучили двух товарищей наших, седобородых мудрецов — Кларова и Цеткина. С тех пор всё наше мужское племя чтит их гибель. Бабы, чтобы нас запутать, даже календарь на две недели сдвинули, специальным указом такой-то Римской Матери. Поэтому-то мы сейчас и его празднуем, в марте, а не двадцать третьего февраля.

Ну, да ничего. Будет теперь им, кровососам, женский день заместо нашего, мужского.

Вот ведь, сынок, кабы не закон о клонировании, так был бы тебе братик Петя, да сестричка Серёжа. А так что, смогли мы с Александром только тебя смастерили, да…

Близились пропускные посты женской столицы. Несколько мужиков вырвались вперёд и подорвали себя на блокпосту. Золотыми шарами лопнули они, а звук дошёл до Коленьки только секунду спустя. Потом закутаются в чёрное их невесты, потекут слёзы по их небритым щекам, утрут тайком слезу заскорузлой мужской рукой их матери.

Дело началось.

Пока не опомнились жительницы города, нужно было прорваться к серому куполу Клонария и захватить клонаторы-синтезаторы. Тогда в землянках инёвских лесов, из лесной влаги и опилок, человечьих соплей и чистого воздуха соткутся тысячи новых борцов за мужицкое дело.

С гиканьем и свистом помчались по улицам самые бесстрашные, рубя растерявшихся жительниц женского города, отвлекая удар на себя.

Но женское племя уже опомнилось, заговорили пулемёты, завизжали под пулями ездовые коровы, сбрасывая седоков.

Минуты решали всё — и мужчины, спрыгнув с саней, стали огнём прикрывать тех, кто рвался ко входу в Клонарий.

Вот последний рубеж, вот он вход, вот Женский батальон смерти уж уничтожил первых смельчаков, но на охранниц навалилась вторая волна нападавших, смяла их, завизжали женщины под лыжами снегоходов. Огромные кованые ворота распахнулись, увешанные виноградными гроздьями мужицких тел.

Погнали наши городских.

Побежали по мраморной лестнице, уворачиваясь от бабских пуль, в антиварной пыли от золочёной штукатурки.

Топорами рубили шланги, выдирали с мясом кабели — разберутся потом, наладят в срок, докумекают, приладят.

Время дорого — сейчас каждая секунда на счету.

К Клонарию стягивались регулярные правительственные войска, уже пали выставленные часовые, уже запели в воздухе пули, защёлкали по мраморным лестницами, уже покатились арбузами отбитые головы статуй.

— Ляксей Иваныч, — скорей, — торопил ваниного отца сосед, но вдруг осел, запузырил кровавыми пузырями, затих. Попятнала его грудь смертельная помада.

— Не дрейфь, ребята, — крикнул Алекей Иванович, — о сынке моём позаботьтесь, да о жене кареглазой! А я вас прикрою!

И спрыгнул с саней пулемётом наперевес.

Застучал его пулемёт, повалились снопами чёрные мундиры, смешались девичьи косы правительственной гвардии с талым мартовским снегом и алой кровью.

И гордо звучала песня про голубой платок, что подарила пулемётчику, прощаясь, любимая. Но вдруг раздался взрыв, и затих голос. Повис без сил Ваня на руках старших товарищей, видя из разгоняющихся саней, как удаляется безжизненное тело отца-героя.

Поредевший караван тянулся к Инёвской долине в сгущающихся сумерках.

Подъехал к Ваниным саням сам Василий Кожин, умерил прыть своей коровы, сказал слово:

— А маме твоей, Александру Евгеньевичу, так и скажем, за правое дело муж его погиб, за наше, за мужицкое!

Вечная ему память, а нам — слава. И частичка его крови на нашем знамени. Вынесем под ним всё, проложим широкую и ясную дорогу крепкими мужскими грудями. А бабы-то попомнят этот женский день.

Ванятке хотелось заплакать, уткнуться в колени маме. Там, в этих мускулистых коленях была сила и крепость настоящей мужской семьи. Как встретит мама Шура их из похода? Как заголосит, забьётся в плаче, комкая подол старенькой ситцевой юбки… Или просто осядет молча, зажав свой чёрный ус в зубах, прикусив его в бессильной скорби?

Но плакать он не мог — он же был мужчина. И десять клонаторов-синтезаторов, что продавливали пластиковые днища саней, чьи бока светились в закатных сумерках — это было мужское дело. Ваня, оглядываясь, смотрел на своих товарищей и их добычу.

Для них это были не странные приборы, не бездушный металл.

Это были тысячи и тысячи новых солдат революции.

Извините, если кого обидел.

07 марта 2006

История про налимов и сомов

Теперь, после женских пьяных дней, самое время рассказать про налима. Дело в том, что в 1885 году Антон Павлович чехов приехал в подмосковную усадьбу Бабкино, принадлежавшую Киселёву. Плотники там ставили купальню и ставили её долго, и, между делом, наткнулись на большую рыбину. В результате Чехов написал рассказ «Налим».

История с ловлей рыбы мужиками, история хлопотливого дела, история со взмахами топора повторяется потом в русской литературе. Но если у Чехова она была фарсам, то у Горького она вернётся трагедией «Клим не видел темненького. Он не верил в сома, который любит гречневую кашу. Но он видел, что все вокруг — верят, даже Туробоев и, кажется, Лютов. Должно быть, глазам было больно смотреть на сверкающую воду, но все смотрели упорно, как бы стараясь проникнуть до дна реки. Это на минуту смутило Самгина: а — вдруг?" И так же, как у Чехова, большая рыбина уйдёт восвояси, закричит мужик:

— Не попал, господа! Острамился, простите Христа ради! Ошибся маленько, в головину метил ему, а — мимо! Понимаете вещь? Ах, отцы святые, а?

"У него даже голос от огорчения стал другой, высокий, жалобно звенящий, а оплывшее лицо сузилось и выражало искреннейшее горе. По вискам, по лбу, из-под глаз струились капли воды, как будто все его лицо вспотело слезами, светлые глаза его блестели сконфуженно и виновато. Он выжимал воду с волос головы и бороды горстью, брызгал на песок, на подолы девиц и тоскливо выкрикивал:

— Громадный, пуда на четыре с лишком! Бык, а не сом, ей-богу! Усы — вот!

И хромой отмерил руками в воздухе вершков двенадцать.

"Я ошибся, — подумал Клим. — Он видел сома".

— Стоит на дне на самом; вижу — задумался, усищи шевелятся, — горченно и восторженно рассказывал хромой.

— Каков, а? — тоже с восторгом крикнул Лютов.

— Отлично играет, — подтвердил Туробоев, улыбаясь, и вынул маленький умажник желтой кожи. Лютов удержал его руку:

— Извините, эта затея моя!

Лидия смотрела, на мужика, брезгливо сжав губы, хмурясь, Варавка — с любопытством, Алина — растерянно спрашивала всех:

— Но ведь был сом? Был или нет? Клим отошел в сторону, чувствуя себя дважды обманутым…

— Ж-жулик, — кричал Лютов. — Где… где сом?

— И — я его…

— Сома?

— Промахнулся…

— Где сом?

— Он — живет…».

Горький придумал эту сцену, (вертится слово «знаковую» как главную сцену разговора русской интеллигенции с народом. Лучше не придумаешь.

То, что начинается налимом, кончается сомом.

Так вот, налим — рыба особая, единственный родственник трески, что живёт в европейских водоёмах. У налима на подбородке растёт единственный ус — и именно это отличает его от малого сома, с его тремя парами усов.

Налим хорошо идёт на мёртвую рыбку, он любит запах крови, жрёт окружную мелось нещадно, не брезгуя личинками насекомых, раковым семейством и лягушками. Он брезгует спиннингом. Но главное, он любит холодную воду. Это вам не теплолюбивый сом.

Именно поэтому его чуть не поймали жарким летом чеховские герои — налим, как только наступит жара, впадает в спячку, сидит под корягой или среди камней. Оттого и лапает его руками случайный человек. Говорят, что видели огромных тяжёлых налимов, но обычно вес его невелик — и когда Ефим кричит о знатном налиме, что фунтов на десять будет — он лишь немного приукрашивает действительность.

Нерест налима в декабре и длится, бывает, и до марта.

Рыбоведы Колендович и Залевски пишут: «При ловле плотвы попадается и густера. Рыбача на леща, можно поймать и густеру, а иногда и голавля. В месте ловли подуста может появиться и рыбец. Но вот с рыбалки на налима никогда не приносят никакой другой рыбы. Почему? Причина кроется во времени рыбалки — чаще всего это поздний вечер, предрассветная пора, а иногда даже середина ночи»… Поэтому налима не поймать человеку дня — эта рыба особая, ночной гость неудобной промозглой погоды.

Несбыточное счастье русской интеллигенции.

Извините, если кого обидел.

09 марта 2006

История про трансформации и морфирование

Из-за лихой работы текстового процессора easy deposit превращается в easy defrost.

Извините, если кого обидел.

09 марта 2006

История про дно

Был один странный год, который состоял, казалось, из сплошного лета. Тогда ходил я пить пиво к палатке на углу. Там все были знакомы. Было мне с пивунами пива покойно, потому что существовал в наших разговорах жёсткий кодекс поведения.

— Это дно, — говорила моя подруга. — А на дне всегда легко. На дне всегда просто, потому что ниже не опуститься, на то оно и дно.

Извините, если кого обидел.

09 марта 2006

История про дневное пьянство

Лучше всего про это написал Василий Гроссман в своих армянских дневниках: «Так бывает. Иногда выпьешь сто граммов, и мир дивно преображается — мир внутренний и мир вокруг, всё звучит внятно. Тайное становится явным, с лиц спадает паутина, в каждом человеческом слове есть особый смысл и интерес, скучный пресный день наполняется прелестью, она во всём, она волнует и радует. И самого себя чувствуешь, сознаёшь как-то по глубокому, по-странному. Такие счастливые сто граммов случаются обычно утром, до обеда…

А иногда пьёшь, пьёшь, и становишься всё угрюмей, словно наполняешься битым, колючим стеклом, тяжелеешь, какая-то ленивая дурость охватывает мозг и сердце, вяжет руки, ноги. Вот в таких случаях и дерутся ножами шофера и слесаря, охваченные жуткой злобой, ползущей из желудка, из охваченной тошнотой души, из тоскующих рук и ног.

И вот в таких случаях пьёшь много, всё хочешь прорваться в рай, выбраться из лап тоски, из беспричинного отчаяния, из гадливости к себе, из жгучей обиды к самым близким людям, из беспричинной тревоги и страха, из предчувствий беды…

А уж когда понимаешь, что в рай не попасть, снова пьёшь. Теперь уже для того, чтобы одуреть, заснуть, дойти до того состояния, которое дамы определяют словами «нажрался, как свинья»».

Извините, если кого обидел.

10 марта 2006

История про счёт

В армянских записках Гроссмана есть замечательное место, где говорится о том, как в камере ереванской тюрьмы сидят люди. Это конец тридцатых годов, и в камере сидят архитекторы и партийные чиновники, писатели и музыканты. Их очень много и тюремщики постоянно путаются, пересчитывая их каждое утро.

Однажды охранники приходят со старым угрюмым человеком, который осматривает всех и уходит. Так повторяется день за днём.

Выясняется, что это — чабан.

Он привык подсчитывать сотенные стада овец.

Извините, если кого обидел.

11 марта 2006

История из армянских записок Гроссмана — ещё одна

В этих записках много пьянящего воздуха конца пятидесятых годов, который был наполнен запахами весенних перемен, цветущих яблонь и вишен. И вот, бывший, только что вышедший на волю заключённый говорит с Гроссманом — видимо за вином с хлебом. Приезжий отложил свои переводы, бывший зек рассказывает о своей жизни: «Он рассказал, как, приехав из лагеря, некоторое время продавал газированную воду на улице Абовяна и как пришедший из района старик колхозник, попивая шипучую водичку, обстоятельно беседовал с ним. Саркисьян рассказал старику, что участвовал в подпольной работе, потом в 1917 году свергал царя, потом строил Советскую власть, потом сидел в лагере. «А вот теперь я продаю газированную воду». Старик подумал и сказал: «И зачем ты сбрасывал царя, разве он мешал тебе продавать газированную воду?» Конечно, это было смешно, но у Саркисьяна на глазах стояли слёзы, когда он рассказывал мне эту историю».

Извините, если кого обидел.

11 марта 2006

История про президента

Что, уморили ироды президента, да?

Извините, если кого обидел.

11 марта 2006

История про человеческое существо

Вот странно — время идёт, происходит эволюция, а температура человеческого тела не меняется. И что за число такое дурацкое — 36.6 — почему именно такое? Может, оно как-то связано с долямих от кипения воды… Или со свёртыванием белка? Безобразие.

У хорошего польского писателя Станислава Ежи Леца есть такая фраза: «Почему за всё время существования науки невозможно было определить по внешнему виду человека для чего он предназначен?!!».

Извините, если кого обидел.

12 марта 2006

История про Шкловского — ещё одна

Я люблю Шкловского. Вернее, мне повезло — я полюбил Шкловского сразу и за самое лучшее. Первое, что я читал, были ZOO и «Сентиментальное путешествие» с их хрупкими заграничными страницами двадцатых годов. Уже потом я прочёл «Повесть о художнике Федотове» и не прочёл «О мастерах старинных», потому что это читать было невозможно. Повесть о художнике Федотове» тоже невозможно читать — но потому, что в ней демократы находят друг друга на мостовых Петербурга будто рояли в кустах и произносят монологи, обращаясь не друг к другу, а к читателю-зрителю.

Царь — медный лоб стоит неподалёку. Всё напоминает знаменитую гравюру «Парад в Царском Селе». Наличествуют всё, и всё обособленно — как на знаменитом американском сорокаминутном виниле «Что должен знать средний американец о Бетховене».

Между тем Шкловскому многое можно простить за фразу: «В сторону от наводнения, по небу к дуденгофским высотам, как беженцы с пожитками, бежали горбатые облака».

Текст Шкловского вертится вокруг определённых образов. Число этих образов ограничено. Лён на стлище. Самсон. Вертер. Стена, в которую бьётся человек. Льдина, плывущая по океану.

Шкловский — человек, который всегда не на своём месте.

Это про него сказано: «В двадцать лет люди ещё идут гурьбою; ещё неизвестно, кто пойдёт дальше всех, а кто отстанет. Пока всё хорошо, и даже анекдоты, над которыми другие не смеются, смешны до слёз, потому что они услышаны в первый раз».

Человек не на своём месте. Вот Молчалин на своём. Чацкий-мудило — не на своём.

Рикар, иначе называемый Монферран. Мнение Жана Поля «Бедность то же, что операция протыкания ушей у молодых девушек. Больное место заживает, его украшают потом перлами и бриллиантами», которое я знаю только в пересказе Шкловского. Когда будет побольше времени, надо проверить интересную параллель — Исаакиевский собор у Шкловского в ПоХФ и у Тынянова в «Смерти Вазир-Мухтара».

Федотов-Хоггарт.

И совершенно непонятно — что за фраза "Разгоралась, как плохо сложенный костер, лампа, разгоралась, треща и мигая". Украл ли я её у Шкловского, или придумал сам.

Извините, если кого обидел.

12 марта 2006

История про Тольятти

А вот никто не знает: санаторий "Пальмиро Тольятти" в Крыму — это именно тот санаторий в котором он, извините, кони двинул?

Но это я к слову. Тольятти был вообще очень интересный человек.

Он начал ещё при Грамши — и после сорок четвертого, как говорит Википедия "Под управлением Тольятти компартия Италии стала самой крупной партией в Италии и самой большой неправящей компартией в Европе. Хотя и не входившая в правительство, партия имела многие муниципалитеты и обладала большой властью".

Но дело не в этом — многие воспоминатели говорят, что Тольятти был абсолютно преданным Сталину человеком, и при этом совершил "Salerno Turn" и придумал (я думаю, что всё-таки не он придумал) полицентризм компартий.

В его биографии есть всё что нужно — первая мировая, Коминтерн, московское радио во время войны — на римской волне бормочет Паунд, а из Москвы на Италию вещает Пальмиро Тольятти.

В сорок восьмом в него четыре раза пальнули на каком-то митинге. Тольятти, кажется, заслонила жена Леонильде Йотти. Жена была, кстати, удивительный образец политического долголетия.

Первый раз победила на ввыборах в сорок шестом, в девяносто девятом ушла с депутатского поста по болезни.

Когда ей было тридцать, она закрыла собой Тольятти от пули на каком-то митинге. А потом пережила Еврокоммунизм, красные бригады, СССР… И всё такое прочее.

Извините, если кого обидел.

13 марта 2006

История про «Преступление и наказание»

Однажды (но давным-давно) я припёрся в кафе с осколком утраченного собрания сочинений, толстым томом «Преступления и наказания», из которого каждое слово можно брать в цитаты.

В этом кафе чёрный горький кофе был недорог, а чай был ещё более недорог, а если и на него не хватало, то можно было просто подсесть за круглый чёрный столик и точить лясы на сухую, или попросить ещё какой-нибудь дряни.

Впрочем, скоро забеременела одна из барменш и у неё началась боязнь трубочного дыма. К сигаретному не знаю уж как она относилась, но она всякий раз указывала мне, что трубку курить можно только на улице. Так я исчез оттуда года на два — в кафе по соседству, что находилось в Музее Революции. Мои знакомые барышни (итальянские кожаные плащи, казавшиеся шиком в начале девяностых) так и говорили друг дружке:

— Пойдём в революцию?

В революцию — это на запах кофейного автомата и диковинного чуда в стальных чашках под названием «жульен».

Потом пришли нормально-богатые и стали возить ненормально-длинноногих куда-то вдаль. Мне этот адрес до сих пор неизвестен.

Но тогда ещё царило в головах бедное равенство, и можно было долго сидеть за упомянутым томом Достоевского.

Книга эта великая, и тем более великая, что её невозможно испортить в глазах читателя даже долгим обязательным списком школьной программы. Несмотря на выражения «за застойкой», «Бывают иные встречи меж…» и «Он припомнил теперь это, но ведь так и должно быть: разве не должно теперь всё измениться?» на последней странице книги — и уж знаменитый «круглый стол овальный формы», который решительно все идиоты ставили в упрёк Достоевскому

Так вот, я утверждаю, что её можно разобрать по абзацам на эпиграфы.

«В начале июля, в чрезвычайно жаркое время под вечер один молодой человек вышел из своей каморки, которую он снимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешительности, отправился к К-ну мосту».

«Не то что он был так труслив и забит, совсем даже напротив, но с некоторого времени он был в раздражительном и напряжённом состоянии, похожим на ипохондрию».

Впрочем, всё это было не про меня. Накануне я сделал себе кефирный супчик, и если ничего не случится до вечера, рассчитывал быть весел: несмотря на чтение истории Раскольникова.

Я уже придумал чудесное название поэмы про Раскольникова — «720 шагов».

Но в этот момент поднял глаза от страницы и осознал, что окружающая действительность изменилась. Я пришёл в полупустое кафе, а теперь оно было заполнено скорбными людьми в чёрном и заплаканными женщинами. Они давно сдвинули столы, и теперь я со своей чашечкой кофе сидел в середине длинного поминального стола — пили вразброд и никто мне не удивлялся, благо я был в чёрном.

Извините, если кого обидел.

14 марта 2006

История про рецензии — дополнительная

Конкурс рецензий является свободным времяпрепровождением желающих любого звания и на большее не претендует. Писатели сдохнут первыми, а рецензенты — только после них.

© soamo

А вот кто из тех, кто писал мне тексты про "Аэлиту", поедет на "РосКон"?

Извините, если кого обидел.

14 марта 2006

История про смерть

В детстве меня окружал мир, в котором всё было кодифицировано — например, кто и как может умереть. При каких обстоятельствах и от чего.

Был общий стиль во всём, даже в смерти. Незнание этого стиля делало человека убогим, эта ущербность была сразу видна — вроде неумения настоящим гражданином различать звёзды на погонах.

То, что правители страны не умирали, делали бессмертие реальным.

Смерть удивляла.

Извините, если кого обидел.

15 марта 2006

История про чудесную ошибку

Обнаружил в старом дневнике запись о чудесной ошибке какого-то переводчика: вместо «отвечала ему односложно» — он пишет: «отвечала ему однозначно».

Извините, если кого обидел.

16 марта 2006

История про дни

Пил крепко — и с разными людьми.

Был день красного абсента.

Был день мескаля.

Был день виски — перед мутным зимним рассветов в казённом окне.

Обнаружил, кстати, новые обстоятельства своего возраста — хоть и видел всего мало.

Иностранный напиток, особенно напиток крепкий — что жизнь с иностранкой. Некоторые богатеи покупают её в собственность, некоторые отваживаются на эмиграцию, некоторые — посещают, будто отправляясь в отпуск.

Хорошая русская водка — строгий напиток. Её правильный вкус и обстоятельства редки — как визит в деревню, где талый снег, чёрные избы, весёлый маслёнок на вилке и лица мёртвых героев под божницей. Место, где по весне пахнет упущенным счастьем.

Сеёчас же чаще пьют водку бессмысленную и унылую, как лестница многоквартирного дома рядом с мусоропроводом.

В больших городах иностранный напиток встречается чаще — как французский шарф, как пальто английского клерка, как мёрзлые итальянские штиблеты на московской улице. Инородные, но привычные.

Как-то я разглядывал старые фотографии. На этих застольных снимках (застолье чаще всего кухонное, среди пластика и кафеля, поле битвы три на три метра), что в кадр попадают иностранные пустые бутылки, поставленные на шкафы для красоты. Это была парадная шеренга, зажатая меду шкафом и потолком, пооблипшая кухонным чадом и пылью.

В парадный расчёт брали как в стриптиз — за формы. Мы были взрощены на стандарте, армейской правильности: ноль-пять-водка, ноль-семь-вино, как слышишь меня, приём? — Слышу хорошо, кто это? Свои, Варшавский договор, вино "Рубин", магазин "Балатон", свои, слышишь, свои, приём.

Так вот, на старых снимках видны этикетки — виски, что хранится в музейном строю, есть теперь в каждом ларьке. Джин, (никто ещё не знает, что его надо разбавлять, наутро все просыпаются как Маресьев — без ног и обжевавшись еловой коры).

На смену этим шпионам, сначала сброшенным поодиночке на парашютах, а потом захватившим со своей оккупационной армией прилавки пришла новая экзотика — текила, мескаль и абсент.

В очередной раз мне выпал червяк, если кого это интересует. (Меня спрашивали).

Извините, если кого обидел.

19 марта 2006

История про РосКон (I)

Я нахожусь в странном положении человека, что находясь внутри фантастической Корпорации относится к ней чрезвычайно критически, но слыша нарекания и упрёки к ней извне, стремится её защитить.

Надо сказать, что сходки фантастов суть вакханалии. Настоящие вакханалии — что и говорить.

Это говорю я, проведя там абсентный семинар.

Давно я не люблю пьяных, хоть по-прежнему читаю, что веселие моей страны в питии. Оттого, конечно, пьяных фантастов не привечаю, а занимаюсь этим в укромных местах, как друид с собратьями — в священной роще.

Сдаётся мне, что внешняя проблема Конвентов именно в том, что их ценность именно внутренняя. Люди, пришедшие изнутри, часто описывают всё происходящее в превосходных тонах. Обманутый этим гость вдруг видит вместо праздника пьянку, вместо пиршества духа придурковатую самовлюблённость, а вместо строгих ритуалов научной конференции — разброд и шатание.

Нет ничего беспощаднее, чем разочарование.

Причём я встречал обманувшихся совершенно разного возраста и пола.

Извините, если кого обидел.

21 марта 2006

История про РосКон (II)

Надо сказать, что midianin ушёл живым. Не вышло у нас утопить его — сначала мы пошли в баню, но как-то размякли. Писатель Буркин принялся травить анекдоты, я растил в себе похоть, куратор Нестеров думал думку — каждый был занят своим делом. Так и прохлопали midianin

Но мы не теряли надежду — пошли в баню на следующий день.

Но midianin скупил все сеансы в той бане, где был бассейн. Пришлось идти в иную баню, баню для иных.

Там не то что бассейна, ванны порядочной не было.

Оттого midianin ходил гордый — что, дескать, не вышло? Не вышло, упыри?

И правда, не вышло.

Извините, если кого обидел.

21 марта 2006

История про РосКон (III)

Тут есть ещё одна история — связанная с болезнью роста. Дело вот в чём: сходки фантастов чем-то напоминали многие советские объединения советского времени — Клубы самодеятельной песни и Клубы весёлых и находчивых (названия употребимые сейчас только в качестве аббревиатур). Начинается всё с энтузиазма, потом толпа выпихивает пару организаторов — и всё заверте…

Сначала организатор пускает шапку по кругу и все скидываются. Потом наступает пора сторонних людей и сторонних денег — и вот уже жизнь ласково, как гостевой волк, шепчет над ухом: "Баста, карапузики, кончилися танцы". То есть, сходки стали довольно дороги — за три дня подмосковного житя человек платит от 4.200 (в комнате с соседом) до 6.300 — если хочет жить один. Понятно, что кроме организационного взноса существуют государственные гранты, деньги спонсоров и проч., и проч.

Размеры их мне неизвестны, да и не в том только дело.

Жизнь действительно дорожает, но в какой-то момент посетитель начинает представлять из себя весы — на одной руке традиция, прикосновение к кумиру Корпорации, друзья, ночные разговоры, а на другой — неразбериха, изменение престижа и, конечно, денежные знаки.

То есть, сейчас это равновесие присутствует, но оно чрезвычайно зыбко.

Механизмы, собирающие друзей у костра. начинают сбоить, когда начинается шоу. Впрочем всем спасибо, даже tamargochi, которая мало того что устроила погром, но и нарисовала отвратительную карикатуру на меня во всех дипломах.

Извините, если кого обидел.

21 марта 2006

История про РосКон (IV)

Конкурс рецензий является свободным времяпрепровождением желающих любого звания и на большее не претендует. Писатели сдохнут первыми, а рецензенты — только после них.

© soamo

Теперь я расскажу о конкурсе рецензий.

Всем желающим я давал на "РосКоне" комментарии по их поводу. Желающие могут получить ответы на свои вопросы и далее.

Нужно сказать только об общем итоге.

Победил в конкурсе (в общей голосовалке — я не голосовал — и в моём зачёте) человек, который много и в разных местах о пишущий рецензии, если не сказать — профессионал. Не-скажу-Кто.

Всем спасибо за уже присланные тексты, они были мне очень интересны.

Но по большей части это были либо дневниковые заметки, либо то, что называется "читательский отзыв". Для конкурса это нехорошо (в следующий раз, может, лучше выйдет), но для моего утверждения, что самые прекрасные люди не знают, что такое рецензия — вполне на руку.

Извините, если кого обидел.

22 марта 2006

История про Грузию

Я никогда не был в Грузии.

Извините, если кого обидел.

23 марта 2006

История про стаканы

Пойду спать. Но прежде загадаю ребус жизни. Есть такой водочный человек Кручина, что получил приличное образование (он учился на физтехе). Говоря о гранёном стакане, он обмолвился о другой истории — студенты физико-технического института занимались следующим экспериментом с гранёным стаканом (залив его, к счастью, водой, а не водкой).

И вот, рассказал Кручина, эксперимент "заключался в том, что наполненный доверху стакан "аккуратно" бросали на пол так, чтобы ударился о него сразу всем дном. При удачном бросании наблюдался удивительный кумулятивный эффект: стакан не разбивался, а вставал как вкопанный, и вода из него тонкой струйкой била прямо в потолок".

Задаётся вопрос — отчего так, братья?

Совокупное отражение от стенок?

Кстати, гранёный стакан развитого социализма отличался от гранёного стакана времён культа личности тем, что грани были только снаружи.

Извините, если кого обидел.

23 марта 2006

История про гранёный стакан

Дело в том, что меня издавна бесит вопрос, который задают друг другу в застолье.

Есть такой час в любом питье, особенно у людей не слишком хорошо знакомых друг с другом, когда кто-то, закатив глаза, спрашивает:

— А знаете ли вы, сколько граней у гранёного стакана?

Так вот, надо говорить, что этого не знает никто. Это науке неизвестно — потому что стаканов было множество.

Был, по слухам, стакан Ефима Смолина, который Пётр Алексевич хватил оземь. Был так называемый "мухинский" стакан образца 1943 года — этот год был урожаен на стандарты, например, на патрон 7,62. Стакан, правда, был разработан куда раньше — до войны был проект посудомоечной машины для общепит — там гранёный стакан входил в специальные гнёзда.

Про авторство Мухиной, кстати, никаких документальных свидетельств нет — только стройный хор родственников и коллег. Про авторство инженера Славянова — тоже.

Но дело, кстати, не в гранях, а в варке при температуре 150 °C, двойном общике, и как утверждали — добавках свинца.

Надо сказать, я видел множество гранёных стаканов — малогранные архаичные, следующее поколение — гранёные стаканы с ободком сверху, затем гранёные стаканы с неполным гранением — до середины, со сложно профилированными гранями.

Я вслед за старшими товарищами, считаю стандартом двестиграммовый десятигранник с ободком, хотя, как дотошный грибник, в разных местах обнаруживал россыпи двенадцати-, шестнадцати- и семнадцатигранников.

Но я всё же расскажу, как с помощью стакана Владимир Ильич Ленин объяснял смысл жизни.

Тов. Бухарин говорит о «логических» основаниях. Все его рассуждение показывает, что он — может быть, бессознательно-стоит здесь на точке зрения логики формальной или схоластической, а не логики диалектической или марксистской. Чтобы пояснить эту, начну с простейшего примера, взятого самим тов. Бухариным. На дискуссии 30 декабря он говорил: «Товарищи, может быть, на многих из вас споры, которые здесь происходят, производят впечатление, примерно, такого характера: приходят два человека и спрашивают друг у друга, что такое стакан, который стоит на кафедре. Один говорит: «это стеклянный цилиндр, и да будет предан анафеме всякий, кто говорит, что это не так». Второй говорит: «стакан, это — инструмент для питья, и да будет предан анафеме тот, кто говорит, что это не так».

Этим примером Бухарин хотел, как видит читатель, популярно объяснить мне вред односторонности. Я принимаю это пояснение с благодарностью и, чтобы доказать делом мою благодарность, я отвечаю популярным объяснением того, что такое эклектицизм в отличие от диалектики.

Стакан есть, бесспорно, и стеклянный цилиндр и инструмент для питья. Но стакан имеет не только эти два свойства или качества или стороны, а бесконечное количество других свойств, качеств, сторон, взаимоотношений и «опосредствовании» со всем остальным миром. Стакан есть тяжелый предмет, который может быть инструментом для бросания. Стакан может служить как пресс-папье, как помещение для пойманной бабочки, стакан может иметь ценность, как предмет с художественной резьбой или рисунком, совершенно независимо от того, годен ли он для питья, сделан ли он из стекла, является ли форма его цилиндрической или не совсем, и так далее и тому подобное.

Далее. Если мне нужен стакан сейчас, как инструмент для питья, то мне совершенно не важно знать, вполне ли цилиндрическая его форма и действительно ли он сделан из стекла, но зато важно, чтобы в дне не было трещины, чтобы нельзя было поранить себе губы, употребляя этот стакан, и т. п. Если же мне нужен стакан не для питья, а для такого употребления, для которого годен всякий стеклянный цилиндр, тогда для меня годится и стакан с трещиной в дне или даже вовсе без дна и т. д.

Логика формальная, которой ограничиваются в школах (и должны ограничиваться — с поправками — для низших классов школы), берет формальные определения, руководясь тем, что наиболее обычно или что чаще всего бросается в глаза, и ограничивается этим. Если при этом берутся два или более различных определения и соединяются вместе совершенно случайно (и стеклянный цилиндр и инструмент для питья), то мы получаем эклектическое определение, указывающее на разные стороны предмета и только.

Логика диалектическая требует того, чтобы мы шли дальше. Чтобы действительно знать предмет, надо охватить, изучить все его стороны, все связи и «опосредствования». Мы никогда не достигнем этого полностью, но требование всесторонности предостережет нас от ошибок и от омертвения. Это во-1-х. Во-2-х, диалектическая логика требует, чтобы брать предмет в его развитии, «самодвижении» (как говорит иногда Гегель), изменении). По отношению к стакану это не сразу ясно, но и стакан не остается неизменным, а в особенности меняется назначение стакана, употребление его, связь его с окружающим миром, В-3-х, вся человеческая практика должна войти в полное «определение» предмета и как критерий истины и как практический определитель связи предмета с тем, что нужно человеку. В-4-х, диалектическая логика учит, что «абстрактной истины нет, истина всегда конкретна», как любил говорить, вслед за Гегелем, покойный Плеханов).

Ленин В. И. Ещё раз о профсоюзах, о текущем моменте и ошибках тов. Троцкого и Бухарина. 25 января 1921. Соб. Соч. 2-е изд. Т. XXVI c. 134–136.

Извините, если кого обидел.

24 марта 2006

История про годовщину

…Это было ровно в эти дни семь лет назад.

Я снова попал в больницу — и вид из окна был все тот же — недостроенное здание, частая поросль разнокалиберной арматуры на нем, знакомые лица пары санитаров. Время длилось, в этот момент началась война, и чужие бомбардировщики, выйдя на рубежи пуска, стреляли по Югославии крылатыми ракетами.

По ночам в больничных палатах мерцали окошки телевизоров, похожих на радарные экраны — мутные и неразборчивые. На них сквозь точки и полосы засветки двигались точки чужих самолетов.

Дела были не сделаны — я попал в больницу неожиданно, хотя ждал этого несколько месяцев. Попал, будто был вызван на допрос и после него был арестован. Мать привезла мне книжек и одеяло, и вот снова полилось неспешным потоком тухлое больничное время.

По ночам я говорил с соседом слева о войне, а днем к нему приходил сослуживец, который несколько лет учил югославов летать на наших истребителях.

И от этих разговоров у меня перехватывало горло, чувство какой-то большой готовящейся несправедливости, гораздо большей, чем та, что происходила вдали.

Я ждал операции, того, как всунут внутрь меня новое железо, взамен старого, пришедшего в негодность.

И давно я понял, странность восприятия многих людей, забывающих о том, что их тела обладают обычными физическими характеристиками настоящих физических тел. Тела обладали упругостью и твердостью, их части, подобно частям механизма, можно было привязать веревочками, стянуть болтами или отпилить. Как-то товарищ мой наступил на растяжку, и я потом складывал найденное тело пополам. Очень странный это был опыт.

А теперь вокруг текла новая весна, и не зеленела разве что коричневая арматура на здании за окном.

Это был второй или третий год лёжки, и в больницу ко мне приходило гораздо меньше народа, потому что часть гостей остепенилась, кто-то женился, а кто-то устроился на редкую после финансовых потрясений высокооплачиваемую работу.

В посетителях моего соседа было то общее, что соединяет людей после шестидесяти в моей стране. Особенно тех, кто делал боевое железо или его применял. Особое незатейливое чувство юмора, рассказки из прошлого, свидетельствующие о том, что они были на "ты" с чем-то важным. И при этом было в них что-то цельное, как в людях уходящей цивилизации.

Каждый вечер, одновременно с вылетом натовских бомбардировщиков, мы собирали военный совет. Сползались, стуча костылями, к телевизору, и поближе к тем из нас, кто вообще не мог двигаться.

Положили к нам и солдата — не настоящего, а милиционера, что упал с полки в бане. Он был совсем мальчишка по виду, хотя, призванный год назад, уже дослужился до старшего сержанта. Вместо того, чтобы стоять в оцеплении вокруг американского посольства, от теперь хлебал манную кашу чужой ложкой, глядя в экран.

Скоро была моя операция, и я думал о ней без страха, но с тоской — потому что от меня уже ничего не зависело. То есть, распорядиться чем-нибудь, чтобы улучшить свое положение, я уже не мог.

Время брало меня за руку и вело от прежней боли, связанной с воспоминаниями, к боли настоящей, непридуманной. Уже можно было представить ту боль, что обрушится на меня потом и вдавит в койку. Этими словами я как бы заклинал эту боль — дескать, не надо, я сделал всё за тебя.

Жизнь ночной больницы была особой. В тот час, когда уходили врачи, она еще не начиналась. И тогда, когда последние посетители торопились взять в гардеробе свои пальто, она только зачиналась. Вот проходили сестры, промахиваясь шприцами мимо тощих и толстых задниц, и это был еще только первый звоночек перед ночными разговорами. Звоночек включал инстинкты, но, не имея реального продолжения инстинкты давали движение ночным разговорам. Жизнь начиналась тогда, когда дежурные сестры и врачи прятались по своим норам. Тогда-то и шли неспешные разговоры, и длилось, длился розлив жидкостей и и медленное потребление.

Одни действительно вели разговор, а другие, со светлыми от боли глазами, старались отдалить момент, когда они по одиночке схватятся с бессонницей.

Извините, если кого обидел.

24 марта 2006

История про упырей

Ходил на упырей.

Залил чужой кафель кровью.

Потом, вернувшись с битвы, долго играл дома в Терминатора — отрезал лишние лохмотья кожи и менял запасные части. Одна беда — никак не могу отстирать тельняшку, подаренную братьями-десантниками.

Жизнь удалась.

Извините, если кого обидел.

25 марта 2006

История про продажи

Я-таки написал про критика Кирпотина. Написал даже не рассуждение, а довольно большое рассуждение. Но только что мне рассказали, что благодаря этой статье издательство распродало весь тираж. Очень это всё странно — и остаётся только предположить, что купили Кирпотина филологи, плотоядно цыкая зубом, понесли в норки — посчитать ему за Платонова и за Пастернака.

Иначе я не могу объяснить этот всплеск продаж.

Извините, если кого обидел.

25 марта 2006

История про часы

Только сейчас вспомнил. что сейчас у меня потырят час.

А я хотел рассказать про Дионисия. Только ничего рассказывать не буду.

Главной историей, связывающей вино и искусство, которую тянет память — всегда была история о нетрезвом человеке, что раскачивался на носках перед «Пьяным Силеном», бормоча:

— Пьяный силё-о-он!..

Иногда Дионисий превращён в Бахуса или Вакха. Кстати, хорошо, что его имя троится — это навевает действительно алкогольные ассоциации. Дионисий рождается два раза — зачатый смертной женщиной и выношенный Зевсом, чтобы на аттической вазе смотреть, как сатир пляшут в чане с виноградом. Другие сатиры столпились вокруг с канфарами и ждут. Хвосты их трепещут, а члены (не будем путать — хуи) напряглись.

У Пуссена Бахус упитан, даже толст — это раздутый мальчик трёх лет лакает спиртное из блюдца. Два неизвестных мальчика схватились на заднем плане — не то в детском поцелуе, не то в смертных объятиях. Картина Пуссена, кстати, называется "Детство Бахуса или маленькая вакханалия".

У Веласкеса Вакх приходит к сельским пьяницам вмести с голым приятелем.

Крестьяне веселы и краснорожи, остаток вина плещется в большой белой чаше — непонятно уже, кто кого угощает. Вакх, глядя в сторону, надевает на голову мужику вино. Никто не пьёт — только седой старик изготовился к тосту, зажав в руке общепитовский стакан с жёлтой жидкостью.

Это что — у Караваджо сосуд (уже в руках Вакха) ещё экзотичнее на современный взгляд — он напоминает блюдце на хитрой высокой ножке. Вакханалия у Тициана наполнена людьми всё с теми же блюдцами — но уже без ножек. Девки спят вповалку и груди их текут как вино по обе стороны тела, все, будто вокруг алтаря, уселись вокруг нот песни "Тот, кто выпив, не пьёт дальше, тот не знает, что такое пить" — неизвестным ветром занесённых на Андрос.

Картины застолий всегда странны — люди на них как бы застигнуты врасплох. Люди меняются будто на старых семейных слайдах (щёлк-щёлк) картины меняются, перемежаясь белым светом проектора. Времяпровождение совершенно забытое.

Вот мистер Олдхем и его гости уже погрузнели на картине Джозефа Хаймора — там, за столом неторопливость старой доброй Англии. Пьющие норвежцы Мунка краснеют неравномерно — от снежной бледности к красному пятну лица — северный народ обходится только жидкостью — еды на белой как Шпицберген скатерти нет. Голландцы на картине Адриана Бауэра совершенно непотребны — один спит на узкой скамье, другой — пляшет, третий двухголов — вторая голова его намертво приклеенный кувшин. Бельгийцы Ромбоутса пьют и играют, не отстегнув шпаг, а швейцарцы Макса Бури спорят о грядущих войнах, придавив стаканами столетней давности газеты.

Пить водку в час ворованного времени мне неохота.

Извините, если кого обидел.

26 марта 2006

История про водочное кольцо

Что мне нравится в истории с водкой, так эта метафора европейского водочного кольца. Арабы в Испании или в Магрибе сидят над своими примитивными перегонными кубами. Потом генуэзцы плывут в Крым, чтобы потом достичь польского короля Владислава II. Они отправляются из Каффы, плывут по Азовскому морю, а потом движутся вдоль воды, через Рязань и Коломну, к Москве.

Итальянцы поднимаются вверх, (против движения Мамая, по его тёплым следам, озирая кости мифической генуэзской пехоты, которой по слухам, вовсе не было на Куликовом поле, в мешках у них бренчат, укутанные бережно и хранимые осторожно, колбы с aqua vitae. Вот они достигают Москвы, головы бояр трещат на утро, они ругают на чём свет стоит бесовское зелье, но итальянцам нет дела до будущего водочного рая — они хотят создать форпост католицизма в Польше и спиритуоз, просочившись через белорусские леса, достигает своей цели на Висле.

Спустя много лет кольцо замыкается — недобитые фабриканты с русскими фамилиями рассеиваются по Европе и укореняются в Бельгии и Германии, приближаются к югу, где началось это движение.

Хотя в этом рассказе слишком много спрямлений.

Похлёбкин, кстати, лупил по польским водочным претензиям тем, что эти технологии западных славян были заимствованы.

Извините, если кого обидел.

27 марта 2006

История про сны Березина № 201

Видел сон, где по изгибающейся дороге в сельской местности, идут пленные горцы. Это именно непонятные горцы, но вполне чеченцы, скажем, а то, что называется в милицейских отчётах «лица кавказкой национальности». Может, это даже не пленные, а отступающая армия. Над ними проносится странный самолёт — похожий на МиГ-21, с острым конусом, торчащим из трубы воздухозаборника, но с двумя фюзеляжами — и огромным кругом от аэросаней сзади. Эта летающая каракатица время от времени с рёвом пролетает над дорогой.

Идущие по ней грозят ему кулаками.

В этом сне я знаю, что уже умер.

Хожу среди живых, и живые воротят от меня нос.

И то верно — кому радостно общаться с покойниками. Однако, когда я захожу внутрь одного из домов, которые стоят рядом с дорогой, и встречаю неизвестную женщину. У неё нет лица, только прямые волосы — не то осветлённые какой-то краской, не то просто седые. Как-то стремительно мы переплетаемся, но в последний момент я пытаюсь быть честным.

— Я должен предупредить вас, что уже умер, — говорю я.

— Это ничего, — отвечает она. — Я ведь слепая. Мне это не страшно — а ко мне и так-то мало заходит. Так что я вам рада. Ничего страшного. Знаете, как скучно тут слепой женщине? Буквально ничего не происходит.

В этот момент я понимаю, что оба наши недостатка уравновешивают друг друга.

Извините, если кого обидел.

27 марта 2006

История про сны Березина № 202

Приснилась предвоенная Москва — но это мне в этом сне объявлено, что это предвоенная и — Москва.

Теперь уже надо объяснять, что предвоенное — это сороковой или сорок первый год прошлого века. Это несколько кварталов между площадью Маяковского и площадью Белорусского вокзала. Дома вокруг стоят двух, а то и одноэтажные.

Людей вокруг нет — это как бы не город, а моё представление о нём.

Я захожу в дом — там, я знаю, в современной мне Москве находится магазин, но здесь магазина нет. Пустое пространство, напоминающее театральные декорации — вернее, пространство за декорациями, их оборотная сторона. Комнаты пусты, их стены равномерно обмазаны белой извёсткой — но в пространстве передо мной, в большой нише без окон, стоят два лежака, лежат в беспорядке вещи, пальто, рюкзак.

Надо всем этим висит на проводе пыльная электрическая лампочка в двадцать ватт, с лёгким жужжанием освещая мир.

Я знаю, что в этой комнате ночуют настоящие шпионы — их двое, схематичных людей в плащах. Оба они одеты в плащи, так что непонятно, чьё пальто лежит в комнате. Два шпиона неслышно скользят вдоль стены, на мгновение попав в круг тусклого жёлтого света, и исчезают.

За этими шпионами, очевидно, немецкими, в круг света вступают два чекиста — на них высокие кавалерийские сапоги, гимнастёрки туго забраны под ремни, на секунду мелькают синие фуражки, пряжка портупеи и кубики в петлицах. Они так же неслышно растворяются в темноте — и я, пятясь, снова выхожу на улицу Горького и иду в сторону Кремля.

Но в том месте, где сейчас построен новый вестибюль станции Маяковского, я вижу строй домов, будто взятый напрокат из какого-то ближневосточного города.

Там, мне известно, есть комната, в которой жил в юности знаменитый театральный режиссёр Л. Он в молодости чуть не нищенствовал, недоедал и женился на дочери Мейерхольда.

Некоторое время он был отлучён от дома, ночевал в комнате, переделанной из проходной арки во двор. Эту комнату я вижу, вижу там непонятную каменную кровать, тоже покрытую побелкой — но в этот момент я слышу за спиной голоса. Это по историческим местам семьи ведут, взяв под руки вдову (!) Мейерхольда.

Вдова — маленькая американская старушка, вся в белом, её придерживают под руки родственники, и говоря на еврейском (именно еврейском, а не иврите и не идише) языке, дают пояснения.

Я снова оказываюсь на улице — там вдоль тротуара располагается горизонтальная стела. Даже вернее — положенная на бок стела, похожая на гигантский трёхгранный штык. На её сером боку из неизвестного камня нанесены загадочные надписи, какие-то крючки, кружки и треугольники. И я понимаю, что на этом странном памятнике нанесены поимённо все погибшие в войне — вернее, имена тех, кто ещё в ней погибнет.

Я оглядываюсь кругом. Вдруг оказывается, что никакой площади Маяковского нет, вернее, есть только моя сторона. Дом, где родился пастернак, бывший ресторан «София», кусок вечной стройки — но прямо передо мной начинается обрыв. Он открывает вид на огромную долину, уходя на десятки метров вниз. Там, вдали, предполагается море. Но моря нет — долина полна цветущих садов, белых домиков. Огней, что подмигивают в темнеющем воздухе.

Это особый город, да.

Извините, если кого обидел.

28 марта 2006

История про сны Березина № 203

Видел странный сон про трамваи.

Это были трамваи, что ездили по заснеженному городу, заснеженному и тёмному, внешне похожему на Ленинград семидесятых годов.

Всё происходило в выстуженных трамваях — все разговоры и все прочие события этого сна, по пробуждению основательно забытые.

Потом появился беглец, что убегал от милиционеров. Милиционеры бежали за ним в длинных тяжёлых шинелях, медленно и неловко. Время от времени они стреляли из своих крохотных пистолетов и тогда в проезжающих трамваях сыпались мёрзлые стёкла.

Беглец спрыгивал, бежал по брусчатке между рельсами и прятался в католическом соборе.

Он был невиновен — и когда просто сошёл с ума, потому что ему платили две пенсии — как жертве преступников, и как жертве правосудия. Кажется, у него убили дочь.

Но в городе стояла вечная ночь — и это единственное, что я о нём помню.

Кроме трамвайных звонков и колёсного дребезга, разумеется.

Извините, если кого обидел.

28 марта 2006

История про "Аврору"

Многие уже начали забывать историю со знаменитым рассказом Голявкина.

А когда-то у многих людей стояли дыбом волосы, и мне по секрету, свистящим шепотом, посоветовали побежать в библиотенку и скорее прочитать двенадцатый номер "Авроры" за 1981 год — пока его окончательно не изъяли из свободного доступа.

Дело было вот в чём. Рассказ этот был уже свёрстан, и гордо жил там на семьдесят пятой странице, как вдруг редакции вступило в голову, что скоро произойдёт семидесятипятилетие Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. И вот, на второй странице обложки появился портрет старца (к тому моменту не без помощи добрых людей написавшему книги "Малая Земля", "Целина" и "Возрождение", и кажется, уже закончившего книгу "Воспоминания").

Брежнев был награждён очередной Золотой Звездой и тонул в море поздравлений. По гладким волнам этого моря и совершила боевой разворот ленинградская "Аврора".

А на юбилейной, семьдесят пятой странице жил рассказ "Юбилейная речь" следующего вида:

Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив. Не верится, что он ходит по улицам вместе с нами. Кажется, будто он умер.

Ведь он написал столько книг! Любой человек, написав столько книг, давно бы лежал в могиле. Но этот — поистине нечеловек! Он живет и не думает умирать, к всеобщему удивлению. Большинство считает, он давно умер — так велико восхищение этим талантом. Ведь Бальзак, Достоевский, Толстой давно на том свете, как и другие великие классики. Его место там, рядом с ними. Он заслужил эту часть! Вот он сидит передо мной, краснощекий и толстый, и трудно поверить, что он умрет. И он сам, наверное, в это не верит. Но он безусловно умрет, как пить дать. Ему поставят огромный памятник, а его именем назовут ипподром — он так любил лошадей. Могилу его обнесут решеткой. Так что он может не волноваться. Мы увидим его барельеф на решетке.

Позавчера я услышал, что он скончался. Сообщение сделала моя дочка, любившая пошутить. Я, не скрою, почувствовал радость и гордость за нашего друга-товарища.

— Наконец-то, — воскликнул я, — он займет свое место в литературе!

Радость была преждевременна. Но я думаю, долго нам на придется ждать. Он нас из разочарует. Мы все верим в него. Мы пожелаем ему закончить труды, которые он еще не закончил, и поскорее обрадовать нас.

(Аплодисменты.)

Так вот, разразился тихий скандал, полетели стулья из под работников журнала… Но дело не в этом — сегодня я читал предисловие к одному сборнику, в котором, в силу ряда обстоятельств, был напечатан и я. Так вот, предисловие это — гениально, и было написано в той же голявкинской манере.

Но про него я расскажу в следующий раз.

Извините, если кого обидел.

29 марта 2006

История про птиц ("Аврора" — II)

Но вот к чему я вспомнил про Голявкина — я начал читать предисловие к сборнику, где был напечатан. Предисловие было такое замечательное, что я стал бояться, как бы авторы, вошедшие в сборник, не навалились бы на автора предисловия в тёмном уголке — так лихо он их похвалил.

Я всегда насторожённо относился к литературным птицам. Например, Сокол и Буревестник меня всегда пугали. Птицу Рухх и вовсе надо было кормить мясом, вырезанном с бедра.

Самой симпатичной птицей был коршун, что летал над изрядно озабоченными Маугли, Багирой и Каа и рассказывал им новости.

Но и он сообщал вещи не слишком радостные — либо, что джунгли пересохли на много миль вокруг, либо, что сейчас придут Жёлтые Собаки, и всем карачун.

Поэтому я начал читать предисловие со смешанными чувствами. С одной стороны, радостно, когда тебя напечатают в сборнике "Лучшее за год в российской фантастике". С другой стороны — птица.

С другой стороны автор предисловия чувствовал себя птицей — так честно и говорил: «Я — Птица. Всего только маленькая птичка, которая никогда не сравнится с ними мощью. Но отсюда, из-под самых облаков, я могу наблюдать за всем, что творится внизу. Я вижу, как, послушные воле Мастеров, возникают чудесные города, каждый из которых сам по себе — целый мир. А иногда эти города образуют целые мегаполисы! Они не одинаковы, как не одинаковы сила и талант различных Мастеров».

Я вас честно скажу, когда человек кричит: «Я — птица!», то у меня сразу срабатывает инстинкт: надо вызвать угрюмых людей из Министерства по чрезвычайным ситуациям вместе с большой лестницей, и осторожно, с уговорами, снимать этого человека с подоконника.

Правда, оказалось, что вещая птица там сразу ставила на место неправильных строителей: «Есть, есть и среди них откровенные неумехи, избравшие путь творения по ошибке. Не так давно попытался закрепиться в наших пределах известный гастролёр из далёких земель, прославившийся своими детективными историями о каком-то Фандорине. Он и опус свой назвал куда как претенциозно — «Фантастика». Но вторжение чужака не затронуло сердец обитателей Страны Фантастики. Так и засосало его город зыбучими песками забвения. Оно и к лучшему: не любят у нас заезжих миссионеров с амбициями. Впрочем, не о них сейчас речь». Зыбучие пески! Зыбучие пески! Прелесть как хорошо!

Мне этот чудный конферанс полёта был мил — «Спят мои Титовы и Гагарины, носики-курносики сопят»! Всюду рояли в кустах — летит птица и всё замечает: «Ещё один признанный Мастер, авторитет которого незыблем уже много лет». «Звёздный союз… Сравнения этой книги с гоголевскими «Вечерами на хуторе близ Диканьки» успели набить оскомину, однако иных параллелей провести невозможно". «Загадочный… также не устоял против обаяния гоголевского наследия. На этот раз для строительства своего города он избрал малозаселённое пограничье рядом с неприветливой Империей Мэйнстрима. Его «Господин Чичиков», римейк «Мёртвых душ», уже успели сравнить и с булгаковским «Мастером и Маргаритой». Впрочем, к чему эти ярлыки?». Кто этот автор? Где новый Гоголь родился — куда бежать полуодетым, чтобы согнать автора пинками с кровати радостным лобызанием?

Нет, это блестящий стиль, чудо! Прелесть! Умри, Денис, сдохни, сука! К чему тебе жить!?

«Филигранный стиль и умело выстроенный сюжет позволяют говорить, что в нашей Стране появился настоящий Мастер». «Воистину высокая литература». «Это во всех отношениях весьма стильный автор». «Леденящая кровь история ужасающих событий, произошедших в детском оздоровительном лагере под Санкт-Петербургом, едва ли оставит равнодушными поклонников хоррора». «Роман «Смерч», относящийся к популярнейшему циклу «Запрещённая реальность», обязательно найдёт своего читателя». «Нельзя не отметить», «Каждый из рассказов, вошедших в книгу — маленький шедевр». «тропинка, ведущая к пристанищу…, не зарастёт никогда», «Остаётся лишь уповать на то, что, будучи завершённым, сей труд не разочарует множество поклонников автора» «самый провокационный и, пожалуй, саамы талантливый из нынешних Мастеров, похоже сделал небольшой перерыв, после оглушительного успеха», «смесь головокружительных приключений, экстремального юмора и глубинного погружения в бездны человеческой души» «И всё же, несмотря на все свершения (! — это я поставил восклицательный знак, да.), продолжает демонстрировать нешуточный творческий рост», «Но подлинной жемчужиной уходящего года, безусловно, стал роман…» Лилось всё это с небес на меня и лилось.

Не спрашивай, о ком поёт ночная птица, она поёт о тебе.

О тебе и обо мне — она и сейчас летит над нами, зовёт кого-то, айда, дескать, за нами.

Вот что я скажу — хорошо, что коровы не летают.

Извините, если кого обидел.

30 марта 2006

История про солнечное затмение

Говорил по телефону с человеком, который сейчас работает в Чечне.

Там случилось полное солнечное затмение.

Мой товарищ сказал, как только небо потемнело, все чеченцы достали автоматы и пулемёты и принялись фигачить в Луну. Всяк норовил попасть поточнее.

Луна пять минут подумала, и, струсив, свалила в сторону.

Тоже метод, скажу я.

Извините, если кого обидел.

30 марта 2006

История про сны Березина № 204

В этом сне я приехал на какое-то мероприятие в чужой город.

Это не то фестиваль, не то конференция.

Меня поселили в гостинице — в причудливом номере, какими бывают обычно номера в советских гостиницах, где сделали ремонт с претензией на мировые стандарты.

Обычно, от такого ремонта апартаменты сходят с ума, на потолке появляется безумная пластмассовая лепнина, стены обтянуты пыльным бархатом, а в туалете однокомнатного номера в ряд стоят три биде и к стенке прикручен писсуар.

Вот примерно среди такого великолепия, я и поселился.

Только я начинаю раскладывать по полкам своё немудрёное богатство путешественника, как в номер входят мои коллеги, как мне кажется.

Впрочем, я знаю этих людей плохо, они что-то бубнят и мешают мне чрезвычайно.

Я намекаю, что хотел бы принять душ с дороги.

Один из гостей уходит, но два оставшихся продолжают слоняться по комнате как сомнамбулы. Разглядывают мои чашки, ощупывают свитера и майки. Кто они — совершенно непонятно.

Тогда я снимаю штаны, и иду в ванную.

Эти двое, качая головами, как дауны, заходят вслед за мной.

— Всё, — говорю я. — Идите на хуй. Понятно? На хуй.

Они, стукаясь головами, начинают броуновское движение к выходу. Причём один из них пытается спиздить махровое полотенце, висевшее в ванной на горячей трубе.

Я отбираю полотенце, и тычками выгоняю даунов в коридор.

Извините, если кого обидел.

30 марта 2006

История про ковыль

… Сквозь кровь и пыль… фигак, фигак — летит степная кобылица. И мнет ковыль…

Извините, если кого обидел.

30 марта 2006

История про Фигак

Призрак: А он мне в ухо и… Раз!..(фигак)

Полоний: Здесь крысы!.. А! (фигак)

Гамлет: Как ободняет, так и завоняет! (фигак)

Офелия: Здесь рыбы! Мокро!.. О! (фигак)

Гамлет: Бедный Йорик! Как часто в детстве я играл его очаковской медалью! И вот, Горацио… (фигак)

Розенкранц и Гильденстерн: Мы тут ни при чём! (фигак, фигак)

Клавдий: Жена, не пей вина! (фигак)

Гертруда: Вино и пиво — человек на диво! (фигак)

Лаэрт: Охренели все, что ли? Э? (фигак)

Гамлет: Ступай по назначенью!.. (фигак)

Клавдий: Больно ж! Я ранен! (фигак)

Гамлет: Избрание падёт на Умслопогаса — вот он-то не фигак. А я-то — что? (фигак)

Все хором кричат: "фигак". Кланяются.

Извините, если кого обидел.

31 марта 2006

История для субботы

Ну, что — все сфабриковали на машинке фальшивый приказ об увольнении Кукушкинда? Все разослали его по двадцати адресам?

Это обязательно нужно сделать — ведь этот приказ уже 238 раз обошёл вокруг света.

И кто перепишет его двадцать раз — будет тому счастье.

А кто не перепишет его двадцать раз и не разошлёт друзьям — будет тому несчастье.

Маршал Тухачевский не переписал этот приказ двадцать раз, пожалел ленты на пишущей машинке "Ундервуд" — и прямо утром за ним пришли.

А вот маршал Ворошилов не пожалел ни ленты, ни своего времени — и сам пришёл за маршалом Тухачевским. И потом ещё много лет жил счастливо и богато, и даже посетил Индию.

А одна крестьянка перепечатала этот приказ двадцать раз, хотя и была неграмотна — и ей сразу было счастье.

Ей выдали по шесть луковиц на трудодень, и было ей оттого счастье.

А вот хасид Шнеерзон выкинул пришедший ему по почте приказ в корзину, и сразу было ему несчастье. Ему пришлось уехать в Израиль, где ему запретили есть сало и кататься на лифте по субботам.

А космонавт Трофимов получил этот приказ в письме перед стартом и не стал его переписывать.

И было ему несчастье. Его ракета промахнулась и улетела на Марс — и с тех пор космонавт Трофимов ходит по Марсу и питается какими-то червяками. А первым космонавтом вместо него стал Юрий Гагарин, который сами понимаете что сделал.

Торопитесь, ведь переписать и разослать приказ об увольнении Кукушкинда можно только один раз в году, то есть сегодня.

Секретные слова из этого приказа такие — хуггр-муггр, Даниил Андреев, 6814555ух.

Извините, если кого обидел.

01 апреля 2006

История про письма в бутылке

Собственно, письмам в бутылке пятьсот лет. И метафорой бутылочная почта стала сразу же — так сразу к романам начали присоединять предисловие как бы от издателя. Вот, прогуливаясь по берегу Темзы, и проч., и проч.

Другое дело, если это метафора неуверенности в адресате, говоря широко — неуверенности не только в реакции, но и в транспортировке и самом существовании адресата.

Метафора тоже была с самого начала — действенность бутылочной почты ничтожна, удачное соотношение течений — редкость, и это знали настоящие моряки. Раньше это не было метафорой: бутылочной почтой не пользовались, было понятно, что лучше обращаться к Богу напрямую, а излить душу в молитве естественнее, чем заниматься психотерапевтическим выговариванием на бумаге.

Другое дело, что отправка письма в бутылке всегда была сакральным актом. Недаром писали обычно на странице, вырванной из Библии. Это было нечто вроде покупки свечки в церкви.

Поэтому настоящей метафорой это стало только в XX веке — Бог умер, погнали наши городских, и из сферы религиозной мистика перешла в сферу психоанализа.

Парадокс бутылочной почты в том, что иногда она доходит — но дело ещё и в том, что путешественник из Европы, отправившись в Америку, и двигающийся обратно находились в неравном положении: бутылки не плывут против Гольфстрима. Но американские индейцы, увы, не строили кораблей, чтобы достичь Старого Света.

Тут, кстати, ещё одно интересное обстоятельство: бутылочная почта имеет тот же путь развития, что и литература — в Новое время позвать на помощь, заявить об открытии, протоколировать бедствие — то есть, что-то прагматическое. А сейчас — развлечение, необязательный Интернет на удачу. Бутылочный туризм "здесь-был-вася".

Мандельштам в "О собеседнике" пишет, скорее, о Боратынском — "В бросании мореходом бутылки в волны и посылке стихотворения Боротынским есть два отчётливо выраженных момента. Письмо, равно и стихотворение, ни к кому в частности определённо не адресованы. Тем не менее, оба имеют адресата: письмо — того, кто случайно заметил бутылку в песке, — стихотворение — "читателя в потомстве". Тут есть очень интересные мотивы — то, что "в песке", и то, что именно в поэзии географическая удалённость замещается временной. Впрочем, Мандельштам был известный хват, ему ничего не стоило увидеть то, чего нет, и даже крикнуть "Довольно переводов, дайте нам Вульгату"!

Метафорой литературы это стало между пятнадцатым (вряд ли)и шестнадцатым — и уж точно устоялось в Новое время.

Ах, да, кстати — Робинзон Крузо не отправляет письма в бутылках. А отправлял бы, исправно швырял в океан бутылки вместо ведения дневника, надеясь на избавление — книга Дефо была совершенно другая. Без протестантской угрюмой этики, без надежды на самого себя, своего попугая и своего Бога.

Бутылки не были средством спасения (это, скорее морские похоронки) — есть одна, часто пересказываемая история образца 1882 года (я, как всегда пересказываю поучительные статьи из прекрасных журналов моего детства) — на бразильском военном корабле «Фрагиари» матрос выловил из моря бутылку. Там, на листе из Библии (ну, разумеется) значилось: «На борту шхуны «Герой моря» экипаж взбунтовался, капитан убит, первый помощник выброшен за борт, меня и второго помощника, пощадили, чтобы вести корабль. Они заставляют меня идти к устью реки Амазонка. 28 градусов долготы, 22 градуса широты. Иду со скоростью 3 узла. Спешите на помощь». Бразильцы проверили название шхуны по справочнику Ллойда, узнали, что имя капитана — Реджис, тоннаж и число членов экипажа.

И сразу поспешили на помощь — дальше всё произошло, как и должно происходить в конце девятнадцатого века. Предупредительный выстрел, связанные матросы и взломанные двери каюты, откуда вылезли помощник капитана и пара матросов, оставшихся верными:

— Послание? Какое послание? И капитана звали Лонгстаф, а не Реджис.

Оказалось, что спасительная записка — след рекламной акции Джона Парминтона, что написал книгу «Герой моря» за много лет до этих событий. Пять тысяч бутылок отправились рекламировать книгу, пока одна из них не спасла жертв бунта.[46]

Есть такая давняя история: в 1560 году один английский рыбак выловил бутылку в Канале. В ней он обнаружил не джинна, а бумагу, а так как читать не умел, начал совать её всяким господам — оказалось, что это донесение Елизавете I, в котором говорилось, что голландцы осваивают устье Северной Двины. Время тогда было довольно возбуждённое, голландцы — сильны, все изрядно озадачились, рыбака на всякий случай удавили (хотя это Urban legend, но тогда вешали и за куда более странные дела). Вот в комментариях уточняют, что это было нормальным наказанием за вмешательство в дела бутылочной почты, использовавшейся для донесений.

Важнее другое — тут же был введён пост "откупорщика океанских бутылок", который собирал бутылки, самолично их открывал и докладывал о том при дворе.

В среднем лорд Томас Тонфилд открывал полсотни бутылок в год. То, что остальным это запрещалось под страхом смертной казни — чем не метафора эзотеричности поэзии?

Извините, если кого обидел.

02 апреля 2006

История про праздник

Не знаю, как кто — а я вот уже давно праздную День Геолога.

Кстати, дело Кинессы, профессора медицины (Польша) живёт: "Бесчисленное множество мужчин, отправляясь в дальние командировки и экспедиции /геологи, ученые/, практически лишенные возможности на протяжении многих месяцев, а иногда и лет иметь сношения с женщиной, берут с собой ласковую американскую куклу Монику. Она невелика, длиной 50 см, но между ног у нее вмонтирован нежный и красивый женский половой орган в натуральную величину. Достаточно мужчине положить палец на "клитор" Моники, как она разводит бедра, ее половой орган становится теплым, смазывается изнутри половой смазкой, а при введении в половую щель Моники мужского члена и нажатия кнопки с надписью "матка" до упора в головку члена опускается "матка". Моника при этом половом акте совершает фрикции не хуже опытной проститутки. Как Вы уже догадались, "клитор" Моники является выключателем. Нагрев искусственного влагалища происходит от батарейки, фрикции с характерным для настоящей женщины ритмическим сокращением стенок и мышц влагалища задаются электронным устройством, смонтированным внутри. Моника — настоящая "женщина", она даже эякулирует /действительно, у нее выталкивается столбик слизи/, причем "оргазм" у Моники всегда происходит одновременно с мужским за счет настройки электронной схемы на триггере.".

Держись, геолог! Не дрейфь, геолог!

Многие, правда, думали, что эта Кинесса не существует — за Кинессу не поручусь, но эта книга "Брак под микроскопом" вполне существует и может служить чудесным материалом к застольному чтению, когда вы с друзьями собрались промозглым вечером у камелька. Она даже есть в Сети — вместе со знаменитым предисловием: "Сборник статей подготовлен врачом-гинекологом КИНЕССА М. З., редактировал кандидат медицинских наук ТАРАСЕВИЧ А. С. Кроме богатого опыта врачей здесь использованы материалы научных наблюдений и исследований сексологов многих стран мира.

В СССР сборник издается впервые и строго лимитированным тиражом 25 экземпляров. Печатается с американского издания.

По словам известного советского сексолога Иванова-Смоленского "данному сборнику нет цены". Итак, вы раскрываете великолепный труд польского ученого и попадаете в интереснейший мир чувств и взаимоотношений. Доброго Вам пути, читатель!".

Извините, если кого обидел.

02 апреля 2006

История про Плейшнера (дополнительная)

Я склонен считать прототипом известного неумелого лыжника Шлага — пастора Нимёллера, довольно известного в СССР и в мире. Большая часть людей на свете знает Нимёллера по знаменитому афоризму, что повторяется на разные лады — «Когда пришли за коммунистами, я промолчал, ведь я не коммунист. Когда пришли за социалистами, когда пришли за евреями… etc. Когда пришли за мной, то уже некому было протестовать».

Но дело не в этом — пастор Нимёллер был очень интересной фигурой. Во время Первой мировой войны он служил офицером-подводником и чуть не утопил пароход, на котором плыл Альберт Швейцер. Потом Нимёллер написал книжку "От капитана подлодки до пастора" и долго был вполне комплиментарен гитлеровскому режиму — вплоть до знаменитой проповеди 1937 года, но накануне ареста пастор ещё съездил в Америку — и вернулся. После войны он был в Москве — сохранились его восторженные отзывы о Москве 1952 года, а в 1967 получил Ленинскую премию мира. Но даже "Радио Свобода" несколько странно обходится с фразой "В свое время Нимёллер и сам состоял в нацистской партии" — по-моему, Нимёллер был в молодости членом какой-то правой партии, а членом НСДАП был его брат.

Впрочем, не в этом дело — я показываю, как несколько иначе работает цитата, что превратилась в лозунг. Сейчас, правда, пастору припомнили и иную цитату — "Мы видим высокоодаренный народ, вырабатывающий идеи для блага всего мира, но когда все это отравлено ложью, то приносит ему только презрение и ненависть, потому что время от времени мир замечает обман и по-своему мстит за это".

Израильские публицисты упрекали его в антисемитизме, а иные — находили некоторую сервильность в его довоенной и послевоенной деятельности.

Готового и окончательного суждения по этому поводу нет. Речь, конечно, не о том, чтобы развенчать миф, и даже не о том, чтобы понять — миф это или историческая правда. Речь об общественных стереотипах — одна и та же верная фраза воспринимается по-разному в устах бескомпромиссного борца с тоталитаризмом и части этого режима.

Я ничего не хочу сказать плохого о покойном пасторе.

Мы имеем дело с моделью, с отвлечённым суждением, (так что прочь от Нимёллера) — вот в Москве ждут Фестиваль молодёжи. а по переулкам бредёт чудом уцелевший, с выбитыми зубами, Генрих Ягода и бормочет о несправедливостях. Его вытащил из застенков генсек Берия, что начал бороться со сталинским произволом (Теперь об этом можно говорить — знаменитому кавказцу на Новодевичьем давно поставлен двухцветный памятник работы знаменитого скульптора)…

Кстати, в нашей реальности Ягоде отказано в пересмотре дела, хотя родственники регулярно подавали прошения — и он остался троцкистом и сотрудником иностранных разведок.

Да и Берия так и остался английским шпионом.

Английский шпион, да.

Извините, если кого обидел.

06 апреля 2006

История за глаза

Методы математической физики мне читал преподаватель по фамилии Гласко. Глаза у него глядели не только в разные стороны, но ещё при этом один вверх, а другой — вниз.

Списать у него на экзамене было совершенно невозможно.

Списывать у него было страшно.

Глаза профессора Гласко вращались, и своей центробежной силой выпихивали тебя из аудитории.

Извините, если кого обидел.

07 апреля 2006

История про старую запись

Дело было несколько лет назад. Кто-то из знакомых рассказал мне, что в моём районе видели сумасшедшего — нет, не маньяка, а так, обычного честного сумасшедшего.

Я хмыкнул, но на следующий день пошёл выносить мусор — и вижу вдруг рядом человека странного вида. Так в те годы ходили по городу гербалайфщики. Это почтенная, но забытая профессия объединяла продавцов гербов и украшений из старой советской жизни.

И вот я перекладываю пакет с мусором из одной руки в другую, ожидая просьб. Обычно гербалайфщики просили денег на новые гербы или на колосья для имеющихся старых.

Но человек очень вежливо спросил:

— Вы извините, я сам не местный, но вот где тут продажные женщины стоят?

Я и по сей день живу неподалёку от Тверской улицы — но рынок этих услуг давно изменился.

— Ну, — впрочем, ответил я человеку, — там-то и там-то. Только сейчас вы их не увидите, потому как день на дворе.

— Хорошо, — отвечает он, ничуть не удивившись. — А это дорого?

— Э… — произнёс я, метнув свой мусор в контейнер — от $50 до $150.

— Ничего, ничего, — говорит он спокойно. — Я из другого города.

И удалился, оставив меня в недоумении.

Извините, если кого обидел.

07 апреля 2006

История про публичную оферту

А про Gaudeamus было вот что. Я сказал своим студентам-двоечникам, что поставлю им зачёт, если мне споют Gaudeamus. Приз остался невостребован.

Я вообще считаю, что всякий человек должен знать хотя бы одну песню на неизвестном ему языке.

Извините, если кого обидел.

07 апреля 2006

История про mail.ru

Нет, я всё, конечно, понимаю.

Бесплатный сервис, и всё такое прочее. Мне, как и всем, он как-то прислал интересных чужих писем — там были две женщины на отдыхе, фотография пидораса (в хорошем смысле), и какой-то реферат. Мне даже чужой спам прислали!

Но вот теперь пишет мне писатель Шишкин, интересуется — а что это ты мне письма обратно высылаешь с обидными пометками? Ну, понимаю, я — плагиатор, туда-сюда, но ведь ты же говорил, что сам к воровству склонен, и меня поощрял. Что же сейчас писать "ваше письмо отвергнуто"?

Нет, отвечаю — mail.ru так, может, и думает, а для дружбанов в падлу письмами кидаться.

Но тут уже начали жаловаться красивые девушки.

Это форменное безобразие.

— Отчего, — спрашивают меня красивые девушки деликатно, — Отчего, старый козёл, ты включил нас в чёрный список на mail.ru? Честный mail.ru нам так об этом и написал.

— Нет, нет, — отвечаю я, начиная биться в истерике. — Нет у меня чёрного списка. Нету!

Верно вам говорю — форменное безобразие какое-то с этой почтой.

Извините, если кого обидел.

07 апреля 2006

История про меру

У властных мужчин — длинные руки, а у их властительниц — длинные ноги.

Прокруст считал, что и то и другое это поправимо.

Я, впрочем, остаюсь дилером Протагора, заверявшего, что «Человек есть мера всех вещей, существующих, как существующих, и несуществующих, как несуществующих».

Но человека-измерителя, оратора, сообщающего об измеренном теле, часто волнует только эффект. Он может, говорят, прокрасться к береговой линии, и прокричать в ямку, что у царя Мидаса ослиные уши. Это иногда приводит к обескураживающим результатам, но тоже является методом.

Всё дело в том, чего хочет оратор.

Продолжая ряд, я вспоминаю, как посещал места, где воины ислама не брезговали свиной тушёнкой, но бывал и по соседству, где смиренные православные миряне вели своих дочерей гордым воинам ислама — за ту же ложку тушёнки, видал и тех, что склоняются к униатской облатке при остановке шахт, видел я и язычников, которым нечего сорвать с шеи — они ели тушёнку просто так. Тушёнка во всех случаях была сделана из давно мёртвых советских свиней. Цвет макарон, её сопровождавших, был сер, а жизнь непроста.

Человек слаб, и всё дело в том, чтобы понять — пора ли кончить, или всё же нужно продолжать. Тут есть такая зыбкая грань между мудростью стариков и старческим безумием — я иногда завидую лётчикам, которых каждый год ждёт обязательная медкомиссия и что ни день — предполётный осмотр. Непрошедший смотрит на небо с земли. Но моя специальность накладывает дополнительное обязательство — вовремя кончить.

Мне скажут, что это нормальная мужская обязанность, а я отвечу, что нет, особая.

То есть, в жизни говоруна нет медкомиссии, что даст тебе пенделя в сторону неторопливых шахматных боёв на бульваре, но не гарантирует от превращения в маразматического безумца, бегающего между работодателями с дурацкими рукописями. Не дай мне Бог сойти с ума, ведь страшен буду, как чума — да-да. Тотчас меня запрут — да-да. Как зверька — да-да.

Кому ты нужен тогда будешь — со всей поэтикой старого советского животворящего цилиндра, поэтикой еды в консервной банке?

В сущности, это следствие ещё более давнего разговора — не помню с кем. Мне, правда, скажут, что все наши разговоры — продолжение разговора неизвестно с кем. Я соглашусь с этим, зажав жестяную вскрытую банку между ног, держа наготове ложку — но… Тут остро встаёт проблема авторства реплик.

— Кто сказал, что всякое животное после сношения печально? — вопрошал Веничка Ерофеев. — Кто? Аверинцев или Аристотель? Кто это там пел перед полным залом — Миша Шишкин или Изабелла Юрьева?

И мы никогда не узнаем, кто это придумал слова "шехерезадница" и "енот-потаскун".

Говорили мне, что на далёком полуострове Индостан, есть специальное дерево с дуплом, в каковое каждый уважающий себя оратор должен крикнуть "Император ел тушенку словно свинья!". Существует, однако, вероятность того, дерево это спилено, и из него произведён деревянный истукан, которым подменили президента Ельцина, чтобы проще было продать мою Родину. Самого Ельцина ударили чем-то по голове, он потерял память, и теперь дирижирует еврейским оркестром на свадьбах и похоронах. А вот истукан-то и правил столько Россией. Он и придумал серые макароны.

Сила истукана в том, что он обмерен и измерен, у него текел и фарес, и он точно совпадает с прокрустовым ложем ожиданий.

Поэтому Протагор и Прокруст, породнившись детьми, образуют новую семью. Их внук выбирает себе барышень, как говорят в рабочих посёлках — "под рост". Иногда — со смертельным исходом. Чу, кто это там — прячется за гаражами? Вон тот, чёрный, курчавый, кавказец или грек, он уже на мушке…

Откуда нам известны все эти песни? Они сохранились потому что по дороге, нащупывая босыми ногами разбросанные пуговицы, прошёл простой русский пастух Ансальмо Кристобаль Серрадон-и-Гутьерра и срезал дудочку из лопухов. Когда он дунул в эту дудочку, оттуда полились песни Колобка. Песнь Первая, Песнь Вторая, Песнь Третья, Лебединая Песнь и Песнь Песней.

Оттудова нам это и известно.

Этот текст можно продолжать и дальше — до полного удовлетворения. Поскольку журнал Man's Health говорит нам, что, ежели бросить без удовлетворения, то всем кирдык, несчастье и аденома простаты.

Извините, если кого обидел.

08 апреля 2006

История про опоздания

Есть такое правило: когда куда-нибудь опаздываешь, то надо перед самой целью остановиться и последние сто метров пройти очень медленно. Мне скажут, что оно трудновыполнимо, как впрочем, любое другое правило.

— Трудно, да. — отвечу я. — Но всё-таки, я пробовал. Чудесное ощущение.

Извините, если кого обидел.

08 апреля 2006

История про разговоры (I)

— А почему ты сам с собой разговариваешь?

— Это я с удаленными комментариями разговариваю.

Извините, если кого обидел.

08 апреля 2006

История про разговоры (II)

— И всё ещё хуже — я и Гоблина недолюбливаю.

— Понимаю, я тоже от него не в восторге..

— Но ведь и по-английски ни хера не понятно.

Извините, если кого обидел.

08 апреля 2006

История про разговоры (III)

— Эко у вас интересно жизнь идёт!

— Она уже практически пришла.

Извините, если кого обидел.

08 апреля 2006

История про разговоры (IV)

— На хорошем топоре и мясо пожарить можно.

— Лучше на плохом… Иначе потом хороший от хорошего не отличишь.

— Да ладно. В прежнее время такие топоры были, что держись. Те топоры можно было в космос

— Вот с тех пор такие кулинары их все и поперекалили! И что мы сейчас видим? Стыд. В космос запустить толком нечего! Эх… Вот так и просрали Россию-то…

— Ну, зачем так-то? Есть есть ещё в отдалённых селеньях…

— Понимаю. Как всегда, спаситель — простой русский мужик! Ну что, зовём Россию к топору? Космическую эру вернуть?

Извините, если кого обидел.

08 апреля 2006

История про ПВО

Надо сказать, что и у меня есть подарок войскам постоянной боевой готовности, помнящим ещё маршала Колдунова, особо — бойцам Первой особой армии, специалистам ЗРК С-25, офицерам наведения и пуска, всем сдавшим экзамены на классного специалиста, востоковедам, отдельно — Лодочнику, помнящему позывной "Паровозик", и всем другим.

Далее следует большой старый рассказ,

Профессор быстро шёл по набережной. Встречные уверяли бы, что он шёл медленно, еле волоча ноги, но на самом деле он был необычно взволнован и тороплив.

Он был невысок и бежал по улице стремительно, будто локомотив по рельсам. Прохожие проносились мимо, как верстовые столбы. Дым от профессорской трубки отмечал его путь, цепляясь за фонари и афишные тумбы.

Сходство с паровозом усиливалось тем, что верхняя часть профессорского туловища была неподвижна, и только ноги крутились как колёса.

На несколько минут пришлось остановиться, потому что на набережную поворачивала колонна военных грузовиков. Старик-орудовец махнул необычным жезлом и повернулся к Профессору спиной. Тот, не глядя в сторону орудовца, снова воткнул щепоть табака в трубку и прикурил. Профессор шёл к себе домой, погружённый в себя, не обращая внимания ни на что. Дым от трубки опять стелился за ним, как кильватерный след. Старик с палкой неодобрительно посмотрел на него, но ничего не сказал. Профессор перевалил мост, слоистая мёрзлая Нева мелькнула под мостом и исчезла.

Час назад его вызвали в комнату, пользовавшуюся дурной славой. Два года назад в ней арестовали его товарища, вполне безобидного биолога. А теперь эту дверь открыл он, и, как оказалось, совсем не по страшному поводу.

Несмотря на яркий день, в комнате горела лампа. Два человека с земляными лицами уставились на него. Они как тролли, вылезшие из подземных тоннелей, не выносили естественного света.

Один, тот, что постарше, был одет с некоторым щегольством и похож на европейского денди. На втором, молодом татарине, штатская одежда висела неловко. Галстук он совсем не умеет завязывать — заметил про себя Профессор.

Татарин кашлянул и произнёс:

— Вы знаете, что сейчас происходит на Востоке…

Восток в этой фразе, понятное дело был с большой буквы. На Востоке горел яркий костёр войны.

Профессор всё понял — это было для него ясно, как одна из тех математических формул, которые он писал несколько тысяч раз на доске.

Воздух вокруг стал лёгок, и он подумал, что, даже открывая дверь сюда, в неприятную комнату, он не боялся.

Давным-давно всё происходило с лёгкостью, которой он сам побаивался. Его миновали предвоенные неприятности, кампании и чистки. А жена его умерла до войны. Она была нелюбима, и эта смерть, как цинично Профессор признавался себе, подготовила его к лишениям сороковых. Вместе с ней в доме умерли все цветы, хотя домработница клялась, что поливала их как следует. Старуха пичкала горшки удобрениями, но домашняя трава засохла разом. Цепочка несчастий этим закончилась — Профессор перестал бояться.

Внутри него образовалась пустота — за счёт пропажи страха.

И теперь, глядя в глаза стареющего денди, неуместного в победившей и разорённой войной стране, он не сказал «да».

Он сказал:

— Конечно.

Через десять минут стукнула заслонка казённого окошка, чуть не прищемив Профессору пальцы. Он собрал с лотка часть необходимых бумаг, и шестерёнки кадрового механизма, сцепившись, начали своё движение.

И вот он шёл домой, спокойно и весело обдумывая порядок сборов.

Быстро темнело. Тень от столба, как галстук при сильном ветре, промотнулась через плечо. Открыв дверь, он увидел, как кто-то, стремительный и юркий, перебежал ему дорогу.

— Кошка или крыса, — подумал Профессор. — Скорее, всё-таки крыса. Кошек у нас нет после Блокады.

Он не боялся и в Блокаду. Тогда к нему, и к теплу его печки-буржуйки, переехал единственный друг — востоковед Розенблюм.

Розенблюм принёс с собой рукопись своей книги и кастрюлю со сладкой землей пожарища Бадаевских складов. За ним приплёлся отощавший восточный пёс.

Два Профессора лежали по разные стороны буржуйки. Они не сожгли ни одной книги, но мебель вокруг них уменьшалась в размерах, стулья теряли ножки и спинки, потом тоже исчезали в печном алтаре. Сначала печка чадила, а потом начинала гудеть как аэродинамическая труба.

Профессор, а он был профессор-физик говорил, разглядывая тот дым, в который превращался чиппэндейловский стул:

— Даже если мы уберём трубу, градиент температуры вытянет весь дым.

Он занимался совсем другим — ему подчинялись радиоволны, он учил металлические конструкции слышать движение чужих самолётов и кораблей. Но сейчас было время тепла и Первого закона термодинамики.

Профессор рассказывал своему другу, как реактивный снаряд будет гоняться за немецкими самолётами, каждую секунду сам измеряя расстояние до цели — точь-в-точь, как гончая за зайцем. Профессор чертил в воздухе эту собачью кривую, но понимал при этом, что никаких реактивных гончих нет, а есть ровный гул умирающей мебели в печке.

— Смотрите, как просто… — И копоть на стене покрывалась буквами, толщиной, разумеется, в палец.

Дроби кривились, члены уравнения валились к окну, как дети, что едут с горы на санках.

— Смотрите, — увлекался Профессор, — v — скорость зайца, w — скорость собаки, a вот этот параметр — расстояние от точки касания до начала системы координат. Да?

И профессор-востоковед молча соглашался: ведь у физика была своя тайна природы, а у востоковеда — своя. Внутренняя тайна не имела наследника, у неё не было права передачи… Поэтому профессор Розенблюм съел свою собаку.

Но никакое знание восточной собачьей тайны не сохранило Розенблюма. Он слабел с каждым днём. С потерей пса что-то произошло в нём, что-то стронулось, и он будто потерял своего ангела-хранителя.

Теперь он шептал будто на семинаре — «кэ-га чичжосо, накыл нэдапонда», будто объяснял деепричастие причины и искал рукой мелок.

Он не хотел умирать и завидовал своему другу, для которого смерть стала математической абстракцией.

— Это счастье, но счастье не твоё, оно заёмное. Это счастье того, кто рождён под телегой.

Профессор ничего не понял про заёмное счастье, и уж тем более про телегу. Он хотел было расспросить потом, но тем же вечером Розенблюм умер.

Мёртвая рука профессора держала руку живого Профессора. Они были одинаковой температуры. Теперь собаки не было, и духа собаки не было — осталось только одиночество.

Время он мерил стуком ножниц в магазине. Ножницы, кусая карточки, отделяли прошлое от будущего.

Но судьба была легка, и всё равно выбор делался другими — его вывезли из города той же голодной зимой. Он клепал заумную технику и ковал оружие Победы, хотя не разу не держал в руках заклёпок, и ковка лежала вне его научных интересов. Счастье действительно следовало поэтическому определению — покой и воля. Пустое сердце, открытое логике.

А после войны он снова оказался нужен, на него посыпались звания и чины, утраты которых он тоже не боялся — друзей не было, и даже тратить деньги было не на кого.

Решётки из металла давно научились слышать летающего врага, и вот теперь нужно было испробовать их слух вдали от дома.

Легко и стремительно Профессор собрался и уже через день вылетел на Восток. Он продвигался в этом направлении скачками, мёрз в самолётах, что садились часто — и всё на военных аэродромах.

Наконец, ему в лицо пахнул океан и свежесть неизвестных цветов.

Город, лежавший на полуострове, раньше принадлежал Империи. С севера в него втыкалась железная дорога, с юга его обнимала желтизна моря. Город был свободным портом, на тридцать лет его склады и пристани стали принадлежать родине Профессора,

Но люди в русских погонах наводняли этот чужой город, как и полвека назад.

Они должны были уйти, но разгорелась новая восточная война, и, как туча за горы, армия и флот зацепились за сопки и гаолян.

Несколько дивизий вросли в землю, а Профессор вместе с подчинёнными, временными, и похожими на молчаливых исполнительных псов развешивал по сопкам свои электрические уши.

Он развешивал электронную требуху, точь-в-точь как ёлочную мишуру, укоренял в зелени укрытия как игрушки среди ёлочных ветвей. Профессор время о времени представлял, как в нужный час пробежит ток по скрытым цепям, и каждое звено его гирлянды заработает чётко и слажено.

Дело было сделано, хоть и вчерне.

Но большие начальники не дали Профессору вернуться в прохладную пустоту его одинокой квартиры.

Его, как шахматную фигуру, решили передвинуть на одну клетку восточнее — Профессора начали вызывать в военный штаб и готовить к новой командировке.

Через две недели он совершил путешествие с жёлтой клетки на розовую.

На прощание человек с земляным лицом — такой же, что и те, кого Профессор видел в маленькой комнатке на университетской набережной, повёл его в местный ресторан.

На стене было объявление на русском — со многими, правда, ошибками. Они сели за шаткий стол, и земляной человек, давая последние, избыточные инструкции, вдруг предложил заказать собаку.

— Ну, это же экзотика, профессор, попробуйте собаку.

Профессор вдруг вспомнил умирающего Розенблюма и решительного отказался. Он промотнул головой даже чересчур решительно, и от этого в поле его зрения попал старик в китайском кафтане. Старик смотрел на него внимательно, как гончар смотрит на кусок глины на круге — он уже взят в дело, но неизвестно, выйдет из него кувшин или нет. Старик держал в руках полосатый стек, похожий на палку орудовца.

Когда Профессор посмотрел в ту же сторону снова там никого не было.

Нет, собак есть не надо — подумал он про себя — от смерти это не спасает. Но оказалось. что он подумал это вслух и оттого человек с земляным лицом дёрнулся, моргнул, и сделал вывод о том, что Профессор чего-то боится.

И всё же Профессор приземлился на розовой клетке и начал отзываться на чужое имя.

Теперь, по неясной необходимости, в кармане у него было удостоверение корреспондента главной газеты его страны. Фальшивый корреспондент снова рассаживал свои искусственные уши — точь-в-точь, как цветы.

Как прилежный цветовод, он выбирал своим гигантским металлическим растениям места получше и поудобнее. Сигналы в наушниках таких же безликих, как и прежде военнослужащих — только в чуть другом обмундировании — были похожи на жужжание насекомых над цветочным полем.

И, повинуясь тонкому комариному писку, с аэродромов взлетали десятки тупорылых истребителей с его соотечественниками, у которых и вовсе не было никаких удостоверений.

Война шла успешно, но внезапно Восток перемешался с Западом. Вести были тревожные — фронт был прорван. Армия бежала на Север, и прижималась к границе, как прижимается к стене прохожий, которого теснят хулиганы.

Профессор в этот момент приехал на один из аэродромов и налаживал свою хитрую технику.

Противник окружил их, и аэродром спешно эвакуировали. Маленький самолёт, что вывозил их в безопасное место, через несколько минут полёта был прошит несколькими очередями. Когда они сделали вынужденную посадку, Профессор обнаружил, что он, как всегда, остался цел и невредим, а летчик перевязывает раненую руку, зажав бинт зубами.

Международные военные силы за холмами убивали их товарищей, а они лежали под подбитым танком, ещё с Блокады знакомой практически штатскому Профессору тридцатьчетвёркой, и думали, как быть дальше.

— Глупо получилось, — сказал лётчик — меня три раза сбивали и всё над нашими — два раза на Кубани, и один — в Белоруссии. Нам ведь в плен никак нельзя. В плен я не дамся.

— Интересно, что будет со мной? — задумчиво спросил-сказал Профессор.

— Я вас застрелю, а потом… — лётчик показал гранату.

— Обнадёживающе.

— А, что, не боитесь?

Профессор объяснил, что не боится и начал рассказывать про Блокаду. Оказалось, что лётчик — тоже ленинградец, и тут же, кирпичами собственной памяти, выстроил своё здание существования Профессора.

— Тогда, если что — вы меня, а потом себя. Вам я доверяю — подытожил он.

Ночью они медленно пошли на север.

Они двигались вслед недавнему бою, обнаруживая битую технику и мёртвых, изломанных взрывами людей.

В самых красивых местах смерть оставила свой след. Профессор как-то хотел присесть в сумерках на бревно. Но это было не бревно.

Мертвец лежал на поляне, и трава росла ему в ухо.

Однажды, Профессор, отправившись искать воду, услышал голоса на чужих языках. Он залёг в высокую траву на склоне сопки и пополз верёд.

На краю котловины стояли несколько солдат и офицеров в светлых мешковатых куртках. Один из них держал у глаз кинокамеру и водил ей из стороны в сторону. Под ними, в грязи на коленях стояли несколько человек с раскосыми лицами и жалобно причитали, умоляя их не убивать. Это были соседи-добровольцы, которых Профессор ещё не видел.

Они тянули руки в камеру и ползли на коленях к краю обрыва. Главный из победителей. Офицер на мгновение повернулся к своим подчинённым, чтобы отдать какое-то указание.

Один из добровольцев тут же выдернул из рукава острый тонкий нож и всё с тем же заплаканным лицом, на котором слёзы прочертили борозды в толстом слое грязи, располосовал офицеру горло.

Другие кинулись на оставшихся — слаженно, с протяжными визгами, похожими на мартовский крик котов… Профессора удивило, как это победители умерли абсолютно молча, а бывшие пленные перерезали их как кроликов.

На всякий случай он решил не показываться, а через минуту в котловине уже никого не было, кроме нескольких полураздетых трупов.

Когда Профессор рассказал об этом лётчику, тот сильно огорчился, но, подумав, рассудил, что им вряд ли бы удалось угнаться за этими добровольцами.

— Я видел их в тайге, — сказал он. — У них свои мерки. Я видел, как они бегут с винтовкой по тайге, с запасом патронов и товарищем на плечах. Да так и пробегают километров пятьдесят.

И они продолжали идти по ночам, боясь и своих, и чужих.

Наконец, в очередной ложбине между холмов их остановил человек в кепке со звездой — маленький и толстый.

Сначала, испугавшись окрика, два путешественника спрятались за кустами, но, увидев знакомую форму, вышли на открытое пространство.

— Товарищ, там хва-чжон… То есть, огневая точка. Туда идти не надо, — крикнул ещё раз маленький и толстый, похожий на бульдога человек.

— Это наши! — выдохнул лётчик.

— Какие наши, — про себя подумал Профессор. И действительно, френчи освободительной армии сидели на них, хуже, чем на чучелах. Но было поздно.

— Товарищ, товарищ, — залопотал человек-бульдог.

Вечером они сидели в доме у огня. Человек-бульдог и его помощник сидели у двери. Дом был — одно название. В хижине не хватало стены, но огонь в очаге был настоящий. Трубы не было, но интернациональная термодинамика вытягивала весь дым через узкое отверстие в крыше.

У огня, строго глядя на Профессора, устроился старик всё в той же зелёной форме. Судя по всему он был главный.

— Самое время поговорить, — старик, кряхтя, вытянул ноги.

Профессор оглянулся — лётчик спал, а свита молчаливо сидела поодаль.

— Мы всё время думаем, что, настрадавшись, мы меняем наше страдание на счастье, а это всё не так. Авансов тут не бывает. Со страхом — тоже самое. Нельзя набояться впрок.

Завтра вы познакомитесь с вашим счастьем, потому что настоящее счастье это предназначение.

Профессор не понял о чём речь, но никакого ужаса в этом не было. Граната уютно пригрелась у него в кармане ватника — на всякий случай.

Горячий воздух пел в дырке потолка, а старик говорил дальше:

— Это неправильная война. Вы воюете на стороне котов, а против вас — собаки. Вам не надо было воевать за собак. Говоря иначе, вы — люди Запада, воюете на стороне Востока. Проку не будет.

Профессор поёжился, а может, это всё-таки враги? Эмигранты. Вероятно, это плен. Или это просто сумасшедший. И неизвестно, что хуже.

Но старик смотрел в сторону. Он поправил палкой полено в очаге:

— Розенблюм вам рассказал о счастье?

Ничуть не удивившись, Профессор помотал головой.

— Нет. Розенблюм мне этого не рассказывал, — произнеся это, Профессор ощутил, что покривил душой, но не мог точно вспомнить, в чём. Что-то ускользало из памяти.

— Знаете, — старик вздохнул. — Есть старинная сказка о том, как человек взял счастье взаймы. На небе ему сказали, что он может занять счастья у человека Чапоги, что он и сделал. А потом он, разбогатев, услышал рядом с домом тонкий и долгий крик. Ему сказали, что это кричит Чапоги — этот человек понял, что пришёл конец его займу и выскочил из дома с мечом, чтобы защитить свою семью и добро… Или умереть в бою.

— Ваше дело — найти своего Чапоги. А то, что вы счастливы чужим счастьем, вы уже давно сами знаете. Тогда вы станете человеком из пустого сосуда человеческого тела. Тогда в вас появится страх и боль и вы много раз проклянёте свой выбор, но именно так и надо сделать.

Если вы сделаете его правильно, я потом расскажу, чем закончилась эта сказка.

Утром Профессор и лётчик проснулись одни. Рядом лежал русский вещмешок с едой.

На недоумённые расспросы летчика Профессор отвечал, что это были партизаны, и им тоже не стоит оставаться здесь долго…

Они шли ещё день, и вот над их головами с рёвом, возвращаясь с юга прошли тупорылые истребители.

— Наши, — летчик, задрав голову вверх, пристально смотрел на удаляющиеся машины. — Это наши, значит, всё правильно.

Они спустились в долину.

— Нужно искать по квадратам, — сказал профессор. Он мысленно расчертил долину на шестьдесят четыре шахматных квадрата, потом выбросил заведомо неподходящие.

И рассказал лётчику, по какой замысловатой кривой они пойдут. Тот не понимал, зачем это нужно, и ему пришлось соврать, что так лучше избежать минированных участков.

Двое спускались и поднимались по склонам, наконец, на b6, они увидели остатки повозки. Мёртвая мать лежала ничком, а в спине её угнездился кусок металла, сделанный не то в Денвере, не то в Харькове. Рядом с телом женщины сидел крохотный мальчик и спокойно смотрел на пришельцев немигающими глазами. Эти глаза, как два горных озера были полны холодного кристаллического ужаса.

Мальчик схватился за колесо и встал на кривых ножках — был он совершенно гол и только что обгадился.

Двое русских забросали женщину землёй, и накормили мальчика.

Надо было идти. Профессору не было жаль маленькое случайное существо, деталь природы, сорное, как трава. Он навидался смерти — и видел детей и взрослых в ужасе и страхе, видел людей в отчаянии, и тех, кто должен умереть вот-вот.

Он просто удивился этому мальчику, как решению долгой и трудной задачи, доведённой до числа, вдруг давшей целый результат с тремя нулями после запятой.

Отчасти это было радостное удивление, но теперь приходилось тащить мальчика на себе. Мальчик сидел на плечах у Профессора, обхватив его голову, как ствол дерева.

— Я усыновлю его, — бормотал сзади лётчик. — Моих убили ещё в июне — в Лиепае. А малец бесхозный. Бесхозных нам нужно защищать — белых, чёрных, и в крапинку.

— Знаете что, — сказал профессор, — он может воспитываться у меня. У меня большая квартира. Отчего бы вам и ему — у меня. И у меня домработница есть. Домработница умерла в Блокаду, и Профессор не понимал, зачем он солгал.

Впрочем, лётчик тоже не поверил в домработницу и строил какие-то свои планы. Раненная рука мешала ему нести мальчика. Его тащил Профессор, время от времени скармливая ему жёванный хлеб с молоком.

Ребёнок оказался хорошим талисманом — через два дня они вышли к своим. Лётчика положили в госпиталь, а мальчик был там же, у местной медсестры.

Его повёз через границу на Север совсем другой офицер. Мальчик был молчалив, и пугался громкого звука, случайного крика, а так же дуновения ветра. Но постепенно это проходило — кристаллический ужас вытаивал из глаз по мере удаления от войны.

Офицер вез его с той же целью — усыновить, поскольку раненный лётчик уже не вспоминал о своём желании. Профессору нравилось думать, что они встретятся через несколько лет, может быть, через двадцать лет, вероятно на экзамене… Ну-с, молодой человек, а изобразите кривую…

Впрочем, в Профессоре возникло необычное беспокойство и тревога. Ему пришлось подробно описать свои приключения, два раза его допрашивали.

Прошло полгода, и Профессор, уже готовясь отбыть на родину, вдруг снова встретился с тем странным стариком, которого он нашёл в безвестной долине. Он приехал на машине на их аэродром, всё так же одетый в зелёный френч.

Накануне Профессор заболел — сначала ему казалось, что это сам организм сопротивляется ласковым беседам-допросам. Пока ещё ласковым. Но он был болен не дипломатической, а самой настоящей болезнью. В горле профессора стоял твёрдый ком, лоб поминутно покрывался испариной. Тело стало профессору чужим.

Профессор был непонятно и смертно болен.

Но увидев старика, он забыл о болезни. Профессор думал, что приехал очередной чекист — свой или местный, но это был именно тот старик из хижины между холмами. Профессор удивлялся, отчего его пропускают повсюду — ведь явно форма была для него чужой. Больше всего он был похож на старого генерала двенадцатого года, с морщинистой черепашьей шеей болтавшейся в вырезе между петлиц.

Старик был взволнован, торопился, и Профессору приказали ехать с ним. Снова неудобство, почти страх коснулось Профессора тонким лезвием.

Они двинулись по пыльной дороге к ближайшей цепочке холмов. Старик начал подниматься по склону самого высокого из них, притворившегося горой.

Профессор, отдуваясь, лез в гору вслед за стариком. Шофёр беззвучно, легкими шагами шёл сзади. Там на вершине, у зелёных кустов, сидели человек-бульдог и его товарищ. Они задумчиво глядели в ровную каменистую поляну перед собой.

— А вы что тут?.. — задыхаясь, спросил профессор.

— Ккочх-и ихиги-рыл кидаримнида, — ответил маленький и толстый.

— Что он говорит?

— Он говорит, что они ждут, когда расцветут цветы.

Профессор вспомнил своего друга Розенблюма и подумал, что никогда уже не узнает восточной тайны. Как можно ждать возникновения того, что не сеял и не растил? Как цветы решают — родится им или умереть?

На плоской полянке рядом чья-то рука провела глубокую борозду, вычертив идеальный (Профессор сразу понял это) круг.

— У нас большие трудности, — грустно сказал старик. — И нам нужна помощь. Я был не прав, я непростительно ошибался. Они всё-таки сделали это. Приказ отдан и всё изменилось. Но сейчас ещё можно что-то исправить — сейчас нужно делать выбор.

Сейчас нужны именно вы — человек с пустой головой, которая поросла формулами.

— Таких, как я — много.

— Нет, совсем нет. Вы дышали без страха, но не оттого, что разучились бояться. Вы не научились этому, и оттого ваша голова сильнее рук. В вас пробуждается чувства, и они убьют силу разума, но сейчас, сейчас всё ещё по-прежнему.

— И что, что?

— Лёгкость вам казалась обманчивой, и это правда. Лёгкость кончилась. Нужно было делать выбор.

— Что за выбор? Зачем?

— Вы сделаете выбор между тем, что умели раньше и тем, что должно принадлежать Чапоги.

Это был странный разговор, потому что каждый знал наперёд реплику собеседника.

Профессор понимал, что сейчас получит в дар чувство страха и неуверенности, но ответ сделает что-то, что лишит ужаса и трепета мальчика, рождённого под телегой.

Тогда, повинуясь руке старика, он сел в круг, и садясь услышал, как успокоено выдохнули двое поодаль.

Старик покосился и сказал:

— Теперь я расскажу вам то, что не успел договорить Розенблюм. Человек из старинной сказки, услышав крик, понял, что пришёл конец его заёмному счастью и выскочил из дома с мечом, чтобы защитить свои деньги и семейство.

И тогда он увидел, что нищенка родила под телегой мальчика, и мальчик лежит там, маленький и жалкий уже имеющий имя Чапоги — потому что Чапоги значит «рождённый под телегой».

А теперь попробуйте поверить, что всё счастье — и ваше, и его — под угрозой, край мира остёр и он встал на ребро. Попробуйте понять это, и круг замкнётся. Надо сосредоточиться и представить себе самое важное…

Профессор представил себе земной шар, и начал оглядывать этот шар, будто огромную лабораторную колбу. Граница его обзора двигалась по поверхности как линия терминатора, отсчитывала сотни километров и тысячи, бежала через меридианы и параллели, не останавливаясь нигде, появилось тоскливое уныние, морок вязкого сна, как вдруг нечто особенное прекратило это движение.

Совсем рядом — несколько градусов по счисленной столетия назад градусной сетке.

Он видел далекий самолёт, что раскручивал винты — четыре радужных круга вспыхивали у крыльев, видение окружала тысяча деталей, он слышал, как скребёт ладонью небритый техник, сматывающий шланг, щелчок тумблера, шорохи и звуки в требухе огромной машины. Одно наслаивалось на другое, и детали мешали друг другу.

Потом он понял, что нужно читать это изображение как длинный ряд, и выделить при этом главный его член, Снова потекли рекой подробности. Работающие моторы, движение топлива по трубкам, движение масла в гидравлике — что-то мешалось, что-то отсутствовало в этом ряду.

Стоп. Он прошёлся снова — длинная сигара самолёта начала разгоняться по бетонной полосе, выгибались крылья, увеличивалась высота. Стоп. В теле самолёта была странная пустота — там была пустота величиной в огромную каплю.

И профессор сразу понял, что это за капля. Он понял, что пустой она кажется оттого, что это не просто бомба, и даже не оттого, что она пахла плутонием.

В бомбе была пустота, похожая на воронку, что втянет в себя весь мир.

Теперь было понятно, что через час эта воронка откроет свою пасть, и на этом месте видение профессора заканчивалось. Дальше просто ничего не было, дальше история обрывалась.

Старик тронул его за плечо.

— Не надо, не рассказывай. Теперь ты понимаешь — всегда можно выделить главное. Всегда можно понять, какая песчинка вызовет обвал, смерть какого воина вызовет поражение армии. Постарайся представить себе самое дорогое, что у тебя есть, и у тебя получится всё исправить.

— Мне ничего не дорого, — ответил он и не покривил душой. В нём не было идеалов, время прошло лёгко, оттого что он потерял всё давным-давно и не привязался ни к чему. Судьбы была — пустой мешок. Но нет, подумал он, подумал он, что-то мешает. Значение не нулевое, нет, что-то есть ещё. И он вспомнил о рождённом под телегой и своём заёмном счастье.

Тогда он снова закрыл глаза.

Там, в белом океане воздуха снова летел бомбардировщик, а справа и слева от него шли истребители охранения.

За много километров от них заходили в вираж русские патрульные истребители.

Профессор представлял себе этот мир как совокупность десятка точек, как крупу, рассыпанную по столу.

Вдруг он понял, что он не может действовать на бомбардировщик, он был слишком велик, и пустота внутри него была слишком бездонна для его мысли.

И вот, по плоскости небесного стола с востока к Профессору двигались две крупинки — одна, окружённая стаей защитников, а другая, всего с двумя помощниками пробивает себе дорогу чуть севернее. И именно эта, остающаяся незамеченной, несёт в себе пустоту разрушения.

Всё новые и новые волны тупорылых истребителей готовились вступить в схватку с воздушной армадой, но пустота, никем не замеченная приближалась совсем с другой стороны.

Мальчик, родившийся под телегой, в этот момент заворочался во сне на окраине сибирского города, застонал, сбивая в ком одеяльце.

Профессор услышал его за многие сотни километров, тут же отогнал этот звук — как не нужный сейчас параметр. Итак, точки двигались перед ним в разных направлениях.

Всё было очень просто — выбрать лучшую точку, или лучше, две и начать сводить их с теми тремя, что двигаются на севере. Это простая собачья кривая, да. Это очень простая математика. Переменные сочетались в его голове, будто цифры, пробегающие в окошечке арифмометра.

И воображаемым пальцем он начал сдвигать крупинки. Тут же он услышал ругань в эфире, пара истребителей нарушила строй, это было необъяснимо для оставшихся, эфир накалялся, но ничто уже не могло помешать движению этих двух точек по незатейливой кривой. Гончая бежала к зайцу.

И русский истребитель вполне подчинялся — он был свой, сочетание родного металла и родного электричества, родного пламени и горючего. И человек, что сидел в нём — был свой, с которым Профессор делил воду и хлеб во время их долго путешествия, свой человек хранил в голове ненужную сейчас память о мосте через Неву и дворцах на её берегу, об умерших и убитых их общего города.

Поэтому связь между ним и Профессором была прочна, как кривая, прочерченная на диссертационном плакате — толстая, жирная, среди шахматных квадратов плоскостных координат.

Самолёты сближались, и вот остроносые истребители открыли огонь, а тупорылые ушли вверх, вот они закружились в карусели, сузили в круг, вот задымил один, и тут же превратился в огненный шар другой, сразу же две точки были исключены из уравнения, но тупорылый всё же дорвался до длинного самолёта и пустота вдруг начала уменьшаться.

Истребитель был обречён. Снаряды рвали его обшивку, пилот был убит, но ручка в кабине шевелилась сама и мёртвая рука жала на гашетку. Будто струя раскалённого воздуха, из самодельной печки, он двигался по заданному направлению, даже будучи лишён трубы и управления. На мгновение перед Профессором мелькнуло залитое кровью лицо его давнего знакомого, с которым он брёл между холмов в поисках Чапоги, но тут же исчезло.

Бомбардировщик, словно человек, подвернувший ногу, вдруг подломил крыло.

И Профессор увидел, как в этот момент капля пустоты снова превращается в электрическую начинку, плутониевые сегменты, взрывчатку — и нормальное, счётное, измеряемое вещество. У бомбардировщика оторвался хвост, и, наконец, море приняло все его части.

Одинокий остроносый истребитель, потеряв цель своего существования, ещё рыскал из стороны в сторону, но он уже был неинтересен профессору.

Он был зёрнышком, бусиной, шариком — только точкой на кривой, что, как известно, включает в себя бесконечное количество точек.

Всё снова стало легко, потому что мир снова был гармоничен.

Профессор выполз из круга на четвереньках — старик и его свита сидели рядом. Посередине поляны, будто зелёная бабочка, шевелил лепестками непонятный росток.

Профессор сел рядом с толстым восточным человеком, поглядеть на обыденное чудо цветка.

И ещё до конца не устроившись на голой земле, он осознал страх и тревогу за своё будущее, череда смятённых мыслей пронеслась в его голове — о неустойчивости его положения, и уязвимости его слабого тела. Снова испарина покрыла его лоб, он ощутил себя пустой скорлупой — орех был выеден, всё совершено, поле перейдено, а век кончен.

Великолепная машинная красота логики покинула его навсегда.

Извините, если кого обидел.

09 апреля 2006

История про разговоры (VI)

— Взглянешь ли на себя высоты птичьего полета? Или прибегнешь к помощи товарища Бодони?

— Ах, товарищ Бодони… О, ностальгия! Я заплакал, да.

— Тоже уважали тетю Тони? Но она была скромна, как и вы, хотя и ограничилась однозначным числом партнеров…

— Я смотрел на неё всю жизнь. Хорошо, что давно не видел — а то, начал бы смотреть — и сердце моё разорвалось бы.

— Милый Пишта, ты не заболел?

— Я заболел, заболел. Сердце моё останавливается, жизнь прожита. Любовь юной секретарши из Будапешта мне не светит, как не светит мне правильная жизнь в Сомбатхее. Я не заболел, нет. Ich sterbe.

— А любовь буфетчицы Мари? Она-то светит вам? И крылья ваши за спиной высохнут и расправятся?

— Хрен. Ничего не будет. Крылья давно высохли — они хрусткие и ломкие. Негодны ни к чему.

— Надо смазать солидолом — а то не получится сыграть окрыленных Молчалина и Софью.

— Да. О двух спинах. До и после — печальных.

Извините, если кого обидел.

09 апреля 2006

История про разговоры (VII)

— Когда Молчалины блаженствуют на свете?

— Молчалины блаженствуют под лестницей. Когда они с Лизой. Но не с "Марьей Алексевной".

— Это только оттого что у Марьи Алексеевны прострел — и она не может пролезть под лестницу.

Впрочем, можно написать для неё пересказ событий.

Всё ли пропили, плотники? Раздвиньте пролеты лестниц! Сотрите печаль с лица Марьи Алексевны! Хорошо ли ловится рыбка Лиза? Или кто задрал стропила Анне Павловне Шерер?

100 сюжетов мировой литературы в одном томе с кратким изложением, вариантами сочинений. На первом форзаце таблица умножения, на втором — Менделеева. Вложен транспортир и калькулятор! А так же набор ручек и одноразовые плащи — всё по ценам ниже рыночных. Да.

Извините, если кого обидел.

09 апреля 2006

История про разговоры (VIII)

— Подождите! Вы проговорились — я только что, как настоящий исследователь доложил urbi et orbi, что ваши друзья так же (если это возможно) умны, как и вы. А вы тут же их сдали — неуверенным тоном и страшными допущениями.

— Да про высокое… А кто на даче о высоком говорил, а?

— Передергиваете: где написано, что говорили о высоком? Написано, только то, что дача идеальная. Говорили о прекрасном, а не о высоком. О сиськах и жопах. Вот так-то!

Вы ведь, Березин, тоже хотите с нами выпить?

Извините, если кого обидел.

11 апреля 2006

История про разговоры (IX)

— В этой местности знают технологию нерассыпающихся куличиков из песка. Да и разве рабби Лёв делал Голема для себя? Он его для людей делал — защищать евреев. Ну, и иногда советы давать бен Бецалелю — наверное, в области пересыпания песчинок в часах?

— Вот это-то повсеместный и понятный список желаний, что есть у каждого. Дать кому в глаз и смотреть на циферблат песочных часов. Кстати, что дальше с ним было — непонятно. Может Голем просто попал под танк?

— Наверняка, под танк — хотя Жижка и считается изобретателем ""бронетранспортера"", то бишь, укрытия в виде плетеной повозки для таборитов, но Голема прикончил его же создатель, как и положено всем создателям.

— Я думаю, что всё было так. Голем испугался и проглотил табличку. В летаргическом сне он проспал долгое время в подвале и видел только сапоги в окошке — сначала марширующие австрийские, потом разбитые сапоги пленных чехословаков, вернувшихся на родину, потом немецкие хромовые сапоги, потом пробежку власовцев, затем грохот советских кирзовых. Он погружался в забытьё, и вот в подвале прорвало трубу. Голем вылез на августовское солнце, щурясь и почёсываясь. И тут на него наехал танк т-62 гвардии старшего сержанта Нигматулина, и жизнь Голема прекратилась окончательно.

Извините, если кого обидел.

11 апреля 2006

История про разговоры (X)

— Если бы я был настоящим глобалистом, то носил бы в кармане глобус на цепочке. Небольшой, но увесистый. И если бы кто из антиглобалистов только руку занёс, только яйца свои шелудивые откуда-то начал доставать, то того глобусом-кистенём в лоб.

И молодые люди меня бы опасались, и шушукались перед пресс-конференциями: «Вы робя, этого дядьку бойтесь, как шмякнет в лоб, сразу прибегут японские городовые, Киотский протокол составят».

— Эти, которые «анти», они хитрые. Они яйца издалека кидают. А такая длинная цепочка в карман не влезет.

— Да, упадок честных поединков, да.

— Так и до товарища-маузера можно дойти.

— Нет, Маузер — не наш метод. Если достанешь Маузер, то не в глобалисты запишут, а в сионисты… Маузер! Фамилия какая-то не Православная.

— За Маузера ответить придётся. Впрочем, да — Глобус тоже неважное название.

— Брызгалка — тоже чех какой-то. Не говоря о Сметане.

— В общем, есть над чем поработать.

Извините, если кого обидел.

11 апреля 2006

История про разговоры (XI)

— Что вы кричите, как Завулон в лифте. Может, с вами всё обойдётся.

— Завулон в лифте еще курил и находился с собакою. Премерзейший пример подрастающему, извините за выражение, поколению.

— Это просто у нас жизнь тяжёлая. Мы не всегда хорошо питаемся и мало спим.

— Я всегда хорошо питаюсь, но сплю да, омерзительно недостаточно.

Извините, если кого обидел.

11 апреля 2006

История про разговоры (XII)

— Отчего ж нам не оценить теперь разницы между Gusano Rojo и Miguel de la Mezcal? Поскольку мы с тобой всё время пьём Monte Alban, кажется, что должно быть разнообразие — а глянешь в лабазы, только его и найдёшь. Впрочем, в моём районе лабазы известно какие. Дикий народ.

— Зачем тебе разнообразие? Вот так в вечных поисках лучшего мы теряем хорошее. Монте-Альбан — отличный мескаль, чего же боле?

— Это ведь как с девками — попробовав одну, и уверившись в её совершенной прелести, не оставляет интерес: как там? Что там? И как ещё?

— По секрету скажу тебе как эксперт, там практически все то же самое. Разница в неуловимых тонкостях.

Извините, если кого обидел.

11 апреля 2006

История про разговоры (XIII)

— Станиславский пиздобол. Я всегда больше Немировича-Данченко любил.

— Зато у него система была. Не каждый может похвастаться, да.

— Ну и что. Вон у Менделеева тоже была система, несмотря на то, что еврей.

— Ну, Менделеев чемоданы делал — после этого ему всё позволено. Мы ж про нормальных людей говорим.

Извините, если кого обидел.

11 апреля 2006

История про разговоры (XIV)

— Ответят ли они все вместе за то, к чему приучили? Или за тех, кого проучили?

— Нет, за то, как научили.

— Это, кажется, очень печальная история.

— Но такие истории не учат ничему хорошему. Они учат только как не надо поступать, и то эффект обычно ненадежный.

— Ну всё равно, они — свет, а всё остальное — тьма. А если век жить, так и учиться не надо. Это такой резкий дальнобойный свет, как у вынырнувшего из-за угла ночного автобуса. От него долго слепит глаза и можно свалиться в кювет. И он мешает видеть другой свет — невечерний и тихий, которого на самом деле вокруг много. Но если достаточно долго просидеть в кювете, то можно увидеть многое. То, как труп водителя несут мимо тебя дорожные полицейские и медики из амбуланс. Как пастух гонит стадо на поле и смотреть, как чередуется рассвет с закатом. В кювете хорошо. Я бы там до пенсии сидел.

— Ну, если Вы один выходите на дорогу, то можно себе это позволить. Потому что одно дело смотреть, как несут на носилках вчерашнее солнце, а другое — видеть, как у живых и близких дымятся раны.

— Мне-то собственно, ничего не нужно. Это проблемы сродни тем, что бывают со здоровьем у человека. Сначала говорят "до свадьбы заживёт", и действительно заживает.

А потом свадьбы давно уже кончились, на руках — старческая гречка, и говорить нечего.

Извините, если кого обидел.

11 апреля 2006

История про разговоры (XV)

— Кто убил Лору Палмер?

— Как кто убил? Вы и убили-с…

Извините, если кого обидел.

11 апреля 2006

История про разговоры (XVI)

— Как сами-то? Живы?

— Починил, с Божьей помощью. Оказалось, ещё перегорела лампочка в ванной. Начал менять — вывалился плафон. Привернул плафон, вставил лампочку. Начал в сливе ковыряться — тут и засор с чистящей щёлочью соединился — вода течёт, заглядение. Главное, чтобы щёлочь не проела дырку вниз к соседям. А то, может, вся эта радостная вода к ним с потолка хлещет.

А вы говорите — ветер, ветер!

— Зловеще звучит. Надеюсь у соседей все в порядке. А у меня тут знаете, какая музыка? И ветер, и вода льется на карнизы. А вот сейчас собаки завыли во дворе.

Извините, если кого обидел.

11 апреля 2006

История про разговоры (XVII)

— Я ж не спрашиваю, синий ли у неё паспорт. Я так интересовался, фотография говорит, что она несказанно хороша. Но дело ведь не в этом. Есть характеристики, состоящие из двух слов, а о человеке много узнаёшь — например: "Она держит восемнадцать такс" или "Она принялась уже за шестого мужа", и проч, и проч.

— Хм… Она принялась уже за выборы шестого премьер-министра.

— Я в это сразу верю. Одно печально — отчего я не премьер-министр? Непонятно.

— Ай, оно вам надо? Лучше айда в «Гадюшник» гжелку пить..

— Мужчина! Да вы и мёртвого уговорите. В то же, примерно, время?

Извините, если кого обидел.

12 апреля 2006

История про разговоры (XVIII)

— Это неполное описание. Надо было упомянуть — не торчал ли из кармана окровавленный нож, не волочил ли проверяемый шлюху за волосы по асфальту, и не было ли на шее таблички ""Куплю золото, продам фальшивые деньги"". А то всяк норовит, ничего не укравши ещё, да в мошенники. Да.

— Она не шлюха, она вполне приличная девушка, когда трезвая. А нож этот я купил. Это нож филейный. Он для того, чтоб филе с селедки срезать.

Извините, если кого обидел.

12 апреля 2006

История про разговоры (XIX)

— Перестаньте, наконец, продавать фальшивые доллары. Это немодно.

— Я не продавал фальшивые доллары, я покупал, я бык, я играл на повышение. Я за твердый рубль, я патриот.

— Врёте. Если бы вы были патриот, вы бы ратовали за девальвацию рубля. Твёрдый рубль никому не выгоден, твердый рубль — хуже твердого шанкра.

— А я не настоящий патриот. Я квасной.

— Квасной — это хорошо. А рубль не надо крепить, наоборот, лучше уж патриотически налегайте на квас с черносливом.

Извините, если кого обидел.

12 апреля 2006

История про разговоры (XX)

— Вы продолжаете говорить загадками и глумиться надо мной своей учёностью.

— Если бы я говорил загадками, то был бы сфинксом. Будь я сфинксом, у меня был бы отбит нос. Нос на месте (я справился), значит я не говорю загадками.

— Ну… Все эти пункты — дело поправимое.

Извините, если кого обидел.

12 апреля 2006

История про разговоры (XXI)

— Знаете ведь — каков у меня приход?..

— А вы разве поп?

— Сам себе поп, сам и приход. У меня самообслуживание. Оттого и селёдки в винном соусе, как оказалось, у меня больше нет.

— Фу, в винном… Надо в горчичном. Берёте столовую ложку горчицы, уксус, сахар, раст. масло и заливаете.

И будете сам себе индульгатор. Или индульгенщик? Или идульгенионист?

Извините, если кого обидел.

12 апреля 2006

История про День космонавтики

Было хотел выложить тут рассказ про День Космонавтики. Но непонятна его судьба, а Кубатиев занят национальным вопросом.

Я люблю День космонавтики — хороший, честный праздник.

Я вот только скажу — снова вылезла тема упыря Циолковского.

Фигура Циолковского мне кажется страшно недоброй — он угрюмый мистик… Э, да что там говорить, по-моему, совершенно ёбнутый на голову — со своими мыслящими атомами, лучами, рисующими на облаках слова-предзнаменования, и планами практической евгеники.

Впрочем, я полгода назад об этом всё написал.

Извините, если кого обидел.

12 апреля 2006

История про рыб

Прочитал спойлер про кино. Это очень хороший спойлер — потому что весёлый и неглупый. Я, по крайней мере, так думаю.

И пока мой соотечественик может с такими ощущениями смотреть кино, я думаю, что мою Родину не покинуло здравомыслие.

Собственно, этим настроением и искупаются описанные фильмы.

Одно плохо — я развеселился и с трудом удерживаюсь от ненормативной лексики. Хули делать?

Извините, если кого обидел.

13 апреля 2006

История про разговоры (XXIII)

— Мне не жалко. Мне вообще жизнь не мила. Сварю борщ напоследок — и в путь.

— Это есть наш последний и решительный борщ. Потом расскажете, как она.

— Так вот, значит? И слезы не пророните. Ладно.

— Роняю! Роняю! Еще две!

— Поздно. Тем более, я тут прокатился по улице, полетел вверх тормашками, а потом ударил в грязь лицом. Решил пока отложить поход за свёклой.

Извините, если кого обидел.

13 апреля 2006

История про разговоры (XXIV)

— Во-первых, попросите гуру вынуть всё из чакры. Чакра должна проветриваться правильным образом, в сочетании Четырёх ветров, а посторонние предметы этому мешают. Во-вторых, всмотритесь в коней, а потом всмотритесь в лошадей — почувствуйте, к кому вас влечёт больше. Если первое — в вас говорит императорская царственность, если второе — у вас комплекс наездницы. И прислушайтесь к животу, умоляю вас!

— Следую вашим советам, дорогой доктор Березин! Проветриваю чакры, всматриваюсь в коней. У меня уже прошли: туляремия, профессиональная тугоухость, периартрит плечелопаточный, нанофиетоз, надпочечниковая недостаточность, хордома, и ревматизм. В стадии ремиссии холера, бешенство и амебиаз.

Извините, если кого обидел.

13 апреля 2006

История про разговоры (XXIX)

— Нам надо снять кино. Чур, я буду Хемингуэем.

— А-а! Я первый хотел быть Хемингуэем! Я на него такой похожий — и ростом вышел, и плечами, и бородой. То есть, ничего из этого у меня нет, а тут, я так понимаю, оно-то и нужно. В крайнем случае согласен на Гертруду Стайн. Буду бить по морде Ванону Райдер в образе Хемингуэя и приговаривать "Все вы, блин, потерянное поколение!"

— Нетушки. Это я — толстый, всё время думаю о женщинах, практически алкоголик, люблю побряцать боевыми подвигами, которых не совершал. Моего героя должны лупить по морде, и кричать: «Где наше поколение, где?!»… А он — смиренно стоять и бурчать, ковыряясь в полу ботинком: «Проебал-с!».

— Ну ладно. Но я буду ёбнутым Фицжеральдом на автомобиле! Тем более что я водить не умею.

— Хорошо. Только автомобиль должен быть с открытым верхом. А Хемингуэя, чёрт с ним, пускай Брюс Уиллис играет. Он в нужный момент вывернет руль куда надо, и всех нас спасёт.

— Само собой, с открытым. А на капоте будет сидеть Ева Херцигова в главной роли — железной бабы с крыльями.

— Точно. Только её обработают фотошопом и она будет десятисантиметрового роста. Бориса Моисеева на роль Сартра, а под ноги ему накидать девок из «Фабрики» в позах кошек со свернутыми головами. На заднем плане Фил Киркоров в обличьи Джона Уэйна сворачивает голову последней девке, чтобы было ясно, откуда остальные.

— Он ещё должен материться — но мы ему впишем вместо матерной ругани цитаты из "Заводного апельсина". Нам еще не хватает больной СПИДом одноногой лесбиянки и батальных сцен с участием троллей — и Оскар наш.

— Точно. Я так и представляю, как мы выкатимся со всей этой оравой на сцену.

Извините, если кого обидел.

14 апреля 2006

История про разговоры (XXХ)

— В серпе и молоте есть что-то улыбающееся, смешливое.

— Угу, с одним зубом… как у грудничка.

Извините, если кого обидел.

14 апреля 2006

История про разговоры (XXXI)

— Мне родители очень мало рассказывали про это. Подписку давали, видимо.

— У нас все давали подписку. Я тоже давал подписку. И моя матушка давала подписку. И ёё друзья давали подписку. И мой горячо любимый дедушка, Царство ему небесное, дедушка давал подписку. И батюшка мой давал подписку. И друзья мои давали подписку. Поэтому мы говорили обо всём совершенно свободно. Кроме как о женщинах, разумеется.

— Я не давал подписки, в этом, видимо, проблема. И уже никогда не дам ее, как они ни дерись.

— Нет, дать-то можно. Но непонятно — возьмут ли они.

Извините, если кого обидел.

14 апреля 2006

История про матросиков в Ростове

vad_nes спрашивал про Ростов. У меня есть история про Ростов, правда она будет нужна только Вадиму. Впрочем, я вспомнил, что игра "уплющь матросика" внезапно появилась снова — под иным названием, по-другому исполнена и иначе оформлена.

В неё, по слухам, играли на последнем РосКоне.

Надо ехать в Ростов. Нет, не к его младшему брату на Дон, в пыльный и пропахший семечками, дешёвым куревом и запахами базара город. Надо ехать в тот, что истинно называется Великим. Надо ехать. По крайней мере, там вы не попадёте под машину — ну, по крайней мере, у вас будет чувство, что уж там этого не случится никогда. Не надо бояться тамошнего обилия чёрных котов — коты приносят счастье. Или забвение, что одно и то же.

Ростов, помимо вида Успенского собора, подарил мне игру «уплющь матросика» и знакомство с Сёмой Бухгалтером. Надо оговориться, что эта игра не связана с применением физической силы, а Сёма не имел никакого отношения к делопроизводству. Впрочем, все по порядку.

Мы приехали в Ростов в начале апреля, ориентируясь на жирный дым городской бани. Зачем — я не помню, но, кажется, и тогда этого никто и не знал. Командировочные начислялись исправно, работа заканчивалась до обеда, что позволяло нам блуждать по немногочисленным улицам. Улицы были придавлены соборными куполами. Мы брели по ним и дивились — пока не привыкли — отсутствию мыла и огромным чёрным котам, наглым и толстым.

Вечера же мы посвящали игре. Единственное, что отравляло нам жизнь, — сумасшедшие апрельские комары, напоминавшие медведя-шатуна, худого и хмурого, оголодавшего и оттого готового на всё. Но, по сравнению с той свободой действий, которая была нам предоставлена, согласитесь, это — сущая мелочь. Так ходили мы между Спас-Яковлевским и Авраамиевским монастырями, заключающими город с юга и севера, занятые патетическими разговорами, будто поэты Дельвиг и Баратынский. С тем только отличием, что мы не держали руки в карманах, а несли в них задорное стекло. Коты деловито бежали мимо. Они были выкрашены траурной банной сажей.

Мы трогали пальцем древность и приникали к корням. Мы изучили житие св. Авраамия, встретившего в предместьях города Иоанна Богослова и получившего от него магический жезл. С помощью жезла Авраамий уничтожил языческий идол и основал на освободившемся месте монастырь. Видимо Свято место, действительно, не бывает пустым. Иван Грозный неторопливо (по нынешним меркам) пробираясь к Казани, позаимствовал жезл для восточного похода, и его поклажа увеличилась на эту священную реликвию. Казань покорилась, в Москве построили собор Покрова, более известный как храм Василия Блаженного, а в Авраамиевском монастыре возникла постройка, одноимённая с московской.

Но вот беда! Неизвестна была судьба жезла. Тут-то и начиналась поэма Сёмы Бухгалтера, которую он написал в тоске по любимой жене, оставшейся дома. Пересказывать содержание невозможно по этическим соображениям. Жезл, его нефритовый свет, цари, казанская принцесса — всё пропало, поэма забыта — время утопило сюжет в мутной воде вечной реки.

А пока Сёма Бухгалтер сидел под огромной репродукцией картины «Юдифь с головой Олоферна». Администрация гостиницы видимо хотела показать, к чему может привести появление случайных гостей в номерах. Итак, Сёма Бухгалтер, имевший рост в двести пять сантиметров, сидел на диване, спрятав голову между коленями. Колени уходили к потолку, а сутулая спина, покрытая одеялом, изгибалась как вопросительный знак. Сёма Бухгалтер шмыгал длинным носом и сморкался в огромный носовой платок. Когда он переставал сморкаться, голова его блаженно откидывалась к стене, глаза же закрывались.

Юдифь печально глядела на иудейскую бородку Сёмы, а сам Сёма разглядывал стол с разложенной игрой «уплющь матросика».

Это был квадрат из ста двадцати одной фишки, вокруг которого плавали фишки-корабли. Перемещениями пуговиц-матросиков фишки переворачивались, открывая игрокам дивные дивы, золото, опасности да медные деньги.

Двенадцать флибустьеров четырёх цветов — по три матросика на каждого из нас — бродили по квадрату в поисках сокрытых денег, находили клады, были пожираемы акулами, вновь рождались с помощью русалки, бывали иногда и убиты — своими собратьями, возвращались на корабли, пропускали ход, попав в клешни краба, перетаскивали, наконец, гигантский алтын к себе на корабль… Но не мне описывать эту эпическую игру. Не мне и не здесь. Может, явится когда новый Гоголь и напишет пьесу «Игроки в «уплющь матросика»».

За столом сидел так же болгарин Думитрий, быстро освоившем хитрую науку этой причудливой смеси лото, преферанса и шахмат, неторопливый и расчётливый Остапченко, да и я, собственно. Сёма был умён. Он был велик. Почему его не коснулось облысение, отмечающее всех людей его ранга, мне не ясно. И не было людей, равнодушных к Сёме — к нему под окна даже приходили петь патриотические члены знаменитого тогда общества «Память». Только Сёме позволено было судьбой иметь носки с шестью дырками. Он был великолепен, когда, будто политрук, поднимающий в атаку залёгший взвод, уговаривал нас не есть, а пить. Голос его гремел, и даже трезвенники теряли самообладание.

Это не мешало Сёме снисходить до нас с высоты своего положения. Громкий хруст его кандидатских корочек и карманных денег стоял у нас в ушах, но мы спокойно говорили ему «ты». Да, да, мы говорили ему «ты». Мы были на «ты» с Сёмой Бухгалтером! Я сам, недрогнувшей рукой переставляя своих зелёных матросиков, выиграл у него партию.

Солнце не потухло, и не разверзлась земля, когда Сёма развёл руками над столом. Один из его матросиков был съеден акулой, другой упал в море вдали от корабля, а я перетаскивал монеты на своё судно.

За окном темнело, и мы начинали новую партию. Звучал полуночный гимн, белая коробка радиоточки хрипела и билась на стене, а наши матросики прорывались к кладу и несли его прочь на хрупких плечах. Всё грустное уходило в эти минуты — всё забывались в момент вступления на «поле дельфина», возвращающего матросика с копеечкой на корабль.

Между тем в мире что-то разладилось. Утонула ещё одна подводная лодка, где-то дрались сапёрными лопатками, и горело, горело что-то неясное. А мы, знай себе, плющили матросиков, вымещая в абордажной резне, как я теперь думаю, страх перед будущим.

Сейчас я думаю, что такой наркотический транс был позволителен только Сёме Бухгалтеру. С некоторой натяжкой это можно было позволить Думитрию, жившему последние недели перед отъездом на родину с русским размахом. Ну, наконец, Остапченко! Счастливый отец семейства, посвятивший себя натуральному хозяйству — он бы выжил и в пустыне, мгновенно засадив её вынутой из карманов брюквой. Но я-то, я! Кто я был такой, чтобы не думать ни о чём, перемещая победную копейку по пластиковым фишкам?!

Я был никто. Самой большой моей печалью была отмена автобусов в Борисоглебск, а администратор гостиницы даже не спрашивала у меня карточки гостя — так мало я значил в её глазах. Единственной моей героической деятельностью была охота на жестяное зверьё в местном тире.

— Кто же мешал тебе заниматься самоусовершенствованием, науками и медитацией, вместо того чтобы плющить чужих матросиков и стрелять по зайцам в тире?! — скажут мне люди, обременённые уже жизненным опытом, и будете правы. Мне нечего возразить.

Я проводил драгоценное время в беседах со старушкой, командовавшей пространством для пальбы. Злодейски щурясь, старушка пристреливала духовые ружья и рассказывала про свою службу.

Она родилась в этом доме. Потом здание был последовательно пекарней, загсом, похоронным бюро, мастерской надгробных памятников и теперь вот стал тиром. Бравая заведующая играла какую-то неясную роль во всех этих учреждениях, и долгая жизнь научила её не вздрагивать при звуках выстрелов и снисходительно относиться к людскому раздражению.

Как мне было променять эту могучую старушку на толстые, похожие на амбарные, книги по гидродинамике?

Оттого по вечерам мы плющили матросиков, а новая жизнь втекала в город, по пыльным улицам, по сухим ещё руслам, мир дробился, множился и менялся.

В ресторане мы следили за танцующим повторением Сильвии Кристель и запивали зрелище дешёвым вином. Вечером, однако, мы раскладывали на столе белые квадраты фишек, и героические игрушечные матросики, рванув тельник на груди, бросались с корабля.

Прошло время, но мне и сейчас кажется, что можно будет всё переделать, объяснить и оправдаться. Всё начать сначала.

Нужно только нарезать из линолеума белых квадратов два на два и усадить рядом с собой международного аспиранта Думитрия, вислоусого Остапченко и Великого Сёму.

Но уже который год я хожу по кафелю, мраморной плитке и ламинату. Вот беда-то какая.

Извините, если кого обидел.

14 апреля 2006

История про разговоры (XXXII)

— Славная меннипея. Или мениппея? Всегда их путаю.

— А от этого слова у меня судороги — у меня был такой вопрос в билетах, ещё при слепой Таходище.

— Да, похоже на неприличную болезнь. От которой и слепнут.

— Вообще, Бахтин писал "мениппея", и буржуи вслед за ним "menippaea". Хотя к такому термину лучше подходит Manny Penny. Ага.

— Что, кстати, для меня загадка, так это этимология Manny Penny, говорят, что Manny — это лесбиянка, что всю флеминговскую стройность запутывает.

— Она вообще Miss Moneypenny. А если искать на Manny Pеnny, гуголь выдает занятные результаты.

Извините, если кого обидел.

15 апреля 2006

История про разговоры (XXXIII)

— Я не молчу. У меня аппаратные проблемы в ночи были. А до этого я в гости ходил. Поскольку у меня почта не работает, я тебе здесь скажу. У тебя проблем с временем в этом смысле нет? Потому ведь как это — недоделанная повесть.

— В принципе нет. А долго её еще доделывать? Недели может хватить?

Извините, если кого обидел.

15 апреля 2006

История про разговоры (XXXIV)

— Вы меня не торопитесь записывать в союзники. Я вообще плохой союзник. Я сам по себе. Именно потому что мне не нужно вспоминать нормы выработки — я их помню.

— В принципе, в союзники я и не набивался. Я позволил себе сказать только о схожести предположений и прогнозов на ближайший исторический период. Я норм выработки не помню — это не заслуга и не вина — это их недоработка и мой возраст. Так что я себе никого не записываю… А ощущение некоего повтора времени — есть. Так уже было.

Извините, если кого обидел.

15 апреля 2006

История про разговоры (XXXV)

— А при чём тут эстетика? Радоваться репрессиям — последнее дело. Вот при мне Масяню начнут пиздить, ножки ей тонкие связывать — мне всё одно будет больно, душа станет неспокойна.

— Вот именно поэтому я и определил их несколько иначе, чем первую категорию.

— А я по этому не понял почему ""не принимают с эстетич. etc"". Тут эстетику, мне кажется, надо исключить. То есть, типа, сожрал младенца на завтрак — пиздить. Не сожрал — не пиздить. Но и то и другое со слезами на глазах.

— Да хер с ними. С кавычками. Да и с остальными тоже.

Извините, если кого обидел.

15 апреля 2006

История про разговоры (XXXVI)

— Ну, всегда непонятно, кто ошибистей — Буджум или Снарк.

— Буджум, адназначна. Да.

— А мне кажется, наоборот. Потому что Снарк однажды обернулся Буджумом. Это описано в литературе, а случаев обратного превращения не зарегистрировано.

— Вот именно поэтому. В этом и заключается ошибка Буджума. Вертеться надо.

— Мы не знаем залога в этом случае. Да-с.

— Значит, истина где-то посередине. Ещё не выпита. Вот.

— Её знают только пьяницы с глазами кроликов. Нам ещё идти и идти по этому пути.

Извините, если кого обидел.

15 апреля 2006

История про разговоры (XXXVII)

— Вы потом не расскажете по секрету, что вам такое ужасное нужно было читать — а то я, кажется. читаю то же самое.

— У меня, как и у Вас, очень тяжелая работа. Расскажу как-нибудь, мы с Вами часто оказываемся за соседними столиками, но нас все никак не могут представить друг другу. Или в одних и тех же гостях, но с разницей в несколько дней. Вот как только совпадем…

— Это у вас. У меня-то, можно сказать, и вовсе работы нет никакой.

— И это в ней самое тяжелое.

Извините, если кого обидел.

15 апреля 2006

История про разговоры (XXXVIII)

— Человек в одном сандалии — это вообще очень давняя история.

— По сюжету, предположил бы отсылку к аргонавтам о Язоне и Пелии, которому предсказали смерть от пришедшего в одной сандалии. Но подозреваю, что может быть и из первых книг братьев Стругацких, про пещеру с отпечатком одной ноги. «Стажеры», думается. Возможно, также аллюзия на бродячий сюжет о скороходе (вариант — одна нога, вторая пристегивается)

— Одноногие путешественники — это особая статья. Или путешественники с деревянной ногой.

— Да, мотив разнообразный. А кого Ясон переносил, когда сандальку упустил — Геру или Афину? Я забыл чего-то.

— Геру. Собственно, Гера ненавидела Пелия — с этого всё и началось. Собственно, есть разные трактовки сапог (сандалий) и увяз в тине (унесло течением)

— Вот чего я в толк не возьму — почему Гера во всех мифах такая злюка? Добрую Геру видел лишь в диснеевском ""Геркулесе"". Но она ж богиня семьи и дома, стало быть куда добрее, кажись… В чем её проблема?

Извините, если кого обидел.

15 апреля 2006

История про разговоры (XXXIX)

— По-моему только Набоков этот приём художественно развил. По сути, авторство не его. Он был только первым учеником.

— Он его возвел в ранг неизбежного для всякой «красивой литературы» оборота. Я читал много псеводнабоковской прозы. Там каждое второе предложение построено по этой конструкции.

— Понятно, что не он придумал. Конструкция-то невинная, если ею не злоупотреблять. Но вот этот бесконечный перевод сравнений в метафоры — его работа.

— Тут (мне, по крайней мере) интересна динамика такого заимствования. То есть, есть определённый эстетический яд, нет — вирус, распространяющийся наподобие эпидемии — точно так же, как в начале девяностых огромное количество молодых и средних лет поэтов начали писать под Бродского. Раньше был сакраментальный Хемингуэй, и проч., и проч. Я вот не могу понять, когда Набоков начал портить писателей. Меня он начал портить в первой половине восьмидесятых, но потом я как-то выработал антитела.

— Мне кажется, где-то в середине-конце восьмидесятых, когда его стали массово издавать. Во всяком случае, именно тогда я читал всякие альманахи молодых поэтов-прозаиков, постоянно натыкаясь на такие конструкции и это отвратительное слово «фасеточный».

— Ну, слово «фасеточный» я знал и раньше, поскольку ухаживал за одной девушкой с биологического факультета. А конец восьмидесятых — это уже совсем массовая порча. Началось это, я думаю, какогда начали ввозить и ксерить. Вон — Битов, поди, тоже им был испорчен.

— Мы же и говорим о массовой порче. А так — ксерокс ""Лолиты"" у меня в доме чуть ли не с начла семидесятых лежал. Как его «Анн-Арбор» издал, так и лежал.

— Да, но тут как раз ситуация вирусная. Я прочитал «Дар» на очень странной копии — маленьком томике, где внутренности толстых сложенных страниц были чистыми — это был каторжный труд народного умельца. Прочитал и сразу принялся заражать этим стилем других — заражённые персонажи распространяют болезнь не очень быстро, а потом, наконец, превышается эпидемический порог. И — как с горы на санках.

Это именно первые открыватели, не современники Набокова, а те кто его открыли его для себя, как остров с папуасами, возникли во время Детанта, я полагаю.

— А! У меня такой Мандельштам был. В общем, видимо, стоит отмерить планку где-то в шестидесятых. Когда самиздат распространился широко и диссидентство окончательно наладилось как стиль.

— Отож.

Извините, если кого обидел.

15 апреля 2006

История про разговоры (XL)

— Кстати, известный писатель Бенедиктов расщедрился и дал мне свой номер мобильного телефона. Я сегодня ему позвонил. Угадай, кто там?

— Подожди-ка, дай подумаю… Неужели женщина? (Не спеши отвечать; сам знаю, что так и есть).

— Да, и причём бессменная! Я её который год знаю. Она там всё время говорит:

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны связи…

Сладко так, я бы сказал, говорит, даже сладострастно.

Я-твоего в баню хотел позвать.

— Я бы на его месте с тобой в баню-то поостерегся бы пойти. Это мне уже терять нечего, а у него еще вся жизнь впереди.

— Как это тебе — нечего??? А сто долларов вернуть?! Да и какая у Бенедиктова жизнь? Ну, учредит он какую-нибудь партию, выиграет, может быть, выборы… Ну, станет депутатом… Ну, министром… Ну, покатают его потом на подводной лодке… Разве это жизнь?

Срам один.

— Ну, отчего же срам. Интересно таки. Мне вот всю жизнь хотелось поиграть в Civilization II на живом материале.

— Вот видишь. А ведь не все быстро отмучились. А то один по частям помирал. Сначала рука отсохла, потом нога, потом рассудок помутился, потом и вовсе сдох без помощи.

— Знаешь, когда заболел Арафат, мне крайне понравилось, когда в новостях передали, будто в госпиталь его доставили на двух вертолетах.

Извините, если кого обидел.

15 апреля 2006

История про разговоры (XLI)

— Из литературного кружка меня вычистили. За чавканье.

— А потому что веди себя пристойно на заседаниях кружка. Носу перстом не чисти.

— Между прочим, только руководимый уже тобой Литературный кружок отмазался от обвинений в онанизме, как на оставшихся его членов посыпались обвинения куда более серьёзные.

— Ерунда. Главное, от обвинения в онанизме отбились.

Извините, если кого обидел.

16 апреля 2006

История про разговоры (XLII)

— Деньги отдай, прохвост.

— Какие еще деньги, ты, лишенец?! Может, тебе еще дать код пластиковой карточки, где деньги лежат? Не ты, кстати, потерял на углу талон на повидло? Беги скорее, наверное, он там всё ещё лежит.

— Нет-нет, не надо мне чужого. Знаю я в вашей конторе повидло — оно вечно тухлое. Оттого все талоны-то и выбрасывают. А денежки-то всё равно отдай, уговор-то дороже. Тебе сто баксов — мусор, а у меня семеро по лавкам, младшенький с утра от голода плакал, лепетал: «Когда же добрый дядя Мидянин отдаст нам наши деньги?». Я ему всё утро отвечал, что дядя Мидянин не просто добрый, а очень добрый, и всё будет скоро-скоро, а пока можно пожевать краешек мочалки.

— Гапон. Истинно Гапон.

— Нет, не Гапон! Нет, не Гапон! Настаиваю я — ты добрый! Добрый дедушко Мидянино, дай денег!

— Я добрый, а ты Гапон. Отойди от меня, сатана; не искушай Господа своего.

— Добрый дедушко! Это ты в зеркало глядишь, я справа стою, тебе говорю: «Добрый дедушко! Я сейчас в Ясную Поляну поеду, накосить жмыхов на зиму, насобирать детушкам брюквы в голодный год, а ты деткам моим дай сто баксов, как и обещал, а они тебя славить будут, молитвы возносить, чтобы тебя за твои непотребства черти не съели». Дай денег, дедушко!

— Дык вам, цыганам, только подай. И не отвертишься уже.

Извините, если кого обидел.

16 апреля 2006

История про разговоры (XLIII)

— Привет, Березин!

— Привет, Мидянин! Деньги принёс? Или ещё что скажешь?

— Меркантильный нигадяй! Сиди вон и тихонечько радуйса общению с великим! Профаны в каждом жесте гения стремятса увидеть какой-то скрытый смысл; меж тем большой художник способен иногда просто пошалить, сделать что-то просто так… Жызне нет. Пойду-к покурю ароматического бамбуку.

— Умойся только потом.

— Ароматический бамбук не коптит. Ты путаешь его с соломою.

— Не путаю, лишь тихо радуюсь за тебя, но денег хочется не меньше. Знаешь, кстати, радостную весть? У нас оказывается, Государственная премия по литературе стала 5.000.000 рублей. Мы с Бенедиктовым ужасно обрадовались.

— Как делить будете?

— Смешно спрашиваешь. По совести, конечно. Поровну только новички делят.

— Вам, убогим, нужна опора в этом качающемса мире! Отдавайте свою добычу повелителю, и он разделит ее между вами не поровну, но по справедливости!

Извините, если кого обидел.

17 апреля 2006

История про разговоры (XLIV)

— Я тебя егнорирую.

— Опомнись, зачем ты это! На нас же люди смотрят! Давай, может, отойдём куда, запрёмся?

— Я егнорирую тебя публично, и мне не стыдно. И вообще: кекс ничуть не должен шокировать широкую публику. Ханжам и старым девам уже давно пора признать, что кекс — это к чаю.

— Хорошо! Я тогда поддамся тебе! Делай это! Делай! Делай пубилично! О-оо! Егнорируй меня! Прямо здесь — пока достанет тебе сил!

— Я публично делаю это уже четырнадцать с половиною минут.

— О-о! Я думал, что это прелюдия… Но ничего, делай это сильнее, да… Делай, наконец — ведь ты можешь!..

— Кто-нибудь, выведите вон пьяного.

Извините, если кого обидел.

17 апреля 2006

История про разговоры (XLV)

— Там на меня только благость снизошла, а здесь как раз — люди злы.

— Березин! ты — мой духовный паровоз!

— Подкинь на уголёк-то!

— Ничего не ответила ему на это рыбка.

— Дело. Это сюжет для небольшого рассказа. Про то, какой могучий литератор пропадает в книжном купце сем.

Извините, если кого обидел.

17 апреля 2006

История про разговоры (XLVI)

— Березин, здравствуй, батюшко. Плохо мне. Помолись за меня…

— Приходить с лопатой?

— Нет, достаточно просто стряхнуть меня со стула.

— Приклеился?

— Замолчи, о недостойный.

— Помойся, о великий. По дороге туда, может быть, ты будешь комично смотреться в коридоре со стулом, но потом наступит несказанная радость.

— Вы забанены, нигадяй.

Извините, если кого обидел.

17 апреля 2006

История про разговоры (XLVII)

— Да нет, всякий знает, откуда ты произошёл. Твой носяра тут не при чём.

— Это я — еврей?!

— Вот оно, значит, как? Пидорасов не любишь?

— А давай ему за это, брат Березин, по морде наваляем. Или выпьем с ним несколько водки.

— Но должны ли мы купить ему эту водку?

— Это уже вопрос экзистенциальный.

— "Белый аист". Я небогат.

— Имеет ли отношение "Белый аист" к "Беовульфу"?

— Ты злой человек, Березин; а то, что ты в четверг опрометью бежал от нас с Джаббою и Бенедиктовым в баню, я тебе вообще никогда не прощу.

— Я злой? Я звал тебя, но предпочёл грязь и немытость. Все вопросы к доктору Лектору!

— Доктору фамилия была Лектер.

— Это у вашего, может, лечащего доктора была такая фамилия. Или, может, его вообще Студебеккер завали. Но зачем вы это нам хотите сообщить?

Извините, если кого обидел.

17 апреля 2006

История про разговоры (XLVIII)

— Ещё у Доренко мне очеень онрилас логическа цепочка утержений — он новый Геель с синтезом, но бз анализа

— По-моему, уже дважды сходил на кухню со всеми вытекающими.

— итай лучше пост, олигах — у меня несатье У мммня взбссслст радиокклавитруа.

— Горе, горе персам. Доренко мне напоминает образцового имперского пропагандиста без воззрений, но со стажем в несколько жизней. "Третий был без имени, но со стажем в полторы тыщи лет" — это давнее пророчество.

— Садовый Вар, верни мои легионы!

Извините, если кого обидел.

17 апреля 2006

История про разговоры (XLIX)

— Жареный зефир — это находка. Струит Гвадалкивир.

— Это, видимо, автор насмотрелся американских фильмов. Я тоже обратил внимание: ихние скауты, попав на природу, непременно жарят над костром зефир. То ли у них зефир не той системы, то ли дети тупые.

— А в кустах, ясное дело, лежит тапир.

— В кустах лежат гризли, оцелот, скунс и хохлатый дятел. Тапир — он таки несколько южнее проживает. Через экватор.

— Нет, ты не соблюдаешь рифмы. Я для тебя специальный стишок написал:

Кстати, почему снайпер в спецовке сантехника. Это боевой трофей — застрелил скромного труженика коммунального фронта?

— А ты не соблюдаешь фактографического соответствия. Будда тебя накажет за сие.

Извините, если кого обидел.

18 апреля 2006

История про разговоры (L)

— Ты знаешь, все ругают этого молодого человека, который с помощью какого-то робота и нехитрой стратегии надобавлял себе друзей. Я не испытываю никаких отрицательных эмоций — пусть себе. Но тут есть двойственность эстетической оценки. Вроде как человек из экспериментальных соображений украл ложечки из буфета, потом тебе признался — но осадочек…

— По-моему, его несколько раньше заприметили и он не очень ловко отмазывался.

— Это всё неважно. Теперь отмазываться всё время придётся — что за такой-то, это — который… Но всё ещё интереснее, этому молодому человеку нужно сказать спасибо за то, что он ещё раз не доказал (нам с тобой доказывать нечего — мы и так всё это сами знаем), а показал (и это очень полезно остальным), что все эти цифры ничего не стоят, популярности никакой нет, и как идеально ты их не считай — человечество что дышло.

— А что, действительно, доказывать? Вот было Вербное воскресенье — для меня особенный смысл этого праздника в том, что Спасителя, когда он едет с пальмой в руке сначала встречают радостно, а меньше чем через неделю кричат «Распни!». Я бы какой-нибудь из этих дней-между сделал бы Днём Пиарщика. Как переменилось мнение людского стада! Все эти рейтинги, понятно, нужны лишь для одного — чтобы понимать как пластично внимание общества.

— Ну, я бы вообще ратовал за уменьшение количества читателей. Это ведь великое счастье, когда ты интересен лишь немногим. Сколько нам друзей нужно — ну человек двадцать живых, тёплых. Среди них двое пьяниц. Один зануда. Пять девок, из них три — бывших. Один ученик, не всё же в Бендера играть. Это же друзья, а не деньги.

Извините, если кого обидел.

18 апреля 2006

История про Ширяева

Ширяев — хороший. Мне нравится.

Извините, если кого обидел.

18 апреля 2006

История про разговоры (LI)

— У меня в глазах долго стоял Сергей Коробов, пишущий симфонию Берлиоза. При огарке свечи…

— Отчего ж при огарке-то… Впрочем, можно и при огарке. Это был сон Коробова — как его волокут на Лысую гору, etc.

— А волочет его Любовь Полищук, значившаяся "в ролях". Очень фантастическое зрелище. Берлиоз был бы доволен.

— Да, прошло время. Раньше бы пригласили Аллу Пугачёву.

— В общем, киятр — сильное искусство. Особенно музыкальный. Я, пожалуй, продолжу его бежать.

Извините, если кого обидел.

19 апреля 2006

История про разговоры (LII)

— Иногда происходит странное. Один мой приятель, преуспевающий бизнесмен от полиграфии вдруг занялся вокалом — он пел давно, а тут стал брать уроки у дорогих учителей, потихоньку перевёл дело на компаньона, и в итоге стал петь в одном небольшом музыкальном театре на одной большой театральной площади. Пострижёт с утра купоны, а с вечера попоёт. Впрочем, я мало чему удивляюсь.

— Дивная история. Просится в книжку назидательных рассказов для юношества. Как-нибудь надо написать такую.

— Не то слово. Но одно дело — совладелец конторы по изготовлению визитных карточек, накопивший на джип, а вот другое — если бы Ходорковский запел… Он, наверное, запел бы как Джельсомино, рухнули бы стены темницы, ну и понятное дело, всё пошло бы на лад…

Впрочем, про Джельсомино уже написали.

— Нет, мне все-таки больше нравится изготовитель визиток. В Ходорковском есть что-то парадно-неестественное. А изготовитель визиток прямо просится для морали.

— Надо посмотреть, чем дело кончится. Может, его из хора выгонят — непонятно, какая из этого мораль.

— Ну, книжки для юношества не обязаны следить биографию. Там бинарные оппозиции — "был-стал". Через труд и желание, естественно.

— А вот и нет. Нет более уныло-кодифицированной продукции, чем порнография — в том числе и порнографическая проза. Я довольно долго её читал, и даже писал по её поводу учёнтруд.

— А если её лабает графоман? Причем без единого задатка?

— А всё равно. Это как понятие кулинарии как искусства. Есть графоманы в столовых, циничные драмоделы в Макдональдсе и Мандельштамы шашлыка и Омары Хайямы плова.

Фишка в том, что порно в буковках должно сортироваться — то есть соответствовать выбору потребителя. То есть инцест — инцест, а заявлена группа — так группа, а инцест + групповуха — так уж не обмани.

Во-вторых, порно в буковках часто обслуживает мании — например, желание пережить (или поучаствовать в изнасиловании). Впрочем, надо написать об этом отдельно.

Извините, если кого обидел.

19 апреля 2006

История про разговоры (LIII)

— Настоящая интеллигентность — это когда поэт издаёт книгу стихов и там все матерные слова написаны в том виде, в каком произносятся, а вот фамилии действующих российских политиков написаны в сокращении — П-н, Г-ф, Ч-с, К-н, и т. д.

— А зачем в поэтической книжке П-н, Г-ф, Ч-с, К-н? Я бы их просто не совал в рифмы. Разве что И. Т. Д. - но он, скорее, общественный деятель, чем политик.

Извините, если кого обидел.

19 апреля 2006

История про обыденное

Ну, и как всегда об обыденном — давненько Лектор журнал не удалял.

Upd. Поздно. Лето возвратилось.

Извините, если кого обидел.

19 апреля 2006

История про разговоры (LV)

— Как вы помните по литературе сто лет назад Европу пугали "жёлтой опасностью" — Азия пробуждается и всё такое. В этой тональности было написано довольно много литературы — часть этих книг выжила, часть обратилась в прах. Блок, которого ни в коем случае нельзя назвать добрым христианином, написал "Скифы" и проч., проч. Китайская угроза рассосалась, вернее трансформировалась. Часть произведений осталась, часть читается как безумный трэш. Мы имеем дело с двумя факторами — социальным моментом и литературным качеством. Пока я не прочитал текста, по косвенным данным, я могу предположить, что книга Чудиновой нелитературна — обсуждать её по этому в рамках литературы нельзя.

Востребована ли она социально? Думаю, что да.

Существует ли религиозно-национальная исламская проблема? Думаю, что да.

И, наконец, имеет ли смысл надеяться, что эта проблема разрешиться сама собой? Думаю, что нет.

И что? Всё нормально — всё подлежит обдумыванию. Вон, "Скифы" тоже не пропитаны любовью к ближнему, а меж тем, имеют право на существование.

— Вы как обычно зрите в корень, сэнсэй: именно с "желтой угрозой" в устах Владимира Соловьева я про себя сравниваю нынешнюю исламофобию, охватившую, увы, столь многих. Характерно все же, что сейчас о "желтой угрозе" вспоминают скорее как об анекдоте — хотя ведь и японцы во времена барона Унгерна буйствовали, и теософы многажды подливали масла в огонь, и мода на Восток была нехилой во всем мире — Британская империя зачитывалась "Светом Азии" сэра Эдвина Арнольда, а это буддизм, опять-таки "желтые наступают". Сколько я могу судить про литературное качество книги — читать ее как литературу маловозможно. Социально "Мечеть", конечно, востребована, но для меня проблематичен подход Чудиновой к проблеме. Каюсь, дочесть я книгу не смог, но вряд ли ошибусь, если скажу, что в ней нет ни одного мусульманина, который похож на нормального человека. Те, о которых успел прочесть я, все как один в моральном плане смахивают на ридлискоттовских Чужих. Это упрек не к книге, это упрек к автору. Социально ведь и книги про иудомасонский заговор востребованы. Если вся литература о проблеме будет как книга Чудиновой, проблема действительно имеет мало шансов разрешиться. Но я не предлагаю устраивать малое книжное аутодафе. Я предлагаю отнестись к этой книге по-христиански — с критическим умом и, главное, добрым сердцем

— Тут есть ещё другая грань проблемы: я склонен рассматривать тень как отсутствие света, и зло как отсутствие добра. Гипотетическая Чудинова в моих глазах есть результат отсутсвия баланса в мире. Вот я приведу такой пример. Как только люди, которых не бьют по щекам, начинают буквально трактовать Писание и распоряжаться чужими щеками — всё это и начинается. Тут ведь как с сербами, имеющими не менее общинных вин, чем иные народы — к ним приезжают новые жители с юга, пренадлежащие к иной культуре, затем возникает конфликт, сербы притесняют незванных гостей, за это их пиздят всем миром — в итоге незванные гости, пользуясь поддержкой всего мира, укореняются на завоёванных землях, и сами пиздят оставшихся сербов. Но мировое сообщество устало, ему надоело заступаться — и своих проблем довольно. В итоге — на юге Европы загадочное государство с размытыми границами, предположительно перевалочных пункт наркотиков и оружия, непредсказуемая точка географии, сербы переживают национальное унижение, не искупаемое кредитами, а третий мир отвоёвывает новые площади. И вот, если вы хотите, чтобы образ мусульманина был приятен — нужно долго словами и делами доказывать, что мусульманин добр, что он от природы человечен и готов вписаться в другую культуру. Кто это сделает? Никто.

— Я не сторонник приятных или неприятных образов, сэнсэй, я сторонник попытки приближения к объективности. Опиши Чудинова заодно с абсолютно реальным мусульманским экстремизмом абсолютно реальное же мирное мусульманство, которое террористов считает террористами, — я был бы утешен. Много проще, конечно, четко поделить мир на своих и чужих по религиозным признакам и сказать, что нужно бороться с ними, пока они не забороли нас. Тот же джихад, только в профиль. Спрашивается, за что боремся?

— Мне не нравится воинствующее упрощение, вот что. По мне, проблему можно решить путем договоренности с исламскими общинами, с теми мусульманами, которые знают, что джихад — не совсем священная война с неверными. Но для этого нужно признать, что мусульмане — разные, а не только такие, каких описала Елена Чудинова.

— Понимаете, коллега, кто спорит, что лучше быть здоровыми и богатыми, чем бедными и больными? Да только сходите к Налымову — он как исламознатец и много вам расскажет про религию — понимаете, это как партизанское движение — как приходит натовский полицейский, или приезжает израильский танк, или входит батальон ООН в деревню, так оказывается, что все разные. А как в момент акции оказывается, что все заединщики, все сидят вместе, неподсудные дети швыряют камни и коктейль Молотова и прочий сплошной Киплинг "и женщины бродят с ножами в руках". То есть, если бы я наблюдал устойчивое движение "других" мусульманских общин по урезониванию собратьев, то я бы согласился. А то как-то странно выходит.

— Я был в у Налымова долгое время, а потом перестал там бывать — показалось мне, что Налымов всё-таки односторонен. Но, сэнсэй, я же не спорю с тем, что нужно пресекать незаконное и выпрямлять кривое. Я спорю с книгой Чудиновой, а не с фактом, что мусульманский экстремизм есть, и что несообразный. Вот именно что Киплинг. Мне импонирует Британская империя: сипайское восстание было подавлено, но и выводы были сделаны, Ост-Индскую компанию устранили от руководства Индией, в большую игру вступили дипломаты и шпионы, с мусульманскими общинами договаривались, и никогда никто не писал книг о том, что мусульмане плохие все поголовно.

— С Британской империей произошёл долгий эволюционный путь: от викторианского величия — к утерянным колониям, и взрывам в метро, что устраивают подданные. Писали книги о том, что договариваться с дикарями нужно, но нельзя считать их равными. Это киплинговская поэтика — вы ведь помните "Бремя белого человека"?

Мусульмане не плохи в рамках этой поэтики. Они просто не равны белому человеку, эти толпы –

— Проблема как раз в том, что Чудинова, увы, не Киплинг. Опять же — нельзя всех мусульман под одну гребенку. В прозе Киплинг больше чурается обобщений. Но даже его джингоистское цивилизаторство, штука не слишком хорошая, по мне лучше стены неприятия Чудиновой. Не люблю стены в сознании.

— А кто говорит, что под одну гребёнку? Мясоеды — и те отличают свинину от говядины. И не сажают свинью за стол с собой.

Извините, если кого обидел.

19 апреля 2006

История про разговоры (LVI)

— Вообще люблю разглядывать. Но и и пальпировать, впрочем, тоже.

Брудершафты разные бывают — бывают креплёные, бывают сухие, бывают крепкие, бывают горькие. Вчера, например, был день Божоле Нуво.

Не надо отказываться ни от чего, иначе мы не сможем обогатить себя всем тем, что уже ранее создано человечеством, как говорил В.И.Ленин.

— Цитата извращена, но Вам, дядя Вова, позволено.

— Видишь ли, каждый кидает камни размера своего греха. Я вон — довольно средние — практически щебёнку, у других — наболело. Что до собутыльников — так если б он пригласил всех, кто здесь пишет, в гости побазарить, так и писали бы по другому. А уж коли люди имеют дело с текстами, денег дали в магазине, то имеют право побухтеть. Не в пределах смертной казни, а в размере купленной щебёнки.

— Ну если в размере щебёнки, то ладно. Жаль только в его отсутствие, нехорошо это, за глаза. Надо бы ему сказать, пусть Живой Журнал заведёт…

Извините, если кого обидел.

20 апреля 2006

История про разговоры (LVII)

— Да и Лейбов оказался, хоть и ниже меня по званию, но офицером НАТО. Ну как придёт теперь и начнёт именем Тютчева меня пиздить? Как не быть в негативе? Конечно в негативе. К тому же у меня локоть болит — это какое-то профессиональное заболевание, кажется, от компьютерной мыши. Болит локоть по весне. Нас было четверо, один раненый и один ребёнок, а скажут, что мы занимались онанизмом.

Некстати: я сейчас пришёл с кухоньки, думая водку закусывать ананасом. Закусил. Ананас оказался тухлым. В наказание я заставил себя громко произнести вслух определение метода перевала.

— Ну… Тогда можно во Французский легион — там, говорят, без документов берут.

— Думал. Был такой момент. Испугался, что там тоже думать заставят и не пошел. И потом — был у меня заочно знакомый Рома из Ростова в легионе, я почти уже с ним встретился в Анже, ему два дня оставалось отслужить в легионе, как его на два года отправили на какой-то космодром, черти на какие острова. И он обязан был подчиниться. Все непросто — а ананас… Да хер его знает, под какой звездой этот ананас вырос. Может, он вырос в специальной оранжерее имени Х партсъезда, выращивающей овощи исключительно для членов ЦК.

— А теперь оранжерею купил старый новый русский, и вот его камердинер забрал ящик ананасов для банкета. Но один ананас выскочил из багажника и был подобран уличным торговцем. И вот я его и сожрал.

— А голова камердинера уже заспиртована наверно. Ананас — не русский какой-то он весь из себя, водку надо грибами, морошкой, огурцом… Вы в курсе, как я понимаю. Через декаденство гастрономическое пострадали, значит.

Извините, если кого обидел.

20 апреля 2006

История про разговоры (LVIII)

— У меня с давних времён сохранилась печать «Секретно. Опечатано».

— А я умудрился посеять, причём при загадочных обстоятельствах — она висела на большой грозди ключей, от общаги, от лаборатории в институте, от подвала общажного, и снять её оттуда было довольно трудно после очередной пиянки все ключи были на месте, а печать испарилась.

— Да, а у меня сохранилась…

— Березин, верни Жирафу печать.

Извините, если кого обидел.

21 апреля 2006

История про разговоры (LIX)

— А я, может, ещё книжку с комментариями издам. Денег на самотерапии и психотерапевтическом выговаривании заработаю. Мне тут сегодня куда страшнее сон приснился — про бюсты Сталина величиной с дом. Галич отдыхает.

— Не туда смотрите. Вы больше денюжек заработаете, выслушивая чужие сны. И каков же размах усов у этих… Бюстов? Как стапеля и бом-брамсели? Проветривать комнату перед сном не пробовали, чтобы сны не застревали в занавесках и в углах пододеяльников катышками?

— Там ужасно страшно было в этом сне — по городу всякие статуи шастали, а бюст Сталина ездил туда-сюда. Причём он был терминатор, собственно — в исконном смысле. Отделял свет от тени. Ему, собственно, никакой власти не нужно было, он просто возвещал, что всем кранты, и быть сему месту пусту.

— Вам надо бы снами махнуться со сталинистами всяким… То-то бы они радовались. А вам они бы в ответ — сны о вручении купцами пасхального яичка губернатору Самары.

— Нет, о покупке пары яиц невинно убиенного императора, сделанной самарским губернатором за счёт областного бюджета. Ага.

— Искренне надеюсь, что имеются в виду яйца фабержейские, а не царские? Тогда ответ: у бюджета самарского кишка тонка, Аяцков не смогет такое. Вот если б «Домик в деревне»…

— С яйцами всегда — тёмное дело. Насчёт молока осведомлён мало, да.

— Ага, как пить самому в детстве из груди — так вперед с песнями, а как для других — так «мало осведомлены». Вот всегда так.

— Про яйца — Аяйцкову виднее — эт'верно. А вы — что? Не из груди?

— Все мы оттуда. Родом из детства. А об аяцковских яйцах я и думать не хочу.

— А если приснится? Детство Аяцкова с рушником и водой, бьющей на свету из кувшина в эмалированный таз? Вам! Вам, снится? Вот вам? То-то.

— Нету у него детства. Не антропоморфствуйте.

— Что воля, что неволя — все одно, все равно… А потому — что сон, что не сон — нет губернаторов. Есть только мэры в мире.

— Это ещё более запутывает.

— Вам хорошо. Только запутывает.

— А меня — так запугивает. Тааакие деньжищи… Можно купить даже шкаф-купе в коридор. С раздвижными зеркальными тихими дверями. И как с ними ходить? Как их делить?

— По секрету вам скажу — и мэров тоже нету.

— Отвечать совершенно замусоленной фразой не хочется. Тогда так: а мир-то есть хоть?

— Пошёл дальше спать. Не нравится мне окружающий мир. Тем более, ночью в телевизоре одни поющие упыри. Их только ночью выпускают, как зеков на крышу тюрьмы, как мусорные машины на улицу, как рабочих в метро. Нет, днём они посылают к людям каких-нибудь своих более очеловеченных представителей. У этих делегатов только мелкие недостатки — ну, там туловище чрезмерно выросло, кривовато сидит тело, ногу подволакивает, глаза как оловянные пуговицы. Но на человека похож. А ночью — их час, их время. Настоящие упыри, и за человека не примешь: какой-то гладкий мальчик со взрослыми песнями, девки в сетчатых колготках, болеющий чумой юноша, две безгрудые девушки-коктейля с кривыми ртами, прочие неизвестные вурдалаки.

Спать, я говорю. Пусть мне приснится египетская жаба. Или то, как утконос яйца несёт. Хоть что-то человеческое, да.

— Утконос несет уток.

Извините, если кого обидел.

21 апреля 2006

История про разговоры (LX)

— Думаю выбрать себе новый одеколон.

— Если позволите, я вам дам совет. Лучше выбирать отечественные одеколоны — в них меньше ароматических масел. Пить лучше не залпом (если вы правильно выберете одеколон, его крепость будет около 70 градусов) — у вас может не хватить дыхания. Лучше разделить на два глотка грамм по пятьдесят, но с выдохом между ними.

Говорят, что возобновили выпуск «Тройного» и «Розовой воды», но я их в новом исполнении не видел. Это были самые удобные и приемлемые одеколоны. Да.

Извините, если кого обидел.

21 апреля 2006

История про разговоры (LXI)

— Оказывается, в Волжске на заводе резиновых изделий, изготавливают (чуть было не написала «шьют») презервативы на заказ. То есть ровно под ваш размер. Всего за 2000 рублей вы получаете партию в 1000 штук…И не говорите потом, что вам слабо их израсходовать.

— А как это — «на размер»? Они мерку снимают? Или надо хрен опустить в чан с кипящим парафином… Или в гипс макнуть до затвердевания? Или, может, меня в ОТК по хуям возьмут?

Извините, если кого обидел.

21 апреля 2006

История про разговоры (LXII)

В «Вечере в Византии» есть такой пассаж — девушка говорит старящемуся режиссёру, некогда знаменитому, о каком-то его давнем знакомом:

— А ещё он ненавидит вас за то, что вы увели у него девушку.

— Как? Я? Совершенно не помню, чтобы я когда-нибудь уводил у него девушку…

— Вот это-то и самое обидное.

Извините, если кого обидел.

21 апреля 2006

История про разговоры (LXIII)

— Текст ужасный, но ведь честный. А всякий суд памяти действительно — к Евтушенко надо отправить. А Исаева — на Братскую ГЭС. Вместо Чубайса. А Чубайса… Ну это сейчас я придумаю.

— В Чубайса надо вставить предварительно лампочку, как в огромного пластмассового деда Мороза, что был у меня в детстве. И, в завершение, я склоняюсь к тому, что принцессы тоже какают — пусть расцветают все цветы. Я вон сколько глупостей нагородил — что ж, теперь за барышнями не волочится?

С другой стороны, я вот сейчас задумался. Может, это и правильно. Хули это всё чистить — вроде как письма к друзьям спустя десять лет редактировать. Пусть остаётся, и строк всяких там не смываю, и в копилку всё сгодится.

— Она, кажется, напечатала это в журнале «Октябрь» (если я не путаю), и я не узнал бы об этом, если бы по недоразумению не вёл бы там рубрику (это я точно не путаю). Но этот журнал такое место, что там и человек средних лет с катушек съезжал, не говоря уж о М. и его покойном редакторе А.

— Да, это было в «Октябре». Но ведь Октябрь уж наступил и прошел, не говоря о покойном А. В сети эта херня лежит до сих пор, репрезентируя.

Вспоминал я сегодня примерно начало 80-х и сборник «…» (кажется, так) и думал, что вот — уже сборник был далеко не лучший, но такого ужаса предвидеть было никак нельзя тогда. То есть, когда я этот сборник читал, если б мне кто-нибудь тогда показал бы такую поэму, я бы его к Егору Исаеву тут же послал и к маме и нейтронной бомбе. При этом, заметим в скобках, М. действительно не держится никакой стаи, а честно недоумевает насчет роли поэта и поэзии.

Чему, чему свидетели мы были?!..

Извините, если кого обидел.

22 апреля 2006

История про разговоры (LXIV)

— Лекция или семинар?

— Вот знала бы я еще отличия этих значений — единственные ассоциации — и то и другое что-то сонное поучительное.

— Результат лекций — запись в зачётке слева, под заголовком «Теоретический курс», экзамен. Результат семинаров — зачёт, в зачётной книжке справа, под заголовком «Практические занятия».

Извините, если кого обидел.

22 апреля 2006

История про разговоры (LXV)

— А я вот сегодня вернулся из путешествия по России. Потому как Гоголь советовал: надо проездиться по России. А не проездитесь, козлы, говорил он будете все червяки земляные. Видел очень странный дождь это был совершенно либеральный дождь. Всё лобовое стекло в воде, но на небе нет туч, светит солнце и в окно залетают эскадрильи слепней. При Брежневе за такой дождь из партии погнали бы. Взашей. А радуга наблюдалась ли при удалении от очага слепней?

— Я вот однажды оказался в центре радуги в Карпатах. Но то тоже при Брежневе еще.

— И я тоже. И тоже при Леониде Ильиче. Правда, не в Карпатах. Тогда всё лучше было. И атисемиты были гораздо крупнее, внушительней. А нынешние даже слово «жид» без ошибок писать не умеют.

— Да уж. Очень меня только раздражает, так это то, что все начали без спросу трогать мою любимую букву «Ы». Единственную настоящую двухчастную букву(остальные не настоящие). Я вообще полагаю, что человек, способный после шипящих писать «ы», не будет жить при коммунизме.

Извините, если кого обидел.

22 апреля 2006

История про разговоры (LXVI)

— Нет, «Тарас с Бульбой», это не козацкая проза. Нет. Это такой гексогеновый роман девятнадцатого века, с избияниями жидов, бессмысленным и беспощадным. То есть, Николай Васильевич тут себя проявил точно так же как Вольдеморт современной российской словесности. Это давно замечено, что самые кровожадные люди, это люди, никогда в армии не служившие, гальюнов не драившие, и, (хоть это слава Богу), никого сами не зарезавшие.

— Мне всё-таки сдаётся, что его вальтерскоттовщина — это аналог бульварной литературы. Фу, корявая фраза вышла, но всё к делу.

— То есть, он руководствовался общественным спросом на героя такого типа, а историческая канва была для него чем-то вроде пакетика с приправкой, которой посыпают макароны быстрого приготовления. То есть, «Тарас Бульба» круче многих книг, потому как тоже не на истории базировался, но на общественном мифе.

Извините, если кого обидел.

22 апреля 2006

История про разговоры (LXVII)

— Я люблю есть. Очень. Впрочем, пить — тоже. И смерть как люблю, когда меня зовут в какую-нибудь Карабиху на Ясную Полянку о высоком поговорить. А поскольку я всё на чердаке аппроксимирую, меня никто не видит — и, стало быть, не зовут.

— Ну это известная особенность социального существования. Надо тусоваться. Если ты, к примеру, ничего не понимаешь, но тусуешься, то позовут с вероятностью большей, чем если понимаешь, но не тусуешься.

— С другой стороны, нелюбовь к тусовке — тоже пристрастие, требующее жертв. А жизнь идет сама собой, как писал один поэт.

— Да, когда я это открыл — лет десять назад, то очень расстроился. Потому как я тогда занимался задачей оптимизации, и по моим выкладкам выходило, что тусовочный КПД исчезающе мал. И надо, значит, пить на презентациях за успех заведомо безнадёжного дела.

— Так это какая печень выдержит.

— Тем более, что там надо есть стоя. А это уж совсем отвратительно. Так у меня карьеры и не получилось.

— Я всё-таки использовал один шанс. Дело в том, что я не люблю летать самолётом, а очень люблю ездить на поезде. Поэтому я написал какую-то штуку для очередного платоновского сборника.

— Многостаночников полно. Тут, правда, надо различать многописателльских станочников, и тех, кому я придумал определение «культурный специалист-универсал». Есть такой персонаж — М. Вот это как раз про него.

— Мне ли не знать М., переводчика и средиземноморца. Это все же некоторый извод совписа, впрочем (в отличие от Л., например).

— Но тут всё сложнее. М. (кстати, большой друг Л.) извод совперевода. Это действительно культуролог-универсал. Он умудрился перевести «К тайлеранам» и читать этот стих в тайлеранских церквах по всей Европе. Но у меня-то с ним личное общение было куда забавнее. М. живёт в дачной местности Херасково — рядом с Малахольново. Иностранные студенты, что хотят приобщиться к его мудрости, дёргают на его огороде сорняки и прочую дребедень.

Я пришёл к нему в гости с одной девушкой. М. прочитал нам какое-то длинное немецкое стихотворение, после чего меня вывели из дома, и жена М. предложила мне заняться водопроводными трубами. Там были какие-то унылые ржавые водопроводные трубы, около которых уже копался один несчастный. Но я был куда более уныл, чем эти трубы, и к тому же хотел пива, так что от ремонта водопровода отказался.

И правда, все знают, что на меня где сядешь, там и слезешь. Но в этом огороде на меня посмотрели как на фараона, прервавшего хебседский бег. С удивлением на меня смотрели присутствующие — ещё более поражённые тем, что дачная земля не разверзлась у меня под ногами, и в меня не ударила молния.

Как герой «Метели», никем не задерживаемый, я вышел за калитку и пошёл к станции.

В результате девушка потом мне рассказала, что М. решил, что я — офицер КГБ. (Притвориться офицером КГБ очень просто — нужно только не делать того, что все вокруг делают. Кто видел офицера КГБ, который на даче… Тьфу!). Впрочем, я был крут, потому как М. решил, что я специально посланный офицер, который хочет разнюхать, что у него в огороде происходит.

— Видимо, вы выпить отказались.

— А этом, как раз, меня заподозрить сложно.

Извините, если кого обидел.

22 апреля 2006

История про разговоры (LXVIII)

<…>

Извините, если кого обидел.

23 апреля 2006

История про разговоры (LXIX)

— Тургенев не был участником любви. Но скепсис выражал. Впрочем, мы пошли по кругу. Что-то у меня голова третий день проясниться не может…

— Думаете? Впрочем, от Тургенева всего можно ожидать.

— Мне тоже так кажется. Я его люблю очень. Хоть и не всего.

Извините, если кого обидел.

23 апреля 2006

История про разговоры (LXXI)

— Пусть прекрасные девы подносят платки, да.

— Или вам нужна фигурка палеолитической Венеры?

— Венера — в Вене, а не в Праге. Я её там и проглядел. До дыр.

— А кто же тогда в Prahe? Прах Голема, уже затроганный вашими руками до дыр в бледно-желтом и бедном пересыпающемся теле?

В Вене же надо сначала меха совлечь, потом лекцию прочитать, упомянуть нескольких членов "венской делегации", поиграть с зонтиком, причем, не со складным, а длинным, показать даме все ее комплексы… Утомляет, признайтесь?

— В Вене ничего не утомляет. Описанный вами подготовительный цикл я укладывал в четыре минуты.

— Нехорошо так мало времени уделять обзору достижений психоанализа. Он стоит, между прочим, 120 евро за полчаса, в соответствии с данными после просмотра европейских фильмов. Дамы были недовольны, признайтесь? Особенно беременные?

— Да нет, ничего. Правда я им устраивал сеансы бесплатно. Не было повода для споров о цене.

— Про дам — это вы очень великодушно поступали: прямо умиление наступает сразу, как подумаешь о том, какие люди нас окружают.

— Да с этой фрейдовщиной, как с вырыванием зубов — нужно обходится быстро и споро. Иначе свербить будет.

— А что вы предлагаете вместо вырванных комплексов, тьфу, зубов… Тьфу, в общем, понятно, полагаю — а то так и шамкающий пустой рот останется? Только это всё равно не я был.

Извините, если кого обидел.

24 апреля 2006

История про разговоры (LXXII)

«Ишь ты! «Нехорошо»! — передразнил голос. — А то, что ты сделал, хорошо разве? А если бы тебя кто-нибудь превратил в осла?»

«Ничего я не знаю!»

«Знаешь, знаешь! От меня, братец, не скроешь!»

«А кто ты, что от тебя даже ничего не скроешь?» — насторожился Незнайка.

«Кто? — с усмешкой переспросил голос. — Будто не знаешь? Ведь я твоя совесть».

«А! — вскричал Незнайка. — Так это ты? Ну, тогда сиди себе и молчи! Ведь никто ничего не видел и никто ничего мне не скажет».

«А ты боишься, как бы тебя не побранил кто-нибудь за твоё мерзкое поведение? А меня ты совсем не боишься? И напрасно. Я вот начну тебя мучить так, что ты жизни не будешь рад. Ты еще увидишь, что тебе стало бы легче, если бы кто-нибудь узнал о твоем поступке и наказал за него. Вот встань сейчас же и расскажи обо всем Пестренькому!»

Извините, если кого обидел.

24 апреля 2006

История про разговоры (LXXIII)

Один человек сочинил стихотворение:

— Моховики, моховики — только моховики спасают меня в этот суровый день. Моховики, и добрая рюмка водки.

— А? Кто здесь?! Что за "наши" кости?! Моховики, моховики, да вы, брат, пьяны!

Извините, если кого обидел.

24 апреля 2006

История про разговоры (LXXIV)

— Всё одновременно — известное фольклорное:

Так пелось в разных ВУЗах с разными (им присущими) вариациями. Ага.

— Тьфу, и верно — про синус-то известно, впрочем… Хотя, скорее, на ось абсцисс? Но «тётя» уже не прокатит?

— Зависит от предлога — абсциссы (обычно — х), ордината — у. Если по оси абсцисс — то «по оси абсцисс набегает», а если ординат (у)- «на (!) ось ординат набегает». Я в ниверситете учился, знаю.

— Признаю свою пенку, но у меня рисовалась в воображении картинка прибоя «канака», разбивающегося о берег, на котором лежат беззащитные значения распростертых иксов… Дело в том, что на ось ординат она набегает однажды? А вот на абсцисс — многократно?

— Что? А?

— (Медленно и со вкусом) Пересечение графика с осью OY идет один раз. Пересечение с осью OX идет в зависимости от области определения функции?

— Папа! С кем это ты разговаривал?

— Папа, разве набегать тоже самое, что и пересекать? Папа, папа…

— Набегание предполагает повторяемость действия? Или я ошибаюсь? Татары, которые монголы, они же не один раз набегали…

— Выбегалло. И пробегалло.

— Татарское набегалло раздражалло?

— Нет, обиралло и обдиралло. На ось ординат. Да.

— Вы уклоняетесь в садизмалло. Вот. Кстати, степняки на кол разве сажали? У них другие способы пыток были, кажется… деревьев ведь не было?

— Нет, они разрывали на части степными кобылицами и бросали в ковыль.

— Люблю поэтов. Они всегда так облагораживают страдания мятого ковыля… Ведь, да?

— Да. Во рву некошенном… Поэты эти вообще большие баловники.

— Угу. Шея лебедя, сломанный цветок на асфальте… Умеют, да? "Она лежит, сломав руки, полная теней. Как невод, они опутывают весь перекрёсток. Они качаются на присевших домах, в перекошенных ромбах окон. В пустынных перспективах пригорода они проходят с угрюмой важностью одиноких. они падают на платок, сдвинувшийся при падении с глаз, на закушенные от усилий губы… А она лежит такая, как будто это был полёт, а не падение, и она не разбилась, а умерла от высоты. И кажется, что последний близкий человек только что повернул за угол — и скрылся…

Цвета: светло-зелёный, чёрный, глубокий синий. Кое-где, очевидно с намерением, оставлен грунт. Фигуры выписаны отрывистыми мазками. Картон — что придаёт отпечаток некоторой деревянности в фактуре. масло. 80Х120. Художник неизвестен".

— Больше всего мне понравился последний абзац. Но здорово.

Извините, если кого обидел.

24 апреля 2006

История про разговоры (LXXV)

— Надо сказать, что истории про войну бывают самые невероятные. Вот, например фантаст Казанцев, известный авантюрист по совместительству, утверждал, что разработал для обороны Ленинграда электротанкетки, что чуть ли не решили исход обороны города. Казанцев в своих мемуарах описал этот сумасшедший проект по защите города — ему даже дали её строить.

— Одна электрическая танкетка на весь не успевший скрыться в тылу партактив? По схеме электрического стула? Ужасы-то какие.

— Есть и иная история — история про пехотинцев-водолазов, что обучены были бегать по дну Финского залива…

При этом кажется естественным, что разработка электротанкеток, на которую, естественно, шло финансирование и выписывались пайки, велась под теми же грифами и с теми же затратами, что и разработка БМ-13, в просторечии известные как реактивные миномёты «Катюша». Как современникам отличить надувательство от открытия? Нет ответа.

— Это те танкетки, которые предполагалось десантировать с умереннонизколетящего самолета без парашюта? Так это, вроде, Гроховский был, или как его там. И ничего особо электрического в них, кажется, не было, ну то есть немногим более, чем в любой другой танкетке. Прямо луч смерти инженера Церановича какой-то.

— Нет, это совсем другое и описано в воспоминаниях самого Казанцева, вышедших года два назад. Я печатал рецензию вполне вменяемого и знающего человека Соболева на эту книгу. В рецензии Соболева, увы, пришлось сократит ещё страницу убийственных цитат. А Павел Гроховский светлый был человек.

— Хм, любопытно было бы глянуть, наверно. Я их как-то пропустил.

- http://exlibris.ng.ru/fantasy/2002-01-24/3_mirror.html Жалко только, что газетная полоса не резиновая, потому что рецензия Соболева была очень хорошая.

— Да, забавно. Сразу вспомнился этот уже почти десятилетней давности замечательный прикол Арбитмана про Казанцева-Шапиро.

— Хочу еще компромата на Казанцева!

— А зачем вам компромат? Возьмите его мемуары и увидите, что он сам откровенно об этом пишет.

— А про другие авантюры он тоже пишет?

— Казанцев еще и атомную бомбу изобрел. А мемуары его называются «Фантаст» и продаются в книжных магазинах. Непрост был мужик, понимал, что где лежит. Но критерия для отделения изобретений от козлищ всё равно нет.

— Ну, это вроде как нам всматриваться в свару военачальников времён Пунических или всяко других войн. Представьте себе спор наших современников — кто из двух центурионов, что поругались в Колонии по поводу пропажи баллисты, на самом деле прав?

— Тут даже посложнее все. Речь может идти только о предварительном, только самом грубом отсеивании идей конструкторов, ибо возьмись за дело чуть более жестко и обороноспособности страны будет нанесен большой ущерб. Я не говорю даже про мнение неспециалиста (вот, скажем, насадки на ствол пулемета, позволяющие стрелять под углом 30° — это нужная вещь или нет? А немецкая «сухопутная торпеда» — управляемый по проводам минитанк длиной около метра, который взрывается по команде?). Нет, мы не можем консультироваться даже у специалистов, ибо их теоретические построения с легкостью опровергаются опытом реальных военных действий. Только практика — критерий истины. В тридцатых годах господствовала теория «больших скоростей» — танки и самолеты бронировать считалось ненужным, дескать, в них все равно не попадут. Реальный боевой опыт показал ошибочность этой теории. А если бы конструкторов «судили» военные теоретики? Так что в технической эволюции приходится разрабатывать несколько путей одновременно, заранее смирившись, что часть из них окажутся тупиковыми и деньги будут выброшены на ветер, но зато некоторые пути выведут к настоящим шедеврам…

Извините, если кого обидел.

24 апреля 2006

История про разговоры (LXXVI)

— Это что, точное словоупотребление — тоже страшное оружие. Вот что пишут на одном сетевом литературном конкурсе, который я по долгу службы как-то читал: «На рассвете следующего дня, когда более менее протрезвевший за ночь Мазура, спросонья подошёл к открытому в своей спальне окну, чтобы глотнуть пока ещё прохладного воздуха, раздался чуть слышный хлопок, и он так же тихо, без вскрика, упал, насмерть сражённый разрывной пулей в голову. Его мозги разлетелись в разные стороны, запачкав кровать, на которой он так любил насиловать беззащитных мексиканских девочек, нелегально эмигрировавших в Калифорнию в поисках лучшей жизни».

— А мне нравится. Очень информативно.

Извините, если кого обидел.

25 апреля 2006

История про разговоры (LXXVII)

— Дошло? А то у меня четыре раза выдавало ошибку.

— Дошло-дошло. И не один раз. Спасибо. Только зачем такой большой картинка прислал? Я ж на диалапе. Картиночка-то всё-таки пятнадцать мегабайт…

Извините, если кого обидел.

26 апреля 2006

История про разговоры (LXXVIII)

— Хорошо! Теперь понятно, почему СССР помогал Анголе, Мозамбику, Египту (насеровскому), Конго и т п… Ждал нового Ибрагима? Но вот с Петром накладки..

— Ничего себе леса в Египте…

— Моисей в тростниках вам не нравится? Ну-ну…

— Моисей в корзинке.

— Не надо ля-ля. А корзинка где — в Тюильри?

— В траве. Они на завтрак шли. На траве. В Орсэ.

— Это по другому ведомству. Миндел. А тут — явно по сиротам.

— Миндел. Миндал. Видал Миндал?

— Мандалу-шамбалу!

— Ах, оставьте все эти рерихианские штучки… лучше скажите, как вам Роман Лукич Антропов, писавший под псевдонимом Роман Добрый? Сорок восемь брошюрок про сыщика Путилина — «Квазимодо церкви Спаса на Сенной», «Гроб с двойным дном», «Ритуальное убийство девочки», «Отравление миллионерши-наследницы», «Петербургские вампиры-кровопийцы»…

— Особенно мне нравится уточнение про кровопийц. И все в 1900–1910 годах. А вы мне все суете изыски.

— Отчего же? Я ничего дамам не сую. Никогда. Это не в моих правилах. Обидно-с.

— Вот! Вы, натурально, не понимаете. Значит, я — не дама… Но зато так интереснее? Вы тоже можете начать писать под псевдонимом «княжна Кель-Крыжановская».

— И я! И я не дама! Только я по специальности — теоретик.

— То есть Колобок-Теоретик?.. Заманчиво.

— О да, я готов закатится куда угодно. Мы, теоретики, такие.

— Да, выметай потом из щелей лириков-теоретиков как ртутные шарики пылесосом.

— Нет. Мы сами уходим — когда нас перестают хвалить. И уходим очень быстро.

— Вы, Володя, путаете: колобков — их пекут. А потом едят. И только после этого — хвалят.

— Ну, это как сказать. Сразу видно, что вы живёте в мире чистогана и забыли народные сказки. Едят нас только в самом конце, когда мы изваляны в пыли и зачерствели (Вы ведь верно знаете, что настоящий поэт живёт под забором).

— Не знаю, не знаю. Но подозреваю, что настоящий поэт живет где-нибудь в районе Садового кольца. Или это не настоящий поэт? Эх.

— У Садового кольца? Да это ж просто мой портрет! И вы мне разные версии подсовываете и подбрасываете. Как Михал Сергеич, прости господи.

— Боже! Стесняюсь спросить — что вам подбросил Михаил Сергеевич?

— Не побоюсь сказать — развал СССР. Это, согласитесь, не каждому подсовывают. Даже и антисоветчику.

— Кажется, ко мне применяются некоторые придирки, да.

— Бил себя кулаками в грудь, рвал рубаху — в общем, ушел от ответа.

— Да уж. Меня такие подарки миновали. А вам стоит задуматься.

— Вы еще думаете мне что-то подбросить? Неужто завидуете Горби?

— Он, по крайней мере, сыт. Наелся, поди, пиццы. А настоящий художник голодает.

— Но вы тоже можете рекламировать что-то из еды? Например, Parmalat? Или, если вас пугают скандальчики в Италии, то начните с «Трех корочек». Для видного писателя — какие корочки?! Сразу можете приступать к «Киевским котлетам замороженным» фирмы «Талосто».

— А нет ликакого-нибудь бренда, что занимался бы окороками?

— Окорочка? А разве их американский импорт не прикрыли? Или вы отечественные хотите? Похвально, похвально… Обращайтесь на фабрику птицесовхоза «Нара».

— Нет, зачем мне куриные? Я бы свиные… А птицесовхоза я боюсь. Наша группа его экономически консультировала — с тех пор я туда не ногой.

— И что же вы там понасоветовали? Неужто поить кур зеленым вином? Нет, вы серьезно туда занеслись группой к бедным курам? Групповщина — это уже пахнет нехорошо и срока давности не имеет. Особенно, в свете трудностей населения с добыванием потрошков и гусиной печенки с фисташками в брусничном соусе.

— Придирки, определённо. Кстати, если что, у меня были родственники-крестьяне.

— Хм… «Были»…

— Их кровь течёт в моих жилах!

— А какой Вы религии, не сидели ли в Крестах, умеете ли пользоваться крестовой отверткой, играете ли в крестики-нолики и есть ли у Вас крестники? Тут важен полный комплект.

— О да! Я артист крестовой отвёртки! Я маэстро крестиков и повелитель ноликов! У меня крестников — что тараканов на кухне. Не говоря уж о том, что я был в Крестах и даже несколько раз присел там.

Извините, если кого обидел.

26 апреля 2006

История про разговоры (LXXIX)

— Огурцы кончились. А из дома я сегодня решил не выходить. У нас как-то холодно и ветрено. А уж водки у меня запас. Давно было сказано.

— Ящик трудно выпить за раз. Практически невозможно.

— А зараз и не надо. Ящик нужно ощущать за спиной, как сибирские дивизии в ноябре 1941 года. То есть, относиться, как к боевым товарищам, приближающимся из снежной тьмы.

— Трудно — все-таки, это вызов.

— Всё в нашей жизни есть вызов.

Извините, если кого обидел.

26 апреля 2006

История про разговоры (LXXX)

— Вернулся от шведов. Они спрашивали, кого из представителей современной литературы можно перевести на шведский язык. Я сказал, что конечно, меня. Потом я отравился пироговским супом. Пришлось купить пакет молока и немедленно выпить. Но, боюсь, что местная бурда мне не наделала б вреда. Вот и вся история.

— Что был за суп? И что ж теперь будет со стаей уток? Потянутся к югу?

— Суп был солянкою. Утки отложены и учтены могучим ураганом.

— Стремительным домкратом… Да… солянка, ежели не свежа — вещь посильнее брусничной воды.

— Не то слово. Я решил выпить водки. Ну, а к этому — солянку. Она оказалась а) ледяной: б) в неё влили полстакана уксусу.

— Все ясно. Это вопрос наименования. Просто это была уксусная окрошка, традиционное блюдо стоиков, и если бы Вас предупредили, организм бы подготовился.

— Может. Я думаю, что нужно было взять сначала 200, а потом 100. И в промежутке хлебнуть поднесённый оцет. А я взял всего 100 и пытался мешать с оцетом. Господь этого бы не одобрил.

— Зато теперь оцет смешался с желчью. К третьему дню вы воскреснете по писанию. Ну, то есть возродитесь, я имею в виду.

— Я уже — я ведь не за всё человечество страдал. А так.

— По сокращенному чину, понятно. Так что, шведы будут Вас переводить? не зря хоть Вы муки приняли? Вообще, я поняла — это была пытка соляной кислотой. Да. Ну, в смысле угощения кислой солянкой. Я все не слезу с этой темы, она меня нешуточно взволновала… Но я уже успокоилась, можно сменить тему.

— Ладно-ладно. Поговорим о людоедах?

— О, давайте! Очень волнующая тема.

Извините, если кого обидел.

26 апреля 2006

История про разговоры (LXXXI)

— Должна быть ещё книга «Пир Бешеного» и «Сало Бешеного».

— Были, но уж совсем за несусветные деньги. И еще «Сердца Бешеного» были, но я их как раз читал уже в електрическом интернете.

— Я, кажется тоже. Это там, где Бешеный пакует 400 миллионов куриных сердец в два чемодана и хочет вернуть их на Родину? А потом ему чемодана перепутали в аэропорту и всучили чемоданы с долларами? А он их сменял на чемоданы с нормированным говном? А говно куда-то подевалось, и Бешеный приник к родным корням и получил силу? А потом его историю переписали сто раз, и тем кто переписал было счастье? А тем, кто поленился переписывать и понадеялся купить эту книжку и прочитать, было несчастье, да?

— Да, он! И там еще в пятой главе второй части очень интересная игра с местоимениями, о чем немецкий философ Игорь Павлович Смирнов написал коллективную монографию.

Извините, если кого обидел.

27 апреля 2006

История про разговоры (LXXXII)

— «Настоящая шведская кровать для настоящей шведской семьи». Кстати, рассказали анекдот про Копылова, клинического идиота, нынешнего мэра Владивостока. Он почтил присутствием заседание Пен-клуба, куда приехал главный по мировому Пену, швед по национальности. Так Копылов ему в частности сказал: «Ну, спасибо вам… за шведский стол, за шведскую семью…». И немного погодя: «А здорово мы вас под Полтавой сделали?!»…

— Кстати сказать, шведы, по крайней мере несколько шведов говорят и пишут, что дорога к шведскому процветанию началась под Полтавой. Так что пассаж про Полтаву может оказаться не таким обидным. Как урок жизни, данный школьным учителем, который сам того не заметил, а ученики поднялись и состоялись в этой жизни.

Извините, если кого обидел.

27 апреля 2006

История про разговоры (LXXXIII)

— Ну отчего, от чего, все говорят о коробке из-под ксерокса?! Ведь это, скорее всего была коробка из-под ксероксной бумаги. Ведь каждый сознательный гражданин РФ понимает, что эта весьма небольшая сумма болталась бы по гигантской коробке, как горошина в колокольчике. А?

— Неубедительно. Как любят шутить в фирме Партия "есть хорошие портативные ксероксы марки кэнон" В коробке из под такого нормально размещается 500 000 сотенными бумажками, особенно если их не вакуумизировать.

— Ну вот погляди — кейс это лимон. 400.000, которые там лежали очень аккуратная кучка — полкейса без вакуумизации. Я говорил с журналистами, так они утверждали, что по словам Коржакова это была высокая коробка. Но, понятное дело, журналисты всегда врут (я в это верю, то есть верю в то, что всегда врут) — но вдруг они не солгали. С журналистами никогда нельзя быть в чём-то наверняка уверенным.

— Высокая? может несли вертикально? В этом деле много странного и в тоже время очень комичного. Я, бывало, таскал по служебной необходимости большие суммы наличных, но мне, да и любому здравомыслящему человеку, делавшему это не раз и не два на свой собственный риск, не придет в голову положить деньги в коробку, или в сумку… Суммы до 500,000 распихиваются по поверхности организма, в левую руку берется сумка-пустышка для отвода глаз…

— Эта "коробка из под ксерокса" — очень уж удачный слоган…

Извините, если кого обидел.

27 апреля 2006

История про разговоры (LXXXIV)

— А, прости пожалуйста, на какую эту премию ты хочешь его представить? И ещё тебе вопрос — ты не знаешь, может, это Армалинский жив?

— Я его никуда и никуда, избави Боже. Его N., а она, как известно знатный белоносец, выпила и закусила. Вот он на неё как на высшую инстанцию ссылается.

— Армалинский вечно живой. Он мне тут недавно опять свой журналец присылал. Кстати, о птичках.

— А… Я в этом не разбираюсь, но какая-то… А потом время смыло все следы. Как-то всё странно в этом мире — и столько в нём диковин, людских судеб и проч.

— А что ты про тексты так спрашиваешь? Я ведь то их пристраиваю, то новые пишу. Я вообще похож на такого еврейского дядюшку, что выбился в люди в столице, и которому раз в неделю подкидывают какого-то лоботряса из местечка. Дескать пристрой сына тёти Фимы на непыльное место. И он, проклиная всё — пристраивает.

— О пристрой мне чего-нибудь, а то у нас теперь со страшным шумом все заработало и образовалась недостача. Мне уже плешь прогрызли — где шедевры? Прямо хоть на службу не заходи.

Извините, если кого обидел.

27 апреля 2006

История про разговоры (LXXXV)

— Воплотил в жизнь?

— Нет ыщо. Во первых у меня ихний пудинг есть, а он еще почище нашего колобка будет, а во вторых у меня искания — таки дрожжевой он был или нет.

— Настоящий Колобок, сказочно-афанасьевский должен быть без дрожжей. Там про них ничего нет. А ты вот понял, что за "сырое масло" имеется в виду?

— Сливки?

— Как-то странно — в сыром масле пряжён… Или Смирнов ошибается. Впрочем, у него в этом месте с № 36-м Афанасьева есть расхождения.

— Аааа вот как… я думал на сыром масле мешон… а пряжен в сыром масле… хм… холодного жима поди. У Смирнова — в сыром масле пряжен — понятное дело.

— Загадка этот колобок. Кулинарная точно. Если он в масле пряжен, то на кой хер его на окошке студить? Ведь пряженое — вкусно горячим, пока масло не остыло…

Кстати, в некоторых вариантах (кажется в сборнике Милетинского вообще —

Собственно, понятно, что Колобок — это — Солнце. Подобно, значит, блину на Масленицу. Такой народный Галелей с Коперником. Правда, кто-то пытался привить русским повадки зороастрийцев, и утверждать, что Колобок — это убывающая Луна, от которой каждый зверь помаленьку откусывает.

— Эх, бля, горе от ума. Ну, как его в масле то спрячешь?

Извините, если кого обидел.

27 апреля 2006

История про разговоры (LXXXVI)

— Слушайте, а можно я вам один вопрос задам? Вот я вас совсем не знаю, и даже не представляю, чем вы занимаетесь. Но, скажите, зачем вы ходите ночью по сети и ругаетесь с какими-то странными людьми. Я говорю это без тени осуждения, но с удивлением. Может, и мне так надо? Может, от меня ускользает Суть?

— Нет, никакая суть от Вас не ускользает. Вы себе плывете за Золотым Сруном, чем нас всех очень даже радуете. Я же про баню или там еще этакоечего-нибудь писать не умею. Ну не дал Бог. Поэтому время от времени я сцепляюсь с какими-нибудь идиотами (или неидиотами). Другое дело, что ругалась я мало раза три-четыре за все время моего здесь пребывания (как правило, по ночам, когда категорически не хочется спать) — а Вы уже заметили. Ну и еще одно. Меня действительно очень бесят некоторые вещи. В этих случаях я теряю остатки ума.

— Вы знаете, я тут советовал одной неглупой женщине. (Я позволил себе ей советовать). Дело в том, что она вела, а может быть, и сейчас ведёт долгую затяжную войну с некими злопыхателями N и NN. Мне эта война не нравится, потому что кажется очень унылой.

И я говорил: «Очень хорошо, вам нужно подъехать к N., облить его квартиру бензином и поджечь, предварительно подперев дверь палкой. Это я понимаю.

А на NN. нужно набросится в парадном и быстрым движением ножа вырезать ему гениталии. Как глазок у картошки. Это бы я тоже понял. Но изо дня в день писать друг другу гадости — вот что мне абсолютно непонятно».

— Видите ли, это явления разного порядка: поджечь квартиру — удовольствие одноразовое. А тут уже Отношения. Как прямо любовь, только наоборот.

Впрочем, я пока этой болезнью не страдаю. Моя периодическая ругань скорее напоминает попытку вырезания гениталий. Но это дурацкое занятие затягивает, поэтому надо бы притормозить.

Извините, если кого обидел.

28 апреля 2006

История про разговоры (LXXXVII)

— Финал книги его напоминает панельные многоэтажки в арабских странах. На шести этажах живут люди, а вся крыша щетинится арматурой — если захотят, то этаж достроят. А не захотят — и так хорошо.

Этот финал напоминает еврейский погром, в котором случайно задавили двух буддистов и муллу. Там много недоговорено, и конец похож на «Ночной дозор». Конец романа, я имею в виду. Конец автора, я подозреваю, несколько иной.

— А где ты видел погромы без лишней крови?

— А ты думал, отчего у меня на бороде мыло, и бока расцарапаны? И на спине следы. Да.

— Странно. А меня финал вполне устроил. Всем сестрам по серьгам.

Извините, если кого обидел.

28 апреля 2006

История про разговоры (LXXXVIII)

— Ты неестественно добрый сегодня. Пил?

— Только Пауланер-Дункель. Но сейчас я варю пельмени.

— Уважаю тебя за трудолюбие и удивительную простоту нравов.

— Это как Отечественная война — нужно начать ланч по-немецки, чтобы затем продолжить его с русским размахом. Написал рассказ, кстати.

— Очередной никому не нужный, пустой рассказ? Уважаю. Уважаю.

— Нет, очень хороший, правильный рассказ о смысле жизни, подвигах и славе — понравившийся многим, вызвавший у них слёзы радости и благодарности, потоки похвал и некоторые презенты.

— А что? Ну, я приблизительно так и сказал, только более точно.

— Нет, ты просто более объёмно выказал свою зависть, которая и так известна широким народным массам.

Извините, если кого обидел.

10 мая 2006

История про разговоры (LXXXIX)

— Надо всё-таки детей водить в бассейн. Кстати, если бы Церетели немного бы подержали под водой в детстве, может, большая часть проблем с его творчеством отпала бы.

— Не могу я их волоком тащить. Кроме того, когда их заставляешь нырять — они начинают истошно вопить: "У меня хронический тонзиллит! Шмелева (это фамилия лора) категорически запрещала нырять!" при том что Шмелева уже два года настоятельно рекомендует бассейн… Или их хлорка пугает… В общем, всё запущено.

— Просто бросьте их на глубокое место.

— Их бросали, даже с трамплина, но со дна откуда ни возьмись, всплывали два грузинских мальчика пловца, которые портили вообще всё — спасали их некстати и уносили на сушу, а там угорело носились. Я бы конечно поставила вопрос ребром, но мальчики были ужасно милые.

— Да, я тоже как-то не решился. Не помню даже — почему.

— Ну потому, что тут необходим монолит и монументальность собственной правоты. Философы это вам не скульпторы.

— У меня монолит в восемь пудов. Этого мне не занимать.

— Ух ты! А моя сестра весила 38 кг, теперь, правда, уже 42. Её все участливо спрашивали "как ваше здоровье". Теперь она в Америке, и её все пытают "откройте тайну вашей диеты", а она щипает себя за всякое там и говорит "вот это всё лишнее!".

— Интересно, за что же щипает? Она за руки хватает? Правой за левую или наоборот? Думает удалить лишние рёбра?

— Это правда нужно показывать, словами не передать, но за руки, честно! Я не писатель, мне позволительны оплошности и огрехи

— Мне тоже. Я постоянно очепятываюсь. И поборол стыд по этому поводу.

— Я заметила.

— Главное, что я этого не замечаю. Оттого жизнь моя приобрела новый смысл и несказанную лёгкость.

— Да я понимаю, понимаю. Есть в этом некоторый шик, так? Плевать на то что ты писатель, так? И не доказывать внутренне самому себе, что не верблюд, так?

— Дело в том, что не так давно я понял, что на самом деле не совсем писатель.

Я, скорее, клоун.

— А фамилию вам Мидянин вернул или деньгами взяли? Вы ему скажите, что клоун без фамилии не енгибаров.

— Нет, пока жду денег — я верю в людей.

Извините, если кого обидел.

10 мая 2006

История про разговоры (ХС)

— Да ладно… Чего там… Вот пока мы беседовали, десять негритят померли. От голода, между прочим..

— В Чехова играете?

— Просто если надо, то часть чувств вырезается из сознания. Если надо, то всё делается. Партия сказала — надо, комсомол ответил есть. Оттого-то старые кони борозды не портят. Я-то что, я ел сыр «Альпийская гора» в иностранном городе К.

Извините, если кого обидел.

10 мая 2006

История про разговоры (ХСI)

— То есть тебе впадлу погулять по городу со мной и с прекрасной юной девушкой, в отношении которой у меня нет никаких совсем планов? Ладно, так и запишем.

— Э… Братан, про девушку ты не чего не сказал сразу. А что за планы у неё?

— Как минимум — погулять. Про максимум ничего не знаю. На меня у неё точно планов нет. А что?

Извините, если кого обидел.

10 мая 2006

История про разговоры (ХСII)

— Невинность первокурсниц!? Невинность первокурсниц??!! Был я как-то в этом вашем Харькове, но такого падения не ожидал. Тьфу! Ну и первокурсницы… Не говоря уж о том, что напротив университетских окон сидит в зоопарке несчастный обизьян и дрочит на памятник основателю. Ужас.

— Вы что же, считаете, что невинность и первый курс несовместимы? Какой Вы все-таки распущенный, Владимир! Вот я на первом курсе, если хотите знать, даже не знала… да ничего я, в сущности не знала!

Извините, если кого обидел.

10 мая 2006

История про разговоры (ХСIII)

— Я покружил и поехал глядеть спящие вертолёты и жестяной памятник МиГ-21 в недоумении слушая маленькую чёрную коробочку. Она по кругу вещала на двух языках очень странные вещи.

— Да, многое меняется. А скажите, рядом с вертолётами ничего такого заметно не было? Помех кое-каких движению, в виде небольшой стройки? Жестяной МиГ и вовсе уберут. А вокруг камня Чкалова насадили две ужасные квадратные клумбы — очевидно, осваивают бюджет на патриотическое воспитание.

— А рядом с вертолётами действительно лежат собачьи какашки.

— Лежат, куда им деваться. Но я, например, как сознательный собаковладелец, обдумываю конструкцию спецсовка со съемными непрозрачными пакетами.

Извините, если кого обидел.

10 мая 2006

История про разговоры (ХСIV)

Ему лучше молчать. Есть такие люди, которым нужно публично молчать. Может, когда он в кругу семьи, то не рассказывает жухлых анекдотов и унылых прибауток, а на экране в сочетании с рекламными майонезами — это взрывчатая смесь. Да.

— Осьпади… Он мне сразу не понравился. Попалось мне как-то пара его кулинарных текстов — и я не стал терзать его только из уважения к былым песенным заслугам.

— Почему именно песенным? Они, кажется довольно унылые. Песни-то.

— Песни просто вообще гавно. Если уж так говорить.

— Нет, если уж так говорить — песни просто полный кал.

— Бляпиздецвопще, это он?

— Полный кал. Я настаиваю.

— Ну, хорошо, хорошо, не волнуйтесь, прошу Вас. Песни — полный кал.

— Нет, не успокоюсь. Нет не успокоюсь. Кал. Кал.

— Вот. Еще один хороший человек…

— У меня работа вредная. Всюду кал.

— Боже мой, Вы таки возглавили журнал "кал народа"?

— Это давно устаревшая информация. "Кал народа" закрылся ещё в прошлом году. Я сотрудничаю с издательским домом "Облегчись!".

— Вот как. Растут люди. К вам теперь без коробочки с калом в кабинет не входи, вытолкают взашей.

— Нет. Ко мне давно так не ходят. Это при Советской власти, может, так ходили. Для коробочек у меня есть в приёмной золочёный унитаз с подносом. Этим секретарша ведает.

— (завистливо) Визиоооот… Вы крутоооой. А давно ли вы гавном в розницу торговали…

Извините, если кого обидел.

11 мая 2006

История про разговоры (ХСV)

— Мне пришёл спам. Нет, не такой чудесный, как приходит некоторым. А ведь некоторым приходят контакты фирмы, что занимается фальшивыми воспоминаниями об отпуске. Клиенту обеспечиваются стопкой фотографий и необходимыми фактами для вранья в дружеских компаниях.

— По Сеньке и шапка. Мне прислали совершенно другой. Там сразу же была произведена публичная оферта: «Приди мой, дерзкий, приди мой смелый — приди одежды с меня сорвать». Судя по картинке, я не был бы первым — кто-то успел до меня. Одежда на девушке Лике была изрядно оборвана.

— Жди спама: О, прикрой свои бледные ноги….

Интересно — это спам чего должен быть? Суконно-валяльной фабрики? Мастерской "Свадебный саван"? Движения "Долой античность с подмостков мюзиклов"?

— Спам про слуховые аппараты: Послушай, далеко на озере Чад…

— Спам стоматолога: Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка…

— "Вы больны не мной, а я больна не вами". Но на всякий случай сделайте анализы в нашей клинике.

— Любимая сказала — это мало… Enlarge.

— На пригреве — тепло… АГВ и электрические печи.

— Но Боже мой, какая скука с больным сидеть и день и ночь… Реклама дома престарелых.

— Гляжу, поднимается медленно…Компания Пфайзер.

— Я всё-таки вмешаюсь — ничего удивительного — Бальмонт даже в школьном курсе есть. На знакомство с Константином Дмитриевичем отводится аж пол урока, вторая половина урока (вернее первая) — В.Брюсов.

— Ну, я-то вырос во времена, когда Бальмонта не то, что на урок, на школьный двор покурить бы не пустили. Моя учительница говорила: «Ну, а дальше идут всякие Саши Чёрные, Андреи Белые и вообще буржуазный декаданс». И Горький автоматический продолжался Маяковским, а затем Фадеевым — дальше планка падала. Я кстати не верю, что Бальмонт остался в школьном курсе.

— А, может, это сочиняют студенты Литературного института. Больше некому.

— Ну, а мне однажды пришел такой: «Помнишь, ты в новый год просила Николая узнать о курсах английского по ускоренному методу Зилиповича. так вот, я все узнала, звони и записывайся. Не благодари меня!». Прилагался адрес и телефон.

Сначала я пыталась выяснить все про Новый год, поминутно, и поминутно — про Николая и про Зилиповича.

Стала уже бояться за свою память и за объективную реальность тоже стала бояться, но меня успокоили что такое произошло не с одной со мной.

Извините, если кого обидел.

11 мая 2006

История про разговоры (ХСVI)

— Да, у следователя нет фамилии. Я писал об этом давным-давно.

— Мне всегда казалось странным, почему Достоевский ему не дал фамилию? Забыл? Или подсознательное что? Я думаю, что всё-таки специально. В этом некоторый стиль.

Надо посмотреть протоколы его допросов — может, так же звали его следователя?

— Тут есть другая параллель. Порфирий Петрович снабжён именем и отчеством и лишён фамилии точно так же, как работники КГБ, что бродят по всем диссидентским мемуарам и представляются — "Николай Петрович" и "Сергей Михайлович".

— От Достоевского, значит, пошло?

— Нет, я думаю, что он просто интуитивно почувствовал некое свойство профессии.

Извините, если кого обидел.

11 мая 2006

История про разговоры (ХСVII)

— У еня опять сошл с ума радиоклаиатур Тк чо извините ве остальные, которых сами понимаете.

— Клоун был пьян, но фокус с клавиатурой удался. С вашей клавиатурой только и писать что предвыборную речь шарикова

— шарикв выборы и так вигрет По определеию. Ему и речей иаих е надо.

Впрочем, клавиатура сама собой исправилась. Начинаю подозревать соседа-коротковолновика. Наверное, есть какой-нибудь сосед-помехопостановщик. Из-за него я и делаю делаю большое количество опечаток в последнее время. Ужаснулся — и смотрю, у меня то буквы пропускаются, то сдваиваются.

А как-то на клавиатуре перестал работать пробел, и всё написанное стало напоминать Великую Древне Русскую Литературу. Пришлось найти в шкафу запасную. А она оказалась такого вида, будто на ней несколько дней печатал узбек, не отрываясь от замечательного узбекского плова.

— Клавиатура не бывает радиоликвидной — это знает каждый ядерный гриб (и физик).

— Поэзией изволите выражаться. Обидно-с.

— Извините если кого обидно-с. И дразните-с. Прямо дзинтар-с.

— Во-первых не дразнюсь, во-вторых от шипраса-с слышу-с. Или от щасвернусь, это уж как сосед рассудит.

— Не, г е чита

— Умеете ответить!

— Это плюс радиоклавиатуры. Никаких претензий к опечаткам к неё владельцу быть просто не может. …Тьфу, пропасть. Теперь на клавиатуре пробел стал срабатывать через раз. Мало мне было того, что в ней западало "т", и вместо "что" получалось залихватское "чо".

Извините, если кого обидел.

12 мая 2006

История про разговоры (ХСVIII)

— Вы верно хотите уйти в запой? Но тогда вы знаете так же, что правильный, полномасштабный запой вполне заменяет полновесный курс психоанализа.

— Именно с этой целью.

— Тогда можно, конечно. Но, учтите: это довольное сложное искусство — как чайная церемония. Надо всё тщательно продумать — что и как вы будете пить, как есть, выделить те фазы, в каких вы будете пить один, а в каких — вести разговоры с собутыльниками.

Одно дело — устраивать запой летом и выходить в домашних тапочках поутру в магазин, другое — устраивать запой на зимней даче.

— Да, я в курсе, спасибо.

Извините, если кого обидел.

12 мая 2006

История про разговоры (ХСIX)

— Все люди братья.

— Некоторые — наоборот, сестры

— Я тоже так думал, а пригляделся — братья.

— На мой вкус, "Сестра! Дык, елы-палы, здравствуй, сестра!" звучит куда лучше, чем "В чём сила, брат?"

— Сильнее, чем всё это, звучит "Что я — сторож брату моему?".

— Если мне память не изменяет, эта история не слишком хорошо закончилась

— Отчего же? Когда он умер, она завладела всем его имуществом.

Извините, если кого обидел.

12 мая 2006

История про разговоры (ХСХ)

— Слушай, Березин, вот я тебя совсем не знаю и даже не представляю, чем ты занимаешься. Круглыми сутками вотку пьешь с моховиками. Рази так можно?

— И что? Ты вот круглые сутки пьёшь пиво "Асахи" и читаешь какую-то дрянь. Знаешь, как это удивительно?

— Этим сейчас занимается 90 % населения земного шара. Глобализм-с. А вот твои моховики попахивают интифадою.

— Нет, я русский партизан. Мне чужого не надо. А в моховиках — сила.

Извините, если кого обидел.

13 мая 2006

История про разговоры (ХСXI)

— А вы знаете, кто такой Михаил Евграфович? Я вот знаю.

— И я, и я! Я ещё годы жизни знаю. Это уж просто равноценно умению держать вилку и ножик.

— Вы пользуетесь тем, что без яндекса никто навскидку ваше знание годов проверить не сможет?

— Нет, я представляю Тайное Братство Честного Знания. Нас немного, но мы есть. Иногда мы раскрываемся — переводим старушек через дорогу, тащим детей из огня, спасаем пионера, упавшего в реку. Но в остальном мы незаметны — только иногда так вот проговариваемся.

Извините, если кого обидел.

13 мая 2006

История про разговоры (ХСXII)

— Однажды я вожделел Энни Леннокс.

— Вы уж договаривайте, раз начали! Разоблачитесь перед товарищами. Так я всё сказал! Всю правду, как есть. Чего же боле?

— То есть, подробностей публика не дождется? Можно идти в буфет за сардельками?

— Сардельки? Вы эту фрейдистскую подробность могли бы не произносить.

— Да я их ела. И ем! И пельменями закусываю!

— Рассказывайте, тоже.

— Иногда сардельки — это просто сардельки! Что бы Вы об этом не думали, охальник!

— Ну-ну. Вечно в наши разговоры вы сардельки суёте — в народную ниву просвещения, с надеждой на рост, так сказать.

— Уточните, какие сардельки-то. Ваши фрейдистские или мои молочные? (с ужасом прислушиваюсь к звучанию вопроса) Ваши-то, может, и взойдут.

— Правильно ужасаетесь. Ваша вера в восход фрейдизма… Это что-то!

— Должен же человек во что-то верить! Не всем же быть манкуртами, забывшими все родное! Вы бы знали, как я ждала коммунизма к 80-му году, к слову. Эх.

Ну, хоть сардельки взошли где-то в 1994-ом, и то хорошо.

— Вот, значит, на что вы партбилет поменяли…

— Вопрос с партбилетом мы с Вами уже выясняли, не инсинуируйте. Вы свой, насколько я помню, сменяли на импортное лекарство от укуса колорадского жука (позор преклоненцам!) А мой до сих пор хранится в желтом чемоданчике на вершине дуба.

— Как же — как же! Помню! Чемоданчик, в нём фарфоровая утка, а на дне утки — партбилет.

— Ну хоть что-то вы помните. Только не фарфоровая утка, а чугунная утятница.

— Больничная?

— Причем же здесь больница, дитя мое? Утятница — залог согласия в семье и признак хорошего аппетита владельца. " Иль у тебя всегда такие мысли?"

Извините, если кого обидел.

14 мая 2006

История про разговоры (ХСXIII)

— Мне вот совершенно непонятно, зачем на пивной этикетке написано: "Пиво сварено для вас"? Глупость какая-то!

— А для кого они его варят? Для себя, что ли? Для вас и сварили. Хотя все критяне лжецы, понятное дело.

— Был бы, кстати, гениальный маркетинговый ход: "Это пиво сварено не для вас". Или даже: "Урод, не про тебя это пиво сварено". Продукцию расхватывали бы как горячие пирожки.

— Да, я давно уже с восторгом сладострастья представляю себе сцену в магазине: «Дайте мне эту… "Лореаль"…» — «Подите прочь! Вы этого недостойны!».

Извините, если кого обидел.

14 мая 2006

История про разговоры (ХСXIV)

— Сейчас я много думаю о деньгах. В странном, экзистенциальном ключе — потому что многое в моей жизни могло бы быть решено деньгами, которых нет. И, которые я мог бы заработать, но упустил момент, в нужное время не оказался в нужном месте, не был знаком с какими-то людьми. С возрастом я начал ощущать эту недостачу острее, чем думал раньше. Раньше думал, что это мысль меня вовсе не будет занимать.

— А, я вас понимаю. Не до конца, наверное, но все же понимаю. Потому что деньги, которые можно был заработать вовремя, сильно помогают, это верно. Это я тоже заметил уже. Это, скорее, даже не деньги, которые надо заработать вовремя, а деньги, которые надо было заработать, чтобы сейчас не зарабатывать.

— Я это и имел в виду под "вовремя". Наверно, не очень внятно выразился. Да нет, это действительно скользкий вопрос — торговля буквами сильно отличается от торговли нефтью. Тут не только аккумуляция доходов (не нефть, точно — года на всю жизнь не хватит), но и то, что если ты определённый период зарабатываешь определённые деньги каким-то определённым способом — возможность этого заработка проецируется в будущее.

— Да, это, кажется, называется "капитализацией имени". Очень мне нравится это выражение. Красиво и на ёб твою мать похоже.

— Это похоже на слово "декапитация".

— Как бы там ни было — жуть.

Извините, если кого обидел.

14 мая 2006

История про разговоры (СV)

— Любопытно посмотреть на кладбище, где лежат Симпсоны.

— В какой-нибудь Хэллоуинской серии вполне могло бы быть.

— Ну, я бы удовлетворился видом памятников. Содержимое мне ни к чему. Интересно, например, откуда приехали их предки.

— Да, с прошлым у них не густо… Покрыто мраком и небылицами деда. Думаю, что это навсегда останется загадкой, чтобы не разрушить образ Симпсонов как среднестатических американцев — так вроде они задумывались.

— Дедушка Эйб Симпсон в возрасте пяти или шести лет эмигрировал со своим отцом из какой-то западноевропейской страны. Были такие кадры в одной из серий. Страна по архитектуре и костюмам скорее всего германской группы.

— Интересно какой это был год? Хотя это по его воспоминаниям, ergo источник весьма недостоверный. Впрочем, очевидно, что они — евреи, к гадалке не ходи.

Извините, если кого обидел.

14 мая 2006

История про разговоры (СVI)

— Я знаю правильный комментарий к этому посту: «Блин!».

— Да. Но его нужно переписать 25 раз и отправить друзьям. Только тогда можно надеятся, что вам завтра утром подадут в постель стопку блинов со щучьей икрой.

— Почему с щучьей?! Это волюнтаризм. Я специально указывала, что с красной. Я же писала во все инстанции, чтобы не ниже кетовой!

— Не брезгуйте щучьей. Вас могут услышать.

— В смысле? Привезут блины с щучьей? Да у меня вообще вся семья куда-то пропала. Я сижу одна, как Золушка — ни блинов, ни икры, ни волшебной щуки.

— А пионэры?

Извините, если кого обидел.

15 мая 2006

История про разговоры (СVII)

— На "Октябрьском поле" появилась кафешка "У трех сестер": надо понимать, что они наконец доехали?! Старые, побитые жизнью, на замужество планов никаких, — и кормят там, наверное, по-чеховски неумело, какими-нибудь вчерашними щами.

— Что же дурнногоооо вввввоо ввввераашнх щах?

— Вот не поверите, так и думала, что именно Вы за них заступитесь! Так и знала, что придет дрожащий с похмелья Березин и плюхнется прямо во щи! А они клопами пахнут.

— Это не похмелье — это моя. ставшая притчей во язытцах, радио клавиатура.

— Хм. Меня учили, что если что-то похоже на утку, крякает, как утка и откладывает яйца, то это утка, а не радиоклавиатура-с.

— Ну, помилуйте, если я сижу в квартире, ноги в тепле, таблетки на блюдечке, волокардин в рюмке — где я найду что-то похожее на утку?

— А Вы не зарекайтесь…

— А что мне зарекаться? У меня утка не крякает. Она смирная. Сидит внутри кораблика. Живёт в шкафу, не вылазиет.

— И четырнадцать мышат?

— До этого я не дошёл.

— Утку Вам могли и подбросить. Таблетки на блюдечке от утки не панацея.

— Таблетки — от другого. Одно слабит, другое — крепит. Водка — крепит.

— Я Вас правильно поняла? Тогда зачем Вам таблетки, если есть прекрасные народные средства — свекла, чернослив? И еще меня волнует вопрос с носками, Вы как-то неумело отмалчиваетесь. А между тем наступают холода.

— Свёкла — слабит. Повторяю: а водка крепит. Я пью водку. Что ж тут непонятного?

А про носки я скажу — вот Господь создал мир за шесть дней — ну, и… Вы понимаете.

Извините, если кого обидел.

15 мая 2006

История про разговоры (СVIII)

— А Вам во всех рекламах ужасы мерещатся, я помню. И про телефон тогда. У Вас трагическое мироощущение, вызванное, вероятно, гм, радиоклавиатурой.

— Какой-такой телефон? Вот про одеколон «Ультиматум» я писал… и про стоматолога…

— Вы писали про девушку, складывавшую весь мир в маленький телефон. Я даже помню, что она ассоциировалась у Вас с "учеником волшебника".

— А, да — писал. Но это не так страшно. Учеников волшебника мне не так жалко.

Извините, если кого обидел.

15 мая 2006

История про разговоры (СIX)

— А какие были прекрасные учителя в деревнях в 50-хх годах! Как это было престижно среди механизаторов — жениться на учительше!

— Да. И тут же всё пойдёт на лад. Тихо и ласково войдёт разводной ключ в пазы, провернётся — раз и другой, лязгнут контр-гайки на конце — зафырчит мотор. И вот уже помощь крестьянской лошадке.

— Порнографы.

— Калоеды!

— Заметьте, не я это сказала!

— Бросьте! Вы столько раз это подумали, что ваши слова материализовались в комбинации электронов.

— У меня таких слов-то и в словаре нет! Это Ваш, писательский, лексикон-с. Вот хотите, сейчас остановим машину, выйдем и спросим первого прохожего — могла я такое подумать или Вы это сами сообразили?

— А я и не говорил, что придумали. Это вы в газете прочитали. Я тоже, как и всё наше поколение, приучен газетам верить. Я как прочитал "квадратно-гнездовой метод", так и запомнил. Или вот "щёкинский метод". Никто уж не знает, что это — а я помню. Так и тут.

— Вы думаете, я читаю газеты? Вот еще, я же иду в ногу со временем. И черпаю информацию из телевизионных шоу. Там таких слов еще не знают. Мне думается, что это из рецензии на Сорокина что-то.

Это у Вас профессиональное, рецензентское.

— Ну уж нет. В телевизоре только и делают, что газеты пересказывают. А в газетах — телевизор.

Это одна шайка.

— А я давно уже не рецензирую. В моём возрасте и с моим здоровьем это неприлично.

— Когда это Вас смущали приличия? Вы на свои руки-то посмотрите!

— И что? Руки у меня рабочие, токарем начинал. В Партию молодым пошёл. Мозоли — трудовые, не от карандаша.

Извините, если кого обидел.

15 мая 2006

История про разговоры (СX)

— Когда я вижу слово "торсионный", то сразу вспоминаю, что польское слово torsje означает "рвота".

— Лингвистическая интуиция вас не обманула. На самом деле есть теория дрожания частиц, из который состоит всё, и скручивания и раскручивания их полей. От этого скручивания-раскручивания может произойти ВСЁ, что угодно. Например, может произойти бесплатное электричество.

Но, может произойти и мировой пиздец.

Вот, в кратце, теория торсионных полей. Et tout le reste est torsje.

— Премного благодарна, дорогой друг.

Извините, если кого обидел.

16 мая 2006

История про разговоры (СXI)

— Было дело с одним человеком, что в гроб Ленина молотком кидался. Внизу, кстати, под Мавзолеем есть микромузейчик — там стоит стенд со всякой всячиной, что злонамеренные граждане туда тащили — кидаться. Там этих молотков штуки три. Болты там всякие.

У меня, кстати, когда я туда в первый раз ходил, в кармане ключ большой увидели. Долго в руках вертели — но отдали.

— Надо бы стенд этот на улицу выставить, ко входу. Посещаемость заведения, думаю, резко повысится. Какое-никакое, а дополнительное развлечение.

— А ещё можно аттаракцион организовать по соседству — "Кинь молотком в Ленина". и призы выдавать за меткость. Маленьких плюшевых Лениных.

— Да. И шоколадных.

Извините, если кого обидел.

16 мая 2006

История про разговоры (СXII)

— А вот интересно — как трактовать Канетти? Он фикшен или non?

— А почему, собственно, не фикшен?

— Мне кажется, что Канетти — всё-таки пограничное явление. Я довольно много говорил с поклонниками Канетти в тихих европейских странах — сам я к нему очень спокйно отношусь. так вот, оказалось, что их восхищает совсем не Die Blendung, и прочие довоенные дела, а именно "Масса и власть" и "Область человека". Для меня это было примерно так же, как если бы кто-то из соотечествеников сказал: "Да Достоевский написал что-то, помню, да… Но вот "Дневник писателя" — книга на все времена!".

А потом у меня сложилось убеждение, что популярность Канетти действительно основана на эссе, мемуаристике ("Спасённый язык" — действительно мне нравится) и публицистике.

— Хотя да, случай Катаева позволяет нам отнести мемуаристику к фикшен. Да.

Извините, если кого обидел.

16 мая 2006

История про разговоры (СXIII)

— Работать вообще со временем становится всё неприятнее и неприятнее.

— Да и жить-то, собственно…

— Особенно — ездить в метро.

— Не… Мне в метро нельзя. Там неудобно — велосипед очень на шпалах прыгает.

— И дорогу, наверное, в темноте очень плохо видно. А ещё, говорят, там гуляют страшные мутантские крысы.

— Нет, крысы — это вчерашний день. Мой приятель Бачило уверяет, что там повсюду ходят бомжи-людоеды. Днём они не высовываются, а ночью воруют с платформ зазевавшихся пассажиров и утаскивают в тоннели.

Извините, если кого обидел.

16 мая 2006

История про разговоры (СXIV)

— А, всё-таки, хорошо, что у олигарха Прохорова оказалась такая сестра.

— Вот если бы еще у Дерипаски, Чубайса, Абрамовича были сестры…

— Так, может, есть?.. Ну, хоть двоюродные?

— Но они часто любят танцевальную музыку — вот в чём дело.

Извините, если кого обидел.

17 мая 2006

История про разговоры (СXVII)

— Надо сказать, что со званием «майор», что приросло к Ивану Николаевичу Пронину, и даже заменило ему имя и отчество, есть некоторые странные обстоятельства. Пронин — майор государственной безопасности. А ЦИК и СНК СССР от 26.12.1935 были введены специальные звания для Главного управления ГБ НКВД. Согласно им майор госбезопасности соответствовал общевойсковому званию «комбриг», а, скажем, капитан — званию «полковник», и, наоборот, воинскому майору соответствовал всего лишь старший лейтенант государственной безопасности. Эта система ещё несколько раз корректировалась, но исчезла лишь после войны. Причём система как кислота, растворила не только экзотические звания, но и всех трёх генеральных комиссаров госбезопасности — Ягода, Ежова и Берия. Но это, как говорится, совсем другая история.

Поэтому о воинском звании Пронина надо говорить с некоторой осторожностью. Хотя мы понимаем, что действие в эпопее Овалова неконкретно, оно происходит в особом мире, параллельном не только реальности, но и советской действительности — там, где настоящие мужчины затянуты широкими ремнями, на петлицах кубари, шпалы и ромбы, погоны — только на фотографиях главных мерзавцев, улицы чисты, под Дворец Советов уже выкопали котлован, помыслы чисты, ничего, что немцы в Польше, но страна сильна. Только месяц — и не больше — кончится война.

— Так он был майор ГУ ГБ? А я-то был уверен, что он «мент», в смысле, майор ГУ РКМ НКВД. А про спецзвания я слышал. Самое младшее там был сержант, вроде бы (в смысле сержант госбезопасности), и даже такое экзотическое, как «старший майор»…

— Да, «старший майор Госбезопасности» — это песня… А в Рио-Рите принципиальны оригинальные слова: «Через месяц — или больше — кончится война»

— Такая же схема была и со времен Петра: чин в гвардии был на ступень выше чина в армии. Лермонтова, скажем, за свинское поведение на дуэли царь перевел в армию «сущим чином», то есть снял, по-нашему, звездочку. Из чего делаем вывод, каков был для вождей статус ГБ.

— Ну что вы, были в ГБ и рядовые. А вот сержант ГБ — уже армейский лейтенант.

— В ГУ ГБ (не МГБ и не КГБ) не было званий ниже, чем сержант государственной безопасности… а это даже не сержантский, а скорее младший офицерский состав. В тех случаях, когда требовалось привлечение рядового состава, например, для конвоирования, привлекали бойцов ПВО (пограничной и внутренней охраны), т. е. конвойников.

— Ну, как вы видите, тут не в одном звании разница. А сходство с гвардейскими званиями скорее в том, что в полк записывали рядовым, и взрослея, ребёнок становился офицером. А тут сегмента рядового состава вовсе не было. Надо, кстати, посмотреть, как был регламентирован порядок собственно присвоения этих званий. Скажем, в случае перевода из армии.

— Ну что вы, были в ГБ и рядовые. А вот сержант ГБ — уже армейский лейтенант.

— Как я понимаю, рядовой состав ГБ носил зеленую фуражку и дрессировал Мухтара? Впрочем, конвои и вообще лагерная охрана, вероятно, тоже была от ГБ?

— Нет, конвоем ведала вохра. Система НКВД, но не ГБ. Вообще, важно уточнять период — в разное время в ГБ были разные подразделения. Вообще, о ГБ можно говорить, кажется, только с 1948 г. — создания МГБ.

— Тут терминологическое непонимание. Смотря что вы понимаете под ГБ. Так недолго стереть различие между ГУ ГБ НКВД, МГБ и КГБ при СМ СССР — это разные структуры. В ту пору, о которой идёт речь — (до 03.02.1941) всё было так: НКВД СССР = ГУ ГБ + Главного управления рабоче-крестьянской милиции (ГУ РКМ), что тут где-то выше упоминается + ГУ пограничной и внутренней охраны, ГУ пожарной охраны; ГУ исправительно-трудовых лагерей (ГУЛАГ)+ АХО + Секретариат + аппарат Особоуполномоченного + Особое совещание. И мне кажется, что вы понятие «рядовые» распространяете на Центральный аппарат ГУ ГБ НКВД, что неверно.

Извините, если кого обидел.

17 мая 2006

История про разговоры (СXVIII)

— Должно быть, я другого Крысолова читала.

— Естественно — при Советской власти другого и не издавали. Но мне как-то прислали настоящего.

— Причем удалась только третья передача. Двое первых гонцов были пойманы на границе и скормлены крысам в передвижных застенках Лубянки.

— У вас неверные сведения. Это тоже не настоящий "Крысолов". Настоящий текст, не подвергнутый цензуре был спрятан в Крыму, меж соседских хижинок татар. Только по возвращении одного из них, вздумавшего перестроить свой дом по-европейски и выкопать из-под порога двенадцать поколений своих предков, была найдена огромная бутылка. Внутри неё был огромный корабль-бригантина "Павел Коган" и ворох рукописей — среди них и оказался подлинный "Крысолов".

— Так-так. А фамилия татарина была не Шлиман?

— Я не могу называть его фамилию, чтобы не навредить ему. Слишком высокий пост он теперь занимает

— Я хотела сказать — не Чубайс?

— При чём тут? Всем известно, что Чубайс коллекционирует рукописи, но занимается он исключительно стихами.

— Чубайс всегда при чем. Вы всего не знаете.

— Скажу вам по секрету — никакого Чубайса вовсе нету.

Извините, если кого обидел.

18 мая 2006

История про разговоры (СXIX)

— А в сентябре скончалась питерская Грекова (не псевдоним) с нашей секции, у которой были всякие популярные книжки по истории медицины, типа, в краеведческом аспекте. Например, что-то о Бадмаеве.

— Бадмаев в краеведческом аспекте — это сильно. Московская Грекова, кстати, тоже не так давно скончалась — я некролог писал. Мадам Венцель была, конечно, знатная дама — во-первых, она всё время была вокруг авиации — оттого в её учебнике по терверу во всех задачах были то — стрельба очередью, то — бомбометание серией.

Ну и сам псевдоним, конечно, хорош — Y-ова. Умирала она тяжело — в каком-то безумии. Это знаменитый дом на Ленинградском шоссе — там много интересных людей жило, и некоторые живут и поныне. В частности одна литературная дама, моя искренняя злопыхательница. Но дом был выстроен для авиационных инженеров и лётчиков. Всё в тех краях было связано с авиацией.

— С авиацией — это точно. Отец моей старой знакомой ее хорошо знал именно в этой связи, он был военным авиаинженером и в каком-то соответствующем училище преподавал. Он же, кстати, показывал картинку маслом, которую они, по каким-то околовоенным делам пересекаясь с А. Стругацким во второй половине сороковых, в четыре руки изобразили. Иллюстрация к "Войне миров".

Извините, если кого обидел.

18 мая 2006

История про разговоры (СXX)

— Странно провёл вчера день — утром ходил за груздями… Было у меня предчувствие, заставившее надеть тельняшку и взять с собой запас табака. День катился, как колесо с горы — ускоряясь и подпрыгивая. Чтобы не пускать дела на самотёк, сразу пошёл в странноприимный дом — там двадцать пять евреев спорили, кто лучше умеет делать блины. Натурально, гвалт, крики — кого-то на кухне тузят. С визгом бегут по коридору дети, волоча за собой порванный русский блин-трофей. Издалека блин был похож на ветхие бабушкины трусы. Принёс хозяевам водки на крапиве. Что же нет? Случайно там, кстати, оказались два тибетских монаха-путешественника, урождённые москвичи. Пока все спорили, можно ли им есть блины, я напоил их крапивной водкой. Монахи начали плясать на столах. Кажется, это были женщины.

Видел чудесного таксиста — он угощал блинами. Вез он блины стопкой, в ворохе газет — в основном финансовой направленности. Угостил и я его крапивницей — но он уже был кем-то угощён.

— Неправда! Всё было вот так!!!

— Кто вы? Зачем вы тревожите меня?

— Ха-ха-ха.

— Зачем вы тут смеётесь? Тут о серьёзном, между прочим, говорят.

— Всё, ухожу…

— Значит, пришли, надсмеялись и ушли? Хорошо же это!

— Я не надсмеялась, Боже упаси!! Просто пыталась помочь Вам восстановить в памяти вчерашние события…

— Вы меня событиями не пугайте пожалуйста. Пляшущие тибетские монахи, когда я восстановил их в памяти, такого в ней понаделали, что только держись!

— Ну… может монахи и были, но только не в "странноприимном доме", как Вы его недавно окрестили.

— Я вам по секрету скажу — никого в том доме окрестить невозможно. Вот возьмём ту супружескую пару, что приехала на велосипедах… Нет, невозможно!

— Не велосипедах???

— Это вы о ком??

— Ну, мужик такой бородатый. Ещё огурцы малосольные привёз. Зимой-то!

— Мужик?? Бородатый? Не-а, не помню я…

— Как же!? У него ещё жена стриженная под ноль.

— Это когда было???

— Вчера, разумеется.

— А в какое время суток??

— Вечер — это вполне определённое время суток. Разве вы считаете, что в сутках два вечера? Нет, это решительно невозможно! В сутках — два вечера! Невозможно!

— И то правда.

— Вот видите! Всё очень просто. И, если не горячиться, всё можно выяснить — ничего ведь сложного нет. И тогда всё встанет на свои места — я не говорю об этих сумасшедших велосипедистах, дай Бог им здоровья, конечно — эти-то своего не упустят. Я бы лично пожелал всего лучшего стоматологу, что сидел справа от меня. Да.

— Это Вы ему такой диагноз поставили?

— Он сам кому хочешь всё поставит! Да как! Обещал мне пломбы поставить, а в итоге из брючного кармана у меня пропало тридцать пять рублей.

— Это предоплата.

— Да? Странное дело — то-то я смотрю, он там чек оставил. Точно такой же, как в кассовом аппарате, только слова всё неприличные написаны.

— Ха-ха-ха!

— Вы опять смеётесь. А дело-то серьёзное. Думаете, я деньги сам печатаю? Да? Так вот — нет.

— А где берёте?

— Я квартиру сдаю — вот вчера за деньгами и приехал.

— Куда?

— Как куда? К этим упырям, конечно. За деньгами, да. Блинов поел заодно.

— А, ну да! Это же Вы меня консультировали по поводу упырей!

— А после упырей сразу к нам приехали?

— Нет, я только в одни гости вчера ездил.

— В какие?

— Да в эти самые — с блинами… Где старик потом пришёл с костылём.

— А меня там не было?

— В наше время ни в чём нельзя быть уверенным.

— Расплывчатый ответ…

— Совершенно нет!

— Это ведь правда. Вы что хотели? Что бы всё было определённо? А жизнь не такова — вовсе нет. Даже, я бы сказал, совершенно нет. Это ещё Гайзенберг заметил.

— Ну да, ну да…

— Именно. Вы бы ещё вчерашнюю драку вспомнили!

— Не было там никакой драки, о чём Вы??

— Ну, вы суровая какая. Если зубы не выбили, так и не драка.

— А по мне не драка, а какой-то национальный конфликт. А ведь раньше армяне с азербайджанцами были так близки, так близки…

— Армяне?? Там были армяне??

— Как не было? Вы, оказывается, жутко кровожадная. Вам нужно, что бы кровь реками лилась — и тут только вы признаете драку реальностью.

— Кровожадная! Рррррррррр!!

— Во втором армянине, правда, я сомневаюсь — он, может, полукровка.

— Ну может…

— А азербайджанец-то? Как ловко он кидался тарелками, а?

— Тарелками так ладно ещё, но когда ножами стал жонглировать, я под кровать от ужаса забралась…

— Нет, это они не жонглировали. Это Иосиф сказал, что он может попасть в муху, которая сидит на стене. Правда, его бояться не надо. Я его давно знаю — его очень сложно вывести из себя. Вчера он так возбудился только потому, что когда пекли блины и подбрасывали их вверх, один упал ему на голову.

— Может, он подумал, что это полотенце?

— Полотенце? Нет, это вы что-то перепутали. Он совсем не принимал это за полотенце — он ревел как бык и носился по коридору. Люди с полотенцем на голове так не делают.

— Может и перепутала! Там сложно было ничего не перепутать.

— Да нет, перепутать было невозможно. Трезвые сидели, как сычи.

— Все??

— А то! Даже водка оказалась палёная — просто вода. Но это и неудивительно — дом такой.

— Зато грибочки какие были, у-ух!!

— Да. Грибы были знатные. Главного съёмщика только сегодня поймали. На Большой Сухомлиновской — его там на хавчик пробило.

— И вот опять эти ухмылки! А смешного мало — голый человек меняет клавиатуру на еду. Посреди улицы. В мороз. Мало-то смешного.

— Ой, не могу.

— Крепитесь. Что значит не могу? Одна из вчерашних дам обнаружила, что у неё косметичка в сумочке отчего-то в блин завёрнута.

— Всё, ржунимагу

— Прекратите немедленно. Вот из-за таких как вы, дворники утром очень ругаются.

— Дворники? А они здесь причём???

— Как при чём? Во-первых везде блины висят, эти двое, которые из Саратова, спали в сугробе, все бездомные собаки перекормлены и всё пометили. Вы бы обрадовались? Вот вы?

— Представьте себя дворником — выходите во двор с лопатой, снег убирать. А он весь жёлтый, и на ветках — блины висят. Обрадуетесь? Обрадуетесь, да?

— Не буду я себя дворником представлять! С какой стати? Ладно бы там президентом, банкиром или супермоделью какой-нибудь!.. Всё, иду спать, на работу завтра!..

— Завтра не может быть работы. Завтра только дворники работают. Не ходите. Простят — Прощёное Воскресенье же.

— Не простят! Позвонили уже и предупредили! Эти не простят…

— Да ладно… Пошлите им с нарочным два-три блинка.

— Ключи у меня… Всё, спокойной ночи!..

Извините, если кого обидел.

18 мая 2006

История про разговоры (СXXI)

— Если писать про еду надумаете — смотрите, не помрите там от заворота кишок. Или он расстегайчиком подавиться изволил, баснописец наш…

— Это все мифология-с. От воспаления легких помер. Хотя непонятно еще, от чего лучше…

— У человека, ведущего малоподвижный образ жизни, лёгкие всегда в зоне риска. Это я по себе знаю.

Извините, если кого обидел.

18 мая 2006

История про разговоры (СXXII)

— Леонардо возвращается.

— Любовницы Леонардо.

— Леонардо никогда не платит.

— Корень Да Винчи.

— Пятый пункт Леонардо.

— Золотое сечение Леонардо.

— Дети Леонардо: золотое сечение.

Извините, если кого обидел.

18 мая 2006

История про разговоры (СXXIII)

— Что давно наш Лектор журнал не удалял.

— Давно. Но ты другое скажи, а бабы-то за что тебя любят?

— За то, наверно, что перед глазами у них не маячу. К неосязаемым всегда лучше относятся.

— Вова!?

— Вова!

Извините, если кого обидел.

19 мая 2006

История про разговоры (СXXVI)

— А был ли он, русский автомобиль? Все, буквально все заводы — иностранные. Все удачные проекты — куплены, малоудачные — составлены из удачных купленных технологий. Ну, «Нива», может, ещё русская.

— Настоящий русский автомобиль делался в Нижнем Тагиле и назывался Т-34.

— Настоящий русский автомобиль не может делаться. Он существует ментально, рождается в платоновской пещере на Новом Афоне.

— Но, к сожалению, он не поступает в продажу.

— Чем же можно расплатиться за покупку Идеального образа Настоящего Русского Автомобиля? Не представляю.

— Может Идеальным Русским Рублем?

Извините, если кого обидел.

19 мая 2006

История про разговоры (СXXVII)

— Дурацкий-то вопрос, прости. Всё дело в том, что ты хочешь от разговора. Одного ты хочешь намеренно оскорбить, над другим потешиться, у третьего — узнать в чём дело, у четвёртого спросить совета. А говоришь со всеми по-разному.

— Вот, наконец-то я дождался ответа — не правильного, а объективного. Сразу видно Писателя.

— Тогда сузим и конкретизируем вопрос: речь идёт о дискуссии на отвлечённую тему между малознакомыми или вовсе незнакомыми людьми, а целью её станем полагать — ну, в первом приближении — стремление к Истине.

— У незнакомых людей можно спрашивать только об одной Истине — который час.

— Однако хороши бы мы были, соблюдая это правило, а? Например, хуй бы мы когда с тобой познакомились, дядя Вова. Да и вообще хуй бы тогда кто с кем познакомился и хуй кто б чего узнал. Одни, блядь, сигналы точного времени, — ну и дух над водами, само собой.

— Нет, отчего же! Мы именно так и знакомились — долго, медленно, спокойно. Как вдова на похоронах. Переспрашивая друг друга: «Э-э… Простите… На хуй? Я?!»… Мы-то всё про культурные коды знаем, но никому не расскажем, правда?

— Пока люди так пишут, я ещё верю в человечество.

— Да и я ещё верю, собственно..

— Это точно.

— Но надо оставить в этом вопросе возможность для компромисса. Может, можно стричь?

— Брить!

Извините, если кого обидел.

19 мая 2006

История про разговоры (СXXVIII)

— Я только не очень понял, как явить свою пипиську на свет божий.

— А не надо ничего являть, там всё есть. Контора пишет..

— Нашёл пипиську-то?

— Нашёл, но не нашёл, как определись свою позицию в рейтинге — или младше 1000 он не показывает?

— Разумеется, в разделе top1000 видна только первая тысяча, по среднему значению за последние 30 дней. Но индекс каждый день меняется, средний индекс пересчитывается, у нового дня новые герои..

— Там жалко, что нельзя узнать свой номер в тысяче, если ты-таки туда попал — нужно листать все 10 страниц.

— Да, действительно.

— Но вероятно, как-то всё же можно. Надо разобраться..

— B чо?

— Да ничо. Констатирую. Иди, меряйся своей пиписькой.

Извините, если кого обидел.

19 мая 2006

История про разговоры (СXXIX)

— А я бы ещё в сетевых дневниках добавил опцию — стирать, скажем всё чётные записи. или все нечётные. Или оставлять одни заголовки. Или мешать все слова как в шреддере.

— Или заменять все существительные на "пизда", а все глаголы на "ебать", а все предлоги на "хуй". У тебя бы вышло выше "Хуй пизда хуй хуй пизда". Есть в этом что-то от морзянки.

— Ну и не смешно. А твои тексты вовсе бы не изменились — остались прежними.

— Главное, не бросаться конечным звеном пищевой цепочки друг в друга.

— Надо искать тех, у кого цепочка с этого места начинается.

— В них и швыряца. И всем будет щастье. Когда-нибудь мы построим идеальный мир — на Сириусе, конечно.

— Я же говорю не об этом — всяко бывает. Пусть экспериментируют с дневниками, вдруг мир будет понятнее. И приятнее. И его не придётся уничтожать.

Извините, если кого обидел.

19 мая 2006

История про разговоры (СXXX)

— Слушай, а почему вы с ним ругаетесь по поводу мультфильма "Мадагаскар". Чё это такое? В чём смысл?

— Это вопрос не по адресу. Это он у нас специалист по мультфильмам, я же в них просто скромно снимаюсь в ролях второго плана.

— Хм… Снимаешься… Позволь тебя спросить… Неловко, право… В порнографических мультфильмах?!

— А как же. Хентай называется, еби его бога душу мать.

— Зато я с с ним поругался раньше тебя — года три назад или два. Причём так же — до хрипоты, до драки. Причём, ты не поверишь, началось всё с разговора об израильской ядерной программе. Я только начал пальцы гнуть, что сейчас правду расскажу, про то, что было Институте проблем Радиационной безопасности, что физик туда-сюда, как мне резво в бубен настучали. Только тогда мультфильм "Мадагаскар" ещё не сняли — я утёрся и пошёл восвояси.

— Да, эта их станция — большая сила. Ганапольская школа…

— Вот ты смеёшься, а я тоже там выступал. За литературу. Рассказы ещё читал.

— Да ладно, с кем не бывает. Я вот тоже… Комсоргом цеха был, кандидатом в члены партии.

— Бывает..

— Ха! А я — членом!!

— Вот оно как.

— А я не успел. Молодой потому что. А так бы оно конешно…

— А меня ноблесс облизывал.

Извините, если кого обидел.

19 мая 2006

История про разговоры (СXXXI)

— Соль пропала.

— Сахара тоже нету.

— А спички?

— Ни хуя нету. Два дня назад искал — не нашёл.

— Вот блядь. Это лисички раскупили, будут море палить.

— Что пьёшь?

— Подвязал на денек, вот и колбасит.

— Выпей йоду.

— Ксанф ли я?

Извините, если кого обидел.

19 мая 2006

История про разговоры (СXXXII)

— Он был пулемётчиком, отличился во Франции, но положенного ордена не получил. Наградной лист был обнаружен в Омском архиве, подписанный Колчаком с запозданием — зимой 1918/1919 года — да только эта дополнительная награда, к счастью для будущего министра, так и осталась похороненной в архиве. Это мне дочь самого Малиновского рассказала.

— По-моему, кто-то что-то путает. Во-первых, у Малиновского после Первой мировой было два "Георгия" и два французских военных креста, а во-вторых, Колчак ему вряд ли что выписал, потому что как раз с колчаковской армией Малиновский воевал после возвращения из Франции, поступив в Красную армию.

— А чему это противоречит? Ничему. Написали представление — да и тю-тю.

Извините, если кого обидел.

21 мая 2006

История про разговоры (СXXXIII)

— Сдаётся мне, Каблукову дадут.

— Мне сдается то же самое, но интереса и азарта ожидания это как-то не вызывает. Ну дадут, и что?

— Съест суп из бычьих хвостов — мы его с ним только что обсуждали. Вкупе с историей томатного сока.

— Суп с историей томатного сока — да он гурман?

— Да нет. Тут дело не в раздражительности, а в том, что Букер как главная русская литературная премия, потихоньку сходит на "нет". Он уже практически адекватен "Нацбесту" по авторитетности. Дело даже не в ностальгии, а в том, что Букер пережил своё время.

— Да меня что и обозлило — вроде как у них прогресс наметился, последние два года были вполне адекватные лауреаты, спорные, пусть, но по крайней мере не позорные.

А теперь опять за старое. "Нацбест" же — очень странная премия.

— Да нет, дело, конечно, не в "Нацбесте" Вот смотри — из общеизвестных премий у нас есть: Нобелевская; Государственная; Триумф; Букер (роман); Солженицынская; Толстого; Казаков (рассказ); Белкин (повесть). И ещё примерно 600 региональных или журнальных премий — забудем как кошмарный сон. (Всякие премии немцев и проч. я в расчёт не беру, потому обывателю уж совсем непонятен (или понятен) их механизм).

Вот выйдем на волю, на улицу — кто помнит лауреатов этих премий прошлого года?

— Володь, я тут недавно про цирк писал — так довольно долго толкался на форуме, где цирковые живут. Вот один старый жонглер советовал другому — а ты выйди на улицу и спроси у сотни людей про самых именитых циркачей, Запашных там, или Филатовых. Сколько вспомнят? Вот это грустно — служить умирающему искусству.

А премии — они же не для людей вручаются. Не для читателей. Как и все премии и фестивали, это "междусобойчик производителей", к потребителю не имеющий никакого отношения. Цирковые борцы, by the way, результаты "Гамбургского счета" на публике никогда не оглашали. Кстати, вот у кого была правильная система — всех объявляли "чемпионами мира" и все были довольны.

Извините, если кого обидел.

21 мая 2006

История про разговоры (СXXXVI)

— Тут, если помнишь, злоба должна оцениваться по модулю. Это Зощенко сказал, что перепуганный писатель — потеря квалификации. Испуганный — всё равно что злой.

— Последняя фраза просится в афоризм.

— Это, наверное, одно и то же. Злые, потому что испуганные — а вдруг? Ужели Моцарт прав, и я не гений.

— Хуже испуганного писателя только испуганный полковник.

Извините, если кого обидел.

21 мая 2006

История про разговоры (СXXXVII)

— Известно, что когда Блюмкин собирался в экспедицию вместе с Рерихом, то они хотели взять с собой Есенина. Ещё в третьем письме Тайных Махатм было сказано, что если в Шамбалу придёт человек с гармошкой, начнёт лузгать семечки и пустится в пляс между двух Зеркал Времени, то зло снова скроется в Упанишадах. Но Блюмкин, конечно, был известный упырь — он не победы добра хотел, а время от времени выпускать Есенина с гармошкой, а потом прятать в мешок — и наживаться на Битве Добра со Злом.

Обо всём этом рассказывала сама Блаватская, но её арестовали в Харбине агенты НКВД. Тогда она записала это всё на обороте туалетной бумаги и выкинула из зарешёченного окна своей теплушки. Путевой обходчик подобрал её послание, долго хранил, и, наконец, переписав в шести экземплярах, отправил своим друзьям. Конечно, его тут же вывели в расход, но письмо 2500 раз обошло вокруг Земли, и, наконец, попало к одному милицейскому полковнику.

— А почему не сказали, что Есенин — сын Великих Махатм и правнук Атлантов и праправнук Лемурийцев? Скрывают от нас Правду…

— А вы воду не мутите. Конечно, он никакой не сын Махатм. Вот то, что он был братом Маяковского, это — правда. А Махатмы просто пришли к нему в Константиново, когда маленький Есенин родился. Один принёс ему гармонь, другой кудрявый парик, а третий — смазанные сапоги. Этот третий и был самый главный. Потому что он принёс Есенину свои сапоги. Так и ушёл — босой, во френче. Пыхтел трубкой со значением и горький дым "Герцеговины Флор" стелился над Окою.

— Но ведь это — не вся Правда…

— Оно ведь что главное, что тот Махатма, который парик кудрявый принес, улыбался все, по-доброму так, ласково. А потом в Космос улетел, но Бога не видел… Так он сам потом Рериху и рассказал — как на духу

— Это потому что он промахнулся с приземлением и шлёпнулся в Индии. А что возвращаться? Героя ему всё равно дали.

— Не-е-е-ет, батенька. Он в Индию к Рериху на санях с бубенцами ездил. Вместе с дорогим нашим Никитой Сергеевичем — прямо в самую Шамбалу заехали. Но ни Рерих, кстати, ни Никита Сергеевич, Бога ведь тоже не видели. Один только Сергей Александрыч и видел. Ну и Блок ещё. Краем глаза.

— Ну да. На санях с бубенцами. Да только он возвращался на этих санях, а не туда ехал. В дороге они с Хрущёвым начали играть карты, а когда Никите Сергеевичу пришла очередь получить щелбан по лысине, он возмутился. Попутчики разругались — и Хрущёв вернулся в Москву один. И начал в ярости ботинкой по трибуне колошматить… Разрушить, кричал, эту Шабмалу к кузькиной матери… Пусть знает, почем фунт!

— Нет, на Шамбалу Хрущёв обиделся гораздо раньше — когда его укусил храмовый павиан.

Извините, если кого обидел.

22 мая 2006

История про разговоры (СXXXVIII)

— Вот вы и явились. И, как всегда с гадкими издевательствами.

— Где ж Вы тут видите издевательства? Здоровый интерес к кумиру.

— Нет-нет, это — липкая паутина подозрений. Меня разоблачили сегодня, мне теперь всё можно.

— Надеюсь, разоблачение не имело отношения к детям рок-идола?

— Что там дети… <…>

— Это тяжёлый удар. А я-то всё хотел спросить, не при Вас ли русские бились с французами. теперь-то уж не стану. Впрочем, список неполон, что наводит на размышления. например, моя фамилия оканчивается на — лам.

— Это лазейка! Или, может, вы — хакер.

— Хакер-Лазейко. Я, кстати, давно совершил открытие: любая якобы русская фамилия на — ов, может на поверку оказаться еврейской с редуцированным окончанием — овер. Ивановер, Петровер, Сидоровер… Разоблачения не закончены. Я полагаю, что настоящий исследователь должен драться до последней буквы.

— Последняя буква у нас — «я».

— Это намёк? У кого это «у нас»?

— Я бы сказал «у вас», но в свете разоблачения…

— Я-то в списочек не попал. И давно подозревал, что вы — ксенофоб. Но что вы, кроме людей не любите ещё и буквы…

— Неправда, я близко знаком с несколькими очень приличными буквами! А подозревать человека в ксенофобии — это всё равно, что подозревать, что он ест.

— Так вы ещё и едите?! Тьфу, пропасть! Есть ли нам о чём говорить?

— А кто не ест? Нет, я жду! Представьте, каким бы ужасом обернулось для нас совместное пребывание на необитаемом острове! Вас совершенно невозможно пить. Я бы сразу умер, а вы меня съели.

— В чём кошмар?

— Положим, Вы бы умерли не сразу, а эдак через недельку. Успели бы намучиться.

— Ну, это в моих руках. Зачем через неделю. Да и вам больше бы досталось.

Извините, если кого обидел.

22 мая 2006

История про разговоры (СXXXIX)

— Есть такой старый анекдот про судебное заседание. Народные заседатели почёсываются на ходу, герб РСФСР в гипсовой розетке. Встать, суд идёт, именем Российской Федерации, мы в составе таком-то, слесарь Сидоров Иван Николаевич, за кражу водопроводного крана, стоимостью тридцать семь рублей пятнадцать копеек приговаривается к исключительной мере наказания — расстрелу. Гражданин осужденный, ваше последнее слово? Тот поднимается, и, ловя воздух ртом, говорит: «Ну… Ну… Ну, не хуя ж себе!..».

— Ох, спасибо! Мы пытались припомнить этот анекдот несколько лет — безуспешно. Ура! наконец-то он нашёлся — недостающий камушек в мозаике нашей жизни! Именем Российской Федерации!

— Значит, к вам пришло счастье.

— Гармония. Исключительно Вашими молитвами.

— Гармония?… Ещё немного, и вы научитесь управляться с косой и станете похожи на Русскую Поэтессу. Впрочем, женщина с косой навевает мысли о Вечном.

— Если я научусь управляться с косой и снискаю себе славу Русской Поэтессы то это будет уже что-то вроде бородатой женщины, а не то, на что Вы намекаете.

— Хм… Ну ладно, можно с бородой. Отчего ж нет?

— И буду я вам не смерть, совсем-таки Лев Николаич Толстой….

— А это карма такая. Лучше, чем отводки и от простуд..

— А в глаза посмотреть?

Извините, если кого обидел.

22 мая 2006

История про разговоры (СXL)

— Отож! Этот человек благословил меня — и всё от того, что я переписал своё эссе о нём сорок раз и разослал друзьям. На следующий день меня пригласили на высокооплаченную работу, и несколько девушек решило мне отдаться за скромную цену.

А вот пока я не переписал это эссе сорок раз мне приходилось закусывать водку рыбой, а не икрой, а одно издательство печатало меня без денег.

— И как сорок друзей? Сильно радовались?

— Да. Один сразу стал главным редактором газеты "Алфавит", а его жена сдала мне экзамен на "пять".

— Вы так влиятельны? Профессор! И вы скрывали?!

Извините, если кого обидел.

22 мая 2006

История про разговоры (СXLI)

— Хороший рисунок. Теперь тебе точно должно понравиться. Ты тут в образе русалки.

— Теперь это намёк на то, что я — женщина. И в жопе у меня — чешуя.

— Не думаю.

— Не думай о чешуе!

— Вот вечно ты так. Как теперь жить? Пойду, стараясь не думать о чешуе, не думать о чешуе, не думать о…

— И на рисунке, по-моему, у меня жопы нет вообще.

— Это ракурс такой. Жопа — что у слона.

Извините, если кого обидел.

23 мая 2006

История про разговоры (СXLII)

— А вот кому нужен фотоувеличитель, новый, в коробке?

— Огласите весь список, пожалуйста!

— Ещё есть электрощипцы для завивки.

— А что, к щипцам я не опоздала? С зелеными пластмассовыми ручки? Это ведь риск ходить с неаккуратными некалиброванными кудрями?

— С синими ручками, да. Берёте?

— А они точно работают? Беру.

— Я, как вы понимаете, не проверял полностью цикл их работы, но — греются.

— Так проверьте, прежде чем людям подсовывать! Возмутительная недобросовестность!

— Я проверил — греются. Что вы кочевряжитесь?

— Всё, беру. Никто не сможет сказать, что я кочевряжусь. Несите. Я могу и сама заехать, если Вы еще что-нибудь дадите.

— Фотоувеличитель. Утюг электрический — родом из соцлагеря. Фен. Два трёхпрограммника "Маяк-204" в исправном состоянии. Сканер Мустек-12000 в почти исправном состоянии. Видеомагнитофон "Панасоник".

— Какая гадость. Книжки не раздаете?

— Есть немного.

— Мне прямо сейчас некого выслать! Нельзя перенести на ближе к вечеру или тогда уж завтра утром? Вы такой шустрый.

— Давайте к вечеру.

— Угу. Я буду тут, рядом.

— Давайте. Ничто в мире не стоит слезинки ребёнка.

— Прошу прощения, заснула за компьютером и всё проспала. Я вот думаю, куда же мне девочку посылать, если не поздно, за щипцами? Я не будете ли Вы хватать её за попу?

— Высылайте прямо щас. Оформим в лучшем виде.

— Высылаю, но она доедет завтра, т. к. уже выпила. (а что я могу поделать? успела) Спрашивает, куда ей ехать. Говорит, что ей Вас уже показывали. Уверяет, что у Вас голубые глаза.

— Ладно. Пусть заезжает к завтраку.

— И вы её съедите!

— Погода была прекрасная. Принцесса была ужасная.

Извините, если кого обидел.

23 мая 2006

История про разговоры (СXLIII)

— Давно хочу расспросить про литературный кружок поподробнее. Это тот, который был устроен разврата?

— Устроен для? Удостоен?

— Ну, тот, где Вы не давали девушкам прохода, а сразу кидались. Я же помню, хоть и пятнами, разговоры на эту тему.

— Там не так было. Я должен был подходить к девушкам и говорить: «Я известный писатель, кандидат наук и веду литературный кружок. Давайте я вас…». После этого, насладившись рыданиями, я должен был переходить к следующей. Независимо от этого я, время от времени, должен был хватать девушек за попы. Никакого продолжения это не предполагало. Впрочем, лучше меня про это знает Юля Фридман.

Кстати, а трёхпрограммный громкоговоритель Маяк-204 к радиоточке вам не нужен?

— Нет, голубчик, Вы меня уж совсем за фраера держите. То есть самого кружка могло и не быть. А что значит — продолжения не предполагало? Разве поручик Ржевский не учил нас быть оптимистами?

— Он-то учил. Но ведь глашатаи Правды о Литературном Кружке говорили, то со мной должно быть так, а не иначе. Цап за попу — девушка в слёзы — писатель идёт восвояси и радуется

— Ну, это явная клевета. Я в это никогда не поверю, голубчик. Вы же русский человек, а не маркиз какой.

— А русский — что? Всё то же самое, но — идёт и плачет? Не понимаю. Щипцы берёте?

— Беру! Я же пошлю за ними девочку.

Извините, если кого обидел.

23 мая 2006

История про разговоры (СXLIV)

— Почему все вокруг рекламируется через секс, а не через ум, честь и совесть, которые куда привлекательнее, не постигаю.

— У пятнадцатилетних денег мало. А то и вовсе нету. Поэтому всё — о сексе, который условно-бесплатный — только на нём и можно денег взять. А ум, честь и совесть — товар иной. Сам партвзносы платил.

— Вы на фото-то взгляните — какие 15-летние? Была я в этом фитнессе! Там одни толстопопые мужчины за 50 и дамы под 40. Для них ум, честь и совесть куда актуальнее. Не дети, чай. Между прочим, мало Вы взносов-то платили. Не хватило. А… А зачем вы туда ходили?

— Что до толстопопых, то зачем им ум? Скотского вопроса про совесть я и вовсе не задаю. А взносов платил достаточно — я ведь ещё оргработу вёл, партбюро — это вам не семечки лузгать.

— Что значит — зачем я туда ходила? Я исследовала. Зачем я сюда хожу, по-вашему? Про партбюро Вы мне не рассказывайте. Я столько снов на них перевидала, на народный съезд хватит.

— Сюда вы известно зачем ходите. За щипцами для плойки.

— Уели. Подкрались и сожрали. Я в процессе. Терпение, терпение!

— Да вы-то ладно. Девочку только жалко. Её-то за что? Впрочем, мир жесток. Пусть её запомнят красивой.

— Она еще жива! Она движется к Вам.

— Помните же классику: Березин-Березин, девочка в белом ищет твою улицу…Березин-Березин, девочка в белом ищет твой дом…". Так что еще сами не рады будете, когда доедет. А чего это — "Вы-то ладно"?! Вам тоже плевать на человека, лишенного сексуальной привлекательности?!

— Это вы-то человек, лишённый? Нечего притворяться! Уж я-то видел! Вы каждую ночь являетесь ко мне во снах — мне ли не знать!

— Вся в белом и с косой? Я слыхала, что писатели — народ изощренный и пресыщенный банальными удовольствиями литкружков, но утверждать, что я не лишена сексуальной привлекательности, это, знаете, слишком даже для писателя. Этого никакой солониной не загладить!

— Да ладно! Я же не рассказал подробностей! А солонина… Что? Между нами замороженная девочка.

За девочку не волнуйтесь, на ней теплые носочки, это раз, а во-2, я с ней созваниваюсь регулярно, мониторю! По дороге яблони обтряхает, печи от пирожков прочищает — сами знаете, скоро такие дела не делаются. Боюсь только, не найдет она дом с тарелкой. Хоть бы номер написали на yahoo.com — а подробности хотелось бы услышать. Заранее розовею.

— А что это у вас за латинские буковки? Подробности… Нет, я не смею. Я старый солдат.

— Это почта, куда порядочный человек давно бы написал номер дома и квартиры, а не морочил пожилой даме голову, которая и без того не в порядке!

— Ахти мне, ахти!

— Ату, ату!

— Ата-та! Я еще не определилась. Девочка уже неделю бродит вокруг Бурденко.

— Сейчас выйду — гляну. Я как раз собрался откушать, надо её за стол сразу… Ну и ноги растереть.

— Грудь — водкой! Всему надо учить. Там домофон небось есть?

— С одной стороны — есть. А с другой и вовсе как нету.

Извините, если кого обидел.

23 мая 2006

История про разговоры (СXLV)

— Вы неприличными словами не выражайтесь. Вы бы еще "анабазис" сказали.

— Не передергивайте, нет там никакого базиса. Там сис! Дариью кай Парисатидас гигнонтай пайдей дуо. Все в законном браке, заметьте. А не так, как у вас, у писателей, в санаториях случается под солонину-то. Стыдно?

— Гадость вы какую-то сказали, по-моему. А писателя обидеть — что ребёнка ударить.

— Вам везде гадости мерещатся! Что за пакостное воображение! А еще вели литературный кружок! Между тем это просто выписка из записи древнегреческого ЗАГСа, которую я сделала по памяти.

А писателя обидеть куда приятнее, чем ребенка ударить, должны различать, не маленький. Ребенок-то не выбирал, становится ему ребенком или нет, не говоря о том, что это у него пройдет.

Писатели же объели всю землю русскую. И газ воруют, я уверена. Вон как у них натоплено.

— У вас, кстати, не найдётся знакомого печника? (Девочку вашу, отправленную за щипцами будто за спичками, я понимаю так, найдут только когда снег сойдёт).

— Девочка пошла, как письмо дедушке Иван Макарычу! Адреса-то ей никто не давал, — так, в общих чертах я обрисовала — богемного вида представительный мужчина с электрощипцами, водится в районе Тверской. Уехала и пропала. В среду морозы отступят, поеду искать. Ох-хо-хо. Хорошо, я ей чип в шапочку ввязала. Адрес дайте. И рецепт солонины, чтоб два раз не ездить.

— У Ломбарда свернёте, не доходя Бурденко, под огромной тарелкой на стене? Сразу в дверь, дверь слева.

Девочке — венок, моё слово.

Извините, если кого обидел.

23 мая 2006

История про разговоры (СXLVI)

— Утюг. Утюг… Надо написать про утюг!

— Фен, кстати советский. На ходу. Немного током бьётся — из шнура.

— А про утюг поподробнее?

— Нормальный советский утюг. Снизу сталь, крутые бока, чёрная ручка сверху. Шнур неродной, но током не бьётся.

— Заманчиво…

— Вам — бесплатно.

— Ну что Вы…Это как-то слишком. Могу меняться! Отдам-ка я Вам за утюг старую гладильную доску. Муха почти не сидела!

— У меня есть две. Зато — знаете, что нашёл? Нашёл специально для вас: нагревательный элемент для старого рефлектора — помните, такие круглые, похожие на настольную лампу. Там, как раз, на цоколе от лампы — фарфоровый конус, увитый проволокой накаливания.

— О! Вы — искуситель! Вот! Нашла! Берите устройство для подзарядки щелочного аккумулятора. Большое и гудит. Вещь!

— Я-то за базар отвечаю. Думаете, это всё? Ещё две доски чудесные — для увеличителя как раз — с ездящими туда-сюда линейками, клёвые. Две. Это вам не гладильная доска — там сантиметры нарисованы.

— А я что, не отвечаю? Всё в наличие и готово к отдаче. А за доски отдам старый мужнин шкаф! Весь! Он состоит из двух сервантов без стёкол, поставленных друг на друга. Красоты необычайной.

— Думаете — всё? Нет, не всё. Есть два! трёхпрограммных! громкоговорителя! В работающем состоянии.

— А у меня! А у меня… А у меня для Вас ещё 4 старых клавиатуры есть и гитара! Немного, правда, не строит, зато без колков.

— А у меня — три клавиатуры, внешний запоминатель аж на 2 Гб, и тоже гитара — с карандашом под грифом, разуменется. Карандаш — совершенно бесплатно, разумеется.

— Ой, а нету набора для завивки косичек? Из рук спамщиков я никак не могу принять эту вещь, а вот если бы это был Набор для Завивки Косичек от Березина Извините Если Кого Обидел…

— Накопитель данных рекомендую. В крайнем случае будете использовать как обогреватель.

— То есть клавиатуру на клавиатуру и гитару на гитару? После оптимизации получается одна клавиатура на один карандаш.

— Мои — за две пойдут. Суп ещё сварите. В голодный-то год.

— Я Вам тут пока подыскала прэлестный парик! В кудряшках. Зелёного цвета.

— Утюг можно и сейчас. У вас, стесняюсь спросить, есть морщины? Хотя бы вокруг глаз?

— От морщин им надо бить по голове?

— А я вам — брошку!

— А я Вам….ящик проводов и коробку старого грима!

— Всё вам резкие движения… Не на морозе!

— Морщины. Утюгом. В тепле…

— Два ящика проводов и коробку грима, но ещё и засохший гуталин!

— Прежде, чем продолжать предлагаю обговорить способ, время и место обмена неземными ценностями.

— Кстати могу отдать драный спальник и 2 старых рюкзака!

— То-то же! Сколько верёвочке не виться!

— Что мне морщины? Я — человек большой внутренней красоты!

— Два спальника! Четыре рюкзака! Один — станковый!

— Два встречных грузовика или один по кругу?

— Обувь. Много! Старый принтер-бумагомялка. Несколько флакончиков из-под духов. Некоторые с духами.

— Верю. По электричкам промышляете. Ваш сезон, ваш. Знаю.

— Мужская обувь — много! Женская еще польше! Сканер! Видак!

— Тема реализации обмена не раскрыта!

От видака-то не отказывайтесь, а то останетесь только с TV-безруковым.

Старые журналы! Мама от первого пентюха, 3 мыши, домик керамический с отколотой башенкой, тени с блёстками!

— Фи, Березин! Сколько можно? Я же ни на что тут не намекаю, когда вы девушек ТВЭЛом от обогревателя заманиваете в сети литкружка.

— Сколько можно! Из литкружка меня выгнали! Ицкович всю грудь истоптал! А вы — известное дело. Снежная Королева.

— "Сколько можно" — моя реплика. Вы — писатель! Другую себе придумайте! А электричка ЛЕТОМ была. И не Снежная королева, а Ледяная колдунья. Аслан, блин.

— Салман! Нечего придумывать. Человечество давно знает ПРАВДУ.

— О Вас тоже знает! И не молчит!

— В видаке кассету заедает. Рад, что вы согласились на сканер. Старые газеты! И новые тож. Четыре мыши. Соединительные провода. Лебедь с отломанной шеей.

— В свою очередь, счастлива, что тени, парик, домик керамический и грим нашли нового хозяина.

— То, что на антресолях, не разбирая! Вот она — щедрость!

Извините, если кого обидел.

23 мая 2006

История про разговоры (СXLVII)

— На этом мероприятии караульные старушки строго смотрели — не пронёс ли кто водки.

— Эрмитажные старушки круче. Питер Устинов сказал, что если бы они сидели там в Октябре, то революции бы не было. Они просто не пустили бы матросов в Зимний. Хотя, если бы матросы сдали верхнюю одежду в гардероб…

— Они бы их и ленты пулемётные заставили бы сдать. Про маузэры я и не говорю.

— Маузеры бы оставили. Они бы проканали за сумочку.

— Не. Самые правильные бабки в русском музэе. В прошлом году кричали на подругу, пристально изучавшую духовное: "Зачем вы нюхаете! Нельзя нюхать! Не положено!".

Извините, если кого обидел.

23 мая 2006

История про разговоры (СXLVIII)

— А я купил кронштейнов и саморезов — и никуда не пошёл.

— Умный! А мне теперь тоже впору за саморезами отправляться. Куда всё это впихивать — ума не приложу.

— Господь! Зачем вам саморезы!

— Кронштейны пришурупливать!

— С вашей репутацией?!

— А что с моей репутацией приключилось? И чем это может помешать мне пришурупить кронштейн или вдохновить кого на этот подвиг?

— С опаской теперь я это слышу.

— Объяснитесь же, Березин!

— Это вы объяснитесь!

— Мысль о кронштейне, подсказанная Вами, актуализировалась после посещения книжной выставки и приноса трофеев.

— ckj;yj ghtl;cnfdbnm? xnj,s ds pfybvfkbcm rhjyointqyfbvb — yr nfv rjywtghnjv rfrjuj-yb,elm egshz c ubnfhjq d rjvveyfkmyjq rdfhnbht? ye? dzpfybtv gjgjys lkz gjyb? xnj regbk jlbufh[lkz cdjb[ltntq? ye/ to` rfrbv-yb,elm cnhfyysv vthjghbzbtv — yj gjregrf rhjyintqyf b tuj bcgjkmpjdfybt/// Ytn? z crjht gjdth.? xnj {b[ec htibk pfyzncz ds;bufybtv gj lthtde b e;t cjplfk gfyyyj @Ltnb ghbdtbncnde.n Zdkbycrjuj b,eybvjdbxf yuf Kfpehyjv,thtue@/

— Березин! Не делайте так больше!

— Ладно. Но какой интересный образ сложился у Вас в голове. А Хихусу я обязательно предложу тему. Ему понравится.

Извините, если кого обидел.

24 мая 2006

История про разговоры (СXLIX)

— Да ладно — всем норовишь чёрную метку прислать. того и гляди, Ющенко пришлёшь.

— Ющенко мне еще ответит за приватизированную собственность Москвы в Крыму. Сочтемса.

— Бабло не поделили?

— Клевета. Наглая ложь. Клевещешь, как Носик на лидеров оранжевой революции. Взял-то всего несколько бумажков вечером посидеть с пацанами в ресторанте. Не о чем говорить даже.

— Я знал! Я знал! Но вообще, это стильно — обвинить Антона в попытке оскорбить идеалы Оранжевой революции.

— И заметь, эти люди еще смеют называть оппонентов роботами с промытыми мозгами! Востину, видяй сломицу в оце ближнего, не зрит в своем ниже бруса.

— Да уж вижу… Уже тоже взял, поди.

Извините, если кого обидел.

24 мая 2006

История про разговоры (СL)

— Я что-то ещё хотел припомнить, но у меня «Третий нуль» отчего-то не открывается.

— Преклоняюсь, отче. Научи меня еще эффективно спамить, и я до конца жызне стану прославлять твое имя.

— Ну, тут было сразу несколько соображений.

Во-первых, я всё время путался — у вас там то "У", то "М", и я думал, что всё это один человек. Персонаж довольно странный, мне не во всём понятный.

Во-вторых, я надеюсь, что ты понимаешь в искусстве флэйма. Никого им вразумить нельзя — можно лишь получить экзистенциальный опыт, важный и полезный. Ну и насладиться творчеством.

— Что ж ты мне такой ужасное говоришь? Все же свои. Разминка — да.

— В-третьих, я обнаружил несколько узелков на оборотной стороне твоей вышивки — скажем, простодушному доброму христианину они были бы простительны, но тебе — вряд ли.

Это вроде как несколько лишних движений шпагой без туше.

— Весь внимание. Что конкретно возмутило вас, батюшко?

— Странные диалоги об альбигойцах.

— Сам понимаю, что потратил целый день на вразумление невменяемого дитяти, но ведь вы сами совсем недавно баловались подобным в чужом ЖЖ. Согласитесь ведь, славная разминка для ума.

Извините, если кого обидел.

24 мая 2006

История про разговоры (СLI)

— Страшный ты человек, Мидянин. Никто тебе не указ. А эстонского нашего друга не обижай. Он добрый христианин.

— Стану. Оккупанты Эстонии не заслуживают пощады. Наркоза не будет.

— Экой ты невнимательный — я же объявил orbi et urbi: я иду в лабаз.

— Ты по дороге с мобильника, что ли, заходишь в ЖЖ?

— Нет, хожу по дому, деньги ищу. У Яндекса, что ли, спросить?

— Посмотри непременно в тумбочке. Я обычно оттуда деньги беру.

Извините, если кого обидел.

25 мая 2006

История про разговоры (СLII)

— Кстати, как поживает лупоглазый "Бьюик" 1959 года в Варадеро?

— Это какой же Бьюик?

— В Варадеро.

— Беда с ним. Ну так оно и есть в общем-то, только вот сейчас мой паспорт застрял на оформлении новой российской мультивизы, так что я временно беспаспортный и никуда улететь не могу. Гражданство-то у меня одно.

— А ты не мог бы тогда не очень широко об этом распространятся? А то я уже рассказал нескольким сотням человек, что есть на свете правильный человек, не во всякие унылые кроватии ездиит, не к индусам запазуху, не в пошлый ебипет, а вот летит он на кубу, и едет по берегу моря на "бьюике", а рядом с ним копошится что-то упругое и сисястое, и жизнь его поэтична и романтична, прям как рыбная ловля одиноким стариком.

— Дык ёпта.

Извините, если кого обидел.

25 мая 2006

История про разговоры (СLIII)

— Я тоже думал на эту тему. И постановил — хрен с ним, с Пушкиным. Не указ.

— И Рембо тем более не указ, если вдуматься.

— Да уж Рембо — что. Ему ноги отрезали.

— Разве ему? А я всегда думал, что Мересьеву.

— Всем отрезали. И тем, и этим.

— Безжалостные люди. Садисты, что ли?

— Нет. Советские люди. Комсомольцы и комсомольцы. Это традиция такая. Традиции надо уважать.

— Именно. И чтобы не нарушать, мы придумали клёвый ход — мы отрезаем только кусочек хуя.

Извините, если кого обидел.

25 мая 2006

История про разговоры (СLIV)

— Я в иностранном городе К. как-то спал на водяной кровати, и неосморительно упал на неё. Ушибся о протолок.

— Могу предположить, что обладатели водяной кровати в городе К. неправильно эксплуатировали инструмент. возможно, попутали инструкции от маленького садового батута.

— Ваш пример подтверждает мою теорию о непредсказуемых опасностях, которые подстерегают пользователей водяной кровати.

— Список уже велик: электротоки, притолочные травмы, удушающие ямки; колебания, провоцирующие пристопы тошноты. Я еще не упомянула случай, когда обладателя кровати придавило многотоннолитровым матрасом, при попытке сдвинуть его в абстенентном состоянии, и потоки обсценной лексики, излившиеся на меня, как генератора идеи.

— Очевидно водяная кровать является тренажером, скорее всего для космонавтов, который по чистой случайности оказался в пользовании у широких масс, также как ткань гортекс и средство с солитером «похудей навсегда».

— Заговор НАСА? Месть зеленых человечков? Научная секция пилотов? Продолжать не рискую…

— Нет. Это абсолютно естественно возникшее явление — это реакция мироздания на спокойную буржуазную жизнь западного общества. Поэтому это их это будирует, а нас забавляет. Я как-то жил в городе Б. Там в комнате был низкий потолок, а над кроватью зеркало. На потолке. Представляете привычку — проснувшись, посмотреть себе в глаза. Не представляете? И правильно делаете.

— Честно говоря, мне кажется, что факт существования водяной кровати имеет под собой комплексно-экономические основания. Первый аспект: происки гринписа, отстаивающего права птиц, коз, хлопковых коробочек и прочих производителей перин и матрасов. Второй аспект: всё это постмодернисты придумали, типа Михаила Берга, который пиэйчди в Хельсинки кропал на тему того, что успех — вещь относительная. Единственным препятствием на его пути является однозначно-успешная история принцессы на горошине. Чтоб принцессы не плодились, постмодернисты вступили в сговор с гринписом и придумали на капиталистическо-экономической базе производить водяные кровати.

А водяные кровати для меня чудны — как глубоководные рачки.

Мысль здесь такая, что именно по этому поводу мне и сложно представить упомянутую Вами привычку.

— Лучше не представляйте. Тогда у меня был странный период в жизни. Интересный, но не слишком весёлая. Я просыпаюсь, лёжа на спине, поэтому первое движение — это движение век. И сразу же — глаза в глаза — вот он Большой брат. Сын моего отца, но не брат мне. Что я, сторож ему?

— Наверное, неплохо для стимуляции: памяти, мышц рук, самоуважения. Вариант: самоуничижения, но, последнее, вряд ли, Вы же утверждаете, что были лучше. Кажется.

У меня есть зеркало в пол-потолок, я его сдвинула чтобы просыпаясь, не шокировать ни себя ни возможного соседа. Теперь, просыпаясь, вижу компьютер, недопитое вино, макулатуру. И, как варианты, что стимулируют: свалка одежды — глазом левым, кошачьи какашки — правым.

Кошка скончалась. Мех уж не тот на хвосте…

Матрас лопнул.

Каркас развалился.

Шлангом осчастливила дедушкину дачу. (Чудная метафора мужского старения: внучка деду 10 метров резинового шланга).

Извините, если кого обидел.

25 мая 2006

История про разговоры (СLIV)

— А про меня ты всё знаешь.

— Знаю-знаю. Ты вообще упырь.

— А вот midianin отрёкся от мескаля и сказал, что пиво лучше. Я было хотел идти в лабаз за пивом, но обнаружил у себя "Алазанскую долину". Ну и ладно — всё равно у меня сегодня снова умер сканер. В прошлый раз я его изучил, как пьяный реаниматор и обнаружил, что у него соскочил с барабана тросик. Тросик я намотал, да всё едино, опять неважно.

Придётся вдуматься в "Алазанскую долину".

— У меня была подобная фигня со сканером. Там пластиковая штучка, которая должна не позволять тросику соскальзывать с барабана, разболталась и не держала как следует. Пришлось из подручных средств изготовить новую держалку. А Вас с Мидяниным я вообще не понимаю. Вроде взрослын люди, а всякую фигню пьёте. Водка, спирт, на худой конец — коньяк. Но уж никак не пиво, мескаль и прочую Алазань… Нет, не понимаю.

— Всяк меряет Вселенную по себе.

— Неправильно это.

— Березин, ты что, с ума сошол?! Где это я отрекся от мескаля и сказал, что пиво лучше?

Извините, если кого обидел.

26 мая 2006

История про разговоры (СLV)

— Я скажу вам правду. Я действую так во всех случаях. Поэтому и не просыхаю.

— Вас — утешать или с шашечками? Тогда и отвечу соответственно.

— Почему утешать? От чего утешать? Это вполне комфортная позиция.

— А чего вы тогда ждете от остальных? Шашечек какого цвета?

Впрочем, могу признаться, что слова утешения нелюбимы ни в приложении ко мне, ни в приложении к другим, а потому вам нечего бояться.

— Да? Значит на пушку брали? Типа оба стаканчика были пустые? Ага!

— Не в ту степь. Вам же утешения не надо? Значит, оба стаканчика полные. Чем вы недовольны?

— Ужасы вы какие-то рассказываете.

— На том стоим. «Грозная, как полки со знаменами».

— И не сомневалась. Но что мешает дальше терять самообладание?

— Скажите, а ваши зубы (немею) похожи на овец?

— Хм, сказать что ли — что черных? Сделаем — зелененькие? В pendant шашечкам. А вам — красные.

— Ну, а завивка-то напоминает коз с Галаада?

— Завивка есть — отрицать не смею. Сказать опять, что ли, что химическая?

Нет уж, давайте я буду с просвечивающим розовым темечком около седенькой шишечки на затылке.

— Пусть вам приснятся половинки гранатового яблока.

— Тогда они точно не мои, поскольку конопатость уже сползла под солнцем, не уместившись на щеках, на плечи и руки. Конопатый же гранат — снижение стиля и фи?

— (В задумчивости) Ааааа, это ваши щеки, да? Красные? Ладно… Оботрите только сотовый мёд, капающий с губ… И это… Двойню серны… Того… Прикройте.

— Как я могу прикрыть ножки, бюсты и талии девушек Москвы при нынешней моде низко спущенных джинсов и юбок и низко вырезанных маек и блузок? Не надо требовать невозможного.

Извините, если кого обидел.

26 мая 2006

История про разговоры (СLVI)

— Я даже не знаю, кто такой Малер. Знаю композитора, но нутром чую, что не он.

— Негр. Применяемый, судя по всему, для обработки земли на дачном участке или приусадебном хозяйстве. Я тоже не уверен. Но мир — жесток.

— Вот и этот негр, который Децл-Малер, тоже так подумал про мир. Представил себе, что его сейчас, в декабре, заставят картошку копать, его это, как вы говаривали, "насторожило". Вот и закричал.

— Все понятно теперь. Дороги в моей местности негры. Они у нас больше стриптизёры. Хрен заставишь картошку вскопать.

— Ничего, в Эстонии вон сразу научился по-русски под окном кричать. И зовут его не Малер, а Децл, Децл его зовут, я догадался, я следующую запись читал и еще кое-что.

— А вы тоже "ё" пишете, кстати. Не уверен, что никто не обижается.

Извините, если кого обидел.

26 мая 2006

История про разговоры (СLVII)

— А кто-нибудь когда-нибудь еще возьмется отбирать, как думаете? Ведь на самом деле человечеством накоплено много шедевров. Мои опасения ещё в том, что в Интернете столько всего собрано, что это превышает любые возможности осмысления.

— Накоплено, конечно, много. А вот народные фильтры (я, увы, не люблю народа вообще) приводят к печальному результату. Народ вообще что-то вроде донов Тамэо и донов Сэра. Начни такое рассказывать дону Тамэо с доном Сэра — не дослушают: один заснет, а другой, рыгнув, скажет: "Это, — скажет, — очень все бла-ародно, а вот как там насчет баб?.." Эти декамероновские сюжеты включаются, только тогда, когда их фильтрует и объединяет харизматическая личность — что-то вроде Довлатова.

Или их просто переписывает интересный человек — фильтрует, отбирает, думает над этим. Беда в том, что спор ваш с Кашиным идет несколько на разных языках. Судя по тексту статьи, Кашин человек в литературе невнимательный, вернее, не литературный человек — он, собственно, журналист. В журналистике другая ценность слова (не хуже и не лучше, но другая) — именно поэтому у него в голове валятся в одну кучу "Царь-рыба" Астафьева с бесконечными романами о сталеварах.

И получается, что разговор об историях из народа, Донцовой, литературе и всём остальном похож на свару слепцов вокруг слона.

— Так во времена Довлатова интернета не было. Он брал сюжеты из своей среды, из общения, из городского фольклора (в привычном смысле слова "фольклор"). Теперь возьмем нынешнюю ситуацию. Не так давно один интереснейший человек, харизматическая личность (не буду говорить, кто) — далекий от Сети — начал мне искренне, с увлечением рассказывать байку. Отличным языком, но… это ж "классика" сайта, от которой корежит не только меня, но и десятки тысяч людей. А он не знает. Другой поворот — человек прекрасно знаком с интернетом. Будет ли он "связываться" с анекдот. ру? А если будет, с чего начнет? Минуя "народный отбор", "списки лучших" и т. д.? Как он будет действовать? Текстов на одном моем сайте — сотни тысяч, я их десять лет читал по несколько часов в день…

— Понимаете, вы опять делаете шаг в сторону. Если мы говорим о литературе — то к литературе эта опаска отношения не имеет. Литература не определяется исключительно сюжетом, тем более, ещё полвека назад структуралисты количество сюжетов сузили несказанно. Если мы говорим о материале для эстрадного говорения или застольных развлечения — это другое дело. Если мы говорим о своде историй, характеризующих время — так это вовсе разговор в баноховом пространстве, абсолютно отвлечённый.

— На застольные разговоры влияние анекдот. ру негативное — многие признают, что рассказывать анекдоты и байки теперь стало "неприлично". Эстрада — у них свой бизнес.

— Все-таки, я, скорее, о последнем — о том, что сохраняет время. Сохраняет ли его свод историй без осмысления в литературе? Мне кажется, что нет. Впрочем, это, действительно, отвлеченный разговор.

— А в последнем пункте у нас расхождения нет. Ровным счётом никакого.

— И мне именно так и кажется.

Извините, если кого обидел.

26 мая 2006

История про разговоры (СLVIII)

— Для того, чтобы познакомиться с девушкой нужно огорошить её неожиданным вопросом. Например, «Как тут найти Милетскую школу».

— Рабочего класса на них не было: «Меле… Мине… Минетская, что ли?»…

— Да уж, Владимсергеич такой рабочий класс — «хучь в раббины отдавай».

— Что делать. «Рабочий класс у нас малокультурен и груб, много нужно сделать для его роста» (с) В. И. Ленин.

— Ну и там философский Минет не чужд людям. Понимаешь, они гуляли на тех же Ленгорах, а там контингент списьфицский…

— Минет по Гегелю. Хм. Я бы, пожалуй, предпочёл по Аристотелю. Хотя, он кажется, был пидор? Тогда лучше по… Чёрт, да ведь все они пидоры!

— Да, это отвратительно. Лучше бы я пива выпил. Но есть только ликёр и водка. А сегодня у меня весь день болела голова — надо было предпринять какие-нибудь усилия.

— Можно ликёр разбавить чем-нить

— Пробовал. Лучше получатся водкой.

— Ликёр — водкой? И как результат?

— Ну, облагораживается. Облагораживается, ликёр-то.

— «Благородная горчинка», или как там?

Извините, если кого обидел.

26 мая 2006

История про разговоры (СLIX)

— Берите эту страшную тайну. А как узнаете ей, крикните мне, проезжая на паровозе, проплывая на пароходе или шагая строем по речному берегу. Я буду ждать.

— Как только дадите ключик от тайны — так сразу прокричу! У вас будет «Огонек» в левой руке и факел в правой? Но если тайна очень страшная, то, может, лучше и не открывать и не кричать? И даже не брать? Пусть у вас полежит?

— Это уж как изволите. А если что у меня будет суковатая палка одесную и курительная трубка ошую.

— Вы будете-таки смеяться, но именно этот образ и сложился сначала, причем с точностью до деталей: посох и трубка. После быстрого раздумья было решено, что это уж чересчур почвеннически, после чего и было решено вам придать горьковско-замоскворецкий вид.

— Горьковско-замоскворецкий вид?! С факелом? С огоньком?! Пусть такой вид будет у врагов мира и социализма на Брайтон-бич. С огоньком. А вот у меня настоящий горьковский вид — я ведь первые четырнадцать лет жизни провёл на улице Горького, у Белорусского вокзала, где стоял памятник Горькому, а потом жил рядом с Парком культуры имени Горького, затем, в Университете, ходил в научную библиотеку имени Горького, а потом закончил Литературный институт имени Горького. И теперь вы спрашиваете, как я выгляжу. Да практически, как Гиляровский.

— "Огонек", прошу прощения, это журнал. Не дневник который, не blog, а который magazine.

А горьковско-замоскворецкая линия чем вам не угодила? Чай, исторически вторая после моей Сокольнической… Насчет Гиляровского — и усы имеются? И на хитровских рынках обретаетесь? И монеты гнете? В городе Горьком были?

— У меня есть китовый ус, что по многим параметрам знатнее. Я гну даже не монеты, а ассигнации, а они куда большего достоинства. Часто бываю на вьетнамских рынках, а они круче хитровского — всё равно что плотник супротив столяра. А города Горького нет вовсе. Нет не было никакого города Горького. Никогда.

— Хм, вы "нАшиваете" корсет с китовым усом? Или щекочете им дам-посетительниц?

— Нет, и ещё раз нет. Кто имеет мускус, не говорит о нём. Запах мускуса говорит сам за себя. Так и китовый ус. Вовсе не обязательно им кого-то щекотать.

— А, кстати, как пахнет мускус?.. То есть, когда он говорит, остальные запахи молчат? Или ругаются в ответ? Или начинают вести светскую беседу? А что же вы делаете с китовым усом? Никому не скажу, честное пионерское! Будет третья, "морская", тайна. И вообще — чего не хватишься, ничего нет… Горького нет, притона нет… И бури не будет даже?

— Бури — тоже.

— Но если ничего не будет — то как жить? В чём правда? В чём смысл? Что искать и где бродить по шляхам, засыпанным теплой мягкой пылью? Или холодным мягким снегом?

— А о чем был разговор — разберется сигуранца.

— Скорее — дефензива.

— Надеетесь на тамошние связи? Не выйдет. У нас длинные руки.

Извините, если кого обидел.

26 мая 2006

История про разговоры (СLX)

— Но странным образом — как жизнь и смерть в сундуке. И теперь сам превратился в дракона. Или тыкву.

— "Значит, жызнь победила смерть неизвестным мне способом" (с) Хармсий

— Поздравляю! Не каждый мог бы угадать эту скрытую цитату. А ты смог!

— Я страсть какой смышлёный. Давай сахарок.

— А ты возьмёшь его с ладони мягкими влажными губами?

— Не вгоняй меня в краску, бесстыдник.

— Какую краску? Ты разве не знаешь, что про нас всё объяснили. Известный человек открыл всем, что мы с тобой составляли кружок онанистов.

— Вот горе-то.

— Точно! Как жить, и как писать тогда?

— Писать лучше стоя, если ты мальчик, и сидя, если ты, напротив, девочка.

— Не факт! Разве ты не знаешь, что во всём мире феминистки пиздят мальчиков ногами, если они не садятся на унитазы. Это такая мода и борьба с мужскими шовинистичными свиньями.

— Да. При феминистках мужчинам лучше стоя не писать. Опасно. Однако сидя крайне неудобно, вот ведь в чем беда-то.

— Может, тут ты просто намекаешь, что у тебя хуй слишком большой?

— Я разве намекаю? Вот ведь. А мне казалось, говорю открытым текстом.

— Да, но зачем?! Одни знают это наверняка, ибо имеющий мускус в кармане не говорит о нём — запах мускуса говорит за него. А другие, что не ведают — пусть поживут. День — да их. Беззаботный, без предчувствий.

— "Значит, Березин победил Мидянина неизвестным мне способом" (с) Хармсий

— Никогда! Митьки никого не хотят победить!

— Так то Митьки, а то Володька.

— Володька плохо кончил. Его выпотрошили, набили сеном и теперь людям показывают. Бесплатно, правда — но в очереди стоять надо.

— Сеня, быстренько объясни товарищу, зачем Володька сбрил усы.

— Их объела моль — вот и сбрили. Но накладные — не хуже. Даже лучше вышли.

— Ты бы не играл с огнём! Известно, что потом бывает.

— Потом, как водится, человек утрачивает все свои желания и становится шаром.

— Он глумицца над нами! Повелитель, можно я его пну ногой?

— Пни лучше чем-нибудь другим. Скажем, рукою или головой.

— Думаешь, ногой можно только детей теперь? Я просто голову мыл три дня назад. Это будет оскорбительно, I suppose.

— Петерсен. Ты бы на всякий случай и ноги вымыл бы.

— Макаров. Это неостроумно и грубо.

Извините, если кого обидел.

26 мая 2006

История про разговоры (СLXI)

— А я слышал, что узнику разрешили выходить из камеры и давится жратвой их собственного холодильника.

— Не верь, батюшко, продажным СМИ; на самом деле его всяк день истязуют плетьми и музыкою Эннио Морриконе, не давая спать до нескольких суток кряду. Так в книгах пишут.

— А мне нравицца. Нет, конечно, все книги говно, но я их всё равно не читаю. А так — хорошо.

— А я всё ждал, когда же придет Березин, закурит душыстую трубку и скажет умное.

— За двойную цену мастер решился усилить рвение и засадил всю ночь работать при свечах портное народонаселение иглами, утюгами и зубами, и фрак на другой день был готов, хотя и немножко поздно.

— Я этого не писал, не надо нам тут, понимаешь, подбрасывать.

— Ты погоди. Если этот олигарх-издатель правильно меня с собой вести будет, то кто-то тут же резво побежит в магазин.

— Бежи, улитка! На вершину Фудзи.

Извините, если кого обидел.

27 мая 2006

История про разговоры (СLXII)

— Да ладно тебе. А ты только фразы молодых талантливых в свою коллекцию собираешь? То есть, моложе тридцати-трицати-пяти? А то есть один чувак, 43, кажется года, одна ходка. Детективщик. Пишет так: «Мебель, состояла из дивана, круглого стола овальной формы перед диваном»… — цитирую по памяти, правда. Но за базар отвечу.

— Брат Березин, я уже устал тебе объяснять, что МТА — это не возраст, МТА — это состояние души. МТА можно быть до глубокой старости, что нам и демонстрируют некоторые товарищи, в частности, Петухов.

Если трезво поразмыслить…

— Да хватит заливать! Кто это видел меня трезвым?!

— Простите, Учитель.

Извините, если кого обидел.

27 мая 2006

История про разговоры (СLXIII)

— Знаете, я сейчас окончательно упаду в ваших глазах. Меня несколько передёргивает от Тимура Шаова. Немного, лёгкая рябь… Но всё же.

— Помилуйте, куда уж ниже-то падать, Владимир Сергеевич? Это невозможно-с. Насчёт Шаова Вы не одиноки. Некое амбрэ несомненно присутствует. Но тенденцию он отразил.

— Ну и напрасно вы такие вещи говорите. Это вам за Шаова обидно.

— Всё дело в том, что текст, что я привёл, писала девушка — в этом-то всё дело.

— А-а-а! Что ж Вы сразу не предупредили? Конечно, если девушка, это меняет дело. Шаова более упоминать в Вашем присутствии не буду, для меня это беспринципно. Не тратьте на него цвета своей селезёнки.

— Беспринципно? Ну-ну.

— То есть абсолютно. Беспринципно, непринципиально, какая разница? Вам бы только к моим словам придраться! Лучше бы выпили.

— Мне придираться к словам? Да вы что? Я же не критик-начётчик. Видел я таких. А уж к вашим словам придираться и подавно не буду — вы же среди фантастов один человекообразный. Был ещё брат Мидянин, да он меня из литературного кружка выгнал, да и на поверку оказался покрыт хитином.

— Человекообразный?

— Умеете Вы выдать комплиментарную характеристику.

— Брат Мидянин суров, но справделив.

— Он ещё твёрд и хрустит на зубах.

— Это потому что хитин. Вы ели жареных кузнечиков? Та же фигня.

— В Рязани грибы с глазами. Их ядят — они глядят.

— Тоже не можете обойтись без порнухи?

— Ото ж! Нам погибать не страшно — мы отжили свое, и потом, мы одинокие стареющие мужчины.

— Да, это у Вас получилась почти художественная правда. Я, правда, не одинокий и не стареющий, но Вас понимаю.

— Пришлёте мне венок.

— Пришлю, конечно. Как не прислать родному человечку. Но вообще-то я отказался от "стареющего", потому дальше стареть уже некуда. Но, конечно, Паниковский всех вас переживёт. Продаст и купит, да. Эх, если бы нас ещё девушки любили….

— И от того, и от другого. Сейчас уже всё смешалось в моём доме.

— Блин! И тут плагиат и снижение великого образа. Бачила прав!

Извините, если кого обидел.

27 мая 2006

История про разговоры (СLXIV)

— Меня эти удачи, надо сказать, тревожат. Надо подойти к Москва-реке и кинуть туда обручальное кольцо. Или все обручальные кольца.

— Или княжну. Персидскую либо польскую. Впрочем, как показал опыт, это не помогает.

— Ну, Царю и не помогло. Но подтвердило. Тоже, знаете, много.

— Я-то думал о Поликрате! Ювелирный "перстень Поликрата", туристическое бюро "Моисей", экскурсии к Чермному морю…

Вдруг царский повар в исступленье с нежданной вестию бежит…

— Меня удивил "Царь" с большой буквы в применении к античному правителю — подумал, может, какой-нибудь Николай II известен аналогичным поступком?

— Конечно. Дело в том, что Николай, ещё перед вступлением на престол, совершал мировой вояж — и на одной из японских улиц, набросился на него и нанёс двадцать ударов. Однако ничего не сделал, а только сломал меч. Измождённого рубкой японца поймали — но было ясно, что добра этому царю не будет.

— Вишь ты. Я, правда, слышал, что голову всё-таки расколотили. По налипшей тогда крови потом делали генетический анализ, чтобы понять, кого хоронить в Петропавловском соборе. Впрочем, правды мы всё равно не узнаем.

И удача покинет всё равно.

Извините, если кого обидел.

27 мая 2006

История про разговоры (СLXV)

— А я вот не могу заставить себя эти метки на дневниковых записях делать. Что-то в них бесовское.

— Предрассудки. Было бы очень удобно, если бы не этот непонятный, логикой не объяснимый лимит на выдавание только последних записей.

А у тебя все записи должны иметь одну метку — "истории". Будет совпадать с последними двадцатью.

— Я всё же боюсь. Боюсь я — посчитают. Кстати, уже всем стало понятно, что сказка про посчитанных зверей — это римейк Откровения Иоанна Богослова?

— Ты счастливый. Ты работаешь дома.

Скоро я тоже перейду на домашнее положение и стану зарабатывать пером, как Виктор Гюго, торговец пером. А пока посчитай код этой сказки. Кстати, Чуковский — это тоже «Откровение» — там каляка-маляка очевидный Зверь.

— Потом дело в ином — у меня ведь все посты — это часть текстов-в-формате-ворд. Мне гораздо ценнее комментарии — чужое, заёмное мнение.

— Так там и комментарии сохраняются.

Извините, если кого обидел.

27 мая 2006

История про разговоры (СLXVI)

— Ну что ещё сказать про «Как закалялась сталь»?

— Все, эта книга должна быть в каждом доме. Не зря на приеме в комсомол, помню, был вопрос, ответ на который надо было знать назубок: «Какая настольная книга каждого комсомольца?» — «Как закалялась сталь». Кто отвечал неправильно — приходил на переэкзаменовку. Не вру ни фига, так и было.

— Хм. А я сказал бы: "Малая земля". И посмотрел бы ещё, как мне будут доказывать, что "Как закалялась сталь" — важнее.

— О-о! это то самое, что я говорила подружке — накануне похода в горком. Но, будучи соглашателем и пособником режима, не рискнула провести эксперимент.

Извините, если кого обидел.

27 мая 2006

История про разговоры (СLXVII)

— Я тут ехал в электрическом поезде. Пошёл курить в тамбур — там один русский человек хотел пописать между вагонами — я его о вас предупредил. Так и сказал, чо придёте и как Снежная Королева, превратите его хуй в кусок мороженого пломбира. Он сразу описался. На месте.

— А я сплю себе и даже на электрических поездах не езжу. А вы-то зачем в электрический поезд залезли?

— О людях думаю… Православный народ по тамбурам, что волки — никакой лисы не надо. И прорубь для хвоста не нужна — всё Снежная Королева сделает.

— Раньше бывало челоек десять с жизнью прощались. За раз.

— Не кричи "Герда, Герда!"…

— Складывай себе всё что желанно из этих четрёх букв

— "Идут поезда с перестуком и стоном по стали морозной звеня"…

— Кондуктор бежит по морозным вагонам, пипиську от стужи и злобы храня.

— Тьфу! "Чего ты боишься и сам ты откуда, какого ты ждёшь окаянного чуда, куда ты всё рвёшься уйти?"

— Беги, словно белая туча, беги, как поток с горной кручи, спасенья не сыщешь в горсти.

— Охальник! Недаром у Вас кружок отобрали.

Извините, если кого обидел.

28 мая 2006

История про разговоры (СLXVIII)

— Березин! Очнись и возьми себя в руки. Тебе гранатово вино, увы, опасно и вреднО. Ты играешь в почтовый ящик.

— Да, да, кому дубовый, кому и попроще, березовый. Ну, я как специалист по Зелёной палочке, тот специалист, что регулярно бродит по лесу, где она закопана, скажу — страшное дело эта Зелёная палочка. Не приведи Господь взять её в руки. Многие печали от неё.

— Ну, и многие радости. Так что тут каждый выбирает — грызть или не грызть

— Нет уж! Люди — не бобры. Есть много других движений, что они могут себе позволить. Прочь, прочь, писательская палочка!

— Человек по натуре бобр. Так что не хочешь в общество зеленой палочки — вычеркиваю.

— Это верно.

— Ты знал! знал!

— Отож.

Извините, если кого обидел.

28 мая 2006

История про разговоры (СLXIX)

— У меня не выходит из головы трофейный блин, издалека похожий на старые бабушкины трусы, который тащили дети в твоем тексте.

— Да мне тоже нравится. Правда, потом пришли критиканы. На запах.

Про блины и пироги "дело житейское" не говорят!

— Блин, как известно, сакральный символ Солнца.

— Сакраденое детьми солнце.

Извините, если кого обидел.

28 мая 2006

История про разговоры (СLXX)

— Вчера возвращалась поздно в метро в одном вагоне с фашистами. Три станции подряд без перерыва слушала "россия-для-русских-москва-для-москвичей-россия-для-русских-москва-для-москвичей". Когда остальные уставали, один продолжал в том же ритме почти шёпотом, пока снова не подхватывали. Видимо, боялись отвлечься и упустить какую-то важную мысль.

— Ага, фашистское регги. Ее-е, браза! Россия для русских, биг уайт браза! Москва для москвичей, ее-йе, бей черномазых, браза! А во втором вагоне азербайджанцы: балам-ляля, шалам-ляля, пляши русский поросёнок, пока молодой, пляши…

— А через вагон — чеченцы шумною толпой, поют тонко, заунывно: ай-ваииий, вашу маму има-а-ал, вашу папу има-аа-ал, пой русский фашист, пой пока… А в третьем вагоне таджики пляшут. Молча.

— Евреи, евреи что делают? Пляшут, взмахивая пейсами: "7-40, всё для русских, 7-40 — москвичей"?

— Евреи говорят: "Ви как хотите, но я таки на следующей схожу!"

— И только тётенька в оранжевой тужурке помахивает им вослед звёздно-синим флагом. Скорый поезд набирает ход. Крысы — вон из туннеля!

— Позвольте! Да я знаю ваших рэпперов. Раньше они пели на службах в одном подмосковном православном храме, откуда их и сманил идеями и деньгами один писатель. Ведь одновременно с вербовкой в ряды он избавляется от давнего комплекса, этот писатель совершенно не умеет петь. Так, с легкой его руки, появляется новый образ фашиста — высокий, атлетически сложенный певец, умеющий стрелять с двух рук, а также виртуозно играть в преферанс и мастерски материться на испанском. Писателей нельзя выпускать из специально построенных загончиков, в народные массы. Эти начудят.

Извините, если кого обидел.

28 мая 2006

История про разговоры (СLXXI)

— Ох! Объявился! А то я уж испугался — ты куда-то пропал, с тех пор, как я дал тебе ссылку с голыми тётьками. Думал, не приключилось ли что?

— (с достоинством) Я обедал.

— Гражданин! Вы — кто? Оживший лирический герой?

— Я твой ночной кошмар, девочка!

Извините, если кого обидел.

28 мая 2006

История про разговоры (СLXXII)

— Это вам ещё хорошо — а мы диссертации ещё визировали на гостайну.

— Типа: "гостайн нет"? Или наоборот: диссертация содержит столько-то гостайн?

— Было даже две стадии — подпись на наличие секретности (или ДСП) для всех. Или изначально ставилось вместо темы "Закрытая тема" — и тогда Спецсовет слушает. То есть, тогда все члены Совета должны иметь допуск (но среди моих знакомых это была игра в поддавки — "понижался" статус работы — с "соискания степени физико-математических" на "технических", вставлялась глава про практическое применение (иногда формальность), и защита проходила в закрытом НИИ. Просто для некоторых моих знакомых это была "стрельба в упор" — так как отсекались некоторые оппоненты. Кстати, не обязательно хорошие учёные, а просто злобные критики из противоположного лагеря.

Но этим грешили радиофизики или аэродинамики, к примеру. Они-то в эти НИИ потом шли — там 160 сразу, а не 125 мнс'ом в Академии. Только надо оговориться — это я не о жёстких правилах говорю, а о частных наблюдениях.

— Солидно у вас было… Эх, жаль, у нас не догадались! Скажем, использованы в работе архивы — сразу "Закрытая тема". А если, к примеру, рукописи Пушкина, то Государственная Тайна Особой Важности. И тоже сразу чтоб 180, а не 125! А за Пушкина — все 200 рублей! Между прочим, в гуманитарных дисциплинах сейчас еще совсем не поздно такое организовать.

— Жизнь, между тем, спешит навстречу моим пожеланиям и надеждам. Приравнивание известного рода литературоведческих занятий к проникновению в Государственные Тайны Особой Важности — дело почитай что решенное. "Режимный объект" — это Пушкинский Дом.

— А, по-моему, нет — пушкинистов много — их надо на 90 рублей сажать. А вот кто занимался Коста Хетагуровым, или литературой Коми — тому 150. Плюс премия.

— Во-первых, я говорил только о материалах, приравненных к секретным. Всем пушкинистам без разбору, конечно, жирновато будет. Во-вторых, вы ошибаетесь насчет процентного соотношения. По статистике, абсолютное большинство советских "литературоведческих" диссертаций защищалось как раз по "литературе народов СССР".

Иногда, конечно, в них присутствовал и Пушкин. Тогда диссертации назывались "Пушкин и Коста Хетагуров" или "Пушкин и становление коми литературы". Чаще, впрочем, роль Пушкина исполняли Лев Толстой и Максим Горький.

— Да, пожалуй, я маху дал. Потому что сейчас подумал — ведь огромное количество учёных советов было ещё в областных городах, и даже в таких райцентрах как Тольятти, например. Везде всё чуть по-другому.

Я иногда думаю, что если бы жил тогда, то выбрал бы себе симпатичного лопаря и подружился бы с ним. Потом написал за него некоторое количество сказок. И дальше всю жизнь изучал бы его, цитируя страницами Проппа и Милетинского.

Отбил бы все атаки молодой шпаны, а сам бы проводил по полгода в тундре и вместе с лопарём курил длинную трубку и смотрел на закат.

— А вы в душе романтик, сударь! А говорили…

Извините, если кого обидел.

28 мая 2006

История про разговоры (СLXXIII)

— Всё-таки в Ленпеде (Про Круппед мне ничего не известно) всё-таки была система распределения, специальность и т. д. А в Литературном институте никакого распределения не было — ещё с советских времён, то есть это чистый случай обучения "просто так". Кстати, я в стенах Литературного института ещё Тахододину застал — слушать её, конечно, было невозможно — но казус такой был.

— Тахоходина — это Тахо-Годи?

— Ну, я бы сказал, с опаской, что это — прозвище.

— Так её прозвище? В пору моей учебы в МГУ, где помянутая мною дама была зав. кафедрой классической филологии, ее так не называли, отсюда и любопытство.

— Так я же её в Литературном институте видел. Там вообще пиетета было мало. Там с одной стороны, появлялись совершенно безумные упыри чуть не РАППовских времён, потихоньку вымирая, а с другой стороны, я клянусь, что при мне один народный поэт произнёс на семинаре:

— Я вашего Пастернака не читал, но как поэт должен сказать, что его стихи… и проч., и проч.

В Литинституте был очень странный компот — какая-то конференция по постмодернизму, казавшаяся безумной фрондой, вполне приличные приглашённые преподаватели — всё очень странно было там, да. Ну и за окном тоже странные дела творились.

— Да и у нас пиетета было мало. И упырей хватало. Только народ был какой-то… на клички неизобретательный. Василий Иванович Кулешов — Васька. Павел Александрович Орлов — Пашка. Только Петру Григорьевичу Пустовойту повезло чуть больше, да и то потому, что какая-то испуганная студентка во время экзаменов на вопрос: "Ну, кто там действует в сказке Салтыкова-Щедрина "Коняга"?" — выпалила: "Коняга и четыре Пустовойта!". Но и щедринская кличка как-то не привилась, что и понятно: Пустовойт — само по себе смешно.

А про постмодернизм, понятно, и слыхом не слыхивали. Давние то времена были, да…

Извините, если кого обидел.

29 мая 2006

История про разговоры (СLXXIV)

— Тут ведь вот в чём дело — я не про МГУ собственно говорил, а про некое общее умонастроение. Возвращаясь у университету: я не знаю, что такое условная (а равно — безусловная) свобода. Я учился в университете вполне в советское время — правда, я был физиком, а там немного другой расклад.

Я вам по секрету скажу одну штуку — не для дискуссии, а в порядке нашего с вами частного разговора. Моя мизантропия — скорее не отсутствие любви, а отсутствие очарованности. Вот я слышу, скажем, где-нибудь пассаж: "Полюбуйтесь, новый начальник говорит советским языком". А в моенй системе координат это ничего не значит — видел я достаточно начальников, что были форменными мерзавцами, а говорили на трёх языках, и ловко пользовались стилем эпохи.

Видал я и крепких хозяйственников (как говорили при Советской власти), что были скучны и туповаты, но дело при них жило, личный состав накормлен и не имел потёртостей на ногах после марш-броска.

Видел я и ортодоксальнымх коммунистов, с которыми мне было проще, чем с демократическими жуликами.

Общего правила нет — у меня вообще иная шкала оценки. А то, что массу народа в стране передёргивает сейчас от слова "либерализм" и "демократия" — для меня некоторая данность. И что ж с того? Я-то и либеральную риторику не люблю, и риторику их оппонентов.

— Да я, в общем, понял, что Вы имеете в виду, говоря "умонастроение". Хотя МГУ в некотором смысле индикатор.

Извините, если кого обидел.

29 мая 2006

История про разговоры (СLXXV)

— Знаем мы, из какого отпуска ты приехал. Сидел, наверняка на Люблинских фильтрационных полях и пил пиво «Францисканер».

— Пиво называлось «Асахи», но в общем ты прав. Сидел в семиста метрах от дома Бачило в своем излюбленном заведении, кое любезно разгромил в «Московских големах», и творил, божественно творил, как Хемингуй в парижском кафе.

Только отнюдь не понимаю, отчего же это нельзя назвать отпуском. Или отпуск — это только когда бездарно жаришса на солнце где-нибудь в Анталии? Нет, нет; мерзость это от Б-га. Мне солнце вообще вредно; всем упырям солнце вредно. Рак кожи.

Знаешь, когда я встречусь с Громовым в Крушавеле, начнётся новая эпоха в российской фантастике. Я буду фотографировать вашу историческую встречу на цифровую мыльницу. А потом мы вместе пойдем в сауну.

Извините, если кого обидел.

29 мая 2006

История про разговоры (СLXXVI)

— Кстати, тут на меня как-то разозлились участники сетевых литературных конкурсов. Как ты думаешь, они могут кислотой в рожу плеснуть?

— Тоже мне, Даная Рембрантовна.

— Я не Даная. Меня штопать и лакировать никто не будет. Зато потом я буду появляться в электронном пространстве как Чёрный Конкурсант. Как Чёрный Конкурсант к кому в группу попадёт — тому пиздец. Из этой группы вообще никто в финал не выйдет. А если Чёрный Конкурсант выйдет в финал — так обратно труба. Те, кто финальные рассказы прочитают, себе места не найдут — будто говна наелись. И, главное, не поймёшь ничего — никто сюжета не помнит. Роботы — не роботы, саблезубые хомяки — не саблезубые хомяки, а кому и вовсе чудится, что нанозвездолёт рассекает просторы Большого театра.

А тех, кто пытался разобраться, находили прямо у экрана монитора — всех покрытых волдырями и коростой. Только мерцает в форуме ник Чёрного Конкурсанта, а ответить на его сообщения — уже некому.

— А ещё на конкурсах бывает Летучий Голландец. Летучий Голландец — это автор, совершенно улетевший после поездки в Голландию. Он пишет на конкурсы такие тексты, что можно читать с любого места в любом направлении, даже справа-налево и с конца в начало, и все равно смысл не изменится.

В остальном же Летучий Голландец — призрак. Отправив текст, он пропадает — никогда никто не слышал от Летучего Голландца ни рецензий, ни оценок, и даже после подведения итогов Летучий Голландец остается анонимным, а его текст — невостребованным.

— Бывает и просто Конкурсный Бомж. Бывает и просто Конкурсный Бомж.

Конкурсный бомж не имеет определенного места жительства, имени и фамилии. Он живет только на сетевых конкурсах.

Это человек, который скитается, перелезает с одного конкурса на другой. Он поистаскался, говорит нечленораздельно, и от него дурно пахнет. Бомж приносит на конкурс пластиковые сумки со своими проблемами — одну или несколько, сколько успеет собрать за отпущенное время. Он садится в углу конкурса, вынимает замусоленную пачку рассказов коллег по группе и, ни на кого не глядя, начинает их шумно мять в руках, бразгая слюной и источая зловоние. Окружающие начинают молча разбегаться, зажимая носы, глаза и уши.

Видя это, бомж встает и начинает обходить всех по очереди, прося литературную милостыню невразумительным бормотанием: «люди добрые, извините, что обращаюсь, помогите братки ради всех святых Аркадия и Бориса, Роберта и Герберта, Урсулы и Джоан, похвалите-поругайте кто чем может рассказ номер мой!»

По окончании конкурса бомж уходит и никто его не видит до следующего конкурса.

— А бывает ещё Странствующий таджик. Начнёшь читать такой рассказ — хрен поймёшь: арабский это язык, или русский. Слева направо написано или справа налево. Странствующий Таджик берёт недорого, не обижается, что его не читает, и только кланяется в конце, цветистыми восточными словами поздравляя тех, кому повезло. Занимает он второе с конца место — даже здесь ему не везёт.

— Бывает ещё Одинокая Испанка. На её счету не меньше жертв, чем в эпидемию 1920 года. Рассказ Одинокой Испанки обычно посвящён любви русалки к гному. Гном выманивает русалку на берег, и там варит из неё уху.

Впрочем, это случается прямо на первой странице — все остальные 48.000 знаков посвящены эху русалочьих стонов, что бередят души эльфов и слышны в тех местах по сию пору. Сначала в форумах она сдерживает эмоции, но найдя, наконец, неосторожное слово, взрывается.

И начинается испанский карнавал с ножами! Блистает электронная сталь, льётся электрическая кров, стучат клавиатурные кастаньеты, плещут юбки.

— Ещё бывает Цыганский Табор. Узнав, что где-то будет конкурс, табор заранее собирается и подтягивается туда в полном составе. На форумах конкурса они мигом ставят свои шатры, развешивают тряпки и начинают шумную перекличку:

— Аза, ты здесь? — раздается в форуме. — До конкурса осталось меньше двух суток!

— Я здесь, Жанночка! А здесь ли Лаура?

— Конечно здесь я! А здесь ли Земфира с Фатимой?

Когда начинается конкурс, табор начинает шуметь в полную силу, обсуждая тексты.

— Ах, какая прелестная красная юбка! — раздается тут и там. — Могу спорить, это юбка Шаниты!

— Да ты что! У Шаниты совсем другие юбки! Разве ты не помнишь, какую она одела юбку в прошлом году под Арзамасом? А это юбка Геды! Приглядитесь, разве вы не видите, что из-под красной торчат ее любимая зеленая и розовая с кружавчиками юбки! Гедочка, какая ты молодец, просто прелесть!

— Ах, Дианочка, как я тебе рада, только что проголосовала за твою юбку и юбку Зарины, а копию отправила емайлом тебе и Шаните! Скорей бы уже объявили результаты!

Когда объявляют результаты, цыгане быстро грузят на повозки свои шатры и занятые места, и отбывают в неизвестном направлении за дальние ЖЖ-горизонты, оставлив после себя в форумах кучу неубранного мусора.

— Но это безумие скрашивает Печальный Якут. Он познал жизнь, язык трав и зверей, соединения судеб — и оттого не торопится. На конкурс он выходит заранее, и тему узнаёт уже в дороге. Но всё равно — суетится он не любит.

Время терпит, и он медленно скользит на лыжах, внимая треску мёрзлых сучьев, свисту ветра в соснах — про это он и слагает свою песню. Проходит год-два, и остальные конкурсанты с удивлением читают текст об безответственных играх маленького охотника Василия с нанороботами.

— Ещё бывает Сетевой Диссидент, обязательный гость на любом конкурсе. Его жизнь посвящена борьбе с тоталитарными режимами массового вкуса и бесправными законами процедуры конкурса.

Быстро написав рассказ в привычном анонимном жанре, зорко пролистав тексты коллег, пытаясь подслушать записанное между строк, он принимается за свое основное дело — пишет петиции о необходимости реформировать правила конкурса и критерии оценивания работ. Он составляет и вывешивает на всеобщее обозрение листовки с указанием, по каким параметрам следует оценивать работы, и бросается в яростные споры с каждым, кто отказывается эти пункты соблюдать.

До объявления итогов Сетевой Диссидент ведет себя как будущий победитель. Увидев итоги — хватается за сердце, делается невменяемым и его увозит скорая помощь в ближайший же ЖЖ-центр карательной психиатрии.

Оттуда он будет писать долгие емайлы о продажности выборов лауреата, о засилии вопиющей бездарности на книжных полках и о трагичной судьбе настоящих сетевых талантов, чьи гениальные шедевры засыхают на авторском сайте народ ру из-за черствости эпохи и узколобости массового читателя.

Но, не найдя получателя, сетевые роботы будут возвращать эти письма ему обратно.

Извините, если кого обидел.

29 мая 2006

История про разговоры (СLXXVII)

— Что-то давно лектор Лейбов свой журнал не удалял.

— Да и Пирогов что-то подозрительно притих.

— А я Пирогова и вовсе два года не видел.

— Нет, отчего же. Пирогов месяц назад где-то удалял.

— Хули спрашивал?

— (заинтересованно) Желал удостовериться.

— Пирогов, если ты заметил, напомнил общественности один примечательный научный факт: у фантастов носки воняют. Я так впечатлился, что хожу теперь без вообще носков. А Пирогов, видимо, тоже так впечатлился и решил отвернуться от мира. Где фантасты, грязь, носки.

— Пирогов заточил себя в башню из моржовой кости. Теперь сидит на балконе, прохожим на головы чешую семечную сплевывает.

Извините, если кого обидел.

30 мая 2006

История про разговоры (СLXXX)

— А норвежцы-то томятся в трюме! Без пива воблу сосут.

— Нет, что ты, что ты! Евроньюс уже передало: они связались по мобильному телефону с руководством и сообщили, что с ними обращаются хорошо, поят воблой с водкой и разрешают спать шесть часов в день. Министр иностранных дел Норвегии выразила удовлетворение в связи с состоянием своих соотечественников.

— Но неизвестно, заставляют ли их драить медяшку?

— Медяшку, да.

— Хорошо ещё его заставить якорь точить напильником, чтобы легче в грунт входил.

— Всё это очень печально, кстати. Потому что я волею случая мой однокурсник в Норвегии обосновался. Развёл ворох детей, рассказывает теперь о жизни. Говорит, что простой народ на севере Норвегии и на Шпицбергене реально озлится. Ну, и аргумент о двойных стандартах опять же включится — в случае с японцами, например. В общем, этот капитан со своими дурацкими криками, что его обстреливают зажигательными бомбами мне очень несимпатичен.

— Ну, типа да. Японцев топить за подобное можно типа, а этого — нет. Хотя там вроде бы другая ситуация, насколько я понимаю. Вроде бы Норвегия установила запрет на рыбную ловлю в одностороннем порядке. Вроде бы им Шпицберген отдали на том условии, что они не будут препятствовать другим странам ловить вокруг него рыбу. А оне теперь препятствуют. Так что не все там просто. Хотя боюсь, что в реальности там такая каша из договоров и соглашений, которая позволяет каждой стороне чувствовать себя офигенно правой, как по косе Тузла.

Извините, если кого обидел.

30 мая 2006

История про разговоры (СLXXVIII)

— Это что, коллега. На примечательной улице Матросская тишина я видел зазывающее объявление: «присадки».

— Что-то для приусадебного участка? Кстати, ты уже вскопал поле им. Льва Толстого? Можно уже поздравить?

— О, да! Старый конь борозды не испортит.

— Ах, маэстро!..

— Именно. А теперь, вдоволь накосившись травы в Ясной поляне, приехал в Москву. Это, если кто не знает, я каждый год, как позволяют силы, приезжаю в Тульскую губернию, живу в Ясной поляне и занимаясь покосом трав на глазах у пассажиров курьерских поездов. Те писатели, что не вышли чином, выходят косить к электричкам, но я уже выше этого. Это как ёлки у актёров — пропустить невозможно.

Вернувшись, принялся мыть засранную гостями квартиру. Заезжие гости умудрились оставить о себе повсюду добрую память, насорить деньгами по углам и устроить инсталляции им. Уорхолла в каждой комнате

Убираясь, слушал радио — сделал несколько открытий. Минут двадцать слушал Сергея Доренко. Доренко — удивительный упырь. Совершенство в своём роде.

Я так заслушался, что, забыв о посуде, принялся анализировать его речь — от дидактического повторения двух последних слов в фразе, до рефренов.

Нет, совершенно замечательный упырь.

Правда, на месте лидеров Оранжевой революции, которую он рекламировал — я бы ему, конечно, рот зацементировал. Ну а мне так пойдёт.

Я бы дал ему какую-нибудь премию.

В Ясной поляне, кстати, давали премии — большие и поменьше. Большие — по двадцать, а поменьше по десять.

— И на что Доренко похож?

— Доренко мне чем-то напоминает того чеовека что был гоый и изобржа собау Ну имодуляции голоса у него соответственные. Но фоус с травой — не в этом адо косить её боым, в посконно домотканой рубахе.

— Нешто уже сходил на кухню и всё принес с собой, батюшко? Опять дикцыя нарушилас.

Извините, если кого обидел.

30 мая 2006

История про разговоры (СLXXIX)

— Ты всё перепутал в своих рассказах обо мне.

— Ничего не путаю. Я же тебя видел после всей этой истории — ты был весь в каких-то потёках.

— Это я всегда такой после очередного просветления. Что за Бабкин, что тебе такое написал?

— Ты перепутал. Бабкин — это известный трансвестит, родом из захудалой казачьей станицы. Он сейчас подвизался на эстраде — исполняет народные песни.

— Так это он тебе подмётные письма пишет?

— Что-то вы, батюшко, сердит нынче. Видно, перетрудилса, пахамши толстовские угодья.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2006

История про разговоры (СLXXXI)

А вот гениальное: «Даже на воров в законе есть свой как бы Верховный суд — собрание коллег за стенами тюрьмы. В Интернете же невидимые авторы позволяют себе быть принципиально гнусными. Меня, писателя с мировым именем, по оценке многих — лучшего современного писателя, 62-летнего мужика, прошедшего через войны и тюрьму, председателя партии, которую репрессируют, вдруг мелкий гнусняк, клякса какая-то электронная называет «подлецом», подумать только. А я ничего подлого в жизни не совершил, я честный и порядочный человек. За что?»…

— Невольно вспоминается из Пригова:

«…а голубь

Насерил на мое пальто. За что?!»

— Смешной текст. И хороший по интонации. Теперь таких почти не пишут про интернет.

— Мда. Раньше писателю жилось проще. Он в читателя мог говном бросить, а читатель — только умыться. Ответный писк читателя до писателя не долетал. А тут вдруг — опаньки… До сведения писателя довели-таки, что многие читатели тоже считают его говном…

— Да, что-то на днях со многими (по их признанию) это случилось. Вон, Шендерович тоже жаловался.

— Я бы на их месте радовался, что дело происходит не в тридцатые годы. Там вообще было страшно, и писателей доводили до смерти. Об этом свидетельствует Даниил Хармс в тексте «Четыре иллюстрации того, как новая идея огорашивает человека, к ней не подготовленного» в которой нам рассказывают, как в результате того писатель стоит несколько минут, потрясенный этой новой идеей и падает замертво.

И его выносят.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2006

История про разговоры (СLXXXII)

— Читал очередной текст и вынес из него концептуальную фразу: «Он оставался счастлив, даже когда наступил в лошадиный навоз». Жаль только, что всё остальное в тексте ниже плинтуса. А то бы можно было размахивать штандартом, крича во всё горло, что новый Гоголь родилса.

— Как навоз — так Гоголь. А если б он на пользованный гандон наступил, то это Уэльбек?

— Однозначно. Или, скажем, Аксёнов.

— Нет, герой Аксёнова должен наступить в надкушенный бутерброд с чёрной икрой, выкинутый с верхнего этажа сталинской высотки.

— И он должен непременно идти в ярко-оранжевом галстуке, купленном в прошлом году на центральной улице Парижа, а рядом должен идти в дугу пьяный американский инженер, который непременно наступит в тот же бутерброд, когда их освистает милиция.

— Название галстука, улицы и фамилия инженера должны быть написаны латиницей.

— А идти они с американцем непременно должны к любовнице главного героя.

— Да. Но она их бросила. Обоих. Сошлась с неприятным поэтом — горбоносый, в свитере. Собирается свалить за границу, а девка думает — оставить ли ребёнка. Догнаться, кстати, не дали — выгнали из подъезда. Поэтому они сидят во дворе на бочкотаре и пьют портвейн «Свобода». Тут и бутербродик пригодился.

— С этим поэтом, кстати, они потом ещё все вместе должны где-нибудь пересечься и нажраться мирно, возможно, предварительно набив друг другу морды. В компании будет присутствовать молодой физик-ядерщик и богемный скульптор. И еще одна, непременно одна (прописью: одна) женщина, возможно, та самая любовница, возможно, любовница всех пятерых. Впрочем, что это за упаднические «возможно»! Непременно так всё и будет. Или мы Аксенова не знаем?

— Ты забыл главное — мордобой случится в Крыму. В Коктебеле, если быть точным. Горбоносый туда приехал из сибирской ссылке (пробыл в ней два месяца, вернулся в ореоле фальшивой славы). Он проходит по набережной, рядом со столовой Дома творчества — и тут наш герой — раз! — и в глаз. Поэт дерётся плохо, но позвал друзей — переводчиков-эстетов.

Потом избитому герою в ночном прибое делают минет, и он всё не может понять — кто?

А вот герой Головачёва должен наступить в космическую заряженную слизь. А герой Пелевина должен наступить, на размокший монгольский папирус, лежащий в московском водостоке. Его потерял гендиректор фирмы «Озирис» Брагинский, когда нюхал кокаин.

— А герой Сорокина должен наступить, извиняюсь, в говно.

— Или в мозг Сталина, растекшийся по мостовой. Тут возможны варианты. В мозг, оказавшийся говном. Сталин выпал из автомобиля по пути на дачу в Кунцево, и его заменили случайным человеком. А герой Сорокина собрал, что увидел, сделал коричневого человечка — и ну… Причём, крича: «Вот она развиртуализация русской метафоры».

— А во что должен наступить герой Мидянина или, скажем, Березина, я даже предполагать боюс.

— Наши герои осмотрительны. Они ни на что не наступают.

— (повеселев) Ин верно!..

— Хули им наступать? Они давно валяются.

— Нет, мой еще целеустремленно ползет.

— А мой приполз уже. Ёжика съел.

— Чижика?

— Нет, это принципиальная разница. Тому, кто чижика съёл — лишение чинов и дворянства, участь всех пушных зверей. А вот кто ёжика съел — станет Героем Советского Союза.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2006

История про разговоры (СLXXXIII)

— Богородица высоко. Неизвестно, насчет какого народца завтра выскажется. Манси, меж тем рулят: "это вера в существование у человека нескольких душ: пяти — у мужчин, четырех — у женщин. Душа как жизненная субстанция представляется по-разному: как тень, дыхание, призрак-двойник или дух человека. Одна из душ (ис, ис-хор), душа-тень, могильная душа, идет в могилу после смерти человека, но может и покинуть тело умершего, вернуться в дом и увести с собой живую душу. Согласно верованиям, загробный мир находится на севере, вниз по реке. Вторая душа ("уходящая вниз по реке") представляется в виде птицы, комара и будто бы живет в голове людей, покидая во время сна. Если она долго не возвращается, человек теряет сознание, заболевает, а затем умирает. Чтобы удержать душу, больному делают татуировку в виде птицы (трясогузки, синицы, ласточки, сороки, кукушки) на руке или плече. После смерти эта душа называется урт. Третья, "сонная душа" (улэм ис) представляется также в виде птицы (глухарки). В отличие от первых двух, она живет в лесу и лишь на время сна прилетает к человеку. Ее долгое отсутствие приводит к бессоннице. На спинке колыбели ребенка изображали ее вместилище — птицу сна (улем уй), чтобы малыш хорошо спал. Четвертая душа (лили) живет в волосах и, если покидает человека, он становится усталым, бессильным, робким. С этим представлением связан известный по фольклорным источникам обычай скальпирования врагов. Манси верят, что после смерти человека четвертая душа может возродиться в новорожденном. Для нее еще до похорон делают особое вместилище в виде небольшой деревянной или металлической куклы, в прошлом зооморфного (звероподобного) облика, в зависимости от тотемной принадлежности умершего. Такая кукла является как бы заместителем умершего на этом свете".

— А всего манси — восемь тысяч человек.

— Да, это довольно архаическая культура была.

— Я про то ж. Как такого не забояться? Я бы сюжет кому продал — президент России оказывается манси. Он продаёт дьяволу душу — да не одну, а четыре (одну оставил про запас). По улицам летит Ночной Дозор, в глазах его немой укор… Надо Лукьяненко написать письмо.

— Лучше сами давайте напишем, а гонорар пропьем.

— Знаете, ничего не ваходит. Я уже предложил одному руссофашистскому писателелю написать роман. Про Есенина. Думал, что тема его заинтересует. Тем более, в "моём концепте был акцент" на том, что Есенин — Вечный Русский. И его, стало быть, нельзя убить. Я думал, что это должно привлечь всякого русского национального писателя…

Но ничего не вышло — хотя я и сам написал пилотный рассказ про гибель поэта (надо бы выложить в Живом Журнале), дело не сдвинулось. Поэтому вера в коллективные тексты во мне поколеблена.

Напиться — все напьются, а романа не выйдет.

— И то. Хотя, с другой стороны, отчего бы и не напиться так просто?

— А я уже.

— Какая-то луциферова гордыня сквозит в этих двух словах!

— Это потому что я нахожусь восточнее. И от меня уже — свет.

— Одним жизнь — карамелька, а другим (мне) — одни муки, я так скажу. Сижу тут трезв, как лошадь.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2006

История про разговоры (СLXXXIV)

— Дрянь, ага. Но если б Вы знали, какая дрянь армянский «три звезды» в прозрачной бутылке… А вот местный «Российский» (который «из дагестанских спиртов Уссурийского розлива») — не назову плохим, нет. Коньяк, который ещё можно питпить, да 180 руб. поллитра — он не может быть плохим, нет. Балкон чистил — бутылок шесть выволок на помойку «Российского».. Не считая выпитого в кино и пр.

— «Российский» не пробовала. Мы «Московский» пили. За то, что не подделывают. Но нынче уж не пьём, — лучше бы подделывали.

— Пейте, пейте. Добрее будете, в электричку не сядете.

— Доброта моя и так всем известна. Добрейшей я души человек!

— Погубительница!

— Вам ли, сударь, говорить! Кто мужа моего в зиму без носков оставил?

— Зимы не наблюдаю. Обязательства — блюду. Торопиться — некуда.

— Тут в горах уже снег! Пейте, пейте, да про грех ваш помните.

— Разве ж с Вами забудешь. Вот и остаётся только забыться…

— А у меня и вовсе нет. Зато я сплю много.

— А те, которые вовсе без совести, — они ангелы!

Извините, если кого обидел.

01 июня 2006

История про разговоры (СLXXXV)

— А по-моему, эта история с невозвращёнными деньгами — "Дар" Набокова в чистом нетворческом виде.

— То есть вы хотите сказать, что невозвращенные 100 долларов — это, в некотором роде, "дар"?

— Да. Это дар литературной жизни. Потому что речи на премиях — не настоящие, а вот это настоящая литературная жизнь. Причём, уходящая натура — теперь век проще и циничнее. Знание этого эпизода, на самом деле, должно быть включено в программу выпускного экзамена в Литературном институте.

— Ну, не все же заканчивают Литературный институт.

— Имеется в виду идеальный Литературный институт им. Г.Гессе.

— Это в Касталию ехать надо.

— Тоже мне — Касталия! Тот, кто учится на столяра, должен осваивать технологию производства мебели. На самом деле меня гнётет, что этому не только в Литературном институте не учат. Нигде не учат. Вы посмотрите, что о пресловутом Букере пишут в "большой" прессе. О сюжете — хорошо если "крепкий". Какие уж там ретардации!..

Извините, если кого обидел.

01 июня 2006

История про разговоры (СLXXXVI)

— Авторизироваться или авторизоваться? Проблема авторства у автора.

— Харизматичные или харизматические? Тут важная тонкость.

— Да похуй народу вся эта тонкость. Так я думаю.

— Так ведь и я о том же. Народ наш сер, но мудр.

— Народ тонкости не видит и напролом предполагает, что члены клуба просто слишком много о себе мнят.

— Кстати, товарищ! Мы в следующий четверг с Джаббою и примкнувшим к ним Бенедиктовым собрались выпить несколько пива Францисканер в баре Пять обормотов. Не изволишь ли примкнуть?

— А сегодня?

— После Мансарды еще и в Обормоты?! Не жырно ли будет? Хотелось бы еще и поработать.

— Зачем — мы отгоним халявщика и поддадим ему по наглой рыжей морде.

— Джабба обидитсо.

— При чём тут Джабба? Я вообще не знал, что ему нужно на поезд. Да и что, перед поездом, не логично разве помыться? А Бенедиктов лучше всех знает, что там есть даже тапочки. Кстати, я и тебя свожу если что.

— Я с тобой в баню опасаюсь. Мало ли какие коллизии.

Извините, если кого обидел.

01 июня 2006

История про разговоры (СLXXXVII)

— А что у тебя с сосной?

— Моя история, связанная с сосной, весьма коротка. Как-то там на моего друга натравил на него вооружённых людей. Люди были вооружены телевизионной камерой и фаллическим символом на проводочке. Телевизионщики приняли его хиппи, и вломились к нему в дом. Сначала, правда, они позвонили каким-то начальственным людям и принялись расспрашивать их о Дне Первого Июня. Начальственные люди, заведовавшие Царицынским парком долго ничего не могли понять, но их всё спрашивали и спрашивали — о том, как относятся начальственные люди к тому, что в их парке под сосной собираются хиппи.

— Где собираются? — не понимали начальственные люди.

— Ну под сосной, в парке… У дворца… — отвечали им телевизионные люди.

— Эге! — говорят начальственные куда более заинтересованно. — А когда?

Так или иначе, телевизионщики добрались до жилья моего друга и ну целить повсюду телекамерами. Увидят, что он мате в калебасе своей заваривает — тычут объективом в калебасу:

— А что, все хиппи такую штуку держат?

Увидят, опять же, гамак в комнате, сразу к нему:

— А что все хиппи в гамаке спят?

Наконец, уставились в мотороллер, снимают. Потом оборачиваются:

— А что, все хиппи…

Тогда он решил телевизорных людей на меня натравить. Я всё думал, что до моей погибели дело не дойдёт — поскольку в праздничный день разверзлись хляби небесные, затрещали рваные тряпки в небе, и полилась повсюду серая вода — да так, что я купил себе зонтик у подземного перехода — чтобы только из него, из перехода, выйти. Правда, меня предупредили, чтобы я оставил свою дурацкую привычку пить что-либо из стаканов. Под хипповской сосной из стакана пить, что в валенках придти к государю императору.

— Но ведь на этом мероприятии ведь что интересно? Идёшь, будто таишься, а пришёл на тайную масонскую сходку, отворил потихоньку дверь — а там за столом сидят все члены семьи, начальник, секретарша и уборщица из подъезда. И тут вижу — бегут с телекамерой, как волка травят. За руки держат, микрофон суют. А друзья стоят в отдалении и подпрыгивает, радостно зонтиком машет — оказалось, он уже договорился, что я буду рассказывать о хиппи с точки зрения Православия. Не отвертеться.

— Всё произошло довольно давно, — откашлявшись, начал я, и спрятал стакан за спину. — Наверное, и вам тоже знакомо имя старца Фёдора Кузьмича? Так вот…

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СLXXXVIII)

— Ты знаешь, я сейчас смотрел дисскуссию о смертной казни.

— И что? Зачем?

— Принтер сейчас чинил, руки были заняты. Пульт ещё куда-то делся… Потом мне это злобы придавало, а в починке она не лишняя. Полоса какая-то: телефон проебал, принтер с ума сошёл. Но дело не в этом — там выскочил вполне безумный адвокат Макаров и стал ругать Жириновского ровно в той же манере, что и сам Жириновский (только куда худшим артистизмом). Но дело не в этом.

Я обнаружил совершенно особенный род невежества — невежество под телекамерами.

Например, ведущий Максим Шевченко поправляет одного из выступающих, что вспомнил об Алёше Карамазове, который вполне радикально думал поступить с помещиком, затравившем мальчика собаками.

— Не "расстрелять", а "расстрелять его мало", — говорит ведущий Шевченко, и вслед за ним повторяют остальные. То есть, ещё и изменяется модальность фразы, etc.

Между тем, всякий желающий может открыть Достоевского и прочитать: "Расстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата". Вот какого хуя показывать эту свою липовую образованность? Да ещё и протоколировать её с помощью электроники.

Помнишь, как я занимался липовыми цитатами "Патриотизм как прибежище", "Красота спасёт мир", и проч, и проч.

— Ты понимаешь, это такое свойство у ведущих — им нужно всё время говорить. А они нормальные люди — у нормального человека запас неидиотских высказываний ограничен. Ну, у них поэтому всё время овердрафт. Вон, Татьяна Толстая на последней передаче "Школа злословия" между делом бросила: "Ну, и как ты знаешь, "Хлеб насущный даждь нам днесь" — это ведь "завтрашний хлеб дай нам сегодня". Причём так, будто это бесспорно и верно, а все дураки этого не знают.

— И что? На этом построен весь "Код да Винчи". Вернее, сто тысяч романов, что написаны по такой схеме. А как ты думаешь, сколько sms хранятся? То есть, недоставленные в телефон? Вот я проебал телефон — могу я время от времени проверять sms, вставляя сим-карту в разные аппараты?

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СLXXXIX)

— Чёрного кобеля не отмоешь до бела.

— Добела не надо. Надо чтобы не воняло. Толку-то. Я сегодня в бане был. Да.

— Помилуйте, как же «толку-то»? И чист, и удовольствие.

— Нет. Удовольствие там у других было.

— Ах да, припоминаю. Примите мои искренние соболезнования. Как говорил Иа-Иа: «Не все же могут. А некоторым и не приходится». Но всё же, Владимир Сергеевич! Хватит уже расстраиваться, ну подумаешь девку видели и «груди как бутылки». Всё бывает — я вам печальную историю могу рассказать — хотите? Вам меня станет жалко, и вы забудете о своих неудачностях.

— Нет. Я знаю, что произойдёт. Я ничего не забуду, только расстроюсь ещё больше. Дело в том, что у меня нет неудачностей — неудачность, это когда банкир недрогнувшей рукой ведёт свой банк к процветанию. А он — хлобысь! — и лопнул. И банкир стоит посреди поля и держит ошмётки банка в руках, крутит он головой, будто печальный Пятачок.

Вот это — неудачность, а у меня — нет.

— Я знаю, Владимир Сергеевич, что всем скучны мои печальные истории, вот и вы, пусть и в огорченном состоянии — вы бдите.

— Ага-ага. Остаётся держаться за чувство собственного достоинства. Но даже это не может нас вышибить из седла! Такая поговорка у майора была. (с)

— Припоминаю, как же. К. Симонов. Все мы вышли из известно чего.

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СXC)

— Имитаторы не приближаются к образцу — вот что. Сорокин, что Пепперштейн с Ануфриевым лишь пародируют, а не имитируют Платонова, например.

— Но именно это и доказывает вывод (с которым я вполне согласен) — о том, что культура стала классической, но повторить её нельзя. Точно так же, как гипотетический коллекционер-аутентичник может выковать меч точно соответствующий классическому образцу, но это не будет возрождением культуры холодного оружия. То есть, я имею в виду классический (sic!) тезис о том, что культура не наследуется.

— Кстати, есть другой (спорный) тезис о том, что эпигонов эпигонов не бывает.

— Замечательно, что мы приходим к одному и тому же выводу, исходя из противоположных оценок деятельности имитаторов.

— О культуре, которая не наследуется. Да, бесспорно — она в том смысле не наследуется, что, как учит высокая культурологическая схоластика, после смерти культурного организма он становится герметично замкнутым, непознаваемым. Как можно "наследовать" принципиально непознаваемое? Вроде бы никак. С другой стороны, вот если мы возьмем конкретно Пепперштейна и Ануфриева — ведь чертовски хорошо стилизованы первые главы "Любви каст", где вводится Дунаев! Собственно, там уже неясно: а в чем отличия-то от реальных советских текстов 40-х? Ясно, П. и А. не возрождают культуру (это невозможно), но каков мимезис!

— А про эпигонов эпигонов я тезиса не знаю. Что имеется в виду? Что эпигоны никогда не эпигоны или что?

— Язык Платонова — вот что особенно занимает. Научиться этому языку невозможно, но, кажется, можно усвоить ритм платоновской прозы — неспешный даже в описании убийства или неожиданного горя. Это — советский писатель, такой же национальный для советского — не русского, а именно советского народа, каким был Бабель для еврейского. Не выразитель национальной идеи, а щёлочка между косяком и дверью, дырочка в стене, потайное отверстие, через которое можно подсматривать за национальной культурой.

— Ты абсолютно прав — насчет дырочки. Но, мне кажется, хороший имитатор советского языка (скажем, Сорокин или коллективный автор "Мифогенной любви каст") совершенно свободно пишет "как Платонов" или "как Гайдар". Стало быть, если и не "научиться языку", то "приобщиться к языку" — можно.

— А что отсюда следует? Очевидно, то, что советская культура по отношению к нашему времени приобрела все черты "классической" — как, допустим, весь греко-римский массив по отношению к Каролингскому ренессансу. Ей хочется подражать и ей легко подражать — так же, как какому-нибудь Валафриду Страбону (IX век примерно) в охотку писалось под античных Арата и Цельса. Такая вот культурная программа.

— Слова "культурная программа" меня всегда изрядно пугают. За ними видится нечто сельскохозяйственное.

— Культуры бояться — во ржи не блудить.

— Но там же ходят ловцы человеков. И тем, у кого есть хуй дают пизды.

— Не надо уходить так далеко в поля.

— Дело в том, что ловцы человеков как раз ищут неподалёко от жилья.

— Ладно, придётся обойтись без культуры.

— Ещё поглядим. Интуиция на что? Господь нас ведёт. Всё в руце Божьей.

— Ну, значит, с Богом.

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СXCI)

— Когда мы с бабушкой ходили в гости к артистке из театра Немировича, то всегда поднималась история про собаку Геринга — мраморный дог, не понимавший по-русски, бросился на звуки родной речи, когда оная дама обратилась к нему, не евшему, не пившему несколько дней в Москве, по-немецки. Она его взяла, конечно.

И собака бегала по роскошной квартире, в которой в спальне была белая плетеная мебель!.. Собака умерла задолго до моего рождения, а потому — проверить ее на знание "хенде хох" никак не представлялось возможным. Еще было немецкое "Гитлер капут", но даже в семь лет можно было догадаться, что такое Геринг собаке не говорил.

— Точно. Именно так, песни за столом, запретные книги, изданные Academia, и уцелевшие в пожаре войны. рассеянный взгляд из окна — что там валит по улице чёрной мазутной массой? Холодный влажный ветер через форточку. Похороны Сталина.

— Слушайте, а вы эти похороны застали? Мама рассказывала, что ужасно хотела пойти — не по причине скорби, а — "такое творится тут, а я не видела, да и комсорг же я", а бабушка умоляла ее не ходить, и дед запретил окончательно…

— Я застал все похороны, кроме Льва Толстого. А в Мавзолее было очень холодно. Изнутри на брёвнах, из которых он был сложен, всегда был иней.

— Я восхищён вашим детством и знакомством с вами. Да.

— Да вы что? Немецкие слова знали все дети. Еще они знали слово "цурюк". Но никогда ему не следовали, да.

— Они думали, что это слово значит "назад" только для немцев — вот и все.

— Да. Точно.

— И на все похороны ходили? И морозно дышали, и иней серебрился на шарфе, напоминая про бревенчатый Мавзолей? Щусева-то, конечно, никто не вспоминал… Несправедливо, да?

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СXCII)

— Среди деталей детства мы кое-что забыли. Сбившийся на сторону красный галстук, почти гимназическая коричневая школьная форма…

— Не надо. У вас была серая, мешковатая, с пришиваемым (иногда) белым воротничком форма. Потом пацаны перешли на красивую синюю, у которой очень легко отрывались рукава, а девчонки все еще страдали.

— Именно так, гражданин начальник, не светите в лицо, я и так всех сдам. Мешковатая и серая — и когда кого-то тащили за ноги по школьному коридору, натёртому мастикой, она становилась жёлто-коричневой. — Мастика — точно! Но зачем вы тащили за ноги? За руки удобнее, а ногами ведь могли и лягнуть?

— Нет, это меня тащили. А отчего так — не знаю. Спросить было неудобно.

— Врать нехорошо. Вы бы тогда не увидели на своей спине эту мастику?

— Вы полагаете, что она сразу исчезает? Как звёздная пыль? Только вам, видевшей похороны Сталина, я готов простить столь унизительное для меня подозрение.

— Вы хотите сказать, что, придя домой, аккуратно снимали и вешали куртку на спинку стула, а потом стряхивали с нее пылинки и гадали по пятнам мастики?

— Нет, я часами отчищал всю спину. Да и брюки — тоже. Я, впрочем, чувствую, что ко мне применяются некоторые придирки.

— Ладно, mea culpa. Слушайте, а в школе вам было… не очень? Если так обращались?

— В долгу не оставался.

— И чем вы наводили пятна одноклассникам? Мелом? Чернилами из невыливайки? Перышком разбрызгивали, да?

— Да всеми подручными средствами. Ещё я дрался в сортире — в мокром школьном сортире. Когда враги стоят вдоль стен, а на тебя выпускают злобного толстяка. Да.

— Вот этот опыт… недоступен, честно, то есть, вообразить можно, но не видела никогда. У нас в школе драки были ЧП, фингал — о, дневник на стол, родителей — в школу!

— А что так сурово было? Контингент подобрался? Годы были послевоенные? И почему вы не давали списывать — вас бы не трогали…

— Слушайте, а вы худой были и мелкий, да?

— Ну, ведь было ФЗО, списывать было невозможно — никто не знал ничего. За школой дрались арматурными прутами. Вы понимаете.

— Так вы — фабзаец… А где школа была? Или надо было работать? — Да, понимаю… Сурово было.

— Теперь ясно — ваши три жены вас полюбили за страдания?

— Нет. За состраданье к ним. В смысле — к перенесённым страданиям. Школа находилась в одном из самых глухих уголков Москвы — на улице Грановского. Да и работать приходилось — собирал для нужд Восточного фронта истребители МиГ-15 на заводе "Знамя труда".

— Нелегко приходилось, да.

— Ого! Так вы — "труженик тыла", если уж употреблять это затасканное слово? И сами стояли на ящике? Тогда не вам, а мне нужно гордиться знакомством с вами…

— Ой, теперь надо выращивать в себе эту гордость… Вы скажите — при этом в груди должно теплеть, да? А в ногах покалывать?

— Нет, теплеть должно не в груди, нет. А ноги должны превращаться в студень. Так, по крайней мере, нам пишет Джулия Ричмонд в романе "Возвращённая страсть".

— Неужто вы читали? У меня хватило сил только на Джуд Деверо. Кажется, так?… (Прищелкивая пальцами) Или Розалинда какая-то… Но со страстью вы напутали. Она обычно "бархатная", "под пальмами" или "темная". На худой конец, "роковая". Особенно мне нравится идея возникновения сначала отвращения у дамы, сменяющегося в процессе сопротивления неоднократным взятиям ироем "чувством"…

Слушайте, а вы этот, как его, Перигрин де Монфуа, да?

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СXCIII)

— А кто такая Юлия Высоцкая? Непонятно.

— Ну вон же ж, рядом с великим режиссёром. Ведёт на НТВ утреннюю воскресную программу «Едим дома». Вызывает смешанное чувство раздражения и влечения.

— Я к Юле прониклась симпатией, когда она готовила необыкновенное домашнее мороженое с домашней же карамелью. Дала подруге попробовать (это она с ней всё время разговаривает), подруга за кадром застонала, а Юля спросила: "Ну что? Есть смысл в этой жизни?!"

— Стоп-стоп. Тут у меня вопрос. А это не жена Кончаловского? Или у него другая жена? Это такая востроносая мосластая тётенька, которая всё что-то бормочет и приговаривает? Не жена? Потому что на сайте там ещё какая-то Наталья? Или нет? Я очень волнуюсь.

— Юлия Высоцкая — жена А. Кончаловского (он считает, что она «большая актриса»). Ну востроносая, конечно, но маслов у ней нет, у ней косточки. Наталией, кажется, звали маму Кончаловского.

— Очень хорошо. Прекрасно.

— Неплохо им, да. Там ещё и недурацкие рецепты (Едим дома), для тех, кому кулинария не мимо.

— А тут не в смысле «за». Тут можно хоть завтра. Просто можно обсудить, какой день лучше — вы же все в светской жизни запакованы. К вас в четверг Ума Турман идёт, а в пятницу Михалковы с Кончаловскими.

— Правда? Пойду готовиться.

Извините, если кого обидел.

02 июня 2006

История про разговоры (СXCIV)

— Сегодня мой шофёр огорошил меня вопросом:

— Скажите, а как мне сделать погромче внутренний голос?

— То есть как? — заволновалась я.

— Ну, — отвечал он. — У телефона. Я когда разговариваю, мой собеседник внутри трубки говорит слишком тихо…

— Это очень хорошая история. Я сразу представил себе лимузин, едущий через дождь. Шофёр в сером форменном сюртуке и фуражке, прежде чем поднять разделительное стекло, говорит:

— Мой внутренний голос сегодня тих и говорит неразборчиво…

Взмах руки в перчатке, медленный, плавный, но властный:

— Тогда, Серж, сбавьте скорость, и езжайте, пожалуй, кружным путём.

— В моем случае было бы лаконичное: "Тогда домой".

Извините, если кого обидел.

03 июня 2006

История про разговоры (СXCV)

— Вдруг поняла, что того гляди помру, так и не покатавшись на "Hummer"”е. Спрашивается, зачем я закончила историко-филологический факультет с красным дипломом? В чем смысл этого коловращения знаний в природе?

Разве что однажды управляла картофелекопалкой, но перед этим хлебнула чуть-чуть спирта, чтобы согреться, и мало что помню. Я тогда была относительно молода, носила вычурные очки и не знала значения выражения "белое вино" в устах комбайнеров…

— Не печалуйтесь. Я пробовал. Счастья всё равно нет.

— Но в Вашей жизни была песня безумная роз.

— Нет, это был унылый хрип шансона.

Извините, если кого обидел.

03 июня 2006

История про разговоры (CXCVI)

— Ну вот, теперь из-за этих карикатур, чуть не сожгли посольство Дании, при этом задавили в толпе и своих. Теперь они кричат, что нарисуют карикатуры на Холокост. Ну, евреи ж всегда при чём! Ну и рисовали бы, так под сурдинку они отказывают западным государствам в контроле за их ядерным оружием!

На одной чашечке карикатуры на пророка, на другой — будущая мировая война. Слишком многого вы хотите, весы ёбнутся. Ждать, когда перевернут весы себе на голову и успокоятся…

— Не переживайте вы так. Думаю, контроль за их ядрёным оружием просто так не отменят. Да вот обещают, что прилетит контролёр, и так проконтролирует, что только держись.

— Но вот что будет дальше? Непонятно. Дальше вообще не понятно. Афганистан? Ирак? Что будет дальше? Пока не придёт какой-нибудь новый пророк, это не расхлебать.

— Повторяю, не беспокойтесь. Всё успокоится. Наверное, забросают они нас с нашей же помощью ядрёной отравой и на этом всё и кончится. Одному Бенедиктову на радость — потому что всё сбудется, и его объявят новым Настрадамом Передсказамусом и будут поклоняться его радиоактивной могиле-воронке тридцать на сорок километров. Я сам буду водить экскурсии.

— Экскурсии… Это ли твой удел? А косить ты где будешь? Ни тебе курьерских, ни поляны. Да и Бенедиктова жаль, это ли его удел? А как же он увидит торжество угнетённых наций?

— Мы все его увидим. С небес.

Извините, если кого обидел.

03 июня 2006

История про разговоры (СXCVII)

— Что вы понимаете под словом «ёрничать»? Нет, скажите, да!

— Уверена, то же, что и Вы.

— Да… кто бы мог подумать…

— Мы, девушки, кучерявее устроены

— Я и сам это недавно открыл. Очень удивился.

— Недавно? Сколько же девушек пострадало на пути к этому открытию?

— Нет. У меня есть тарелка. Даже тарелища. Мне её поставили двое работяг. Выяснилось, что вместо тарелки у них была только тарелища. Страшного размера. Они, правда, упирали на то, что такая большая — и за те же деньги.

За те же деньги, они, впрочем мне всучили и телевизионную пиратскую Карту с Чёрной Меткой. Поэтому я полгода смотрел французский порнографический канал XXL. Там такая культур-мультура была, закачаешься! Французы ведь такие жентельмены, прям святых выноси. Но теперь всё кончилось. Карта протухла, а поиски непротухшей пока ни к чему не привели.

— Эх, какая жалость. Такой просветительский канал — и заглох. Сочувствую. А что французы говорят вместо «Дас ист фантастиш?» «Формидабль, мон ами?» Или что покруче?

— Да нет, всё по-поросячьи, визжат, не стесняясь «и-ии!».

— Ну, так и наши могут. Хотелось бы почерпнуть что-нибудь такое, будуарно-куртуазное… (в духе Будуэна де Куртене… впрочем, он, кажется, как раз брутально обогатил словарь Даля словом «жопа»)…

Извините, если кого обидел.

04 июня 2006

История про разговоры (СIC)

— Тьфу, опять заболел. Возвратный грипп какой-то. Да, кстати, грипп происходит от французского gripper — схватывать. Это если кому интересно.

— Вот выходит, что «грипп» — всего лишь «усекновенная» форма инфинитива gripper. Было бы закономернее «гриппаж», но мне больше нравится «гриппер», что-то такое напоминает, только вот что, вспомнить не могу.

Извините, если кого обидел.

04 июня 2006

История про разговоры (СC)

— Следуя знаменитой бритве, нужно сказать, что Галич не был чрезвычайно аккуратен в метафорах, или просто не был аккуратен. В известной песне «Мы похоронены где-то под Нарвой» он интуитивно использовал устойчивое понятие «кресты», типа «грудь в крестах», etc. Нашивки тоже не суть советское изобретение — жёлтая тесьма за беспорочную службу пользовалась ещё в суворовских походах.

— Это ты про то, что «встали в крестах и нашивках». Там ещё было «Похоронены где-то под Нарвой» и вполне однозначное «В сорок третьем погибла пехота»… Нет, не помню, надо точную цитату.

— И это — да, не очень большая точность метафоры. Дело в том, что бои под Нарвой шли с февраля по июль 1944 года и безвозвратные потери были около ста тысяч человек. Ну, а рифмовать «в сорок четвёртом пехота» — неохота. Ну, что там полгода туда, полгода — сюда… Я бы не вчитывал туда даже смысл «погибшие во всех войнах». Есть цитата из интервью самого Галича: «А.Г.: «В шестьдесят втором году я с группой кинематографистов вылетал на пленум Союза кинематографистов Грузии <<…>> И вот в самолёте, когда мы уже вылетели, я открыл последний номер газеты и прочёл о том, что Никита Сергеевич Хрущёв устроил для своего дорогого гостя, великого революционера, представителя «Острова свободы», Фиделя Кастро… правительственную охоту». Да вот только визит Фиделя Кастро состоялся не в 1962, а в 1964 году. И газета «Правда» писала 13 января 1964 года: «Во время визита в Советский Союз в 1963 г. Первого секретаря Национального руководства Единой партии социалистической революции, Премьер-министра Революционного правительства Республики Куба товарища Фиделя Кастро Рус Первый секретарь ЦК КПСС, Председатель Совета Министров СССР товарищ Н.С.Хрущёв пригласил товарища Фиделя Кастро вновь посетить Советский Союз в зимнее время для того, чтобы обменяться мнениями по интересующим обе стороны вопросам, а также отдохнуть, познакомиться с зимней природой и поохотиться в покрытых снегом лесах Советского Союза. <<…>> Товарищ Фидель Кастро с удовлетворением принял приглашение товарища Хрущёва и 12 января с.г. вылетел в СССР вместе с товарищем Н.В.Подгорным и членами советской делегации, которая принимала участие в праздновании пятой годовщины кубинской революции».> Поэтому я наблюдаю некоторый ложный пафос в словах Галича о том как «с егерями, с доезжачими, с кабанами, которых загоняли эти егеря, — и они, уже обессиленные, стояли на подгибающихся ногах, а высокое начальство стреляло в них в упор, — с большой водкой, икрой и так далее. Маленькая деталь: охота эта была устроена на месте братских могил под Нарвою, где в тысяча девятьсот сорок третьем году ко дню рождения Гения всех времён и народов товарища Сталина было устроено контрнаступление, кончившееся неудачей, потому что оно подготовлено не было, оно было такое парадное контрнаступление. И вот на этих местах лежали тысячи тысяч наших с вами братьев, наших друзей. И на этих местах, вот там, где они лежали, на месте этих братских могил гуляла правительственная охота.

«А.Г.: Я помню, что, когда я прочёл это сообщение, меня буквально залило жаром, потому что я знал историю этого знаменитого контрнаступления, и вот… эта трагичная, отвратительная история. И тут же в самолёте я начал писать эту песню, и, когда мы приехали в Тбилиси, я не пошёл на какую-то там очередную торжественную встречу, а, запершись у себя в номере гостиницы, написал её целиком. Потом я попросил достать мне гитару и положил её на музыку»».

Я очень странно отношусь к этой песне, в ней есть какая-то ложка пафосного дёгтя, не говоря уж о том, что я не люблю исполнение автора, когда он играет голосом. Но это, в отличие от вышеперечисленного мнение внутреннее и проверке не подлежит.

— Надо сказать, что с пафосом у этого автора все вообще было довольно плохо. В смысле его было излишне много.

— Всё понятно, но как-то меня не очень трогает, пожалуй. Он же не историк. Пушкин тоже, прямо во время написания «Медного всадника» писал в Петербург о покупке вина подешёвке. Да и в «Капитанской дочке» не всё точно. Это из каких-то разных плоскостей — историческая точность восприятия и правда произведения.

— Нет, не историк, но игра нечиста. Дело в том, что здесь Галич становится в позу: вот я узнал, и мой гражданский долг принести правду людям. При этом он ещё усугубляет свою позу в стихах прямым признанием. И, убеждаюсь я — не правда, а обман, и хвост вертит собакой: что бы не сказать, только бы вставить фитиль Советской власти. Галич, по сути, спекулирует на понятном и подспудном недовольстве интеллигента Советской властью, и подбрасывает ему темы, выжимая слезу.

И что? Стихи неважные, вокал — ниже среднего, музыка понятно какая. Был один козырь — доверительность и мужественный голос правдоруба. Где этот козырь?

Тут понимаете, начинается та самая грань личного восприятия, о которой очень сложно говорить. И Пушкин Галичу не заступник. В случае Пушкина мы имеем текст. В случае Галича текст плюс пафос, котлеты из лошади пополам с рябчиком. Действительно поровну: пафосная лошадь и поэтический рябчик — одна штука и одна штука тож.

— Полегла пехота? Полегла. Ну на пол-года позже, но от этого их там не меньше лежит, и не менее нелепо. Охотились на местах боёв и захоронений? Охотились. Так где ж обман и хвост?

А про вокал-музыку-стихи по отдельности, так с того и начинали, что нет их поотдельности, ни у него, ни у Окуджавы, ни у Кима, ни у Высоцкого, ни у Матвеевой.

— Во-первых, некоторые авторы всё-таки — поэты. Мы уже говорили о Матвеевой. Ну да, я крайне низкого мнения всей совокупности триады у Кима, к примеру, но «нет по отдельности» — это неверно.

Теперь о Галиче. Это как раз суть наших давних разногласий — и мы представляем замечательную пару Жеглов-Шарапов. Вы считаете, что можно засунуть этот кошелёк Советской власти в карман, а я считаю, что это убьёт если не закон, то искусство.

Когда власть переменилась, то обнаружилось, что этот приём ничем не отличается от тривиальной советской пропаганды. То есть, как писал Оруэлл — свиньи и люди на звероферме стали неразличимы. Когда власть переменилась, стало так же понятно, что конъюнктурная литература и поэзия — «разрешённый воздух», дрянь и мерзость, а «ворованный воздух» настоящей литературы не есть отличительное свойство диссидентов.

И вы спрашиваете теперь, где обман и хвост? Отвечаем — обман в том, что конъюнктурный автор устраивает «закат солнца вручную», следует не правде души, а спросу. А у вас всё унылое оправдание подкинутого кошелька. Хвост в названии фильма (и известной пословицы) именно в той спайке продажного певца и покупающей публики. То она повертит им, то он — ей. Экая гадость. Ты царь — живи один.

— Я понимаю, что именно Вы говорите, но не понимаю самого состава преступления. Возможно, потому, что даты для меня не очень запоминаемая вещь. Все факты были в наличие. Единственное, чего не было — именно 43-го года. Вместо него точно такой же 44-й. Добро бы он утверждал, что послали на смерть именем Сталина, а на самом деле посылал Александр Первый и не на Нарву, а на Париж. Пол-года не прибавляют пафоса.

— Хорошо, поговорим о преступлении и наказании — и то, что вы не понимаете, это очень показательно. Тут происходит очень показательный случай нравственного примирения с пресловутым кошельком. Был ли Костя Сапрыкин вором? Да, был. Однако, был ли прав Жеглов? Нет, он превратил закон в кистень. Так и здесь: можно многое поставить в строку Советской (как и любой другой) власти, но Галич здесь (как и в других текстах) исполняет роль Жеглова. При этом он вступает в преступный сговор с интеллигентом.

Кто является жертвой этого сговора? Жертвой является не Советская власть, как можно было бы подумать. Жертвой становится поэзия.

Причём, в качестве бонуса я вам расскажу такую историю. Много лет назад, когда я был молод, то знавал людей из общества «Память». Настоящего общества, в первом его изводе. Занимались они охраной памятников, впрочем, совершенно реальных. И вот один из них стал объяснять, что нужно убрать туалеты из Кремля (и от Кремля — потому что там не только действующее кладбище, но и много прицерковных кладбищ). Но, как на грех, в Москве все туалеты стоят в местах, где либо кого-то убили, либо на кладбищах. Дом, в котором я прожил всё детство, стоял не только на улице Горького, но и на части фундамента церкви Василия Неокесарийского — ну и и на прицерковном погосте соответственно. И что ж не охотится русскому (и не русскому) человеку? Ведь вся Россия полита кровью. Но если вышел с ружьём Брежнев — то он упырь, а если кандидат наук — то он правдив, потому что кандидат и любит Окуджаву. Врёте, суки, не поэтому. Всё иначе, как сказал другой поэт.

Таким образом, жизнь мне всё время показывает тождественность пафосных диссидентов и советских идеологических работников, и вообще пропагандистов любого рода — потому что пропаганда лежит в иной плоскости, чем поэзия.

Говорят, что есть. Раньше считалось, что оно, это главное, находится на северо-востоке, но чтобы его обрести, надо вколотить в мёрзлую землю изрядное количество металлоконструкций. Теперь считают, что главное находится на юго-западе, где умеренно-темнокожие женщины разносят между шезлонгов коктейль «пина-колада».

Извините, если кого обидел.

04 июня 2006

История про разговоры (СCI)

Прошёл по морю слух, что появилась в нём новая рыба.

Собрались морские жители, потолковали и решили послать к ней ласкиря.

Пускай, мол, всё узнает, расскажет. Если рыба стоящая — все пойдём смотреть, а нет — так и времени терять нечего.

Ласкирь на подъём скор. Один плавник здесь, другой — там. Живо к новенькой слетал, вернулся и рассказывает:

— Нашёл. У песчаной косы стоит. Своими глазами видел. Ух и рыба! Спина бурая, брюхо жёлтое. Плавники как крылья, синие с золотом! А глаза… знаете какие?

— Чёрные?

— Ну да! Ни за что не угадаете. Голубые!

Ласкирь от удовольствия на месте крутится. Вот это новость принёс!

— Голубые? Это ты, брат, того!.. — усомнился морской конёк.

— Отсохни у меня хвост, если вру! — клянётся ласкирь. — Стойте здесь — ещё сбегаю.

Убежал… Возвращается, язык на боку.

— Чудеса! — говорит. — Хотите — верьте, хотите — нет. Только я приплыл, опустилась рыба на дно. Выпустила из-под головы шесть кривых шипов, упёрлась ими в дно и пошла как на ходулях. Идёт, шипами песок щупает. Найдёт червя — и в рот…

Рассердились морские жители на ласкиря. Где это видано, чтобы рыба пешком по дну ходила?

— В последний раз, — говорят ему, — посылаем. Беги и всё заново доложи. Чуть соврёшь — пеняй на себя!

Умчался ласкирь.

Ждут его, ждут. Нет вертлявого.

Собрались было сами идти, глядят — плывёт. Растрёпанный, весь в песке! Рот раскрыл — до того ему говорить не терпится.

— Слушайте, слушайте! — кричит.

Отдышался и начал.

— Приплыл я, — рассказывает, — к рыбе. Пошла она по дну — я сзади. Вдруг навстречу сеть. Громадная, как стена. Захватили нас рыбаки сетью и вытащили на берег. Ну, думаю, конец пришёл. А рыбаки на меня и не смотрят. Увидали новую рыбу — и к ней. Только хотели её схватить, а она шаром раздулась, плавники встопорщила да жаберными крышками как заскрипит: "Зз-грры! Зз-грры!" Испугались рыбаки — и бежать. Рыба хвостом стук по песку — и в воду. Я за ней… Вот было так было!

Поразились рыбы.

— А что, — спрашивают, — у неё за хвост?

— Обыкновенный, — отвечает ласкирь, — лопаточкой.

Видит — не убедил.

— Ах, да, — говорит, — чёрное пятнышко посередине!

Ну, раз даже пятнышко заметил, значит, видел!

Отправились все к незнакомой рыбе.

Нашли. Назвалась она морским петухом — триглой.

Смотрят — верно: спина у неё бурая, брюхо жёлтое, плавники синие с золотом, глаза голубые.

Правду говорил ласкирь.

А шипы? Есть шипы. Прошлась тригла на них.

И это правда.

А голос?

И голос есть. Заскрипела, заверещала так, что все отскочили.

И тут ласкирь прав.

Вон и хвост такой, как он говорил, — обыкновенный, лопаточкой… Э-э, а чёрного пятнышка-то нет!

Обрадовались рыбы, крабы. Схватили ласкиря и учинили ему трёпку. Не ври! Не ври!

И зачем он сгоряча это пятнышко выдумал?..

Много ли нужно добавить к правде, чтобы получилась ложь?

Не много — одно пятнышко.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2006

История про разговоры (СCII)

— Собственно: «А кошка наша — еврей?», как говорил герой Льва Кассиля.

— Помню. Только не совсем так — «А наша кошка — тоже еврей?».

— Наверное. Я-то по памяти. Кстати, надо перечитать. Наверное, обнаружу кучу новых смыслов. При этом-то теперь я знаю, что младшего брата, того самого, вывели в расход в 1937-ом, пока Кассиль славил Отечество и воспитывал пионеров. Книга меж тем всё продолжала выходить (с 1933-го) и продолжала…

— Да, потом это даже в каком-то предисловии было отражено, кажется.

— У меня только советское собрание сочинений — оно молчит «будто набравши крови в рот» (с). Вернее, оно года 1960 и сказано там это глухо. типа «пострадал». Надо сказать. там ещё есть замечательная публицистика — дело в том, что по велению Хрущёва, все кинулись комментировать наступление коммунизма в 1980 году. Кассиль написал специальную книгу о том, как к нему готовиться и что, собственно, будет. Для детей.

Вот её бы откомментировать точно надо. К двадцатипятилетию, скажем.

— «Про жизнь совсем хорошую». Отличное название, да.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2006

История про разговоры (СCIII)

— У героев Ильфа и Петрова самой большой суммой так и остались 6400 рублей.

— А вот не надо старенького дедушку учить: «Однажды, когда Корейко обычным размеренным шагом двигался на службу, возле самого «Геркулеса» его остановил нахальный нищий с золотым зубом. Наступая на волочащиеся за ним тесемки от кальсон, нищий схватил Александра Ивановича за руку и быстро забормотал:

— Дай миллион, дай миллион, дай миллион!

После этого нищий высунул толстый нечистый язык и понес совершенную уже чепуху. Это был обыкновенный нищий полуидиот, какие часто встречаются в южных городах». Или: «Надо мыслить, — сурово сказал Остап. — Меня, например, кормят идеи. Я не протягиваю лапу за кислым исполкомовским рублем. Моя наметка пошире. Вы, я вижу, бескорыстно любите деньги. Скажите, какая сумма вам нравится?

— Пять тысяч, — быстро ответил Балаганов.

— В месяц?

— В год.

— Тогда мне с вами не по пути. Мне нужно пятьсот тысяч. И по возможности сразу, а не частями.

— Может, все-таки возьмете частями? — спросил мстительный Балаганов.

Остап внимательно посмотрел на собеседника и совершенно серьезно ответил:

— Я бы взял частями. Но мне нужно сразу.

Балаганов хотел было пошутить по поводу и этой фразы, но, подняв глаза на Остапа, сразу осекся. Перед ним сидел атлет с точным, словно выбитым на монете, лицом. Смуглое горло перерезал хрупкий белый шрам. Глаза сверкали грозным весельем».

— Я понимаю, что в теленке вообще много такого, но это не то место. Я — про где-то в конце теленка, они сидят в ресторане. потом Шура получает деньги и зачем-то лезет по мелочи воровать в трамвае (ну то есть понятно зачем — по привычке). Про 6400 поищи!

— Я же говорю, погубят неточные цитаты, лень и неумение пользоваться Яндексом: «Ладно, — сказал Остап, получите пятьдесят тысяч».

— Окей, я признаюсь: цитату помню по фильму а не книге, но помню — на сто процентов. как про сто рублей, так и про шесть тыщ четыреста. А погубить все это мало что способно, так как знания это жизненной пользы не имеют

— Это важно. Поправлять не надо — это именно методология. Я, увы, кроме Яндекса очень люблю словари. Именно из-за путаницы в значениях слов и цитатах, необязательности цитирования и растут падающие домкраты и седло барашка, что подаётся к столу вместе со стременами, и прочая радостная журналистика.

Есть два методологических (методологических, да) подхода: обязательность по отношению к читателю, и необязательность. Вот напишет кто-нибудь про 6400, сославшись на классика, мировая ложь умножится и проч. и проч. А всё оттого, что в кузнице не было гвоздя.

Это такая известная оппозиция — Тынянов vs Радзинский.

Ну, и под конец, цитата. Точная. Ага.

Ну, и тому подобное далее. Впрочем, персонаж, как ты понимаешь, неоднозначный. Неоднозначный, да.

— А, ты про журналистику! я перестала заниматься журналистикой два года назад, с тех пор не интересуюсь ни Яндексом, ни литературой — и жизнь наладилась. Плюс, журналистика же и не дело — то есть дело, напрямую с деньгами вообще не связанное. Псевдодело. Тут потому всякие методологии, а в бизнесе — технологии. Я как-то все забываю, что бывает еще и журналистика.

— Да, собственно, журналистика это способ трансляции мнения. А вот формирование и формулирование суждения — суть методология. Журналистика — это, знаешь, такой индикатор общества. Типа смотрового стекла в железнодорожном титане. Мне не журналистика не нравится, мне человечество не нравится.

А чем ты сейчас занимаешься, коли не секрет?

— Я попожже конкретнее расскажу как-нибудь.

— Типа, понял.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2006

История про разговоры (СCIV)

— Я читал о людях, что спят по ночам. Я клянусь, я читал это сам.

— Ну, у нас и соврут — недорого возьмут. Всему написанному верить — сами понимаете. Как же это возможно — ночью спать? А, я понял! Это Вы фантастику читали!..

— Фантасты? Что вы, я эту дрянь на порог не пускаю. Ко мне приходил один фантаст — так блевал, так блевал!..

С тех пор фантастов видеть не могу.

— И это правильно! От этих фантастов одни неприятности. Мне тоже один наблевал, да в таком месте, под кроватью, что никто и не заметил. Кроме жены, которая позже это безобразие обнаружила. О головомойке, которая за этим воспоследовала, я уж и не вспоминаю. Давно это было.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2006

История про разговоры (СCV)

— Эка невидаль! Ленин он всегда живой!

— А вы, вы вот — Ленина видели? То-то. А я октябрятскую звёздочку носил. И трусы широкие, чёрные, сатиновые — на физкультуре. И так просто. И когда я снимал тренировочные штаны с пузырями на коленях, женщины смотрели на меня точно так же как вы на фотографии.

А вы мне говорите…

Ленина видел. Да.

— Ишь! А что? и видела! мы ж не лыком шиты, не смотрите, что с финских болот и рожа перекошена! Ленин — это такой желтенький, маленький, лежит в шедевре конструктивистского архитектурного тв-ва где то там, в 800 км от нас.

И звездочку носила, что ж мы, хуже других что ли?

Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой, носил он тоже валенки — читала наизусть!

И сигарку втихаря курила в красном уголке, как вы на своем юзерпике и галстук красный на груди прикрывал прожжённую дырку на рубашке пионерской.

И мы были счастливы! И Сталин такой молодой! и юный октябрь впереди!

— Нет. Совсем нет. Там никакого Ленина нет. Просто когда немецкие танки, объехав финские болота, проехали ещё 800 километров, то Ленина повезли в эвакуацию, в Тюмень. Но по нерадивости охраны, он выпал из вагона.

Ленин попал в семью старообрядцев, а они и не такого видали. После этого начались странствия его по Руси.

Много чего Ленин повидал, и его много кто видел. И я в том числе.

А в шедевре конструктивистском Сталин лежит. Только усы у него подбриты и брови выщипаны.

— Кстати, совершенно, мне кажется, невозможно понять что я делаю на своём юзерпике.

А вот чего не носила, так это комсомольского значка, но твердо усвоила, что нет ничего страшнее анонимного доноса и исторического подлога. Как же вам не стыдно! Ведь это Вы, в трусах и в майке, под одеялом с головой!!!

И история эта не про Ленина, а про Александра Первого. Оба персонажи почти эпические, но Ленин все же, это совсем другое! Это святое!

Ленин — это сливы, очень любил детей, плюс электрификация всей страны. Но какой исторической справедливости ожидать от человека, который дальше собственного юзерпика не видит, да и на том курительной трубки не замечает?

Извините, если кого обидел.

05 июня 2006

История про разговоры (СCVI)

— Фафаля? Ну и имечко! Если бы меня звали Фафаля я сидел бы и не петюкал.

— А видели бы Вы, Володя, как этот Фафаля выглядит, Вы бы его точно упромыслили.

— Да уж, поглядел. Фафаля оказался изрядный пострел. Шалун, я бы сказал, и баловник. Например, узнал, что «Фафаля, следуя своему внутреннему голосу, оказывается на берегу моря, где ловят рыбу жители трех материков».

— Фафаля и английский язык.

— Фафаля и логопеды.

— Фафаля никогда не платит.

— Фафаля и мертвецы.

— Фафаля и упыри.

— Собственно, и внешний вид Фафали на последнее наталкивает. У него мозги наружу и пальцы поражены лепрой. Его надо не упромысливать. Его надо гнобить.

— Пальцы у него поражены артритом. А сам он поражен раз и навсегда громом и молнией. Видимо, мертвецов притащили сети жителей трех материков.

— Вот он, оказывается, какой — домодедовский упырь…

— Володя, Вы меня просто обескуражили. Собрать кассеты да и сжечь. Купить осиновый кол.

— Но ведь есть еще домовенок Кузя. А также шампунь Дракоша — «ласковый, как сам Дракоша». Тот самый, который «превращает купание в веселое приключение»… Как быть с ними, скажите на милость?!

— Говорят, помогает распятие, установленное на помповом ружье.

— Да-да, и от заката до рассвета, без роздыху.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2006

История про разговоры (СCVII)

— О, не травите мне душу сказками о потерянном рае!

— Володя, так кто же Вам мешает вернуть рай в отдельно взятой бане?

— Ну, помилуйте, где же я возьму торт, свечки, и, главное, девушек в простынях? В моём возрасте, увидев девушку в простыне, несколько настораживаешься. Особенно, если она несёт что-то сельскохозяйственное.

— Ой, Володя, ну что вы говорите? Какие-то огрехи в дефинициях: что у нас тут сельскохозяйственного — торт или свечи?

…Или вы про косу, которая припрятана в предбаннике? Понимаю.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2006

История про разговоры (СCVIII)

— А этот гость на урок литературы приходил? Или там на военное дело? Или, что лучше, на правоведение?

— На литературу, ясен перец, он же писатель. Говорю же ничего особенного, шишечка как у всех, не больше не меньше. Ну, он говорит.

— Он бумагу показывал? А то без документов всяк норовит писателем называться. Пущай документ покажет.

— А при нем была секретарь союза журналистов, она за него маляву подала от главного журналиста.

— Так от журнали-и-истов, значи-ит… Поня-я-ятно.

— Это многое объясняет, да?

— Да.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2006

История про разговоры (СCIX)

— А что это за баня такая, что у всех мёдом намазано, и все туда ходят, а я — нет?

— На Ильинке.

— А то, что долго не кончаешь — так это известный мужский плюс.

— А бызаться не надо, да.

— Дядька. В баню не пошли.

— Я про тебя не забыл. На неделе пойдем. Меня тут попросили удалиться и я воспользуюсь этим советом. Общаться с базарной одесской эмиграцией-выше моих сил. Извини, Володь.

— Да я такой! Базарнее меня вовсе нету! Остальные — подделка!

— Я не о тебе, а о публике в этом журнале. Вов, не зли меня.

— А всё потому что ты в баню не ходишь.

— Я под себя хожу.

— Врёшь.

— И ты меня потравить решил? Слушай, а вот как ты думаешь, ведь может так быть, что он очень умный и печальный человек, всё это специально придумывает, а по ночам тоскует? Ведь так? А?

— Всякое может быть. Я вот тоже по ночам становлюсь печальным и умным и пишу гениальные стихи.

Извините, если кого обидел.

06 июня 2006

История про разговоры (СCX)

— А я тебе так и скажу — Пушкин наше всё.

— Ага. И если сегодня вылезет какой Омен, то Пушкин его сборет. Сегодня, кстати, собирался — Омен должен вылезти из кинотеатра "Пушкинский" и подкрасться к Пушкину сзади…

— Ясно, сборет. Да Пушкин и бороться не будет Не повернётся даже. Пушкин только пукнет, так этот Омен улетит в Большеземельскую тундру.

Пушкин ведь бог. Такой местный, с маленькой буквы. Но если что — заступится. Я вот слышал, как старухи частушки поют про Пушкина. Частушки, конечно, дурацкие, чистый трэш — но это показатель того, что Пушкин стал русским богом. У него есть собственное Писание — кстати, до сих пор нормально не опубликованное. При всех безумных затратах на всякие юбилеи, никто не догадался профинансировать полное комментированное издание Пушкина.

— А это, наоборот, хорошо — это простор для апокрифов. Представляешь, пушкинские ереси, раскол пушкинистов, несколько доцентов, взошедших на костёр вслед за своим вождём-академиком. Были предварительно биты плетьми, лишены языков, но продолжали на помосте чревовещать стихами.

— Да, это тогда появилась особая казнь-искупление — рвали грешные языки, а потом сыпали во вспоротые груди угли. Первым Сорокину насыпали.

— Но при этом, Пушкин такой бог, что появляется в жизни. Не где-то там далеко, а рядом. То палкой каких-то голландцев вечером на Тверской отпиздит…

— Приняв их за содомитов…

— Ну да. Или полякам, на Тишинке, в посольстве стёкла перебьёт.

— Девки, опять же, на сносях. Золотой дождь, ничем не брезгует. Родители так и говорят: в бакенбардах был? Как задрал подол, так стихи читал? Ну, коли читал — ничего не поделаешь… И крестятся, а по щекам слёзы счастья текут.

— Должно быть ещё сказание о втором пришествии Пушкина, когда он всех рассудит. А неграмотных — обратно палкой. И верлибристов — тож.

— Только Пушкин должен ещё по Руси верных апостолов рассылать — к грузинам Пущина, к хакасам — Кюхельбекера…

— А у Омена всё едино — никаких шансов.

— Да какие у него шансы против Пушкина? Смешно-с.

Извините, если кого обидел.

06 июня 2006

История про разговоры (СCXI)

— Как вы славно хихикаете между собой, молодые люди.

— Хихикаем? Опомнитесь! А ещё серьёзный человек, в крупнейшем издательстве работаете. Почти олигарх. Нам хихикать не с руки — когда наш флот в воде по самую антенну.

— Мидянин не просто олигарх, но еще и медиакрат. Но сути дела это не меняет.

— Я бы, (если можно, конечно), уточнил — над поверхностью воды находятся только ограждение рубки и палуба надстройки.

— Насчет рубки — ты имеешь в виду, с точки зрения точности метафоры? Ну да, прав, конечно… Как всегда… Но, может, там из нашей фантастики еще что-то торчит? Ведь торчит? Вот антенна, например?

— Это — антенна???!! Это??? Да вы забавник, доктор! Я бы даже сказал — баловник!

— Ой… не антенна… Не антенна… Как стыдно!!!

— Поздно.

Извините, если кого обидел.

06 июня 2006

История про разговоры (СCXII)

— Самые хорошие книги — книги о деньгах. Или просто сберкнижки.

— А что нет? У меня сберегательная книжка Stadsparkasse — там страниц сто. Правда оптимистических записей и предложений в ней нет.

— Все лучшие книжки так устроены — в них либо нет двадцать третьей страницы, либо на двадцать третьей странице нет пятой строчки.

— Нет. Это не лучшие книжки так устроены. Так устроены честные и правдивые книжки.

— Простите, опечаталась.

Извините, если кого обидел.

06 июня 2006

История про разговоры (СCXIV)

— Беда ещё в том, что наши строители должны были научиться делать звуконепроницамые стенки прежде, чем появилась Пугачёва. Конечно, многие из нас в рядах Советской и прочих армий научились убивать, но так сразу убить сорок человек в четырёх смежных квартирах было бы негуманно.

— Не говоря уж о мерзавцах и негодяях, что сулушали у меня Песню Галкина с Пугачёвой под окнами тоже не спросили меня о наличии Кнопки. Да.

— Пить надо больше!

— Я старался. Но я упитан, а денег немного. Это моя давнишняя трагедия.

— Всё равно, должны быть пути самурая.

— Это не так. Многие задумывались над этими строчками много страдавшего поэта. Но не многие (отчего-то) занимались натурными экспериментами. Дело в том, что если стол невысок, кровать не низка, а молодость позволяет хоть немного подумать и скрещивать руки и ноги, я уж не говорю их куда-нибудь закидывать — так вот, это обстоятельства совершенно снимают всякие упрёки в оторванности от жизни. Ложатся тени. Лажаться. Проверено.

Извините, если кого обидел.

06 июня 2006

История про разговоры (СCXV)

— Пропал Овидий? Неужели старик ушел, не попрощавшись? Странно, для латинянина… но… я не у вас ли его брала энное кол-во лет назад? почему-то уверена, что у вас.

— С ними не поймёшь, с этими латинянами, обнаружишь в подъезде небрежное «Валя»… И всё.

— Да, как стремительно меняется мир… Помнится, раньше в подъездах всё чаще встречались другие небрежности…

Извините, если кого обидел.

07 июня 2006

История про разговоры (СCXIX)

— Смертная казнь, причём публичная смертная казнь применялась не только к "сотрудничавшим с оккупантами". К военным преступникам вообще. Более того, в 1943–1945 эти казни были именно публичными.

— Жесть… Что-то об этом слышал, но о публичности — впервые… Однажды правда видел фотку казненных власовцев во главе с ним самим. Похоже, это бы один из последних случаев.

— Только 26 мая 1947 года смертная казнь была отменена, и вновь введена (для изменников Родины) только через три года. А до того Был такой Указ Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г., который говорил "бывшими пособниками оккупантов и членами зондеркоманд — СС, запятнавших себя массовыми расправами над партизанами и населением".

Тут надо оговориться, что по-настоящему публичными казни были до 1945 (в ходе войны и сразу после). По-моему именно в Ленинграде, у кинотеатра "Гигант" повесили последних шесть (или восемь, не помню) человек.

А вот, скажем власовский генералитет вешали в 1947 на Лубянке, уже в закрытом режиме. Ну и Краснова, Шкуро, Панвица — кстати, по-моему, атамана Семёнова, взятого в плен на территории Китая, повесили.

— Да, вот документ 1947 года.

Совершенно секретно.

Экз. № 1.

Министерство государственной безопасности —

Совет Министров СССР,

товарищу СТАЛИНУ И. В.

Прошу разрешить:

1. Судить Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР руководителей созданного немцами главного управления казачьих войск при министерстве восточных областей Германии, немецких агентов — атамана КРАСНОВА П. Н., генерала белой армии ШКУРО А. Г., командира "дикой" дивизии — генерала белой армии СУЛТАН-ГИРЕЯ Клыч, их ближайших сообщников КРАСНОВА С. Н. (племянника атамана КРАСНОВА П. Н.) и ДОМАНОВА Т. И., а также командира "добровольческого" казачьего корпуса германской армии фон-Панвиц Гельмута….

2. Дело КРАСНОВА, ШКУРО, СУЛТАН-ГИРЕЯ и других заслушать в закрытом судебном заседании без участия сторон (прокурора и адвокатов).

3. Всех обвиняемых в соответствии с пунктом 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года осудить к смертной казни через повешение и приговор привести в исполнение в условиях тюрьмы.

4. Ход судебного заседания в печати не освещать, а по окончании процесса опубликовать в газетах сообщение от имени Военной коллегии о состоявшемся процессе, приговоре суда и приведении его в исполнение.

Судебный процесс, по нашему мнению, можно было бы начать 15 января 1947 года.

Прошу Ваших указаний, АБАКУМОВ

Резолюция: "Абакумову. Согласен. (Подпись Сталина)"

Казачьи генералы были повешены в Лефортово 16 января 1947 года. Вместе с ними был казнен и командир 15-го Казачьего конного корпуса генерал-лейтенант Гельмут фон Панвиц, кадровый офицер и участник Первой мировой войны.

— Тот самый Панвиц, да. Кстати, чем кончился весь этот сыр-бор с установкой памятного знака казакам, в том числе и Панвицу, на Соколе?

— Не знаю.

— А кто знает?

Извините, если кого обидел.

07 июня 2006

История про разговоры (СCXX)

— Процесс материальной работы мне всегда нравится, особенно технической какой-нибудь. Хлебом не корми — дай чего-нибудь отвёрткой покрутить, на кусочки разобрать, а потом опять собрать и чтоб работало. Но зрелище какого-нибудь пылесоса, пусть даже работающего, пусть даже полчаса назад не работавшего, — не впечатляет. Другое дело тексты, — я их писать не люблю и каждый раз себя заставляю. Зато когда написано — нравится куда больше пылесоса.

— Ну и слава Б-гу. Что об этом говорить. Глаза боятся, а руки делают.

— Поговорить как раз хочется, но не об этом. А о чём — не знаю сам.

— Лучше всё же выпить, чем поговорить..

— Можно и съесть чего-нибудь.

— Масса есть способов — здоровый сон, неспешная беседа…

— Это верно. Я подумаю..

— Единственно, что я не рекомендовал бы — прогулку верхом. В прочие другие времена стоило бы велеть Прошке взнуздать Серого, вскочить в седло и мерить свои поля, пока в голове не появится ясность, а в чреслах желание. Тогда можно развернуть прясла к дому и очистить шкворень.

Но сегодня — не стоит. Слякоть-с.

— О, да.

— К тому же Серый не прошёл техосмотр, у него задние подковы барахлят..

— Ах, перебейте на них номера. И выпорите, наконец, Прохора.

— Перебивать номера — холопская забава. Проще пристрелить.

— Это ещё что — снег до сих пор идёт.

— Всё, уже всё почистили…

Извините, если кого обидел.

07 июня 2006

История про разговоры (СCXXI)

— Судя по фотографиям, то, что ты получил — рассылка для некрофилов. По крайней мере нижняя — из разряда «Срочно в номер». Расчленёнка на Хорошовском шоссе. Так ей и передай.

— Я, если что, два года на криминальной хронике отработал Так что уже передал, да.

— Понял. Слушай, а может нам просто напиться. Что мы перед публикой задарма кривляемся-то?

— Неееет. Я сейчас стану звонить макснемцову, чтобы он мне про переводчиков рассказывал, да.

— А мы и его возьмём. Или к нему съездим. Мне всё равно к нему надо было ехать.

— А я с ним по телефону. Долго это очень — встречаться-то. Завтра. Завтра нахреначусь. Или не нахреначусь — еще только вот запоя мне и не хватало.

— Возьми меня вышибалой, а?

— Думаешь, стоит попробовать переквалифицироваться?

Извините, если кого обидел.

07 июня 2006

История про разговоры (СCXXII)

— Даже самый образованный человек, скажем. исторически-начитанный, не может сказать с определённостью, где была Куликовская битва. Он скажет: «С некоторой вероятностью…».

— Я необразованный, поэтому скажу: в шестнадцати километрах от фалломонумента, куда возят туристов, поле как поле, скудная растительность, начало Дона (грязный, мутный ручей) — на этом настаивают все местные жители, среди которых мне довелось прожить небольшую, но яркую часть юности; великие события и обязаны происходить в тоскливом, непритязательном ландшафте, — только тогда вера получает право называться знанием. И вам я верю.

— Дело не в вере — я как-то несколько дней прожил в экспедиции географических людей, что тоже настаивали, что не рядом с монументом из чугуния, а дальше, но не в шестнадцати, а километрах восьми (они рассказывали мне гидрографические истории про русла и отложения). Затем я ездил к фалломонументу на всякие писательские встречи — и там мне говорили Иное. А вот в Туле, куда я ездил каждый год, в прошлом сентябре, в краеведческом музее — мне сказали Третье. Ну, и доехав до Скопина, нашёл людей, что рекли Четвёртое.

Потому — правда, что вы говорите. Если очень верить, то всё правильно. А на этом мутном истоке я пил — не набережная Яузы, конечно, но шло хорошо. Душевно.

— Наверное, вы жили в селе Шаховское? Хотя писатели с краеведами научились врать почище журналистов — в то время как набережная Яузы бездарно простаивает.

— Нет. Всё проще — я каждый год езжу в Ясную поляну. А у музейщиков особое масонское братство — они друг к другу ездят и пьют в музейных экспозициях. Древники — из ржавых кубков, литературоведы — из барского фарфора, а искусствоведы режут огурчики на мемориальных палитрах.

К географам я приблудился специально — я там одиноко путешествовал. Искал шинель Андрея Платонова.

Извините, если кого обидел.

07 июня 2006

История про разговоры (СCXXIII)

— Вообще птички весьма оказываются распространенными сексуальными символами (про петушков конкретно в русской литературе есть статьи М. Безродного и Е. Погосян, а ну еще смешно у М. Эткинда, где про хлыстов-скопцов, хотя двое вышеупомянутых на такое соседство бы нипочем не согласились, но вообще — это общераспространенная и весьма архаическая коннотация. Забавно, что она сопровождается постоянной парой — птичка-душа.

А еще, пожалуй, я знаю, почему Вас так потянуло на парижские ассоциации в связи с этой темой. Это важнейший мотив именно французского мифа — петух-Шантеклер, галльский петух.

— Что странно, сейчас я хотел сказать что-то умное про французского именно петуха, но пришёл какой-то немецкий Альцгеймер и всё улетучилось как "Кубла-хан". Причём я помню, что был какой-то зрительный парадокс, но куда он делся, совершенно непонятно. Да уже полчаса пытаюсь. Хоть тресни — помню, что я слушал кого-то, а говорили об испанцах, и о том, как называют. Помню, что яйцо это huevo, а потом, мы заговорили о петухах и курицах — где как их называют. И потом, кажется о игрушках, петухов изображающих <нрзб> и тогда я понял, что это очень остроумная мысль о галльском символе.

Наверное, я — Кольридж.

— Хм… И в каком свете предстает этот фривольный французский романист Поль де Кок?

— Я только помню, мы обыгрывали слово "кок", и что-то было именно с испанцами. Причём именно испанцы что-то говорили о петухах. Я очень хорошо помню, где происходил разговор — в маленьком открытом ресторанчике — Каганов ушёл к океану, Ширяев сидел напротив, и мы говорили о том, что куриное мясо тут дороже всякого другого, и вот, сказали мне, кстати, у испаноязычных нрзб и тогда стало совершенно ясно, что образ галльского петуха обретает совершенно новый оттенок.

— А я вот думаю, как забавно, однако, звучит крик петуха по-английски — "Кок-и-дудль-ду!"

Извините, если кого обидел.

07 июня 2006

История про разговоры (СCXIV)

— Гандикап — это известно что. Это шляпа великого Ганди!

— Как я и думал, эквадорский ягуар оказывает на вас своё действие. Гандикап — не шляпа, а должность. Должность капитана личной охраны Ганди — капитана специальной роты почётных караульных. Первым капитаном (кэпом) был рабби Дранат Тагор. Да. И фильм по этому поводу снят — мне внук всё рассказал.

— А про гандикап, извините, Вам внук рассказал??? Что ж, среди детей распространены подобные заблуждения. Я, например, в детстве думал, что «ленин» и «гитлер» это не имена, а должности. Я совершенно серьёзно рассказывал товарищам по детскому саду, что в Германии было два гитлера, один из которых отравился, а другого застрелили (откуда я это взял — ума не приложу). Та же история вышла, видать, с Вашим гандикапом. Опять же — не припомню что-то наличия почётного караула у Махатмы Ганди (у дочки его — да, был караул; чем это закончилось — хорошо известно).

— Я, извините, не понял Ваших намёков про эквадорского ягуара. И про гандикап я узнал сам, в ходе оказания братскому индийскому народу интернациональной помощи. Когда в 1919 году наша дивизия потеряла своего бессмертного комдива, то мы двинулись на юг по приказу Реввоенсовета, перевалив кряжи, хребты, осыпи и насыпи. Тогда мы пересели на слонов, и английские колонизаторы узнали что такое лихая чапаевская лава. Впрочем, мы порубили и немало британских наймитов — сипаев и семпаев. Но по причине предательства Троцкого паёк был урезан, слонам недодали овса, и наш натиск захлебнулся.

— Эквадорские ушастые ягуары оказывают губительное воздействие на все органы чувств, равно как и память. Исполняя интернациональный долг в молодой Советской Эквадорской республике я имел неосторожность прикрепить чучело ушастого ягуара к бронеавтомобилю. И что же? Я очнулся уже на Испанском фронте — через пятнадцать лет. Да-с.

— Что касается Натана Гора (полн. равви-дра Натан Гор), то этот человек не имел никакого отношения к охране Ганди. Это был его партнёр по шахматам и преферансу, умнейший человек, прекрасный собеседник (кстати, выходец из Алма-Аты). — Упреждая язвительные вопросы талмудистов и гебрологов поясню, что есть «равви-дра». Это опять же разговорное от «равви-мудра»; значение санскритского добавления к еврейскому «равви», я думаю, объяснять нет необходимости.

— Натана Гора я помню лучше вашего. Играл он не в шахматы, а в чатурангу — и действовал на несколько лет раньше. Он выкупил у британских властей право на повальное гигиеническое обрезание индусов и скончался от усталости. Выходцем из Алма-Аты его назвать сложно — вы это делаете только лишь оттого, что он бежал оттуда в составе белоказачьих частей, творивших разбой и беззакония.

— Что-то у Вас какая-то параллельная история получается. И, извините, не поклонник ли Вы академика Фоменко? Это надо же такое придумать: белоказак Натан Гор! Сичевик Рабинович. Сколько Вам было лет в 1919 году? Или Вы кавказский долгожитель по фамилии Березин? В таком случае Ваша фамилия просто фонема (или как это называется?) с индоевропейского berezant, что означает «высокий, возвышенное место». Я прав?

— Что за Фоменко? Академик? Мы по делу Петроградской боевой организации, помнится, вывели в расход какого-то Фоменко.

— Продолжаю. Да, тогда я был довольно молод — теперь не то. А если вы заинтересовались моей фамилией, так могу доложить — мой дед (я потомственный артиллерист) служил взрывником-детонатором на бризантине — специальном военно-морском корабле. Высокая бризантность и дала ему, бывшему крепостному новую фамилию. Фамилия, впрочем, давно обрусела.

— И всё же: Натан — это переделанное «атаман». Странно, что вы этого не понимаете. Очень странно.

— Ну, это больше похоже на правду: Натан Гор Атаман гор. Но тут, скорее, не белоказаки, а «дикая дивизия». То есть он чечен получается?

— Вполне вероятно. Его манера игры на скрипке изобличала в нём скрытого мусульманина.

— Вы хотели сказать «на скг'ыпочке»? Ведь «равви» таки откуда-то взялось? Или таки нет? А ушастый ягуар? Или вы всерьёз считаете, что небезызвестный профессор Баринов практиковал зайчикование в Южной Америке, а не за полярным кругом на территории России?

— Профессор Баринов — жалкое ничтожество! Он вовсе не выходил из своих аэросаней. Результаты сфальсифицированы, а лабораторные зайцы съедены парторгом экспедиции.

— Зайцы съедены, но уши-то торчат! Торчат уши некомпетентности и сознательного введения в заблуждение! Вы с таким же успехом могли привязать к Вашему эквадорскому броневику чучело жирафы или слона, кои в Эквадоре такой же нонсенс, как и ушастый ягуар!

— Сразу видно, что вы никогда не были в Эквадоре! Издревле инки устраивали бои слонов и ягуаров — на манер скорпионьих или петушиных боёв. Жирафа часто рисуют рядом с изображениями Тетцельпохуатля. А Попугладьпекль, как известно, въехал в столицу на белом слоне, сжёг школу шаманов и упразднил науки. Само название столицы Эквадора Кито происходит от древнего Китоврас, что означает — битва кита со слоном. Да.

— Вот я ужо спрошу, спрошу. Насчёт слонов и бегемотов эквадорских. И с каких это пор инкские боги носят ацтекские имена? Путаетесь в показаниях!

— У меня вообще подозрение, что он приехал из Палестины вместе с Блюмкиным — там он выдал англичанам еврейское подполье — втёрся в доверие, изображая одесского эмигранта Сашу Гирцеля. А равви — это был троцкистский псевдоним, для троцкистской же переписки. С Троцким.

— Какая-то демоническая личность у Вас вырисовывается. А Блюмкин Ваш, небось, в опломбированном чемодане его вывозил? Через пять (Индо-Пакистанской тогда ещё не было) границ?

— Ну просто обидно за вас! А ведь, наверное, пионером были, комсомольцем в стройотряд ездили… Откуда ж вы пять границ насчитали? Ну, откуда ж вы пять границ насчитали? Где? Откуда? История с географией! Ужас! Я просто в шоке! И, наверное, получаете ведь огромные деньги, нам, пенсионерам, не чета.

— Палестина, Иордания, Ирак, Иран, Индия. И самая главная — граница между добром и злом! Чемодан… Ведь все знают, что возили не в чемоданах, а на невидимых глазу аэростатах.

— Ещё про летающие тарелочки расскажите. Аэростаты невидимые!.. У Вас и научно-технический прогресс какой-то подозрительно-ненастоящий! Какая там невидимость, когда в те поры даже водорода не научились изготавливать, а аэростаты наполняли дымом от сгорания сырых коровьих шкур!

Доложу вам, что подмандатная Палестина и Трансиордания границ не имели. Но. что уж говорить о них, когда у вас жгут сырые коровьи шкуры! Это ж Боже ж ты мой что такое! Ещё в 1881 году Клопшток наладил производство консервированного паровозного дыма!

— Да фиг с ними, с границами! Ну да, наладил. В Германии, батенька, в Германии! Не стоит об этом забывать. Я, конечно, допускаю, что британские агенты могли добыть и доставить на Остров некоторое количество этих консервов, но этого было явно недостаточно для наполнения аэростата.

— Позвольте, причём тут британцы? Жестянки с паровозным дымом были переданы Блюмкину агентами МОПРа.

— А кто в Палестине хозяйничал? И каким это образом переправили столько жестянок? Разве что пригнали туда айсберг (под видом решения проблемы дефицита пресной воды в регионе) с вмороженными в него банками?

— Повторяю, они были переданы Блюмкину агентами МОПР. Как раз дело было в том, чтобы провернуть всю операцию в тайне от англичан.

— Вот мне и интересно: каким образом?

— Вы опять всё путаете…

— Никогда! Я никогда ничего не путаю, кроме новомодных pin-кодов. (Из-за этого пришлось сделать татуировку).

— Вот с пин-кодами — да, бывает такое дело. А одному моему знакомому (почти начальнику) пришлось сделать себе на лбу зеркальную татуировку с адресом сименсовского сервис-центра…

Извините, если кого обидел.

08 июня 2006

История про разговоры (СCXV)

— С Ганди-Кеннеди тоже тёмная история вышла. Начнём с того, что без огласовок Ганди пишется как ГНД, что легко переходит в КНД. Чуете? С огласовками получается КеННеДи! Далее: Где жил Ганди? «Как это где — в Индии!» — скажете Вы и будете правы. Но в какой Индии? Каждому школьнику известно, что Вест-Индией называли — что? — правильно, Америку! Таким образом мы получаем Кеннеди, жившего в Америке!

Идём далее.

Загадочная гибель Кеннеди от руки наёмного убийцы и сегодня не даёт покоя некоторым наиболее пытливым умам.

Разгадка же элементарно проста. Кто из клана Ганди-Кеннеди (теперь мы с полным правом можем писать именно так) пал жертвой покушения? Индира Ганди! Женщина-премьер министр была застрелена своим охранником в октябре 1984 года а сын её Раджив Ганди (Роберт Кеннеди!) также пал жертвой покушения. Но кто убийца??? Неужели это несчастный близорукий Ли Харви Освальд? Да и существовал ли он?

Сравните: кЛИнт истВУД и ЛИ харви осВАЛЬД — параллели несомненны! Налицо переход английского wood в немецкий wald (лес!). Таким образом мы узнали, что Кеннеди на самом деле был женщиной, жил в Индии и убит своим охранником Клинтом Иствудом!

— А М-16 откуда там взялась??? Тогда были пистолеты-пулемёты Сетон-Томпсона.

— Да нет — Сетон-Томпсона это мины против боевых слонов. (Он вообще был известный коновал). А про винтовки я прочитал в иностранной прессе — сами попробуйте — наберите в Яндексе Катманду+убийство+м-16.

Будь иные времена, я бы, разумеется, использовал наган. Да.

— Мины, начинённые мышами??? Так вот за что ему закрыли въезд в Европу! До сих пор для меня это было загадкой. Впрочем, оно для него и к лучшему. Где, как не в Америке полностью раскрылся его талант конструктора вооружений и водопроводных систем!

— Вы добрый человек, да. Несмотря на воздействие ушастого ягуара. Я к Сетон-Томпсону отношусь иначе — ведь противослоновые мины (их идея и чертежи), как знаем и вы и я — всего лишь украдены им из труда Юлия Цезаря «Записки Ганибалльской войны». А уж то, что идея замкнутого водопровода украдена им у Леонарда да Винчи — известно всем.

— Дался Вам этот ягуар несчастный! Про мины я, кстати, не знал. Не знаток я истории вооружений.

А Леонардо да Винчи!!! Ах-ах, высокий класс! Этот Полесов эпохи возрождения, слесарь-интеллигент, изобретатель деревянного парашюта! Он хоть что-нибудь довёл до конца? Хоть одни ворота обратно склепал? Если мне определить содержание и койку у окна поставить, так я Вам ещё больше идей сгенерирую! А воплотить, на поток поставить, ввести в обиход — вот где талант, творческая жилка, самоотверженность во имя дела! Сколько людей по всей Америке пьют сегодня воду практически из унитаза, поминая добрым словом Сетон-Томпсона! Вот истинное величие!

— Может быть, может быть. Я в Америке не был, может, там как раз все такие антиподы именно оттого, что инфильтраты и дефебрилляты, что патентовал Томпсон, там стоят в каждом туалетном бачке.

— Ну, Леонардоо

— Вот Вам и «леонардо»!

— Леонардо — что! Всё дело во англичанине Френсисе, изобретателе бекона. Кабы не он — Леонардо был бы только один. Жил бы на Капри, как Горький, и называли его ди Каприо.

— Я не понял. Кто скрасил одиночество Леонардо — Фрэнсис или свинина? В первом случае он получается еврей и гомосексуалист; во втором — обжора и онанист… Нет, эта тема для меня совершенно неподъёмная…

— Вы мне ещё скажите, что русские и украинцы должны носить разные имена! Может, вы ещё и мексиканский националист? Помню, помню я этот народец — ещё по тем временам, когда я сражался плечом к плечу со знаменитым борцом за счастье латиноамериканского народа Пончо Вилья. Он мне и подарил мексиканскую бурку, взамен моей прострелянной. Эти бурки, в честь народного героя так и зовутся «пончами». Впрочем, не буду хвастаться. Но ваши попытки поймать меня на словосочетаниях просто смешны. Да-с.

Насчёт русских и украинцев — тут Вы мне лишнего не пришьёте! Всем известно, что русские и украинцы — потомки донских казахов, а различия в языке вызваны исключительно пищей и природными условиями. Мы, практически, один народ. А к Мексике я не имею никакого отношения (один раз, правда, траванулся купленной в метро бурритой).

— Про Мексику — верю. Но ледоруб спрячьте. Просто так, на всякий случай.

Извините, если кого обидел.

08 июня 2006

История про разговоры (СCXVI)

— Вот как, значит? Вот как??

— В хорошем смысле! Тов. Кузнецов демонстрировал прямо-таки лысенковский напор, с которым трудно было совладать рафинированному интеллигенту. Вот.

— Не оправдывайтесь. Вы разбили моё сердце. И кто, кто он? Человек, ничего не понимающий в консервировании паровозного дыма!

— Я боялась, что придется извиняться за "рафинированного интеллигента". Ужас, просто ужас! Я начинаю думать, что товарищ Кузнецов был глубоко прав, не давая Вам и рта раскрыть. Да ведь консервирование — устаревший и экологически (идеологически тоже, но не об этом речь) вредный метод! Новейшие технологии позволяют сохранять паровозный дым путем аэродинамического вяления в барокамере. Стыдно не знать таких вещей в эпоху полетов на Марс.

— О! Так вам, значит, мало воткнуть нож в разверстую рану, так надо ещё его там повернуть? Вяленье… Барокамера… Можно подумать, что я не видел, как его вялят в барокамере, можно подумать, что и вы забыли эти вязкие, пачкающиеся брикеты советского времени! И вы глумитесь надо мной, будто думая, что я могу забыть, что паравозный дым уже раритет, им вовсе не наполняют аэростатов, а продают на аукционах, жестянки запакованы в мешочки, покоятся в бархатных углублениях, внутри ящиков полированного дерева… Боже! Вот это называется аберрация памяти. Вы повторяете ровно то, что я и сам, признаться, рассказывал на политинформациях.

Будто вы забыли добротные сталинские жестяные банки, хрущёвские стеклянные — с копошащимся внутри дымом, или эти, пресловутые брежневские брикеты!

Это знаете вы и знаю я! Неужто вам приятно глумиться над ветераном? Скажите, да, скажите!

— А «паравозный» дым — это имитация масковского произношения? Бросьте, галубчик, тут все свои. Что же касается якобы пачкающихся брикетов — так ведь зато они были экологически чистыми! Понюхав их, человек становился морально устойчивым и политически грамотным. А теперь?! Взгляните вокруг, на нашу молодежь! Сутулые, пьющие, развратные задохлики — вот до чего довело нацию столь любимое Вами консервирование!

— Молодёжь у нас действительно неважнец — но я отношу это за счёт отсутствия лекционной работы (меня, как ветерана, отчего-то давно не зовут поделиться этапами боевого пути). Но главное — дело в том, что не стало пара-а-авозов! Па-а-ара-а-а-авозов не стало!

— Мне кажется, у нас серьезные методологические разногласия, и Вы напрасно пытаетесь дискредитировать меня в качестве оппонента, намекая на мой усиливающийся маразм. Вы еще ушастого ягуара мне пришейте! Я твердо убеждена, что одной лекционной работой нашу молодежь не исправишь. Тем более, что Вы всегда берете по завышенной ставке, как Народный, а ведь Вы всего только, признайтесь, Заслуженный!

— Это Вы-то не ездили по повышенной ставке?! Вы не путаете себя с известным бессребреником В. И. Ульяновым (Лениным)? Разве не на оплату Ваших лекций (безусловно, полезных для молодежи — тут я не спорю) ушли все деньги Фонда по спасению колорадского жука от ушастого ягуара? А? И что теперь? Обратите внимание — про колорадского жука уже даже и в газетах не пишут! Вот до чего дошло. А молодежи на все наплевать. Потому что принципы утеряны, и те, кто должен был бы учить их вялению, сам перешел на консервирование. Не могу, слезы душат. Ведь какое было светлое будущее, вы помните?

— Оттого и не пишут, потому что фонд был закрыт, как Коминтерн — в 1943 году. Фонд сделал своё дело и избавил нас от этой напасти. Без ложной скромности скажу, что часть моего труда в этом случае влилась в труд моей республики. Именно мы послали в далёкое Колорадо, откуда нам засылали с помощью американских самолётов личинки колорадского жука — именно мы послали туда посылку с личинками тамбовского волка! И что же? Как вы видите, враждебная деятельность прекратилась.

— Что же это делается-то, а? Ведь вы охранять его должны были, жука-то! Ох-ра-нять! Ведь фонду для этого были выделены и земельные угодья в приокско-террасном заповеднике! А в прошлом году я ездила туда с ревизией — и что оказалось? Вся земля ушла под коттеджи! Остаточный колорадский жук вымер от стресса, лишенный свободного выпаса! А поставки нового жука прекратились благодаря вашим личинкам. (Мы-то в "комиссии по расследованию деятельности фонда" все гадали — чья это работа). И всё ради того, чтобы ещё пара десятков богатеев переехала в трехэтажные хоромы! Видимо, ставки были очень высоки, раз Вы решились в этом участвовать.

— Вам, простите за солдатскую прямоту, втёрли очки! Да, именно! Очки!

Мы выполняли свой долг. Был Карибский кризис, химизация, и ещё этот малолетний стихоплёт в Архангельской области. И никто не посмеет нас осудить, да!

— А вот это, поди ваша бандаельцинаподсуд всё продала под коттеджи. У нас колорадский жук был сохранён, закатан в трёхлитровые банки и положен на хранение в ракетные шахты! При нас порядок был, да! Учёт и контроль! Я за беспорочную службу скопил только шесть килограммов орденов. У меня даже АГВ нет — приходится коротать вечера у камина. Просто обидно вас слушать.

— Не путаете ли Вы консервирование с конверсированием? Действительно, завод по изготовлению ракет средней дальности в 1993 году был конверсирован в частное предприятие по производству стеклянных банок для хранения орденов. Но шахты тут решительно не при чем. В шахтах как выращивали шампиньоны, так и выращивают.

Нет, вы решительно продолжаете разбивать мне сердце! Всё порушено, разрушено и индексировано!

Я-то ничего не путаю, но всё, ради чего я проливал чужую кровь, поругано и, оказывается, поросло Шампольонами.

— Невозмутимо обмахиваясь клавиатурой. А они очень полезные, Шампольоны-то, если настоять хорошенько. Открывают третий глаз и снимают венец безбрачия. Вы попробуйте — еще благодарить будете!

— Вы продолжаете глумиться! Это возмутительно — прямо как девочка. Какой у меня, четырежды вдовца, может быть венец безбрачия!

— Спокойствие, только спокойствие! Может, у Вас и третий глаз открыт?!

— А вы как думали? Он находится на партийном билете. Разве вы не видели, как там Ленин время от времени подмигивает… Постойте! А, может вы — беспартийная?… Или того хуже — сожгли партбилет, сидя в телевизионном ящичке?

— Как Вы можете? Да я лично выписывала почетный билет Фиделю Кастро! Я почетный член Совета дружины школы № 38!

— Ну да. Ну да. Почётный билет в гостевую ложу Большого театра. Это меня сразу насторожило.

— Голубчик, Вы зря пытаетесь меня смутить — я не вижу ничего дурного в том, что люблю оперу. Я вообще люблю звуки! (И не в гостевую, а в бывш. Императорскую. В знак признания моих заслуг перед Отечеством.) И по поводу паровозов, между нами, Вы сильно заблуждаетесь. Я легко назову Вам как минимум два, виденных мною в самое последнее время. Один стоит позади железнодорожного вокзала в Вятке, куда я недавно ездила по партийным делам. Второй я позавчера наблюдала на лавочке у Чистых прудов. Его дым, вывяленный в лучших традициях Учпедгиза, вдыхали двое молодых людей. Я еще подумала: «растет смена-то!» — и смахнула непрошенную слезу калошей. Так-то.

— Да знаю я этот паровоз на Чистых прудах — от него одно расстройство. Вся сила его в свисток ушла, а дыма порядочного он не даёт. Поднимешь разве молодёжь строить узкоколейку Боярка-Чистые пруды? Не поднимешь? Обуешь их в рваные сапоги? Не обуешь! Смена!.. Они-то и рваные джинсы теперь одевать не хотят — не модно.

Что до лекций — так никогда я по повышенной ставке не ездил — разве только друзья-ветераны майскими короткими ночами подносили мне чего покрепче. Всё оттого, что я в боях с мировой буржуазией заслужил себе лучшую жизнь.

— Вот слёзы-то.

— А ушастого ягуара я видал, когда он ещё рядом с Центральным рынком города К. на стенке висел. Если у человека горячее сердце, холодная голова, да ещё он руки помыл — его никаким ушастым чебуаром не проймёшь. Да.

Извините, если кого обидел.

08 июня 2006

История про разговоры (СCXVII)

— Поведайте мне, пожилому человеку, что такое футболки "легалайз". А то внучка, к примеру, сказала, что предпочитает танго — но оказалось, что сие — вовсе не танец. Я совсем запутался в этой модной одежде.

— Не уверена, что не выдумала данный термин самостоятельно. Имелась в виду распространенная сейчас у молодых людей футболка с рисунком, изображающим листья марихуаны, и призывом легализировать её употребление. Впрочем, я-то помню времена, когда эту траву продавали в аптеках.

— Да уж… В наше-то время никто не гоготал по повуоду совета справочника из известного рассказа О'Генри всюду использовать конопляное семя. Не гоготал, нет. Я как ветеран КПСС храню в сердце постановление ЦК от 7 сентября 1953 года, где нас призывали расширить площади посева конопли, повысить урожайность этой культуры А коноплеуборочная машина ЖК-2,1! Помнится, как росло число заводов конопли, как вручили Звезду Героя Наталье Картошкиной за то, что она получила пятнадцать центнеров с гектара, как мы объявляли войну блохе и кукурузному мотыльку, как пололи повилику — страшного врага конопли. как мы чествовали селекционеров "южной павлоградской" и "южной черкасской"…. А теперь всё опошлено, всё изгажено — теперь и чудесную птичку реполова норовят назвать "коноплянкой". Мир катится в пропасть, да.

А конопляные заводы, где делали канаты? Помните летние вечера у стогов сена, активиста, рассказывающего про вредоносную политику Англии, запах свежескошенной конопли? Теперь все из синтетики. Натуральный продукт уходит в прошлое. Только мы с Вами и помним.

— Надо держаться за жизнь. Как за конопляный канат в шторм. Кто расскажет кроме нас про мирную коноплю, про боль и тоску лагерей, как с любимым активистом в стогу ночевал? Гринпис за нас!

— Нет слов, так всё верно. Ура, товарищ!

Извините, если кого обидел.

09 июня 2006

История про разговоры (СCXVIIa)

— Ренат Харисов, да…

— Ну, только, по-настоящему — Ренат Харис.

— За всё время — у него одна публикация в "Новом мире", в 1993, кажется, году.

— Всё это пустое:

Всё равно перевод.

— И что мы можем сказать по этому поводу? Ничего — точного.

— Что точно, так это то, что "Большая книга" пожрёт Госпремию.

Извините, если кого обидел.

09 июня 2006

История про разговоры (СCXVIII)

— Вы и без меня знаете, что ни какого Леннона и Ульянова не было. Это сиамские близнецы по фамилии Бланк, пользовавшиеся туристами для собственных утех, получая при этом деньги. У них за восемнадцать долларов просто купили сценический псевдоним.

— Согласно известной теории уважаемого историка господина Курехина, Ульянов все-таки существовал. да, он был грибом, но тем не менее. Впрочем я подозреваю откуда пошла неразбериха. Всё дело в фамилии бланк, означающей "белый". Ведь по мнению многих поздних исследователей феномена Ульянова, он был именно "белым грибом".

— Да я вам скажу правду — это Курёхина никакого не было. Он и взяться не мог ни откуда. Взяли одного басиста в ленинградском клубе и сказали: «Скажи чё-нить в камеру». А он всё хотел курицы с грибами. Так и пошло дело в городе Ленинграде.

— Это просто смешно. А кто тогда по вашему основал и развалил зе битлз? Может быть этот фигляр Джон Ульянов-Леннон?

— Что до джазового квартета "Катящиеся камни", тои настоящее их название было "Каменная горка" и основаны были русским эмигрантом Михаилом Жабенко по кличке "джага-джага". Ему кстати посвятила свой хит "Мой мармеладный" Катя Лель.

Так вот, на фонографе прослушивать "каменную горку " не было никакой возможности, так как они признавали только живые выступления, а все их "записи" являлись не более чем подделкой их прямых конкурентов — группы "насекомые", организованной русским же разведчиком Павлом Макаревичем.

— Это придумали буржуазные историки-псевдомарксисты. Известно, что их вульгарная политэкономия нанесла много вреда нашему делу. так что, не сомневайтесь, ясность тут есть. Главное удерживать себя от полиических ошибок. Лев Чандр (Бронштейн) показал нам это на своём чёрном примере — одна ошибка повлекла за собой другую — и вот результат. Погиб при восхождении на Эльбрус, напоровшись на ледоруб товарища Крыленко.

— По своей въедливости позволю себе заметить что есть и другая версия истории "Бронштейн и ледоруб". Во-первых, Бронштейн, более известный как Троцкий был на самом деле не кем иным, как Каменевым. (камень — штейн), надевшим бронежилет (отсюда «брон»). Погиб он исключительно из-за своей глупости: попросил своего товарища по альпинистской партии Крыленко (здесь вы безусловно правы) проверить прочность бронежилета, а так как с собой на Эльбрус огнестрельного оружия они не брали, то было принято решение испытывать при помощи ледоруба.

Впрочем, Крыленко все равно промахнулся и вместо защищенного бронежилетом торса попал Бронштейну-Каменеву в голову.

— Да, эта версия освещена у Суворова (Кутузова), её придерживаются некоторые французские исследователи. Но она не выдерживает никакой критики — по мемуарам Крыленко ясно, что он брал с собой на вершину именной маузер — и все члены экспедиции стреляли по бутылочкам.

Непротиворечивая версия заключается в том, что Чандр-Троцкий слушал при помощи портативного поясного фонографа песню английского джазового оркестра "Катящиеся камни" — и, задумавшись, ударился лбом о ледоруб Крыленко. Двигаясь в такт музыке, он повторил это восемь раз и скончался на месте.

— В общем, ваша добавочная версия тоже не выдерживает аргументированной критики, да и Крыленко в своих мемуарах врет. В то время маузеры полагались только членам ЦК ВКПб, командирам дивизий и полков.

— Предвидя вашу фразу о том, что в 1927 году товарищу Крыленко был вручен именной маузер, объясняю, что на самом деле это была модель 2:1 и работала она только в качестве стартового пистолета. Все слухи о том, что Крыленко в 1929 году переделал ее под газово-дробовую пушку лишены оснований.

— Нет, вас ввели в заблуждение — хотя цифра 2:1 верная. Тот маузер был в два раза больше обычного, и по описи горной экспедиции проходил как горно-стрелковое орудие. Павел же Макаревич (Маневич) был расстрелян ещё в 1938 году за шпионаж в пользу дефрензивы, сигураницы и Интеленженс сервис одновременно. Он-то, кстати, и завозил в Тамбовскую область насекомых — колорадских жуков, понятное дело.

Эта история частично описана мной — и давным-давно.

Извините, если кого обидел.

09 июня 2006

История про разговоры (СCXIX)

— Ничего не знаю, никого не видел, ни с кем не говорил. Никаких доказательств нету. А вот письмецо од добрых людей получил, да. Так и написано — а ваш Мидянин всем рассказывает про то, как Березин абсолютно голый по Москве ездиет и прохожих пугает. И мы все, дескать его видели, пальцем в него тыкали. А он и рад — весь в поту, на жаре — педали крутит.

— Враки! Не было такого. Рассказал буквально одной-двум подвернувшимся под руку девицам, которые как раз в этом момент выходили из здания и, томно глядя сузившимися зрачками в спину голого Березина, уезжающего на велосипеде в ночь, вопросили: "Кто есть сей?" "Это, — гордо отвечал я, — наш прославленный патриот, аксакал литературной критики и художественного слова Владимир Березин! Панки, хой!" Девицы яростно бисировали более получаса.

Затем Березин выехал голым на Шоссе Энтузиастов, и все указывали на него ногтями и говорили: "Вот едет голым крупный российский литератор". И никто его не тронул.

— А вот это уже хамство. Хамство, я считаю. Ведь я только ради того и езжу голым по улицам, чтобы показать девицам, что им есть к кому обратиться за философскими беседами и возвышенными утехами. Да.

Извините, если кого обидел.

10 июня 2006

История про разговоры (СCXX)

— Какой-то разговор у них получился странный. Я-то думал, что открытия типа того, что под личиной культурного европейца таится зверь, давно уже были сделаны — ещё в 1945 году. А они начали заунывно и долго это открытие обсуждать — так же уныло, как и на протяжении последних десятилетий. То есть всё это печально, но не удивительно — включая этих американцев, что ужасно удивились голым иракским хуям и начали их фотографировать. Всё это уже было — «И он, Сергей, убивает для того, чтобы приблизить день, когда на земле убивать друг друга не будут», как написал Николай Островский в своём романе «Как закалялась сталь».

— Ммм…. тут у Островского все-таки идейности многовато, не находите? Персонаж осознает, что убивает, и ощущает важность и особость сего момента: он убивает заблудших людей. Прямо как великий комиссар у Эренбурга. А мои сверхчеловеки просто клопов давят.

— Я по крайней мере пытался обозначить не то мнение, что слой культуры тонок (это еще после Первой мировой стало очевидно), а что наряду с доктором Джекилом в человеке есть еще мистер Хайд, который имеет сознание совершенно нечеловеческое.

— У кого-то из старых фантастов был рассказ про то, как космонавты в космосе двигались, и им засаживали в подсознание вторую личность, которая была очень стрессоустойчива. И так продолжалось до серьезной катастрофы, в которых выяснялось, что им засадили туда еще и третью аварийную и абсолютно отмороженную личность, которая знала только один раздражитель — боль — и могла себе руку наживую отрезать, если так можно было корабль спасти. Вот мне что-то такое виделось.

— Ну, про Джекина и Хайда открыли ещё в девятнадцатом веке — это, соббственно, главная признаваемая заслуга как раз русской литературы.

Нет, именно Аннинского не читал. А что там?

— Краткое резюме таково: "Как закалялась сталь" — квинтэссенция анабаптизма.

— В смысле? Это довольно неясное для меня утверждение.

— В прямом: он отслеживает параллели между религиозным пафосом Мюнцера и миросозерцанием протагонистов "Стали".

— Ну, я честно говоря, с осторожностью отношусь к таким параллелям. Тем более (я не большой тут специалист), мне казалось, что анабаптисты считали, что в каждом человеке внутри сидит Божественный дух и дурно относились к корпоративным церковным законам. А Корчагин как раз считает, что высшее предназначение — исполнить внешнюю волю, корпоративный закон. Тут, мне кажется, некоторая натяжка. Впрочем, все реформаторские движения чем-то да и схожи — это-то не секрет.

— Я точно не помню… да и про анабаптистов помню только то, что не попало в книгу Ал. Алтаева "Под знаменем башмака" — а именно, как они, захватив Мюнстер, пустили в Рейн 50 000 трупов недостаточно праведных обывателей за несколько недель. Такой холокост XVI века в отдельно взятом городе.

— Да это-то и понятно. Не понятно, что он за анабаптистов взялися. Почему именно за их. Спору нет, можно не только перекрещенцев (их так наши ригористы называли), но и просто баптистов до кучи навалить. Похожесть проста — мучительное ожидание пришествия (близкий коммунизм), страдание (геройские подвиги), и проч., и проч. Но ведь в действительности всё сложнее, да.

— Я его книгу читал едва ли не по выходе, так что, правду сказать, детали уже не помню… Лучше вы её как-нибудь сами прочтите.

Извините, если кого обидел.

10 июня 2006

История про разговоры (СCXXI)

— Да, Штерн, Царство ему небесное, был очень интересный человек. Меня вот, кстати, изрядно занимает вся стилистика фантастов давних времён — не того славного времени расцвета «Химиии и жизни» и «Знания — Силы» (даже я, кстати, печатался в «Знании — силе», и про это расскажу ещё), а шестидесятых, или, что интереснее — пятидесятых. Ускользающий запах этого времени. Я думаю, что Хрущёв не просто так пообещал коммунизм в 1980 году. Дело не в том. что он мог возникнуть, а в том, что было довольно много людей, что могли отнестись к этому без иронии. Я бы сравнил это время с серединой двадцатых «Химик, воскреси!» Маяковского и реинкарнациями Фёдорова.

— А вот занялись бы! Есть там какая-то чертовщина! Про двадцатые годы не знаю, а в начале 60-х я был уверен, что коммунизм вот-вот наступит, и мог часами стоять по колени в назьме, опершись на вилы, мечтая о будущих временах, когда это дерьмо будут убирать проворные киберы. И хорошо бы даже не в фантастике поискать корни, а в тогдашнем соцреализме!

— Просто про двадцатые годы я лучше знаю — дутые фёдоровцы, эксперименты эти с обезьянами дурацкие, Рерих, безумные изобретатели, не менее безумные обвинения безумных изобретателей, безумные государственные образования типа Тувинской республики, святой огонь перманентной революции, что горел в глазах всяких международных красавиц и красавцев… И тогда, (тут я скажу самое главное) народ ещё не был приучен к осторожности — все писали письма, дневники, болтали почём зря, строчили доносы и отчёты. А вот в начале шестидесятых все стали осторожнее. оттого свидетельств меньше. Или отвыкли писать.

— Да, надо бы написать мемуар, как я в 60-е первый раз стал антисоветчиком, будучи убеждённым коммунаром. А книжечки тех лет найти можно. Вот не жили бы Вы так далеко от Абакана, то прямо у меня можно было бы многое найти. Впрочем, при желании и у Вас там, на Белых скалах, это не составит особого труда…

Наконец-то мы выбрали правильную тему — про фантастов (а то от описания чистой водки на душе тяжко, тут же хоть про пьяных, но не так тяжело). Вообще-то я сюда залез, чтобы вспомнить, как на каком-то Интерпрессконе издатели долго не могли отловить Борю Штерна, чтобы он был в состоянии сделать подпись. Боря всё время успевал быстрее, чем издатели. Наконец умудрились поймать его в пять утра, когда он только проснулся. Быстренько подписали договор, после чего Боря сказал: «Это дело надо обмыть». Обмыли.

Когда народ потянулся на завтрак, на всех этажах висели объявления: «Кто найдет издательский договор с Борисом Штерном, срочно передайте в комнату номер такой-то». То есть Боря не только обмыл, но и умудрился куда-то задевать подписанный договор. Хороший был фантаст.

— Я, скорее, о том, что цивилизация наследуется, а культура — любых лет, даже «оттепели» — нет. Мы видим описание жизни древних греков, а заново прочувствовать их эмоции, экспортировать в настоящее не можем. Причём есть ещё масса неизвестных фантастов рубежа 1950/1960. Только у меня все сборники того времени пропали.

— И это тоже. Етоев демонстрировал давеча один выпуск какой-то эмигрантской газеты первой половины 30-х, так там на полномера и на полном серьезе — описание некоего гигантского зиккурата, который содружество наций собирается возводить где-то в сибирской мерзлоте, чтобы запечатать там все достижения цивилизации, каждой крупной державе по этажу, а вокруг — колючая проволока, красноармейцы с пулеметами, автоматические датчики и отравляющий газ. Кто, правда, продал военную тайну белогвардейцам — непонятно.

— Может, у них там свой засланец был на нулевом цикле работ, когда котлован закладывали. Он потом в Харбине скрылся, благо сравнительно недалеко (газета была именно что харбинская). А писатель Платонов об этом роман написал.

— Тунгусский метеорит был чуть позже, когда фантазия кончилась, году к 1945-му. А сначала он хотел весь воздух спалить. Должно быть, со злости, что не удалось продать то, что подглядел, американским спецслужбам, когда ездил корреспондентом на Всемирную торгово-промышленную выставку в Нью-Йорк в 39-м. Или просто тайник в Перисфере не нашел, заблудился.

Извините, если кого обидел.

10 июня 2006

История про разговоры (СCXXII)

— У тебя довольно странная плита. Потому как я видал разные — и те, от которых прикуривали годами, и те, от которых нет. У советских плит «блины» деформируются в любом случае — я видел блины, похожие на советскую жареную колбасу.

— Ну, ладно — что тебе стоит вскипятить на ней кастрюлю с водой (сварить суп), прикурить, и продолжить жизнь. Я вот использовал как-то способ куда экзотичнее — это было в чужом городе. Плита была газовая и не одной спички. Вот у тебя идеи есть в таком случае?

— А газовая плита была с электророзжигом? А если нет, то были ли в доме электроприборы или другие источники искр?

— Правильно. Я телефонным проводом искрил.

— Телефонным проводом — это очень умно, на самом деле. Подозреваю, что я бы пошел по более сложному пути.

— Дело в том, что лучше искрить чем-нибудь слаботочным, (правда в момент звонка по телефонному проводу проходит чуть ли не 220 — я однажды из руки в руку словил, когда провод менял), а с другой стороны электрический провод опаснее, выдирать из стены сложно, а сделать разрядник по науке, чтобы электричество не вырубило — утомительно было.

— Я и говорю, что это было всерьез умно. Потому что я-то не подумал бы о телефоне и его 60 вольтах, а стал бы реализовывать какой-нибудь размыкатель на сетевом проводе через небольшое сопротивление типа лампочки или утюга там. Что было бы непросто, конечно.

— Ты думаешь, что у утюга небольшое сопротивление?

— У двухкиловаттного — Ом 25 примерно. Разве много?

— Точно? Точно-точно? Какая ж там сила тока?

— Ну, если считать утюг полностью активным сопротивлением — то под девять ампер.

— То есть, я сразу переведу вопрос из ёрничания в серьёзную плоскость — сопротивление утюга гораздо больше, поскольку оно f(t) Ты его определяешь-то?

— Это твое утверждение верно для реактивного сопротивления. А активное сопротивление, в общем, не зависит от рода тока, и от частоты переменного — в частности. Сомневаюсь, чтобы у нагревательного элемента утюга были заметные емкостные или индуктивные характеристики.

— Это-то да, но обычно сопротивление утюга принимают гораздо большим — то есть всё равно это до сотни, но нагретым, конечно.

— В импульсе он же разогреться не успевает (это как раз та фишка, от которой лампочки горят — сопротивление нагрева много меньше сопротивления режима), так что получалось бы именно это. Тут другое — на восьми-девяти амперах дуговых эффектов, скорее всего, хватило бы для спайки проводов; долго поискрить не вышло б.

— Ну и? 1400/220=6,(36) Допустимое округление вполне.

— Да нет, я про то что у 2 квт будет.

— Вокруг того же будет. Смешнее то, что автоматы на 6,5 ампер двухкиловаттниками вышибает, но если их придержать и дать утюгу согреться — дальше всё работает на ура.

Извините, если кого обидел.

11 июня 2006

История про разговоры (СCXXIII)

— А у вас тоже есть фотография этой пряхи? Покажите.

— Не могу. Но я знаю людей, что были там же, её фотографировали, и, может быть, вывешивали в сеть. Я у них спрошу.

— Эта пряха, судя по лицу и одежде, беженка из Тибета. Она сидела сбоку от лестницы, которая вела в монастырь Swayanabath, он же Monkey temple. Вы написали, что несли орехи для обезьян, и, может быть, видели именно ее.

— А вот и нет. Не та ткачиха. Это ведь как с торговлей матрёшками — иностранцу кажется, что бородатый мужик с матрёшками один и тот же, а оказывается их два — и у одного борода как у Толстого, а у другого как у Достоевского.

— Потом беженцы из Тибета специфическое явление — по субботам в базарные дни на севере полно таких беженцев, которые в понедельник возвращаются домой. Это я к тому, что не всякий человек, похожий на тибетца, бежал по горным ущельям от солдат НОАК.

— Не та, так не та. Все равно персонаж колоритный. К тому же это не на севере страны, а в столице и не в субботу, но это неважно. Обычно, они требуют денег с тех, кто их желает сфотографировать. Я помню один такой сидел в сторонке и медитировал, а я решил сфотографировать его метров с пятидесяти, но так, чтобы он не видел. Он все равно заметил и специально отвернулся, едва я вытащил фотоаппарат. Вот ведь какой внимательный, наверное потому что медитирует часто.

Извините, если кого обидел.

11 июня 2006

История про разговоры (СCXXIV)

— Главное в жизни — не переборщить. Очень интересно о соразмерности говорил мне дважды майор Советского Союза по фамилии Зелёный. Я, будучи от природы любознательным, спросил его, почему в штатном боекомплекте зенитно-ракетного корпуса ЗРК С-25 предусмотрены две ракеты с ядерными боеголовками.

Дважды майор Советского Союза по фамилии Зелёный расправил усы и сказал:

— Видишь ли, когда на нас летит два крыла Б-52, поставивших активные и пассивные помехи, тебе надо хоть как-то очистить экран.

— Дважды майор это как?

— А ему при мне подполковника дали. Вот и вышел дважды майор.

— В капонирах?

— Что? А комплекс в леске стоял, весь из себя зеленый.

— Он в капонирах должен был стоять. «Трёхсотый» в смысле — и время от времени из них выезжать.

— Нет. Возможно… Боюсь категорично выступить. Меня тогда это все не очень интересовало. Но это было абсолютно стационарное сооружение, высотой с пятиэтажку где-то, и так просто оно бы не поехало никуда.

— Ну пять-не пять этажей, но за четыре хрущобных я бы поручился. Воспоминания могут обмануть, 11 лет прошло.

Мы были на территории подмосковского ЗКП ПВО. Там тоже кому-то дали что-то на погоны, и я до сих пор удивляюсь — как можно залезть на выставленный в центре части истребитель с велосипедом, упасть и ничего не повредить. Мы непобедимы.

— А это точно был С-300? Где это вообще было-то?

— Около Рузы. Точно С-300. Это читают однокурсники бывшие там, соврать не дадут.

— Ну, да. Если Руза, то точно С-300. У нас всё-таки одна альма-мама. Но всё-таки комплекс компактен, да.

Так это и есть, поди, Первая особая армия.

Два кольца — 50 км. и 100 км., второе сняли давно, а на ближнем и стоят с-300.

— Там и не то бывало. Есть легенда о том, как приехали студенты на сборы и начали отрабатывать налёт. Засветка на экране — низколетящая цель — скорость малая, маркерный крест на цель — офицер пуска — огонь!

Вообще-то кабель между дивизионом и станцией должен при учебных стрельбах отключаться. А тут он не был отключён — и в качестве низколетящей цели была сбита водокачка в соседнем совхозе.

— Вообще их мало, трехсотых. Кажется, штук 10 у Москвы, по слухам. А тот, который всё может сбить, и который повсюду возят, вообще, рассказывали, один — трудно сделать, не штампуется.

— Наверное, мало. Учитывая, что С-300 довольно старая техника и давно уже сделали новые серии. Впрочем, трёхсотые уже снимают с вооружения — сейчас идут «Триумфы» С-400 и их разновидности. Но денег нет, и может, уже будут и не они, а какие-то более новые модели через несколько лет.

— Это все в Тарту задумали. Идеологический подкоп.

Извините, если кого обидел.

11 июня 2006

История про разговоры (СCXXV)

— Я вначале думала что-то такое тоже пошутить про ослышки. Чёрт бы побрал Ваш Эквадор, и все такое прочее. Вот, сижу, ною.

— Он и Гондурас побрал. И Колумбию. Чёрт всё побрал, что плохо лежит. Ещё он побрал мой велосипедик. Вы верно же слышали историю про мой велосипедик?

— Я не слышала историю про Ваш велосипедик, диар Володя. Я вообще ничего не слышала и превратилась в соляной столбик. Что с Вашим велосипедиком? Что с Вами?

— Надо сказать, что я несколько дней назад обзывал давно погибшего полярного лётчика Леваневского авантюристом. Но вчера открылось, как он отомстил мне. Вчера открылось, что мои родственники сносили мой велосипедик. Они сносили его как чужие трусы. И вот теперь я не доживу до утра. Я поехал от родственников в ночи, оседлав своё сокровище. Понимаете ли вы, что такое для меня Велосипедик? Нет, вы не понимаете этого. Нет, вы не понимаете что для меня велосипедик. Ведь с марта по ноябрь я двигаюсь по улицам только на велосипедике. Целый гонорар за толстую книжку пошёл на этот велосипедик, не говоря уж о том, что я долго собирал пустые бутылки, а так же заложил семейные драгоценности (я не богат), чтобы прикупить к велосипедику фонарик задний и фонарик передний… И вот, добрался до дому мокрый, будто мёртвый полярный лётчик Леваневский, восставший из пучины. Я повторил его судьбу, оттого что теперь не Велосипедик вёз меня, а. наоборот, я его.

А ведь я спросил родственников — всё ли хорошо с моим велосипедиком, что так дорог мне? Всё ли хорошо с ним, моим велосипедиком, что стоял у вас всю зиму? А родственники говорили — он в полном порядке, мы даже ездили на нём туда и сюда. И даже разогнались на нём до скорости 45 километриков в часочек. И я оттаял и поверил в счастие жизни — потому что в человечке всё должно быть прекрасненько и тельце и душонка и одежёнка, а так же Велосипедик. И я смеялся, и мои родственники весело смеялись. И вот я поехал на нём под дождём, и оттого не слышал, как выходит из моего велосипедика воздух, как сыплются на дорогу шарики из подшипников и как заплетаются его спицы…

Я в горе и печали. Я не доживу до утра. Я добрался до дому мокрый, будто Леваневский, восставший из пучины. И весело смеялись. Я поехал на нём под дождём, и оттого не слышал, как выходит из него воздух, как сыплются на дорогу шарики из подшипников…

Теперь я страдаю. Ужас пришёл ко мне и нет мне счастия. Да.

И вот, я плачу. Я плачу не по бренной железяке, а по мечте и образу жизни. Что мне родственники? Мне подсказывают, что все родственники такие — вандалы и душегубы, у них нет ничего святого. Но и толпа гогочет над моей песней поломанных серебряных спиц. Толпа смеётся над моим несчастьем.

Что ж, устал я греться у чужого огня, о, где же, дверца ля-ля-ля. Пойду, брошусь под мотоцикл.

Всё равно теперь я страдаю несравненно. Ужас пришёл ко мне и нет мне счастия. Да. Не надо мне было пенять Леваневскому — потому что дух Погибшего Лётчика пришёл ко мне посреди ночного ливня и сказал:

— Ты глумился над моим непроверенным самолётом Н-209? Ты смеялся над моим костюмом, в котором я полетел через Полюс в Америку? Так на тебе! Я наказал тебя, и теперь ты обречён ползать по земле. Вот.

— Спасибо, порадовали от души.

— А-аа! Вот оно что?! Вы, значит, веселитесь?! Ужас! Кошмар! Вот значит, как? Значит, толпа гогочет над моей песней поломанных серебряных спиц… Что ж, устал я греться у чужого огня, о где же, ля-ля-ля. Пойду, брошусь под мотоцикл.

— Не ходите, как же мы без вас?

— А я, как же я без велосипедика? Я?! А мою бессмертную душу кто не пустил к огню?

— Да ладно, все там будем…

— Да? Правда, доктор? Думаете, пешком тоже возьмут?

— Да, все равно по воздуху лететь придется

— Очень трогательная история… Мне даже захотелось себе Велосипедик — чтобы расширить пространство духовного опыта… Но удовольствуюсь, наверное, простыми Роликовыми Коньками…

— По мощам и елей. С моими коротенькими ножками — велосипедик. А некоторым, иным, не нам — Роликовые Коньки.

— Кстати, диар Владимир, Роликовые Коньки Вас бы тоже прикололи. Есть в них свое волнительное-пубертатное-кинетическое безумие…

Извините, если кого обидел.

11 июня 2006

История про разговоры (СCXXVI)

— Новый велосипед, наверное, сейчас стоил бы 3000 руб. без передач, с дамской, правда, рамой, складной вдоль оси, проходящей через ось седла, тормоз с ручной и ножной мускулатурой. Тяжеловат, но алюминиевые все были с передачами в коробочке.

— Да нет, у меня самый дешёвый из приличных.

— Хо-хо… Приличия ваши далеко распростерли руки…

— Ну, я понимаю, что вы на карбоне ездите, не дешевле штуки… Но я — скромный. Как попашешь, так и пожнёшь.

— Какой-такой карбон? Честная сталь! Легированная, с присадками, с цветами побежалости.

— Легированная? Побежалости…. (жалобно) Значит, полторы тысячи?!..

— Родственники заставили велик работать, как мачеха Золушку, и даже потребовали от него познать самое себя? Мы тоже его держим безжалостно за дверью, прикованным к трубе. Ужасно, да?

Я вас понимаю. На нем так хорошо кататься было, да?… Но почему вы не можете его починить? Откупитесь от тени Леваневского стольником и визитом в мастерскую?

— Рублей? Маловато будет. Добавьте еще столько же — получите почти «Школьник»!! Продавец расхваливал как аналог «Салюта», который совершенно не помнится мною.

— Да не верьте этим уродам. «Школьник» — полное фуфло был. Он погиб вместе с «трабантами», Стеной и социализмом.

— «Школьник» — фи? Да? Хм, не надо хаять мой первый велик, на который и села, кстати, уже будучи не в школьном возрасте, а даже уже работая на ящике… Стянула его у младших домашних, чтобы научиться. Ах, душка, до сих пор стоит на даче. Тогда много чего погибло — треугольные молошные пакеты за 16 коп, ватман за 9, 10 и 25 коп (голубоватый), диафильмы за 25 коп и начесы у мам.

— Вы работали на ящике. Вы стояли на деревянном ящике, чтобы доставать до токарного станка?! Вы стояли и работали на ящике, еле доставая рукояти токарного станка, и точили корпуса мин для нужд фронта? Да?

Я горжусь знакомством с вами.

— Да ну вас…

— Вы погодите, погодите-то… А если ящик был на улице перевернутым, фанерным и занозистым? А на нем чистились малолеткой с помощью ваксы, гуталина и фланельки ботинки фланеров? И конкурирующие ассирийцы сердито косились и гортанно вскликали?

— Да, это тоже трогательно. Сотни чужих ботинок, а свои развалены и сношены. Дома — отец, вернувшийся с фронта, смотрит в потолок, беззвучно и чудовищно медленно раздвигая трофейный аккордеон. Мать ещё не вернулась с чулочной фабрики, а сестра — из больницы, где медсестрой. Тонким писком слышится с кухни радио. На крыльце сидит собачка с маленькой бородкой.

— Скорее уж, дед, вернувшийся с фронта. Аккордеон — нет, а вот песни за столом — да. Еще он купил свой младшей дочери пианино, она страдала, а дед играл — он был весьма музыкален. Как Петя, который был музыкален, как и Наташа. Толстой с Достоевским вечно лежали на скатерти стола. Ужасно, да?

— Бедняжка-чистилка грызла козинаки, взвешенные на 6 копеек, и читала "Опасные связи" в кресле. Часто гоняли сдавать бутылки. Крышечки были серебряные, зеленые, малиновые. И синие — у маленькой сметаны. Страдания на этом не кончались. Хлеб, макароны, картошка, морковь, лук… Мясо не доверяли, колбасу, сыр — после 11 лет уже.

Яблочный сок был кислым, мандариновый — ужасно дорогим — 50 коп! томатный — гадостным, апельсиновый был только в импортных банках, виноградный — приторным. Оставалось пить до одури газировку за 4 коп. Потом было тяжело бегать. И чистить ботинки, конечно.

Извините, если кого обидел.

11 июня 2006

История про разговоры (СCXXVII)

— Пончики! Это моё детство! Может, вам ещё про автомат с пончиками рассказать? На краю скверика…

— А там-то и был автомат, доктор! Там-то и был! Помните доктор, со сверкающей железякой, смазанной маслом, что штамповала пончики, помните, как он ухал и чмокал, и нужно было успеть в начальный момент его цикла, чтобы не ждать, когда его через пятнадцать минут снова запустят. Да, доктор. То, что у меня дрожат руки — это вовсе не дряхлость — это я отсчитываю несуществующие деньги — маленькая жёлтенькая, круглый тяжёлый полтинник, и ещё восемнадцать жёлтых копеек — я буду есть это долго, доктор! Доктор, я буду есть это вечно. Да.

— Это был киоск, а не автомат, и там сидела тётка в белом халате!

— О, да, господин писатель, мне ли не помнить, как тётка сыпала ещё сверху сахарную пудру, а когда не было — просто жёлтый сахар (но это не то же самое), и я просил отца купить не поштучно, а на вес — так больше получалось…

— Ситом, ситом!..

— А липкие пальцы и насквозь пропотевший жиром пакет?

— Ну, пакет надо было засовывать в полиэтиленовый пакетик, коллега! Надо было принести его с собой — и тогда до дома пончики не остывали.

— Да кто ж мог дотерпеть до дома? ел тут же, на ходу, дуя на пальцы…

— Это да. Но ведь кило или два — сразу не съешь.

— А потом их что — мариновать, что ли? сразу не съел — пеняй на себя…

— Нет, вы не понимаете, нужно есть долго, пока сырым тестом не набьётся сначала желудок, потом пищевод, а крайний пончик не застрянет в зубах. Я просто жил рядом — мне по дороге не успеть было всё съесть.

— Я был маленький, сам купить не мог — поэтому до забивания пищевода не доходило, отец контролировал.

— Да, это как с кокаином — важно было, в каком возрасте начать.

— А потом на месте писсуаров построили памятник вознесенско-грузинской дороге дружбы…

— Да и один из авторов поселился неподалёку.

— Про это мне ничего не известно. А вот начал ли он разрушаться, этот памятник? или его снесли уже?

— Там снизу всякие перья с чернильницами пообломали — и прогнули какие-то щиты на входе. А Церетели купил бывшее здание посольства ФРГ.

— Да ну! и что он там делает?

— Гадит!

— Да, разумеется. Что же ещё. А правда, что он итальянец — Дзеретелли?

— Нет, он испанец по отцу — тот был бойцом интербригад и вывозил в СССР испанский золотой запас.

— Ах да, реиммигрант из Аргентины, латифундист и сторонник Перона в будущем…

— И любовник его жены, замечу.

— А то и самого генерала, tradunt.

— Нет, с ним был просто конфуз — об этом писали, кстати, довольно много. Ввиду смерти жены аргентинский кондукатор совсем тронулся и велел устроить оргию с плясками, на которой ему понравилась одна итало-американская певичка Чи. Чи. Чикона, и она, в ответ на его предложение исполнить любую просьбу, попросила «голого Борхеса».

Её не так поняли, и покрыли Перона позором, принеся голову на серебряном блюде. Вот тогда-то наш персонаж валялся в ногах у кондукатора, обещая сделать всё для своего прощения. Вплоть до.

— А! так вот как дело было! А то я всё никак не мог понять, что это борхесов дружок Кортасар во Францию сбежал и о чём же эти самые «Выигрыши». А наш герой у них в компании под именем Мореля проходил?

— У него было много имён. Некоторые звали его Ниманд.

Впрочем, его отпрыск недаром сейчас ставит в Нью-Йорке памятник «плодоносить ещё способно чрево, что…». Ведь с Нью-Йорком у бывшего испанца давняя связь — ещё со времён Бомбы и жены скульптора Конёнкова.

— Ах, да кто же не слышал о подводной шлюпке капитана Ниманда! На Кикладах в одной пещере ему и памятник стоит.

— Ну, и в Рио-д-Жанейро — тоже. Он как бы в ужасе разводит руками, глядя на то место, где, по легенде, его шлюпка «Помпилиус» наскочила на камни.

— Но ведь именно там, по легенде, он надел последнюю пару белых штанов, чтобы завоевать мулаток и породить одного турецкоподданного, старшего брата Дзеретелли.

— Интересно, а вот деньги свои он тоже оттуда увёл?

— Про это «Мир новостей» умалчивает

— И именно по этому наш скульптор изваял его в таком экзистенциальном ужасе. Хотя многие всё ещё поддерживают версию, что Дзеретелли просто подарил бразильцам первоначальный вариант статуи Гагарина — с до конца поднятыми руками.

— Так это чистая правда — дарить пришлось, впрочем, через подставных лиц, был создан специальный фонд, не имеющий целью извлечение прибыли, а прибыль ушла на Азоры и на Нидерландские Антилы. Впрочем, налоговые службы США и Аджарии до сих пор обмениваются информацией по этому делу.

— У вас устаревшие сведения — Аджария уже поплатилась за свою игру против скульптора.

— Ну, наконец-то Вы поняли — а то я намёкиваю-намёкиваю… Поставка бразильского оружия так и не была налажена, в этом-то всё и дело.

— Да, я видел там «таурусы» с силуминовыми частями, определённо.

— Части особого назначения были заменены на вспомогательные части речи.

— С правильным предлогом, разумеется.

— …но с верным ли союзом?

— Союзкой, я бы заметил.

— …и Апполонкой.

— О, да! Филиппикой. Морисонкой.

— А также зубровкой и старкой.

— А также Княжонкой. И Таракановкой.

— С характерным запахом давленых клопов.

— И речной воды, да.

— Болотной гнили. И лунной пыли.

— И жабьей крови. Волос свекрови.

— Голос тёщи. Если мы запишем это в стих, то тут будет: ищи-свищи.

Вариант "На лбу прыщи".