Жрецы (Человек и боги - 2)

- А чем православные попы лучше того обманщика? Он обманывал нас царем Большой Мордовии, эти - райским счастьем. И прибывшие на Суроватиху монахи и толмачи не кто иные, как подосланные из Нижнего низостные обманщики и враги наши. Но хоть море слез пролейте вокруг них, все равно не утопите их в слезах!

Задумались, заслушались Несмеянку.

- Чего же вы молчите? Правду ли я сказал?

Молчание.

- Уж не думаете ли вы, что боги ваши спасут вас?! На Дону и на Урале, и в Запорожье - во многих местах народ потерял веру и в бояр и в попов, и пошел против власти... Готовятся страшные бунты...

Тут Мазоват Нарушев, поднявшись со скамьи, опять вставил свое слово:

- Братец наш, удалый молодец, Несмеянка, можно ли верить твоим словам, когда ты говоришь нам о Доне, об Урале и о Запорожье?.. Нет ли тут какого обмана?.. Не обманываешь ли и ты сам себя, добрый молодец?

Несмеянка улыбнулся:

- Дедушка Мазоват! Если не веришь мне, то вот человек, пришедший с Урала и Дона! Спроси его! - и он указал на Сыча.

Все обратили внимание на скромно сидевшего в углу цыгана.

Сыч встал, поклонился всем. Ему ответили так же. Большой, черный, разгладил обеими руками усы и обвел присутствующих веселым, смеющимся взглядом.

- По-моему так: кому кистень, кому четки. Кому жить, а кому гнить, кому тереть, а кому терту быть, кому кнут да вожжи в руки, а кому и хомут на шею... Кому что нравится. Каждому свое. В Суроватиху заявились на поселение старцы - им четки, а мне вот давай кистень... Не для того я родился, чтобы хомуты на себе таскать: не лошадь же! И скажу я вам - время плывет. Торопитесь!

Сжал громадный кулак и потряс им в воздухе.

- Где хорошо живут люди? И у Черкасов* на Украине, и у казаков, и у башкиров, и у киргизов видел я только горе; давят и цыган, и евреев, давят и русских. А кто? Об этом говорить нет надобности. Все известно! Разбегается народ: черкасы на Понизовье, казаки да крестьяне в Запорожскую Сечь, кто на Дон, кто на Каспий, а кто на Волгу в леса Керженские... Воюют гайдамаки на Украине против шляхетской знати. Воеводы берут их в плен и казнят. Убежавшие от кола и виселицы, бездомные и бесприютные, они умирают в степи. Есть которые и к туркам переметнулись. Басурмане оказались куда добрее христиан! И много же разбойников везде появилось, по всем местам безуемные головушки! Низкого звания люди повсеместно готовятся идти на дворян.

_______________

* "Чаеаракааасааамаи" в эту эпоху местами называли украинцев.

Старики с великой скорбью развели руками. Постояли еще немного молча, подумали, а потом сказали: "Спасибо, братцы, за беседу! Теперь мы пойдем по домам и подумаем над вашими словами".

За ними послушно потянулись и остальные.

Старики хитрили. Они по домам не пошли, а направились к главному жрецу своему, иначе называемому "возатя", к Сустату Пиюкову. Жил он с другого края деревни, у оврага.

Придя к возате, старики спросили его совета, что им теперь делать, когда кругом напасть такая?

Сустат Пиюков заявил:

- Просите прявта* Тамодея, пускай соберет моляну. Несите жертвы Анге-Патяй**. Она избавит нас от всех несчастий. В этом - исход.

_______________

*аПараяавата - голова, старейшина в отправлениях религиозных

обрядов.

**аАанагаеа-аПааатаяайа - богиня, рождающая духов-охранителей.

От Пиюкова старики разошлись по домам: кого слушать? Но, конечно, нельзя такое дело начинать, не помолившись! Смелость нужна, и сила нужна, да и деньги тоже, это так. Но и бога забывать негоже. Правда, боги глухи... боги молчат. Много им молилась мордва. Много раз в священной роще было сказано "Пичеозаис*, дай нам избы!" Или "Шотьрань-Озаис**, дай нам бревен для изб!", "Кирень-Озаис, дай нам лубьев!" Но будут ли избы, будут ли бревна, будут ли лубки?! Пока остается все по-старому. Все же моляну совершить надо.

_______________

* Дух, покровительствующий сосне.

** Дух - покровитель бревен.

Так и решили старики: просить Тамодея о моляне.

Может быть, боги на этот раз и услышат их?!

X

Димитрий Сеченов пошел через кремлевский двор к губернатору. Князь Друцкой собирался спать, когда ему доложили о прибытии гостя.

Епископ, устало крякнув, сел в кресло. Друцкой, изнывавший весь этот день от скуки, с интересом приготовился слушать.

- Увы, князь! В Казанской епархии тяжело было мне бороться с мухаметанством, а в Нижегородской епархии, как видно, придется и того тяжелее. Там богатые мурзы помогали, а тут от дворян не вижу никакой помощи, кроме как от Рыхловского.

- Хорошо служить, ваше преосвященство, в Питере да в Москве, а, как у нас, в неустроенных пунктах - ой, ой, нелегко!

Подали ужинать, принесли вино.

Епископ сам налил князю и себе.

- Не судите меня, князь... Homo sum, humani nihil a me alienum puto*.

_______________

* Я - человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.).

Широкое, слегка опухшее от неумеренного пития, лицо губернатора улыбалось сочувственно.

- При твердости, справедливости и благочестии особы вашего преосвященства, - оное не опасно.

- Добродетели и ученость возводят человека в сан, но никакая философия и никакое красноречие не в силах доказать, - умножается ли от того красота его души, его любовь к правде и удаляется ли он от греха... Готовящий людям пищу, однажды объевшись, теряет аппетит к ней... Проповедующие добродетель, блистая живостью ума и силою речи своей, подобны газели, прыгающей над пропастью, но они менее искусны и слабее, ибо там - природа, под ногами камень, а у нас - неразрешенные противоречия церковной догматики. Язычники сильнее нас; они верят в камень, огонь, дерево - и осязают это, они пользуют сии предметы, окружая их воображением, ибо видят бога в ощутимом, мы - в небесах, в тайнах заоблачных. Они спрашивают у нас: "Где ваш бог?" Мы указываем перстом ввысь. Они смеются: "Покажите нам своего бога, - говорят они. - Не можете? А мы вам покажем, когда хотите!" Из этого я и предвижу великие трудности проповедничества в здешнем крае. И притом же не видел я людей упорнее, мстительнее и решительнее мордвы.

Сеченов запнулся, подошел к окну и, открыв занавес, указал на спящий город.

- Платон учил: трудно найти начальника вселенной, но еще труднее говорить перед народом... Спят нижегородцы. Не знают они, что епископ долгие ночи бодрствует, боясь пробуждения, страшась утренней встречи с ними, ибо кровь первых христиан, хотя и пала на плодоносную почву, но сильно обсохла на Руси, и ныне Святейший Синод досушивает и остатки ее. Хотя велик был Петр, однако не кто иной, как он, обескровил, омертвил церковную почву, положил начало неверию... И в таких случаях наипаче трудно нам оплодотворить верою язычников!.. И не он ли, блаженной памяти великий Петр, подобно римским властелинам, бросавшим христиан ко львам, губил сонмы раскольников?.. Раскольники стали презирать смерть. И это наиболее страшное изо всего для власти, егда смерд не страшится ада. В глубокой древности пресвитер города Карфагена Тертуллиан сказал: "Презрение смерти усматривается гораздо лучше в поведении, нежели в речах философских". Мужество язычников в страданиях действует также на народ сильнее всяких речей мудрейших... Видел я эти упрямые, скрытые лица... Наблюдал я зловещее, многоречивое молчание. И сказал я себе: предстоит великая буря в нашем крае.

Друцкой нагнулся и, обдавая своего гостя винным духом, прошептал:

- В губернии неспокойно. Сыщики доносят о народном неудовольствии и о появившихся ворах на Волге и в лесах.

- Быть баталиям! Предчувствую.

Друцкой нахмурился.

- Коли вы, ваше преосвященство, помянули философов, то и я помяну одного из них. Не знаю, кто он, но помню его слова: "Красноречивейшим проповедником государства, вдохновеннейшим апостолом евангелия является палач". Мудрые слова. Не правда ли?

Сеченов тускло улыбнулся.

- В моем сане прилично ли рассчитывать на это? Наше орудие - духовные догматы... слово божие.

Губернатор щелчком отбросил со стола ползавшую по скатерти большую черную муху.

- Да, бывают времена, когда люди привыкают к крови, к мучениям. И это самое страшное - правильно изволили вы сказать, ваше преосвященство! Тогда губернаторская власть бродит по жизни, подобно слепому. На что опереться? На законы? А где они? Их нет. Один закон поедает другой, поэтому и влияние русское до сих пор еще не проявило себя благотворно ни в чем на покоренных народах. И церковь тщетно ратоборствует за православие среди иноверцев. Труднее всего править иноплеменниками, не имея уверенности в самом себе.

Епископ насупился.

- Мордвы крещеной насчитывают в одной нашей Нижегородской епархии близ пятидесяти тысяч душ... Беда главная в их лицемерии: приняв крещение, они живут тайно по-язычески... Не имея даже твердых уставов, губернатор может помочь духовенству своими людьми по сыску. Так было повсеместно и во все времена. Необходимо крепкое смотрение за новокрещенцами. За неповиновение наказывать.

Друцкой молча налил вина себе и епископу. Некоторое время оба пили, не произнося ни слова.

- Но как помогать вам?! - пожал плечами Друцкой. - Ежели из указа ее величества об иноверцах видим, якобы вы, ваше преосвященство, жаловались на казанского губернатора за его немилосердное обращение с ними? Не вы ли просили государыню, чтобы даже всех разбойников и воров иноверцев, по восприятии святого крещения, прощать и выпускать из-под караула? И немудрено, что в губернии изрядно расплодилось всяческого разбоя и воровства. Кто же губернатору поможет бороться с ними? А потом и умножение воровства было также поставлено в упрек казанскому же губернатору... Христианское вероучение плохо уживается с судейским и полицейским регламентом... И от того все наши трудности.

Епископ отрицательно покачал головой.

- Жестокосердечие не вспомогает справедливой вере, а отторгает от нее новокрещенцев. Потому я и жаловался на казанского губернатора. О том именно и было мое доношение матушке-царице. И от губернатора я ожидаю не силы, а надзора... Повторяю: сыщиков разумных, нелицеприятных приличное число для наблюдения точности исповедания надлежит вам направить в иноверческие села и деревни... Самое наилегчайшее - призвать палача, но во много раз труднейшее - не допустить человека до плахи. На это дело я могу дать вам некоторых чернецов, если у вас нет своих сил.

Обтирая усы, Друцкой примирительно сказал:

- Есть и у меня люди. Среди них даже есть один почтенный мордвин.

Сеченов насторожился.

- Приходил он ко мне. Рассказывал о своих делах. А в другой раз приносил мне даяние новокрещенцев. Человек тот в нашей губернии царями отмечен.

- Напиши мне его деревню и его имя, - властно потребовал Сеченов.

Губернатор встал, поморщившись, из-за стола.

- Имя его - Федор Догада. Новокрещенцы его едва ли к своим богам не сопричислили.

- У новокрещенцев единый бог, что и у нас, - сухо поправил епископ.

Друцкой рассмеялся.

- Радуюсь таким словам, ваше преосвященство, но в мордовских деревнях обстоит дело менее всего по-христиански, хотя бы и у новокрещенцев. Поспешность обращения в христианство тому причиною. Иконы у них поистине в пренебрежении. Полагая, что икона находится в общении со священником и доносит духовенству о нехристианской жизни новокрещеного, он оборачивает ее ликом в угол или выкалывает ей глаза. О том мне лично рассказывал священник Иван Макеев. Он принес мне икону, у коей "очи выколупаны"; а в иных местах новокрещенцы богохульные речи на сходах произносят без всякого к тому стеснения. И об этом есть сыск у меня. А если я буду брать этих людей, ковать в кандалы и пытать, а наипаче - отправлять на поселение, нагоню тем самым страх на мордву и неуважение к христианскому богу - за это вы будете жаловаться на меня - да, кроме того, подниму я тем самым ропот и среди дворян, которые смирения иноверцев жаждут, а на жертвы идти не желают. Выгода сего для них дороже возвышенных подвигов во имя будущего.

Епископ посмотрел пристально на губернатора.

- Что же, по-вашему, князь, делать, дабы крепче в вере находились иноверцы?

Друцкой сказал:

- На этот вопрос ответствовать надо, много поразмыслив. (А сам подумал: "Хочешь и меня поймать, как казанского губернатора!")

И, уйдя в соседнюю комнату, вернулся через несколько минут с запиской о Федоре Догаде, которую и отдал епископу.

Сеченов понял это, как желание князя поскорее освободиться от него. Он встал, благословил его и, попрощавшись с ним, пошел к себе в архиерейский дом.

Друцкой всякий раз в разговорах с Сеченовым был настороже, ибо много слышал о деяниях епископа в Казанской губернии на посту председателя комиссии по новокрещенским делам. Он знал, что начальник Казанской губернии пострадал однажды всецело по милости этого деловитого епископа. И не Сеченов ли, будучи в Казани, жаловался на разных чинов людей, притесняющих якобы иноверцев и новокрещенцев? Не он ли говорил, что "провинциальные и городовые воеводские канцелярии и ратуши никакой милости к иноверцам не кажут и не освобождают, и за долговременную их работу в платеже заемных денег ничего не зачитывают"?.. Не он ли поливал грязью казанские губернские власти, обвиняя их "в чинимой иноверцам кабале и несправедливости"?

Губернатору известно, что и в его области притеснения были как мордве, так и чувашинам, и черемисам, и татарам. Этого не скроешь.

И несомненно, Димитрий Сеченов станет теперь следить и за ним, за нижегородским губернатором, как следил за казанским. Наводнит своими шпионами уезды и будет доносить в Сенат, жаловаться и даже на дела далеко не церковного порядка. За духовенством это водилось. Всячески выслуживались они.

Ложась спать, князь даже не помолился по своему повседневному обычаю. Плюнул, сердито обругался, а улегшись в постель, закурил трубку. Невеселые мысли потянулись в голове.

Нечего глаза закрывать - уже началось! Сеченов требует помощи от губернатора в постройке церквей и школ для иноверцев. Но где взять работных людей? Были учинены публикации с барабанным боем и на Благовещенской площади, и на Ямской, и на Нижнем Базаре, и в Кунавине, но никого из охочих людей не нашлось. Был один подрядчик, но оказался недобросовестным. "Забрав оставшиеся деньги, из Нижнего Новгорода учинился без вестей". А епископ пишет в губернскую канцелярию промеморию за промеморией, предупреждая, "чтобы лес не погнил, ибо лежит он уже три месяца и в сырости...".

Что будешь делать? Вот и прицепка! И уж наверное полетит в Питер архиерейская кляуза.

Со вступлением на престол царицы Елизаветы церковные вельможи слишком возомнили о себе.

Вчера в Нижнем проездом побывал вятский воевода Писарев. Вот что поведал он.

Возвращался однажды вечером из церкви к себе домой глухими переулочками он, Писарев, и вдруг, откуда ни возьмись, архиерейские служки и школьники с дубьем к нему подлетели и давай его бить, но... (тут Писарев показал свои кулаки) "каков гость, таково и угощение!". Развернулся воевода, и посыпались клирики и школьники, как орехи, наземь. Воевода их, лежащих в снегу, стал допрашивать: по чьему наущению били? Они стали запираться, бормотать к делу не идущие слова, и за это воевода всех их повел к себе в канцелярию. Но только доставил их туда, - явился и сам архиерей Варлаам и начал бранить воеводу "скаредною бранью" и наконец дал ему пощечину. А на суде оправдался тем, что якобы ударил он Писарева не по щеке, а по "ланите"* и ударил его за "неучтивые к духовенству слова". Виноват остался он же, воевода.

_______________

*аЛааанаиатааа - щека же.

Вот до чего дошли "светоначальники", православные архиереи! При царе Петре никогда бы не могло этого случиться, в кандалы заковал бы он Варлаама, а теперь...

Друцкой поднялся с постели, зажег свечу и беспокойно огляделся: нет ли кого в коридоре. И обрадовался, что даже его любимого пса около двери не оказалось.

Позавчера в губернскую канцелярию приезжал нижегородский богач Александр Григорьевич Строганов и, дрожа от страха, рассказал по секрету, что люди, которые привели в Нижний с низов караван, оказались неожиданно ватажниками, разбойниками, из вольных станиц Понизовья, а подрядчик их, принявший на себя эту работу в Астрахани и сдавший караваны людям Строганова, не кем иным, как известным по всей Волге атаманом Михаилом Зарей, давно разыскиваемым командою подполковника Головина, посланного для сего из Москвы.

- Как же так получилось? - развел руками в великом недоумении князь Данила Андреевич. На лице его появилась и усмешка и озабоченность.

- Кем будем мы возить соль в Нижний? - вспыхнул от недовольства Строганов. - Подрядчики отказываются везти соль за неимением работников и за другими озлоблениями, а уж доставлять соль из Нижнего в верховые города, мы, Строгановы, ни за какое награждение не согласны. Трудовых людей с печатными паспортами не найдешь, а беспаспортных принимать на работу не велено... Как быть? В Камском устье нашли триста человек разных иноверцев, но ни у кого паспортов не оказалось... Вот почему и явилось на наших соляных судах немалое число беглых крестьян, рекрутов и разбойников с подложными паспортами, а если бы их не было, тогда бы и вовсе Москва и Санкт-Петербург остались без соли... Спасибо и разбойникам! Все происходит от неимения работных людей... И не прочь были бы мы, Строгановы, просить ее величество об отобрании вовсе в казну нашего солепромышленного дела. Промыслы держать становится невозможно, ибо крепостной народ нам не слуга, а вольнонаемных нет, да и те более приучаются к ремеслу.

Что на это мог ответить губернатор? Дело ясное - строгановские соляные суда по Волге водят разбойники и беглые крепостные крестьяне. А что сделал он, губернатор, узнав о таковом соглашении именитого промышленника с ворами? Ничего. Провел ночь внизу, в строгановском доме на Рождественской улице в ошеломляющем куртаге*. Ну, разве не может и об этом узнать епископ Сеченов и донести в Питер? А затем... Рыхловский? Не может ли он наябедничать епископу о непринятии губернатором мер против немца Штейна и еврея Гринберга?

_______________

*аКауаратааага - бал, веселье, кутеж.

А как ведется дело в губернии подвластными губернатору чинами? Не имея достаточного заработка, они принуждены искать прибытка, невзирая на законы. Канцелярия беспорядочна. Секретарям и подьячим законного дохода нет, а жалованья годами не получают. Поневоле коварством и обманом достают они себе средства на прожитие. Купцы толстеют, обогащаются на хищении казенного и на разорении слабейших, и нет никому никакой защиты от них. Пожалуй, найдутся охотники обвинить губернатора, якобы и он заодно с ними. От торгашей всего ведь можно ожидать. Совести нет, как и у духовенства.

Всю ночь в сильнейшей тревоге ворочался с боку на бок нижегородский губернатор, то и дело просыпался он под тяжестью мучительных жутких предчувствий.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Словно сговорились все осаждать губернатора разными жалобами.

На следующий день к Друцкому в кабинет влетел еще управитель вотчиной царевича Грузинского князь Баратаев. Как всегда веселый и немного подвыпивший, чернобровый, красивый, одетый далеко не по-деревенски, хотя и житель Лыскова.

Облобызались.

- Давно не бывал у нас, отец Мельхиседек, - усаживая гостя в кресло, сказал губернатор. - Ну, какие у тебя новости?

- Новость у нас одна - попы донимают.

Губернатор сделал жалкую гримасу, пожав плечами.

- Свет христов просвещает всех! Ничего не поделаешь.

- Но чего же ради они избрали наши селенья? Места немало в империи.

- Однако немало и духовного чина.

Друцкой и Баратаев сели за стол.

В целях "удобства и взаимности" губернатор предпочитал всякие вотчинные дела решать за чаркою водки.

Баратаев рассказал о том, что по деревням и селам бродят, яко волки в овечьей шкуре, посланцы епископа Сеченова и лезут к инородцам со своим крещением и смущают народ, и что мелкие помещики вроде Рыхловского им всячески помогают, натравливают их на мордву, которая им не верит и не уважает их, ибо никто столько не грешит, как сами же оные монахи и иереи. Старца Варнаву всенародно уличили крестьяне в блуде. Соблазн от этого великий пошел по деревням. Какие же это пастыри, когда сами хуже всякого потерявшего совесть бродяги? В Лыскове на базаре шлялись оранские монахи и явно, без стыда, сбывали купцам ризы, снятые ими с икон в своем же монастыре, а затем тут же, у Макарья, в кабаке пропивали деньги в обществе воров и макарьевских монахов. Когда к ним подошли полицейские, они заявили: "Мы - чины духовные и вашему суду не подлежим, а кто нас возьмет, то того по новым государственным законам в цепи закуют. Государыня царица Елизавета за духовный чин стоять обещание богу дала". Полицейские в испуге убежали от них.

- Беда вся в том, дружище, - сказал Друцкой, - что к нам в епархию назначили епископа Димитрия... Государыня ему покровительствует... знает его лично.

Тогда Баратаев перешел на разговор о Рыхловском:

- Как был тюремным ковальщиком он, так им и остался. Против царевича и меня восстанавливает он и наших соседей, мелких вотчинников... Стали упрекать меня и они в послаблении мордве, но могу ли я тягаться в омытаривании людей с этими нищими вотчинниками?! У меня десять тысяч крепостных душ, у них всего две-три сотни. Меньше крепостных - больше тягости для этих несчастных. Я не жалею мордвы и могу ее пороть не хуже Рыхловского, но в силах ли я справиться со столь огромной армией тяглецов? Где руки? Где глаза? Где уши? Для того мне надо сотворить целый приказ... Рыхловский натравливает попов на нашу мордву, как охотник своих псов на дикую птицу. Но птица может улететь, а мордва остается на одном месте, и бог знает, чем это утеснение кончится!

Друцкой опять грустно вздохнул:

- Увы нам, мой друг! И здесь не что иное, как покровительство царицы!.. Его сын, былой солдат гвардии Петр, а ныне лейб-компанец...

Дальше он шепнул несколько слов Баратаеву на ухо, и оба они плотоядно и растерянно улыбнулись.

- Недаром епископ и Рыхловский сдружились. Все дело в царице. И нам с тобою остается паки и паки выпить за ее здоровье, - усмехнулся Друцкой, вновь наполняя чарки гостю и себе.

- А мое дело самое трудное, - продолжал он. - Приезжает епископ, жалуется на тебя, потом Рыхловский, тоже на тебя... После того ты жалуешься на них обоих. Мордва жалуется на всех вас... Голова закружится! Вот угощаю я вас всех вином, занимаю разговорами, а сделать ни для кого и ничего не могу... Признаться: мы и вы запутались. Беззаконие опутало всех.

Баратаев схватил его за руку:

- Такая же фортуна и у меня! Недавно я даже мордовского пророка Федора Догаду угощал... Беседовали мы с ним: как лучше и теснее мордву к христианству привести? А после того явился ко мне их грамотей Несмеянка и просил сохранить от монастырской напасти. Его я тоже угощал вином и обещал передать его просьбу губернатору... Мало того, ко мне в гости приходил даже разбойник...

- Разбойник?

- Да. И просил он у меня продать ему бахил и лаптей для его ватаги...

- Ты его что же, в кандалы не сунул?

- В лесу стояли его молодцы - от моей усадьбы и от меня ничего бы и не осталось. Я его тоже ласково поил и вином, и песни с ним пел, но лаптей дать ему отказался. Он обтер усы, разгладил бороду, помолился на икону двумя перстами и попрощался со мной... А потом дворня донесла мне, что двух скакунов моих они с собою со двора увели... Старообрядец он, бывший нижегородский кутейник, и жалел о разоренных Питиримом скитах на Керженце. Ругал он Питирима крепко. Человек неглупый, настойчивый, сильный.

- Знаю я его. Он Строганову соль привозил. Подрядчиком у него был. Михаилом Зарею его зовут. Знаю.

Баратаев в ужасе вскочил с места.

- Михаил Заря? Неужели он? Слыхал я: его ловят восемь губернаторов и все сыскные и тайные канцелярии?

- Он самый!

- А-я-яй! - Баратаев сделал такое лицо, будто у него заболели зубы.

- Ой, невеселые дела в моей губернии! Того и гляди, сам на виселицу пойдешь!

Тем дело и кончилось. Пображничали, повздыхали; о женщинах между прочим поговорили и разошлись.

- Так ты ничего и не можешь? - на прощанье все-таки еще раз попробовал повлиять на губернатора князь Баратаев.

- Нет. Ничего! - развел руками Друцкой. - Могу только посоветовать быть построже с мордвой.

- Только и всего?

- Только. Не дай бог, коли взбунтуются... Не допускай до этого! Держи их крепче.

- Попы держат крепко... Пристава еще крепче, и еще буду я тоже... Не вызовет ли именно такая крепость бунта?

- Нет! Вон епископ говорит: "Собором и черта поборем!" Жалуется он на ваше равнодушие к его делам.

- А я так думаю, Даниил Андреич: от черта - крестом, от свиньи пестом, а от епископа - ничем.

Губернатор ничего не смог ответить на это князю Баратаеву.

XI

Семен Трифонов добился своего.

Несмеянка собрал кучку терюхан и повел их к старцу Варнаве в пустынь. Они застали его за молитвой. Он усердно молился, не обращая на вошедших никакого внимания, хотя они шумно между собой разговаривали и даже окликнули его.

Отмолившись, Варнава поднялся и строго оглядел нежданных гостей.

- Пошто явились? Что вам надо?

Несмеянка спокойно и почтительно сказал:

- Народ хочет знать - как же так может случиться, что чужая жена, да притом же в ночное время, крадучись, входит к тебе в дом и там пребывает до самой зари и долее?

Терюхане, тяжело дыша, смотрели недобрыми глазами в лицо старца.

- А ну-ка, что он скажет?

Старец скорбно вздохнул и провозгласил, воздев руки кверху:

- Горе вам, мытари и фарисеи!.. Горе вам, мудрецы языческие!.. служители диавола! Горе!

Несмеянка сказал сурово:

- Наше горе нам известно. Оно всегда при нас. Расскажи ты лучше про себя.

Старец закашлялся, а кончив кашлять, перекрестил рот. Заговорил он на мордовском языке.

- Слушайте сказание о преподобном Малхе. Оно послужит вам для прояснения. Садитесь, добрые люди, на лавку... Садитесь.

Терюхане сели.

- Слушайте и внимайте! Преподобный Малх попал в плен к сарацинам такие арабы есть на востоке. Стал преподобный Малх рабом. Он пас овец в пустыне, вознося богу благодарность за то, что пребывает в стороне от людей. Но коварство диавола на всяком месте найдет человека. И там, при таком пустынном житии, Малх найден все же был своим злокозненным врагом. Сарацин, видя, что раб его Малх во всем служит ему усердно и верно и что скот его все приумножается, размышлял - как бы наградить его за верную службу, и порешил дать ему в супружество плененную красавицу, которая была привезена в плен вместе с Малхом на спине одного и того же верблюда...

Кое-кто из слушателей вздохнул. Деревенский гуляка Петруня Танзаров почесал затылок, улыбнулся своим мыслям. В общем, терюхане заинтересовались. Варнава, ободренный этим, продолжал увереннее:

- Призвав Малха, хозяин стал говорить ему о ней, чтобы он взял ее в супружество. Но Малх отговаривался тем, что он-де христианин, а по закону христианскому нельзя жить с чужой женой. Тогда сарацин, придя в ярость, извлек меч и хотел умертвить Малха, и если бы тот не поспешил в знак своего согласия обнять шею той женщины, то господин его пролил бы его кровь. Когда наступила ночь...

Старец Варнава закашлялся. Терюхане тоже. Петруня разрумянился, беспокойно заерзал на скамье, едва не столкнул своего соседа Лобку Чанаева. Тот взмахнул ногой, но удержался, сердито ударив локтем нескладного парня.

- Когда наступила ночь... - оглядел всех смиренно Варнава, - Малх взял ту женщину с собой в пещеру. И вот что рассказал о проведенной ночи преподобный Малх.

Варнава перекрестился. Заслушавшийся до крайности Петруня Танзаров, хотя и язычник он был, а в рассеянности и сам чуть было, глядя на старца, не перекрестился. Уж очень хотелось ему знать, что было дальше с Малхом. Заметив это, Несмеянка строго сдвинул брови. Сиди, мол, не расстраивайся!

- Вместо радости, - рассказывал потом преподобный, - объяла меня скорбь, и вместо утешения - тоска. Мы гнушались друг другом и ничего не смели друг другу сказать. Тогда я совершенно познал всю тяготу моего плена и стал скорбеть о моей пустыне и стадах овец. "До того ли я дошел, окаянный? До того ли грехи мои привели меня, чтобы мне уже в старости погубить девство мое и стать мужем чужой жены?! Какую пользу принесло мне, что я и дом, и родителей, и женитьбу - все оставил в юности ради бога, если я ныне сделаю то, что презрел с самого начала? Что же мы сотворим, о душе моя?! Погибнем или победим? Дождемся ли благодетельной руки божией или убием себя мечом сами? Возврати меч свой, о душе моя! Нам надлежит бояться более твоей смерти, нежели смерти тела, ибо и для целомудренного девства есть свое мученичество".

Вдруг Варнава горячо воскликнул:

- Пусть я буду лучше лежать в сей пустыне, как мученик, мертвым без погребения, и сам буду для себя мучеником и мучителем!

Осмотрев строгим взглядом терюхан, он снова спокойно продолжал:

- С оными словами преподобный Малх поднялся с земли, извлек из ножен меч, который блестел в темноте и, обратив его острым концом к своей груди, сказал: "Живи себе, жена! И лучше пусть я буду для тебя мертвым мучеником, нежели живым мужем!"

Несмеянка серьезно и решительно прервал речь старца.

- Скажи нам, святой отец... Откуда же у раба мог быть меч? Да у раба к тому же плененного?..

Варнава задумался.

- У сарацинов рабам полагалось носить оружие.

- А почему же нам не полагается, ведь мы даже и не рабы, а подданные ее величества, а нам не позволяют держать у себя ни мечей, ни ружей, ни сабель?..

Варнава на этот вопрос ответил без заминки:

- Лишнее есть. Лучшая ваша защита - губернская и духовная власть... А я прошу вас, коли вы пришли ко мне, выслушать меня с приятным терпением и миролюбием.

Лицо его становилось сердитым.

- Женщина, слыша это, - голос его зазвучал вкрадчиво, - упала к ногам Малха, восклицая:

"Господом нашим Иисусом Христом и сим тяжким часом заклинаю тебя и умоляю не проливать крови своей ради моей жизни. Если хочешь умереть, то прежде на меня обрати меч свой и вонзи его в меня, и, убив сначала меня, убивай потом себя, чтобы таким образом нам соединиться на том свете друг с другом, ибо я решила, хотя бы и муж мой был возвращен мне, сохранить до самой кончины своей чистоту, которой я научилась в сем плену, и я желаю лучше умереть, чем нарушить ее. И не потому ли ты хочешь умереть, чтобы не согрешить со мной? Но и я желала бы умереть, и если бы ты сам захотел того. Итак, пусть я буду для тебя супругой целомудрия и между нами да будет общение духовное, а не телесное, так, чтобы господа наши считали тебя моим мужем... Христос же будет знать, что ты мне духовный брат". Тогда Малх удивился такой находчивости и такому целомудрию этой женщины и возлюбил ее, и они заключили условие пребывать вместе в целомудрии. Но он никогда при этом не смотрел на ее тело, даже не касался его рукою, боясь погубить девство свое, которое он соблюдал с самого начала восставшей на него со стороны плоти любой брани..."

Старец Варнава, набожно осенив себя крестом, кончил свой рассказ. Потом встал и громко, нараспев, произнес, смотря куда-то вверх, над головами терюхан:

- Оное же безбрачие и целомудрие соблюдаем и мы с тою Семена Трифонова женою. Он ушел у нее в леса. Она осталась, несчастная, одинешенька. Ходит ко мне богу молиться о согрешившем перед церковью супруге своем. Да будет благословение господне такожде и над вами. Во имя отца и сына и святого духа. Аминь. - И обеими руками благословил терюхан. Они попятились. Несмеянка первый поднялся со скамьи.

- М-да, - задумчиво сказал он, - сказка твоя интересная, только дозволь, святой старец, нам, язычникам, не верить в это. По нашему мнению: душа душой, а тело телом.

И, обратившись к своим товарищам, спросил:

- Можно ли нам верить рассказу старца? Может ли быть так между мужчиной и женщиной, живущими вместе будто женатые?

И все в один голос ответили:

- Нет. Нельзя! - И покачали недоверчиво головами.

А Петруня Танзаров, хихикнув, добавил:

- Мудрено дело!

Старец сел за стол, положив голову на руки. С глубокою печалью глядя на терюхан, тихо заговорил:

- Через пророков и апостолов я передаю вам слова правды. Презирая земное, я наставляю вас к более возвышенным чувствам... Вы же, поклонники деревянных, каменных и иных идолов, ставите земное превыше небесного и вещественное превыше духовного, - а посему не понять вам подвигов истиннохристианских. Идите и думайте, как хотите вы думать о нас, о христианах, а мы будем думать о вас так, как мы думаем об язычниках, идолопоклонниках.

Несмеянка в долгу не остался:

- Тот, кто верит богам неба, солнца, огня и света, тот видит и знает силу неба, солнца, огня... Они делают счастливыми либо несчастными... Они губят поля или делают их обильными... Вашего бога мы никогда не видели... Видели только попов, монахов и приставов...

Терюхане шумно вышли вон из кельи, довольные одержанной над старцем победой.

Варнава с ненавистью посмотрел им вслед, а когда они скрылись за деревьями, он злобно погрозил им кулаком:

- Подождите. Мы вас!..

Из-за печки вылезла женщина. Она была смущена всем слышанным и, опустив голову на руки, заголосила:

- Что ты надо мною сделал!..

Варнава заметался в испуге, стал зажимать своею шершавой рукой ей рот, боясь, что мордва услышит и вернется вновь. Женщина не унималась.

Старец встал перед ней на колени, упрашивая ее замолчать, пообещал одарить ее деньгами и какою-то шалью, якобы у него в сундучке хранимой.

Она замолчала.

Старец пустился в рассуждения:

- Единым только несохранением благоразумия лишаетесь вы доброй славы. Молва, возвещая о ваших прегрешениях, окружает имя того или иного преподобного непристойными глаголами. Не так же ли было и с девою, посещавшею Василия Муромского, ныне Рязанского святого угодника. Точно так же пришли к нему муромчане и стали допрашивать его, а он, облегчая свои человеческие несовершенства, объявил, что его навещает не женщина, а бес, искушающий его плоть. Но в это мгновение неразумная дева исторгнулась из чулана, где ее сохранял от грешных взоров святой старец, и, нагая, бросилась бежать в лес... Муромчане поймали ее и едва не побили камнями святого Василия, и он принужден был сесть в струги спасаться вверх по Оке, в Рязани, где и нашел приют, защиту и утешение. Муромчан же он проклял навеки.

Жена Семена, выслушав его, сказала:

- Давай шаль! Давай деньги.

Старец насупился.

- Скажи мне наперед - на кого бы ты думала, кто мог о тебе и обо мне рассказать поганым язычникам?

Не задумываясь, она ответила:

- Кто же другой может быть, кроме Семена?

Варнава широко, с чувством, перекрестился:

- Дай ты, господи, чтобы его растерзали там, в лесу, волки! Обвинили его. Думали - сгниет, а он опять зло творит.

И, обняв ее:

- О дочь! Разбойники и язычники хотят истребить всяческое наше с тобой удовольствие, изъявляя свою мнимую честность и непорочность, но им не удастся сего достигнуть...

- А шаль? А деньги? - долбила ему прямо в ухо жена Семена, но Варнава делал вид, что он ничего не слышит.

Подвижнее и любознательнее Несмеянки трудно было сыскать человека в здешних местах. Всем-то он интересовался, все-то ему нужно. Старики, глядя на него, болтали: хитрость, мол, не глупость, да в рай с ней не войдешь! А Несмеянке никакого и рая на небе не надо; ему нужен, оказывается, рай только на земле. Вот как! Несмеянка говорил, что люди скорее откажутся от небесного рая, а от земного ни один русский мужик, ни один татарин или чувашин, ни один мордвин и никакой другой человек не откажется... Чего ради жить, если рай будет только после смерти? Неправда! Жизнь - не ожидание, а жизнь. Надо бороться за этот рай. Вот и все...

И никто противоречить этому не решался. Нечего было говорить.

Вот почему Несмеянка везде бродил, ко всему прислушивался, везде себе друзей подыскивал.

Не успел, например, Филипп приехать из Нижнего, как Несмеянка тут как тут - у него в саду, в беседке. А немного погодя, в эту же беседку из господского дома, словно кошка, прячась в кустарниках, пробралась и Мотя.

- Зачем ездил?

- К губернатору.

- Ну!

- Рассказывал он Феоктисте Семеновне, будто просил губернатора разорить и посадить на цепь немецкого купца в Нижнем и еще Гринберга. Мордовские охотники шкуры, будто бы, ему носят.

- А еще?

- И жаловался он губернатору на терюхан... Просил войска.

- Больше ничего?

- Ругал какую-то тетку Марью... В Нижнем живет она у него в доме. Грозился выгнать ее на улицу...

- Но не говорил ли он об епископе Сеченове? Подумай-ка!

- Говорил. Епископ хочет окрестить в скором времени всех и разорить все наши кладбища и керемети*.

_______________

*аКаеараеамаеатаьа - священная роща, капище.

- О беглых?

- И о них говорил... грозится писать царице; просить ее послать его сына с солдатами в Нижний ловить воров здесь.

- Кто у него бывает?

- Поп Иван Макеев, пустынник Варнава, мельник Федор Догада, пристав...

- Следи-ка за ним!.. - сказал ей на прощанье Несмеянка. - Не старайся избегать его... Поменьше гордости, побольше ума. Делай-ка вид, что полюбила его пуще всех на свете. Мед на языке, а лед на сердце... Вся мордва спасибо скажет. Пои его больше вином, авось пьяный и проговорится... Ножки с подходом, ручки с подносом, голова с поклоном, сердце с покором и язык с приговором... Льсти больше, ибо лесть и месть дружны... Нет вреднее яда, чем лесть. Ухаживай за ним.

Несмеянка ушел.

XII

Винокуренное дело Филипп Павлович развернул с великим успехом, но едва ли не с большим успехом начал он сбывать свои винные изделия окружной мордве. Денег не было - давал в долг. Федор Догада с большой охотой ссужал питухам деньги и ручался за должников. Ему в ноги за это кланялись. Народ вином глушил свое горе и смутные страхи. Под пьяную руку легче менялась и вера. Игумен Оранского монастыря Феодорит рассылал по деревням своих старцев, чтобы они наблюдали: "нет ли инде удобного случая окрестить иноверцев?" Даже Варнава выполз из своего затворничества и стал бродить по семьям, наиболее склонным к хмелю. Простирая руки над головами застывших в пьяной угрюмости людей, восклицал он грозно:

- Пьянство губит целомудрие и разум, и кротость, и смиренномудрие, вся повергает в пучину законопреступления. Пьянство лишает всех добродетелей человека. Тако рече господь бог Израилев: "Пийте и упивайтесь и изблюйте, и падете, и не восстанете от лица меча, его же я послю среди вас!"

Старец Варнава заботливо устраивал в углу избы икону, а затем со свидетелями-восприемниками, отцом Иваном и приставом вваливался в избу, указывал на икону и вел одуревших от хмеля людей в Оранский монастырь, "для удобнейшего восприятия святого крещения".

Перед тем как приступить к обряду, терюшевский поп Макеев по-мордовски спрашивал:

- Какой ты породы?

По приказу Варнавы, говорившего по-мордовски, новокрещенец на родном языке отвечал:

- Мордовской породы.

- Почему же ты христианское звание себе присвояешь?

- Присвояю я по принятию крещения за содержание веры господа нашего Иисуса Христа, сына божия, и святого его закона! - повторял мордвин за Варнавой.

- Чему учит православный закон и вера?

- Учит всякой истине и добродетели, как пространно в пророческих и апостольских книгах написано.

Поп Макеев прочитывал заповеди, которые новокрещенцы должны были повторять.

Затем снова шли вопросы:

- Что запрещает тебе бог в осьмой заповеди?

- Запрещает мне бог ни явно, ни тайно ни у кого ничего не отнимать, найденную вещь не усваивать, беглого человека и разбойников не укрывать, чужой пашни, сенокоса и огорода своею скотиною не травить, чужою землею не владеть. Государевых, церковных и ничьих денег не красть и не утаивать. И для того надлежит избегать праздности, но быть трудолюбивым. Через труд не только себя и домашних можно в довольстве содержать, но и бедных снабдить. Законы и начальников почитать.

После повторения новокрещенцами заповедей выступал сам игумен Феодорит. Он обращался к дрожавшей от страха мордве со следующей речью:

- Свершилось великое таинство воссоединения вашего к христианскому обществу. Христианство, объединяя народы разных вер, святым крещением возносит дело Христово на степень сверхнародного, вселенского дела... Не нарушая ваших повседневных обычаев, но вселяя в вас догматы христианства, наша церковь поведет отныне вас по пути всемирного спасения... Мы знаем, что в великом существе человечества должно быть различие между членами: порядки и степени в человеческом обществе тоже от бога, хотя они и разные. Христианство не только не отменяет ваших домовых и родовых порядков, но и утверждает их. Вы были мордвою, оным народом вы и останетесь, но как рабы - слушайте вы господ своих по плоти со страхом и трепетом в простоте сердца вашего, как и самого Христа. Служить господам - служить богу. Только слуга, в котором нет христианского духа, считает интерес господина враждебным своему интересу, и эта мысль служит ему постоянным соблазном и искушением. Нет! Господин и раб неделимы. Церковь божия единит и равняет. Перед господом богом все равны.

Возвращаясь после принятия "таинства" домой, новокрещенцы на полученные за это рубли покупали вина и снова пили, пили до бесчувствия.

В одной из деревень начальство крепко-накрепко приказало выслать в Оранскую обитель для крещения по одному человеку из семьи. В другой деревне пристав и поп Макеев, предводительствуя драгунами, явились к старосте, приказав собрать всех живущих в деревне язычников для объявления им важного государева дела. Когда народ, встревоженный, высыпал на улицу, его окружили драгуны, и поп Макеев нежным голосом объявил:

- Приспе и вам час! Елице во Христе креститеся, во Христе облекостеся... Радуйтесь, заблудшие люди! От плена языческого ныне освобождаем вас... Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе боже!

Пристав гаркнул на всю деревню:

- Двигайся в монастырь!

Народ ни с места.

Засвистели драгунские плети, напутствуя "заблудшихся" к восприятию "таинства святого крещения".

В этот раз мордовские села заволновались... Народ высыпал наперерез драгунам. Те ускакали прочь. Отец Иван и пристав в страхе бросились, что было мочи, бежать. Когда они оглянулись, то увидели, что за ними нет никакой погони. Ходу они своего, однако, не только не умерили, но и еще надбавили.

Убежав от страшного места версты за три, поп Макеев, обливаясь потом и еле переводя дух, сказал:

- Коли бы не ты, с места бы я не сдвинулся... Разве я боюсь их? Духовного пастыря никто не тронет... Уф-ф! Моченьки нет. Все пятки отшиб. - И он внимательно оглядел свои сапоги.

Пристав погрозился на него, усмехнувшись:

- Не греши, отче! Не подобает.

Поп стал защищаться. Он сказал, что в сие царствование попам дана свобода. Раньше их били все, кому не лень. Теперь матушка-императрица превысоко поставила людей духовного чина.

Приставу надоело слушать поповское бахвальство.

- Царя бы Петра на вас!.. - усмехнулся он.

Поп насторожился.

- А матушка нынешняя царица не единая ли плоть Петрова? Како мыслишь? - сказал и притих: что, мол, скажет полицейская харя?

Пристав, хорошо зная отца Ивана, отвернулся, и, как ни старался поп заглянуть ему в лицо, - это ему не удалось.

XIII

К вечеру в лучах зари кереметь порозовела. Вершины берез украсились бахромой алых кружев. Солнце, уходя далеко, в свой чудесный дворец на сказочном море, не забывало о том, что сегодня - мордовские моляны. Позолотило оно и священный дуб, чтимый многими поколениями терюхан. Сила и величественность этого лесного гиганта неотразимо тянули к нему людей. Он - свидетель былой мощи предков мордовского народа, которых столетиями не могли одолеть русские князья. Не в нем ли, не в его ли сердцевине была скрыта неумирающая вера мордвы в лучшее будущее мордовского народа? Пройдут века, уйдут одно за другим новые поколения, но где-то там, впереди, мордвин вновь почувствует себя человеком и будет спокойно выращивать своих детей... И не такая ли мечта витает и в чувашских и черемисских священных рощах и у всяких иных подвластных царице народов и не о том ли молятся все народы России своим разным богам?

В этот вечер перед дубом стояли три бочонка со священным пивом пуре. Здесь же на сучьях соседних деревьев, прикрепленные к ветвям особыми рычагами, висели желтовато-белые лоскутья "мирских яичниц".

Все это было заготовлено с утра особо выделенными для сего людьми.

Сюда-то и должна была двинуться из Терюшей и соседних деревень на моляны языческая мордва. Есть много причин к тому, чтобы совершить моляны с обильными жертвоприношениями богам. Горе мордовское растет. По ночам осенний ветер стучит в стекла назойливо и тревожно, будто предупреждает о грядущих несчастьях. Будущее становится все темнее и страшнее. Ходят слухи: русская царица хочет, чтобы рабами ее были только русские, чтобы на земле остались жить только они, а все другие народы она хочет извести, постепенно переморить. Вон и меховщик, к которому терюхане-охотники носят звериные шкуры, еврей Гринберг, в Нижнем также жалуется на великие утеснения и угрозы. И татары приходили в Терюши и тоже плакались - ломают их мечети, а строят церкви, и приставов с попами нагнали в их мусульманские деревушки - несть числа.

Как же теперь быть? Одна надежда на богов. Ведь и у чувашей, и у черемисов, да и у мордвы есть такой бог, который только тем и занимается, что охраняет свой народ от налогов и начальства. Только свой, родной ему народ.

Чам-Пас - велик и всемогущ, и защитит мордву ото всех несчастий! А чувашей защитит - Тора. А черемисов - Юма.

Постоянных жрецов у терюхан не было. Богу угоднее из своих же деревенских лучшие люди. Они и должны на время молян стать жрецами. Богу нужны слуги из самого же народа. Они совершали моление и жертвоприношение, как жрецы. Старейший из них назывался прявт, что значит "голова".

Постоянным головою молян у терюхан был не кто иной, как Тамодей Чинаев. Высокий, седобородый человек с жестким взглядом немного косых глаз.

Священнодействовал на молянах главный жрец - возатя. По указанию Тамодея возатей был выбран Сустат Пиюков.

В вечерней тишине к священной роще с криками и воем двинулась громадная толпа богомольцев.

Впереди с посохом в правой руке крупно шагал Тамодей. Борода его седыми космами от быстрого хода ложилась на плечи, белки блестели, губы были оттопырены, как будто его мучила жажда. За ним твердой поступью шел Сустат Пиюков - низкорослый, широкий, с небольшой русой бородой, с насмешливым взглядом человек. Шел гордо, подняв курчавую, словно завитую голову, окруженный двенадцатью своими помощниками: пурендяитами сборщиками хлеба, меда и других припасов для жертвоприношения, янбедами разносящими жертвенное освященное пиво для питья, туросторами блюстителями благочиния во время богослужения и другими.

По пятам за жрецами и их помощниками пестрой шумной толпой быстро двигались терюхане. Сначала мужчины, потом женщины и, наконец, девушки.

Поверх кафтанов мужчины одели белые балахоны-шушпаны, опоясанные розняком с красными, распущенными по бедрам кистями. У женщин поверх длинных белых рубах, расшитых цветными узорами в подоле, накинуты были полукафтаны, пестрые, яркие, изукрашенные всевозможными узорами, а на головах - обсыпанные раковинами и украшенные нитяными кистями нарядные венцы. Девушки - в длинных белых рубахах, похожих на мешки с разрезом на груди, но и у них низы рубах и рукавов сверкали красочными цветами, причудливыми вышивками; вместо кафтана были накинуты на плечи узкие до пояса, но расширяющиеся книзу сермяги из белого самотканого сукна, а на сермягах снова и снова узоры из шнура и раковин и всяческих блесток.

На ходу серебряные монеты и раковины звенели, шелестели и бисерные нити, облекавшие груди и спины женщин и девушек, спускаясь с шеи, с парчового ожерелья - фибулы.

Вороны и галки взлетели над деревьями, заметались, испуганно закаркали над самыми головами людей. Алые колонки березок и розовые балдахины верхушек деревьев вызывали у девушек слезы нежной радости, у мужчин - жажду мщения и решимость, у женщин - грусть о прошлых девичьих днях. У всех вместе - страстное, горячее, как огонь, желание ниспровергнуть зло на земле, умолить Чам-Паса о заступничестве, о том, чтобы покарал он злых демонов Шайтана, спустившихся на землю в образе генералов, приставов, монахов и попов. Не кто иной, как Шайтан, правит всеми. Ведь и собака была когда-то чистым животным и не имела шерсти, но Шайтан сначала напустил мороз и зазнобил собаку до того, что она согласилась принять от него шерстяной покров. И разве не Шайтан оплевал землю, положив тем самым начало несчастиям и страданиям мордвы. Шайтан, не кто иной, наслал и царских прислужников на мордву и отдал им в тюрьмы и на войну мужчин, женщин и девушек мордовских.

Турустан, выйдя из леса, присоединился к толпе мужчин, по правую сторону керемети, кусая губы от горечи и негодования, вспоминая о своей невесте. Он уже обращался к главному жрецу с просьбой помолиться и о возвращении Моти, и об отомщении злому похитителю ее. Родители Моти дали белого барана позанбунаведу - сборщику денег на жертвенных животных, и тоже просили главного жреца помолиться об их несчастной дочери и о погибели насильнику Филиппу Рыхловскому. Женщины принесли с собой на сковородах домашние яичницы и пироги с пшенной кашей. Все это принимали от них особые слуги главного жреца - кашангороды, и развешивали яичницы по рычагам. Турустан с великою тоскою следил за неловкими, угловатыми движениями кашангородов, за тем, как яичницы срывались с рычагов и падали в траву; кашангороды, боязливо оглядываясь на главного жреца - возатю, нагибались и поспешно снова нацепляли яичницы на рычаги.

Через восточные ворота, в глубокой тишине, трое позанбунаведов, трое низкорослых бородачей вводили назначенного для жертвоприношения белого барана. Двое шли по бокам, придерживая рукою перевязь на шее животного, третий шел позади. Все они шагали медленно, размеренно, высоко, с достоинством подняв голову и не глядя ни на кого. Баран упирался, жалобно блеял. Взоры всех присутствующих были устремлены в их сторону.

А вот и эти священные три столба, к которым привяжут барана! Турустану почему-то стало жаль животное. Его участь напомнила ему мужицкую долю. Цыган Сыч рассказывал ему про то, как лютовал епископ Питирим в Нижнем, как он казнил многих людей и как сжег диакона Александра. Цыган умел рассказывать - сердце переставало биться у Турустана; от его рассказов дух захватывало и руки тянулись к ножу. Теперь несчастный баран, которого должны зарезать в угоду богу, наводил Турустана на новые мысли, которых раньше не бывало у него. Возатя, взойдя на приготовленное для него возвышение, сначала оглядел всех своим тяжелым взглядом, потом вдруг замотал головой, наклонился, как бык, который хочет кого-то посадить на рога, и низким голосом произнес:

- Сакмеде!*.

_______________

* Молчите!

И вдруг весь оживился, начал размахивать во все стороны руками, подниматься и опускаться на носках, крича бесчисленное "сакмеде!". В его голосе слышался ужас и отчаяние.

Вспыхивали большие восковые свечи в руках у помощников жреца. Вспыхнули и у людей глаза молитвенным возбуждением. Бородатый, высокий прявт, подняв руки вверх, неподвижно устремил взгляд в небо. Его губы что-то шептали. Он продолжал все время стоять с раскрытым ртом, казалось, его еще сильнее мучила неутолимая жажда.

Возатя громко, немного хриплым голосом, взывал, обратив лицо к священному дубу:

- Чам-Пас! Великий из великих, хозяин неба и земли! Чам-Пас, защитник мордовского народа, Чам-Пас, помилуй нас! Ты видишь тучи, идущие с севера и запада, ты слышишь грохот грома, подобный грохоту падающих гор и уходящих в землю городов и селений!.. Ты слышишь проклятия человека, несущиеся с берегов Волги, Суры, Кудьмы и Пьяны... Если нужна кровь, если тебе нужна жизнь, говорящая о нашем страхе перед тобой, о нашей вере в тебя, если нужно пролиться крови, мы дадим тебе чистую непорочную кровь, чище той, что течет в жилах верноподданных твоих! Мы не хотим, чтобы в жертву тебе приносилась дурная, грешная кровь твоего недостойного народа! Чам-Пас, взгляни на нас из своего солнечного царства, вот... вот... мы отдаем тебе эту чистую, благородную кровь!

Возатя взмахнул своей обнажившейся волосатой рукой, давая знак позанбунаведам, и в эту же минуту сверкнули ножи в воздухе...

Люди опустились на колени. Им показалось, что березки вздрогнули, а дуб испустил тяжелый, мучительный вздох. Но нет... Это был вздох самих людей, упавших в страхе перед неведомым, всесильным существом, которое может избавить мордву от грозящих ей бед.

Баран жалобно, чуть слышно, стонал, корчась на траве. Позанбунаведы подняли животное и стали выпускать из него кровь в землю - "под камень".

Взоры всех богомольцев обратились в сторону позанбунаведов, суетившихся около убитого животного. Выпустив из барана кровь, они стали сдирать с него шкуру, которую развесили здесь же, на сучьях.

Возатя Сустат Пиюков торжествующим взглядом следил за работою позанбунаведов. А затем, когда они кончили, встрепенувшись, он подошел к прявту и, приняв из рук Тамодея священный ковш, положил в него хлеба и соли. После этого вынул из котла, где варилось баранье мясо, кусок и, отрезав от него часть, тоже положил в ковш. Проделав все это, он быстро вошел вновь на возвышение, снова вытянулся на носках и, высоко подняв над головой руку с ковшом, стал исступленно кричать в небо:

- Чам-Пас, гляди, бери! Назаром-Пас, гляди, бери!

Он кричал долго и до хрипоты, перечислял всех богов и богинь. Ему вторили разноголосо, дико, всхлипывая, завывая, все собравшиеся терюхане. В лесу загремело дикое, тоскливое эхо.

И вдруг, в тот самый момент, когда прявт Тамодей подошел к возате, подняв руки кверху, и что-то быстро и тихо заговорил, - священная роща потряслась от ружейного залпа.

Только Тамодей и жрец Пиюков остались на месте, не шелохнувшись. Все терюхане упали ниц на землю. Им показалось, что это заговорило само божество. Наконец-то дал о себе знать великий бог богов, грозный Чам-Пас!

Но когда они подняли головы, то увидели в паутине обступавшего священную рощу ольшаника несколько человек полицейских и солдат, а с ними вместе - попа Ивана Макеева, который с крестом в руке смело шел по направлению к священному дубу. Несколько позади его терюхане увидели пристава Семена Захарова. У него в руке был пистолет.

Подойдя к священному дереву, поп громко сказал, обращаясь к мордве:

- Безумные! Что вы делаете? Разве не знаете, что идол в мире - ничто, и нет иного бога, кроме единого?! Зачем проливаете кровь невинного животного?.. Заклинаю вас господом нашим Иисусом Христом - разойдитесь сейчас же по домам и будьте рабами, бодрствующими во славу возлюбленной нашей матушки-царицы, неустанно пекущейся о благе своих народов. Не омрачаете ли вы ее ланиты материнскими слезами скорби, егда служите своим идолам, язычники?!

Поп Иван хотел опереться рукой на священное дерево, но Тамодей бросился к нему и отвел его в сторону.

- Мы не звали тебя, и не погань нашего священного дуба, а говорить нам, что тебе приказано, можешь и не здесь, а у себя в церкви и в деревне, и где хочешь, а здесь не мешай нам молиться... Мы не хотим видеть вас здесь. Уходите! Не оскверняйте нашей керемети!

К Тамодею подскочил пристав, держа в руке пистолет. Треуголка на нем съехала набок, лицо было злое. С пеной у рта крикнул он, показывая на толпу:

- Веди их отсюда, убью!

Тамодей подошел вплотную к приставу и, усмехнувшись, кивнул в сторону попа:

- Он жалеет кровь барана, а ты не жалеешь убить человека?! Ваш бог допустит это? Ответь нам, слуга Христа. И зачем вы привели солдат? Нуждается ли бог в них? Наши жрецы не ходят с ружьями и мечами, наши боги довольствуются кровью барана...

Отец Иван провозгласил, смутившись:

- Явились бо мы во всеоружии, дабы противостоять на случай злой, и, преодолевши нападение, устоять...

В этот момент толпа заволновалась, послышались крики, шум, полетели камни, палки по направлению к приставу. Солдаты стояли поодаль, с ружьями наперевес.

Не успел поп Иван еще всего и сказать, подбирая слова в свое оправдание, как пристав дал знак солдатам и снова прогрохотал ружейный залп.

Толпа мордвы подалась на дорогу.

- По домам! По домам!.. - кричал пристав, спихнув с возвышения Сустата Пиюкова и вскочив на его место... Женщины подняли визг, загудели мужчины. В великом смятении мордва бросилась из леса.

Поп Макеев стал рядом с приставом, благословляя крестом беспорядочно бежавшую от священной рощи мордву.

Тамодей тоже отступал. Взлохмаченный, высокий, он сжал трясущиеся руки в кулаки и громко, с ожесточением проклинал пристава и попа, призывая на их головы Шайтана и всех злых духов, чтобы они поглотили царских слуг, истребили бы их.

Возатя Пиюков, молчаливый, хмурый, твердой поступью пошел за толпой.

Турустан спрятался в кустах, следя за приставом, который поднял с земли отрубленную голову барана и, держа ее в руках, разразился матерной руганью.

- Зря мы пули загубили... Зря я послушал тебя, батька! Не следовало бы нам палить вверх, по воронам, - надо бы в них... - И он с досадою отбросил баранью голову в сторону.

Поп Иван озабоченно стал снимать яичницы с деревьев и совать себе в карман. Солдаты набросились на вареное мясо... Мясо, еще наполовину сырое, они терзали зубами, рвали друг у друга жертвенные припасы, огрызаясь, матершинничая.

Священная роща окутывалась вечерним сумраком... Около дуба догорала большая толстая свеча, вделанная в глиняный сосуд...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Погрузилось в осенний мрак село; утонули в черном бархате ночи терюханские поля; стала невидимой священная роща - кереметь, а наверху, над деревьями, высыпали холодные звезды, на которые с грустью взирал Несмеянка Кривов, сидя на скамье около своей избы.

Он тоже был на молянах в толпе богомольцев и слышал их разъяренные крики и проклятья и теперь думал: "Оное к лучшему!" Он забыл о своих богах, не помнил и христианского бога, хотя и принял крещение в Казани. В голове Несмеянки все смешалось. Ясно было одно. Велика сила народов, когда они, скопом, добиваются, чего захотят. Недаром был он свидетелем того, как на Дону, не убоявшись чудовищных казней и страшной военной силы Бирона и Миниха, поднялись против дворян и попов донские казаки-раскольники. Под предводительством "богомудрого атамана" Некрасова железной лавиной двинулись на господ-немцев сорок тысяч человек "самых домохозяев".

Вдруг Несмеянка услыхал невдалеке, в кустарниках, какой-то шум. Вскочил. Насторожился.

- Это я, Турустан.

- А-а! Друг! Спасся? Убежал?!

Вошли в избу. Турустан рассказал, что он подслушал, сидя в лесу, то, о чем говорил поп с приставом. А говорили они об епископе и о полученном якобы приказе из Питера - жечь и разорять татарские мечети, и о том, что священные рощи и кладбища мордовские также следует разорить, пользуясь этим приказом, хотя об этом в приказе ничего и не говорится. В Оранском-де монастыре готовятся к тому, и монахи после того хотят откупить себе мордовские земли, о чем-де и написали уже бумагу самому владетелю сих земель - царевичу Бакару Грузинскому в Петербург.

Выслушав Турустана, хмуро произнес Несмеянка:

- На богов теперь уже не так будут надеяться терюхане.

С тем и расстались. Турустан снова скрылся в темноте, а Несмеянка пошел по селу. Около одной избы он остановился, постучал в окошко. Вышел старичок, удивился, увидев Несмеянку.

- Бери-ка, дед Иван, кайгу* и идем ко мне...

_______________

* Инструмент, напоминающий скрипку.

Дед Иван, а по прозванию Рогожа, быстро юркнул в избу и вернулся с кайгой под мышкой.

- Айда!

У себя дома Несмеянка поставил на стол кувшин с вином и попросил деда спеть ему песню о том, как мордовскую землю присвоил себе русский царь-мурза. Несмеянка при этом сам выпил ковш вина, а затем поднес и деду. Иван Рогожа повеселел. Глаза его заблестели. Он вскинул копной курчавых седых волос и, чуть коснувшись струн смычком, весь преобразился, закатил глаза мечтательно вверх, как будто увидел перед собой что-то такое, чего не дано видеть другим, и под тихие грустные звуки струн запел молодо:

На горах то было, на горах на Дятловых,

Мордва своему богу молится,

К земле-матушке на восток поклоняется.

Едет мурза, московский царь, по Воложке,

По Воложке, на камушке.

Говорит мурза людям своим:

"Слуги вы мои верные,

Слуги верные, неизменные,

Поглядите-ка, посмотрите-ка

Вы на те ли на горы Дятловы,

Что это за березник мотается,

Мотается-шатается,

К земле-матушке преклоняется?

Вы, слуги мои, пойдите,

Слуги верные, доглядите,

Что это за березник мотается,

Мотается-шатается,

К земле-матушке преклоняется?"

Слуги пошли, доглядели.

Видят слуги: на горах на Дятловых

Мордва в белых балахонах стоит,

Стоит, своему богу молится,

К земле-матушке на восток поклоняется.

Слуги воротились,

Низко мурзе поклонились;

Говорят мурзе, московскому царю:

"То не березник мотается,

Мотается-шатается,

К земле-матушке преклоняется,

То мордва своему богу молится,

К земле-матушке преклоняется".

Вопросил же их мурза, московский царь:

"Зачем же они кругом становятся,

О чем же они молятся?"

Отвечают мурзе слуги верные:

"Стоят у них в кругу бадьи могучие,

С суслом сладким бадьи могучие,

В руках держат ковши заветные,

Заветные ковши, больши-набольшие,

Хлеб да соль на земле стоят,

Каша да яичница на рычагах висят,

Вода в чанах кипит,

В ней говядину янбед варит".

И сказал слугам мурза, московский царь:

"Слуги вы мои, подите,

Слуги верные, отнесите,

Мордве на моляны, скажите:

"Вот вам бочонок серебра, старики,

Вот вам бочонок злата, молельщики",

На мордовский молян так и ступайте,

Старикам мордовским серебро, злато отдайте".

Верные слуги от мурзы пошли,

Мурзин дар старикам понесли;

Старики серебро, злато приняли,

Суслом сладким слуг напоили;

Слуги к мурзе приходят:

"Угостили нас, напоили суслом сладким,

Накормили нас хлебом мягким".

Мордовские старики от мурзы деньги получили,

После моляны судили, рядили:

"Что нам мурзе в дар дать,

Что московскому царю послать?"

Меду, хлеба, соли взяли,

Блюда могучие поклали,

С молодыми ребятами послали.

Молодые ребята, приуставши, сели,

Говорят: "Старики не узнают!"

Мед, хлеб да соль поели.

Говорят: "старики не узнают!"

Земли и желта песку в блюда накладали,

Наклавши, пришли

И мурзе, московскому царю, поднесли.

Мурза землю и песок честно принимает,

Крестится, бога благословляет:

"Слава тебе, боже, царю,

Что отдал в мои руки мордовскую землю!"

Поплыл мурза по Воложке,

По Воложке на камушке:

Где бросит земли горсточку

Быть там градечку;

Где бросит щепотечку

Быть там селеньицу.

Несмеянка слушал старика, низко опустив голову, а по щекам его текли слезы. Он вытирал их и вновь наливал себе вина в ковш и выпивал его.

- Ах, люди, люди! - вздыхал он. - Доколе же глупость будет владеть вами?!

Сильно охмелевший, он вдруг вскочил со скамьи и, подхватив Ивана Рогожу под руку, решительно сказал:

- Пойдем! Пойдем в деревню! Пойдем ругать мордву... Будь проклят Чам-Пас!.. Дорогой мой... Глупый ты, дед! И ты веришь?!

Иван Рогожа стал успокаивать Несмеянку:

- Куда мы пойдем ночью? Смотри в окно: тьма!

Несмеянка открыл окно.

- Да. Ночь! Дед, неужели все спят? Не верю! Пойдем!

Иван Рогожа крепко вцепился в Несмеянку.

- Не шуми! Не надо!

- Пусти! У кого ищут они защиты?! Глупые! Боги сделали нас, людей... И люди разрушаются и умирают... Вон, гляди в окно... Там звезды! Но и они потухают. Я видел на Каспии льды, они губили людей, а потом и сами таяли... Я видел пески в степях, они сжигали людей и погребали их... Я видел ураганы, опустошавшие землю... И не у всех ли у нас на глазах губят людей война, чума, голод?.. Где же Чам-Пас?! Чего он смотрит?.. И никто не хочет понять всего... Что мне делать? Скажи!

Несмеянка облокотился на подоконник, глядя в небо.

- Дед Иван!.. Играй!.. И пой... Пускай, как хотят!.. Я знаю... Моя жизнь не пройдет даром! Играй!..

Старик ударил волосатыми пальцами по струнам кайги... Песнь о "большой мордве" потекла через окно во тьму осенней ночи.

XIV

Солнце село за берегом Оки, когда к дому мастера Гринберга на Ямской окраине подошел неизвестный человек. Ветер с реки бешено набрасывался на бугор, к которому прилепился дом Гринберга. Рахиль вышла на крыльцо, ветер рванулся с такою силою, что снова втолкнул ее в сени.

Вслед за девушкой, захлопнув дверь, неловко сутулясь, в горницу вошел коренастый человек в кафтане, подпоясанном кушаком. На нем была барашковая шапка, залихватски сдвинутая на затылок. Залман Гринберг поднес свечу к лицу вошедшего. Молодой парень. Незнакомый.

- "И сказал ему Михаил: откуда ты идешь? Он ответил: я - левит из Вифлеема Иудейского и иду пожить, где случится".

Залман встал и низко поклонился гостю:

- Милости просим, человек! Но не будет ли сегодня у нас тесно? - И он указал на людей, спавших на нарах вдоль стен помещения.

Незнакомец рассмеялся.

- В тесноте люди песни поют, а на просторе волков гоняют. Я не кичлив. Притом же к тебе направил меня один знакомый мордвин. - И немного подумав, сказал тихо: - Тут встретиться я должен... Кто такие эти люди?

- А мы разве ж знаем? Как и все, как и ты, как и я.

- Зри! - гость показал золотую монету.

Залман спокойно спросил:

- А куда я вас положу? По мне, почивайте всю ночь или день и ночь, а если же надо и неделю - нам все равно. Что мы можем сделать?!

- Ладно. Не дворянин, и на полу лягу. Иконы у тебя не вижу.

- Если нужно, можно достать! - И не успел гость откликнуться на его предложение, как Рахиль принесла икону Николая Чудотворца и поставила ее на скамью в угол.

- Извольте.

Молодец расхохотался.

- Вижу сразу - живешь ты по губернаторскому приказу!.. Убери, дева! Не надо. Нет ничего труднее, как богу молиться, родителей почитать да еще долги отдавать... Страсть не люблю.

И, усаживаясь на скамью, спросил:

- Тебя еще не окрестили?

Залман посмотрел на него испуганно:

- Зачем крестить? Мы люди бедные...

- Да разве не знаешь?! Велено всех крестить.

Залман смотрел на гостя в страхе, охваченный подозрением. Как так смело может этот человек насмехаться над властями?

А незнакомец ни с того ни с сего принялся ругать каких-то царицыных старух, богомольниц, и любовников ее.

Незнакомец подмигнул при этом Рахили, бледной девушке с пышными вьющимися вокруг лица волосами. Залман испуганно указал рукою на спящих людей:

- Тише, тише. Нельзя так говорить.

- Для кого икону держишь?

- Для купцов и чиновников.

- Стало быть, их тут нет?

- Нет.

- Тогда не опасайся. Наш Филат не бывает виноват. В Москве жив остался, а в здешней деревне и вовсе. Не боюсь никого. Я выше всех губернаторов.

Залман заинтересовался:

- Из Москвы?

- Да.

- Служилый?

- Правде служу. Больше никакой службы не признаю. Звать как, спросишь? Отвечаю: московский мещанин Ванька Каин. Слыхал?

- Нет.

- Теперь услышишь. Обязательно! А Николу Чудотворца убери, пригодится.

Рахиль послушно унесла икону опять в сени.

- Святых дел я, как черт ладана избегаю. А это уж не дочка ли твоя? Такая красотка!

- Дочь.

- Звать-то как?

- Рахиль.

- А сыновья-то есть?

- Рувим. Больше никого. Трое нас.

- А он теперь где?

Из соседней комнаты вышел стройный худощавый юноша.

- Здравствуй, Рувим! Эка, ты какой!.. Грамотный ли?

- А как можно теперь быть неграмотным? - засмеялся отец. - Челобития купцам пишет.

Рувим конфузливо улыбнулся, поправил рубашку, провел пальцами по шелковому пояску.

- На сестру, парень, ты похож... Одень тебя в бабье платье - такой же будешь. Это вот хорошо, что ты грамотный... Обращусь и я к тебе с просьбою... Заплачу побольше, чем сквалыги-купчишки.

На улыбку Каина Рувим оставался серьезным.

Тем временем Рахиль постелила на полу Ваньке Каину постель.

- Ну, как у вас тут в Нижнем?

- Живем. Где же лучше-то?! - вздохнул Гринберг, пожав плечами. Вздохнула и Рахиль.

- Чего вздыхаете? - насмешливо посмотрев на них, спросил Каин.

Залман, Рахиль и Рувим переглянулись.

- Не бойся, свой человек. Всю Библию вашу знаю, и так решил... Много вы от разных фараонов страдали, - значит, ни одному фараону не угодили... За это - молодцы! Так и надо! Да и русский-то народ со своими царями-фараонами спокон века не в ладах.

Залман сел рядом с Ванькой и тихо начал ему рассказывать о той беде, которая на него свалилась: в Нижнем есть богатый заводчик Филипп Рыхловский. Человек этот близок губернатору, а сын его в Петербурге у царицы служит; из солдат в дворяне и офицеры попал. Сила у Рыхловского громадная; кругом у него союзники: и попы, и полиция, и все палачи, и тюремщики. И вот этот всесильный человек теперь хочет сжить с белого света его, Залмана Гринберга, и погубить его сына Рувима, домогаясь рекрутчины для него, и ввергнуть в несчастное одиночество и бесправность Рахиль, отняв у нее отца и брата... Он, Филипп Рыхловский, дурной человек, многих людей погубил на свете, многих в кандалы ковал, когда был тюремным кузнецом, и даже свою жену свел в могилу, уморил.

Возненавидел он его, Залмана, злится еще и на то, что Рувим пишет мордве челобитные, в которых мордва жалуется на Рыхловского, а те жалобы терюхане посылали даже в Сенат. Приезжие купцы, бывая в Нижнем, идут покупать товары на завод немца Штейна, а не на его, Рыхловского, заводы... Рыхловский и в этом винит его, Гринберга. А при чем тут он, Залман Гринберг? Разве ж без него не знают русские купцы, где им покупать товары? Кто же виноват, что не любят они Рыхловского? Будучи раньше раскольником, он перешел на сторону церкви и стал предавать своих же раскольников и многих из них самолично ковал когда-то. Опять же: при чем тут Гринберг? А купцы те, которые останавливаются у него, у Залмана, на ночлег, по большей части сами раскольники и ненавидят Филиппа Рыхловского хуже сатаны. И требуют нижегородские власти, чтобы он, Залман, крестился, и Рахиль также, и Рувим тоже. А на что это нужно? И, по всей видимости, если он не крестится, хотят они отнять у него, у Залмана, все добро и, как арестантов, заковать в цепи, погнать из Нижнего в дальние монгольские степи, за пределы государства российского.

- Здорово. Так я и думал! - сказал Ванька Каин. Глаза его озорно заблестели. Весь он завертелся, словно на иголках... - А где же обиталище этого самого человека... Рыхловского?

- Живет он на Кудьме, в своем имении...

Вдруг с нар поднялся большой чернобородый дядя. Он потянулся и зевнул.

- Здравствуй, голова! - кивнул он Каину. - Тебя-то мне и нужно! Значит, ты - Каин?

Ванька вскочил, сунул руку за борт кафтана.

- Отойди! Убью!

- Брось! Я вышел тебя встречать, а ты...

- От кого пришел?

- От Михаила Зари.

- Так бы и сбрехнул. А у меня и душа в пятки.

Обратившись к Гринбергу, Сыч похлопал его по плечу:

- А ты не хнычь, дедушка... Со мной тоже не лучше. Один поп в церкви на Дону призывал народ избивать цыган, которые якобы так же вот, как и ты, торговле русских купцов мешают... И объяснил богомольцам он, в том числе и мне, что цыганами прозываются потомки Хама... Он говорил, что они болтают между собою на неизвестном языке, хвалятся знанием предбудущего и разных медицинских тайн. Сущий же их промысел - воровство; они подговаривают к себе в общество беспутных людей. Так объяснял нам православный поп. А попа того, слава тебе господи, заковали в кандалы за то, что в пьяном виде он во время обедни, заместо государыни, свою жену провозгласил... Вот как, дедушка, а ты скулишь!

- Дай руку... - сказал Ванька. - Ты Хам, а я Каин... По Библии мы с тобой одних кровей. Но где же мы увидимся с вашим атаманом?

- Под Макарьевым монастырем, на Волге. Он ждет тебя там.

- Милый мой! - крикнул Каин, засияв от радости. - Веди! Много я слышал о нем. Со мной еще шесть товарищей. Они в соседних домах ночуют. Идемте все вместе.

И, обратившись к Залману, он гордо заявил:

- Видишь, старина! Не ошибся я... Свои... Бояться нечего.

У Залмана были большие и какие-то ребяческие глаза, и к каждому из присутствующих он прислушивался с удивлением и любопытством, приговаривая: "Так, так"... И кивал услужливо головою, но, выслушав всех, делался еще задумчивее.

На утро, когда все проснулись, Залманово горе заставило, все-таки, задуматься и Ваньку Каина, и цыгана Сыча, и Турустана. Что ни говори, а правды от губернатора не жди! Правда у "Петра и Павла"* осталась. А тем более - еврей...

_______________

* В Москве был известный застенок - "Паеатара иа Паааваеал".

- Плохо дело! - вздохнул Сыч, - кругом кулимеса, будто от беса... Добрый человек своей смертью не кончает век - иначе в царство небесное не попадешь.

Тогда выступил Рувим. На бледном лице его зарделся румянец. Зубы маленькие, белые, будто у ребенка. Ну, что он там еще может сказать, этот хилый, бледный юноша? Однако Рувим говорил смело, подавив в себе минутное смущение:

- Отец! Отпусти меня с этими вольными людьми... Не хочу я быть виноватым без вины. Воспротивиться намерен я злу и поискать выхода иного.

- Ого! - подмигнул Ванька Каин Сычу. - Видать, соколенок! Гляди, как нахохлился!

Старик поник головою, начал шептать молитву. У Рахили на глазах выступили слезы.

- Рувим, - сказала она, - как же ты бросишь отца и меня?

- Зачем мне бросать вас? Что ты, Рахиль! Я хочу сберечь отца и тебя и найти безопасный для еврея угол.

- Правильно! - хлопнул его по плечу Сыч. - Вот, смотри на него, - он указал на Турустана, - и отец и мать есть у него, а ушел, скрылся от приемщиков, а ты еще и не рекрут... Ты же свободный человек и волен себе искать, где хочешь, места... Не крепостной же ты?

- Вот я! - с гордостью ткнул себя пальцем в грудь Ванька Каин. - Все тюрьмы московские, подмосковные и петербургские обо мне плачут, а я плюю на них... Пускай плачут. Леший с ними! Один мудрый вор сказал: под лежачий камень вода не течет. Вот почему я и отправился на богомолье к Макарию... И тебе не след сидеть в Нижнем. Парнишка ты, видать, шустрый, разбираешься... Идем с нами! Отец потом спасибо скажет.

Турустан молчал, но видно было по его лицу, что ему тоже хочется уговорить парня идти с ними. Чего может Рувим дождаться здесь? Так же, как и мордвин, - одна участь. Христовой плетью погонят креститься, деньгами будут подкупать, вином; будут грозить тюрьмой и пытать... "Э-эх, право! Решайся, пока не поздно!"

Цыган Сыч присел на корточках против Залмана, заглядывая ему в лицо:

- Тятя, не ломайся! Не отказывайся от своего счастья. Мы и тебе с дочкой место припасем... А таких красавиц и найти трудно, и не сдобровать ей тут около генералов и дворян, как малинке-ягодке около медведей.

- Не бойся! В обиду не дадим. - Ванька Каин щелкнул языком. Рахили показалось, что его оттопыренные уши зашевелились, как у летучей мыши.

Он заговорил ни для кого не понятной скороговоркой:

- Пол да серед сами съели, печь да полати в наем отдаем и идущим мимо милости подаем, и ты будешь нашего сукна епанча. Поживи в нашем доме, в котором довольно: наготы и босоты изнавешены шесты, а голоду и холоду амбары стоят. Пыль и копоть, притом нечего и лопать*. Одним словом, бедным людям вредно задумываться. Решай!

_______________

* Воровской жаргон. Смысл сводится к тому, что "и ты будешь

наш".

Залман поднялся с места. Осмотрел всех кругом мутным взглядом и сказал тихо:

- Иди!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

После этого Сыч повел беседу с Залманом о Рыхловском. При упоминании о тетке Степаниды, живущей у Рыхловского, Сыч вздрогнул, разволновался. Пришло на память - как двадцать два года назад он провожал Степаниду в стан ватажников, как провел он с ней время на берегу Волги, в Кстове, где проживала эта самая тетка. Была ночь. Над Волгой сверкала россыпь осенних звезд. А дальше... Лучше не вспоминать!

Рахиль предложила гостю проводить его в дом Рыхловского. Сыч обрадовался.

- Она тут недалеко живет, у Почаинских оврагов...

- Знавал я их дом, - сказал Сыч, - но уже забыл. Ну, пойдем!

По дороге он рассказал Рахили, как однажды, когда в Нижний приезжал царь Петр, он пробрался потихоньку к дому Рыхловского и напугал жену его тем, что хотел похитить у нее ребенка, ее сынишку Петра...

- А зачем он тебе понадобился? - удивилась Рахиль.

- Да разве ж я знаю? Я и сам не знаю... Любил я ее крепко и не хотел, чтобы ее мальчонкой владел Филипп.

Цыган замолчал, а Рахили показался его голос сердитым, она решила больше не расспрашивать, да и говорить было трудно - слова заглушал налетавший с Волги ветер.

Старушка сразу открыла дверь, как только услыхала голос Рахили.

- Вот привела к тебе, бабушка, гостя.

Сыч вошел в горницу и закрыл лицо шапкой. Рахиль снова ушла к себе домой.

- Вот-вот... в этой самой горнице... - тихо сказал Сыч, - я взял на руки мальчонку, а она испугалась, отняла его у меня...

- Кого? - удивленно спросила старуха.

- Степанида... Петра...

Старушка усадила гостя. Сыч сделал над собою усилие и с напускным безразличием заговорил:

- Да, матушка, знаю я твоего Филиппа Павловича... Как же не знать? Коней водил к нему я в кузницу ковать. Десятка два лет тому назад... И разбогател-то он на моих же глазах... Ха-ароший человек!

- Ой, батюшка! Лучше и не вспоминай! Не кто другой, как я же, за него Степаниду выдавала, господи!.. Царствие небесное голубушке!.. Знать, уж так и нужно было... Запутал он нас.

Старуха заплакала. Сыч сердито барабанил пальцами по столу. Когда она перестала плакать, он, сдвинув брови, сурово спросил:

- Отчего же умерла?

- Бог ее знает!

- Говори, бабушка, правду... Я никому не скажу, хотя бы и на дыбе... Привык я хранить разные тайны.

- А кто же ты будешь-то?

- А ты не испугаешься, коли правду скажу?!

- Нет, нет, батюшка, бог с тобой!.. Чего же мне, старой, пугаться?!

- Беглый я, бездомный человек... Зовут меня товарищи цыганом Сычом...

Старушка не то в ужасе, не то в удивлении всплеснула руками:

- Сыч!.. Разбойник! Цыган!.. - И уставилась своими слезящимися глазами в его лицо, нашептывая про себя молитву.

- Чего же ты смотришь на меня так?

- Ой, ой, ой, ой!.. - снова залилась горючими слезами Марья Тимофеевна. Успокоившись, прошептала, испуганно озираясь по сторонам:

- Каялась мне она перед смертью-то... Все до капельки поведала. Знаю я, батюшка, теперь все...

Сыч ободрился, спросил просто:

- Где Петр?

- В царском дворце он служит... Далеко! Ах ты, господи, что бы тебе пораньше-то приехать, и ее увидал бы и его бы, голубчика, посмотрел... Большой стал, красивый, черный, как и ты...

Опять слезы.

- Отчего же, однако, померла Степанида?

- Заболела. Застудилась. Да боясь без покаяния помереть, на исповеди покаялась попу Ивану Макееву, что-де сына-то она прижила с другим... согрешила, мол, перед мужем... А поп возьми да и скажи о том Филиппу Павлычу... Вот какой пастырь! А Филипп рассвирепел, обозлился на больную и извел ее. Вместе со своею домоправительницею Феоктистой отравили, видать.

Сыч выслушал ее и мрачнее тучи вышел на волю.

XV

Потрескивало масло в лампадах; колебались огоньки. Темные лики угодников гримасничали. Для праздника так их намаслили, что пламя отражалось в них, словно в воде. Тяжелыми серебряными пластами липли к иконам ризы и киоты. Тихо и стройно пел монастырский хор.

Ванька Каин теперь был поглощен одною мыслью: дорогою из Нижнего он узнал, что в Макарьевском монастыре крест осьмиконечный есть, наполовину серебряный, наполовину золотой, больших денег стоит. Надо бы посмотреть, но как? Крест напрестольный. Не побывав в алтаре, - не увидишь. (Оклады на иконах никуда не уйдут - ими можно заняться и после.) Ванька вздохнул: "Эх, люди!"

Московский знаменитый вор исподлобья обвел взглядом и другие ценности храма. Сердце замирало. Забыл обо всем на свете человек. Только взглянув на Рувима, смиренно стоявшего рядом с ним, на цыгана Сыча и Турустана, усердно отбивавших лбом поклоны, он пришел в себя. Да, это тебе не Москва! Не родной дом! Инок, который был у них провожатым, стоял тут же и многозначительно кивал в сторону высокого бородатого мужчины, одетого в темно-синий кафтан и подпоясанного желтым кушаком. В наружности его проглядывала явная самоуверенность. Широкоплечий, степенный, похожий на былинного богатыря, он молился усердно, неторопливо, вдумчиво, косясь изредка на Ваньку с товарищами.

Теперь понятно, почему инок кивает головой в сторону этого человека, - стало быть, он самый и есть - атаман Заря! Вот бы уж никогда не подумал Ванька Каин, что сей почтенный мужчина с честным, умным лицом предводитель разбойников! Толкнул Рувима, покосился на Михаила Зарю. Рувим тоже понял, толкнул Турустана. Аминь! Больше ни взгляда, ни движения! Ванька с богомольным видом стал на колени и давай отбивать поклоны. Рувим, не мешкая, последовал его примеру. Монастырских сыщиков берегись! За плохое богомолье государыня повелела взыскивать наистрожайше. Всем известно - с богомольем нынче не шутят. Царица не только сама денно и нощно молится о своих прегрешениях, но и всю Россиюшку заставила за нее молиться.

Ванька стукался лбом о пол, а сам думал: "Охлади, господи, душу мою ненасытную - помоги стяжать крест твой господень, на престоле лежащий и золотом, яко солнце, сияющий! Накажи монахов, род гнусный и лицемерный. Недостойны они твоей милости! Боже! Вознагради мое смирение - могу ли я дерзать мыслию сопричисленным быть к лику святых, погрязая во гресех, ересях и заблуждениях, а оные иноки, творя беззакония и непотребства, дерзают карабкаться на небо, имея якобы к тому упование сесть в одном ряду с Николаем Угодником и другими вельможами. И прошу еще я, униженный, смиренный раб твой, отдай оный серебряный с золотом крест мне, а не кому другому! Зачем он макарьевским инокам, во лжи и невежестве утопающим?!"

Каин ощутил на плече чью-то сильную руку. Вздрогнул. Оглянулся. Атаман Заря. Улыбается.

- Идем! - шепнул он и с достоинством пошел вон из церкви.

За ним потянулись Каин, Сыч, Рувим и Турустан. Михаил Заря осторожно шагал среди распластавшихся на полу богомольцев.

- Быстро ты спроворил! - сказал он, разглядывая Каина, когда вышли на волю.

- Не верю я ему! - кивнул на Ваньку шедший рядом с Сычом Рувим.

- Молодой, а глаз у тебя острый... Известно: вор не брат, потаскуха не сестра.

Турустан поддакнул:

- Глазищи-то какие плутовские!.. Ой, братцы! Напрасно мы с ним связались!

И всем троим стало легче. Каждый до того тайно следил за Ванькой, но высказать своих дум не решался. А теперь все трое, оказывается, думали одно и то же.

- Тише, отроки! - одернул товарищей Сыч. - Вида не кажите до времени. Что будет!

Ванька громко смеялся и хлопал Михаила Зарю по плечу, как давнего приятеля. Атаман был серьезен. На ярмарочной площади, пустынной и безлюдной по случаю кануна праздника, из-за одного ларя высунулся чернец.

Цыган показал ему нож. Чернец исчез.

- Кто такой? - спросил Рувим.

- Шпион, - спокойно ответил Сыч. - Они теперь под каждым ларем.

- Чего ради?

- Эх, чудак! За атаманскую голову воеводы тридцать рублев дают! А ты говоришь!

- Чего же ради они его не схватят? Не видят нешто они, что нас немного?!

Цыган весело рассмеялся:

- Дитятко ты неразумное! Наших полна церковь! Остались богу молиться они для вида. Да и чернец-то, что дорогу нам казал, не кто иной, как наш, да и нищие, что на паперти сидят - тоже наши, да и монахи, говорю, многие в заговоре с нами. Атаману только свистнуть - и вся ватага слетится. Вот и не трогают! Поневоле.

Рувим покраснел. Возрадовалось его сердце. Он с уважением и трепетом смотрел теперь вслед идущему впереди атаману.

- Видать - советоваться будем. Тяните атамана на тот берег... Рыхловского зорить, - науськивал товарищей Сыч. - Самый главный лишай он на белом свете. Господи, что же это за сукин сын такой уродился?! Не умру я, детушки, спокойно, пока не отомщу за Степаниду! Зарежу я Фильку, я печенки его по сучкам развешаю - клюйте, галки, вороны, сороки! Долбите его!

Турустан, слушая Сыча, погрузился в размышления:

"Цветок беленький лесной, Мотя моя дорогая! Как же должен я о тебе сокрушаться! Поля и леса родные, девушки и парни, старики и старухи! Турустан сдержит клятву и вырвет у злодея, коршуна в облике человечьем, свою невесту. Отомстит он и за отца своего, и за мать родную, и за всю мордву!"

У Рувима были свои мысли:

"Защитники христианства, - думал он, глядя на Макарьевский монастырь, - чего добиваетесь?! Почему ополчились на нас, на евреев? За что страдает мой отец? Чем провинился он? В талмуде говорится: "Негодует на нас небо за наши грехи, а мир за наши добродетели". Отец, кроме добра, никому ничего не делал. Неужели ему суждено погибнуть за свое доброе сердце?!"

Трудно было удержаться от грустных мыслей, идя по пустынному берегу Волги и слушая унылый осенний водоплеск. Каждому хочется жить спокойно, не страшась никого. Каждый бы с радостью поселился где-нибудь на постоянное житье, обзавелся бы семьей, но... все эти люди - беглые преступники. Сам Михаил Заря был бы в торговле умнейшим из купцов. В Нижнем только и разговору о том, что разбойники доставили "порядочнее всех прежних артелей" соль для Строганова. Но попробуй явись Михаил Заря к губернатору, покайся в своих поступках и попроси у него работы, - все одно каторга, если не хуже.

Закон неумолим: "Буде приведут разбойника - его пытать. Буде он с пытки повинится, что он разбойничает впервые, а убийства не учинил, у того разбойника за первый разбой отрезать правое ухо, да в тюрьме сидеть три года, а животы* его отдать истцам. После тюрьмы посылать его в кандалах работать всякие изделья. А ежели первый раз и с убивством - тех разбойников и за первый разбой казнить смертью".

_______________

* Имущество.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Совет держали в рыбачьей сторожке: Михаил Заря, Ванька Каин, цыган Сыч, есаул Зари уральский башкир Хайридин, Рувим, Турустан и какой-то поп-расстрига. Спор был большой. Ванька, всем на удивление, стал доказывать - необходимо до ниточки обобрать Макарьевский монастырь. Михаил Заря смотрел на него недобрым взглядом.

- Как же нам грабить монастырь, когда монахи зла ватаге не делают, а многие из них даже помогают? И зачем нам золото? Ни больному не приносит пользы золотой одр, ни неразумному - большое счастье. Нам нужен хлеб, мир в нашем стане, а коли мы озлобим монахов - не житье уж будет нам тут. И кормить они нас не станут.

При слове "золото" Ванька краснел, потел и бил себя кулаком в грудь, уверяя, что в Москве за золото можно любую душу купить, даже сенаторскую. Глаза его делались мутными, словно от вина.

Примирил атамана Зарю с Ванькой Каином расстрига, сказав:

- Не поддавайся соблазну, раб Иоанн! Лучше жить бедняком, нежели обобрать обитель. Мир - что огород, - все в нем растет. Под небом много и других кладов земных. Не обижайся на монастырь! Где нашего не пропадало?! Поверни острие глаза своего на имение бывшего царицына любовника, ныне отдыхающего на покое в дареной ему царицей усадьбе, в Работках... Богат он. Звать его Алексей Иванович Шубин... Сего доброго христианина едва ли можно нам оставить без нашего внимания...

Ванька Каин от радости засмеялся, пошлепал попа по заду:

- Свет христов просвещает всех!

Повеселели и другие.

- Вельможу тем мы не обидим, - сказал с улыбкой и Михаил Заря, - все пойдет в дело: богу на свечу, царю в подать, нам на пропитание...

Посыпались шутки. А в это время к костру приблизился один высокий худой монах, приведя с собой дюжего детину, только что пожаловавшего в монастырь беглого крестьянина. Был он белокур, молод и простовато весел.

- Как тебя зовут? - обратился к нему Заря.

- Кого? Меня? Василием.

- Чей родом?

- Из-под Нижнего, деревни Монастырки...

- Попал сюда как: охотой или неволей?

- Утек по нужде, от рекрутчины.

- Души не губливал?

Глаза Михаила Зари сощурились; он пристально вглядывался в лицо присоединившегося к ватаге.

- А что?

- А коли придется - погубишь?

- Нужда заставит - отчего не так?! Согрешу.

- Присягнешь мне служить верой и правдой?

- Присягаю. Вот тебе крест честной!

- Молись на все четыре стороны.

Заря поднялся со скамьи. Встали и все другие.

- Присягаю не щадить жизни своей за атамана и товарищей. Попадусь никого не выдавать... Умирать одному за всех...

Он послушно повторял слова присяги за атаманом.

- ...Будут истязать - стану молчать. Резать будут - буду нем как рыба.

- ...нем, как рыба...

- ...А нарушу присягу - быть мне убитому, как собаке.

Взгляд атамана смущал Василия. Парень подсмаркивался, вертел головой.

Впрочем, Василий оказался малым со смекалкой. При людях он не высказывал атаману всего. И только после присяги отвел его в сторону и по секрету на ухо сообщил, что у него важное дело: он, Василий, своими глазами видел, как губернаторовы люди и монахи грузили в Нижнем в одну из расшив оружие и церковную утварь. И слышал он, что-де расшиву эту отправляют губернатор и епископ. А идет она в некое место повыше Макарьева. И предназначено оружие в чувашские и мордовские земли для воевод бить разбойников, а утварь для вновь строящихся храмов. С тою расшивою плывут также пристав, малая команда человек в десять да монаха два и несколько бурлаков.

Василий крестился в сторону монастыря и клялся до хрипоты, что не врет, что расшива эта скоро будет даже у самых макарьевских песков.

Крепко задумался Михаил Заря, заходил, нахмурив брови взад и вперед по берегу. Он строго-настрого приказал парню до времени хранить то, что он знает, втайне.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Поздно ночью, у костра, Рувим и Турустан знакомились с башкиром.

Хайридин помнил, как объезжали башкирские деревни какие-то "бояр" на тройках, собирали сходы, поили башкир вином, давали им разных товаров. Народ удивлялся - откуда ему привалило такое счастье. А после больших пиров и веселья - "бояр" заставили башкир подписать бумагу. Ну как же таким людям не подписать бумаги? И "бояр", уезжая, давали башкирам деньги, и башкиры благодарили аллаха за нежданное счастье. А потом... потом... деньги вышли, в лесах понастроены были новые избушки, в которых поселились злые и дерзкие люди, а с ними пришли и попы, чтобы крестить башкир. И оказалось нежданно-негаданно, что лес и землю башкиры якобы продали ласковым "бояр"... Башкиры не могли больше сеять хлеба, не могли рубить себе дров, и, когда наступила холодная и голодная зима, они поняли, почему так ласковы были с ними "бояр". Хайридин и многие другие его односельчане взяли луки и стрелы и пошли выгонять из своей земли нахальных и злых людей, захвативших их села и поля. Тогда царица прислала солдат, и они огнем уничтожили многих и многих башкир. Остальные разбежались в разные места. Так же поступил и Хайридин. Он не захотел жить в неволе у царских купцов и ушел на Волгу. Вот каким образом и оказался он в ватаге у Михаила Зари.

Тихо потрескивал валежник, искры улетали в темноту, в сторону Волги. От воды прохладило - тихо шуршали волны в сухих водорослях. На макарьевской колокольне колокол торопливо отбивал конец всенощной.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Утром Михаил Заря передал своим товарищам рассказ Василия, при этом заявил:

- Шубин в Работках подождет. Никуда не денется.

Снова разгорелся спор. Ванька Каин опять на дыбы! Зачем-де нам трогать государев корабль? И чего ради нам ввязываться в дела язычников?! И черт с ними, и с оружием! Пускай подавятся им воеводы! Пускай перебьют хотя бы всех чувашей, черемисов и мордву! Не разбойничье это дело. Какая нажива ватаге от оружия и от поповских риз?! Куда их! Бунтовать Каин отнюдь не желает.

Михаил Заря слушал его и грустно качал головою: "Ну и ну, московский вор!" Когда Заря выразил Несмеянке желание познакомиться с Каином, он думал о Каине совсем иначе. Он считал, что Каин сообщит что-нибудь новое о власти; прояснит ум волжской вольнице; даст понятие, как жить бездомному люду дальше? Не будет ли какого снисхождения у властей вольным людям? Многие ведь рвутся к раскаянию, к оседлой жизни, но... есть ли на милость царицы твердая надежда? Ванька Каин - московский житель, много слышал, много знает, и вдруг... такая ошибка! Надежды на лучшее может ли поддержать в измученной разбойничьей душе этот жалкий воришка?!

Сыч озабоченно следил за выражением лица своего атамана. Не он ли дал честное атаманское слово помочь мордве? Сыч начал волноваться. Он догадывался, о чем думает Заря. Всем известно, что атаман многого ждал от встречи с Каином. И в Лысково-то устремился с низов едва ли не ради этой встречи с знаменитым московским вором. Он сам, Михаил Заря, тоже ведь устал. Признавался друзьям. Два десятка лет ведь скрывается он от губернаторов и воевод как затравленный зверь.

Сычу стало жаль своего атамана, с которым пережил столько горестей и печалей, и он вспомнил о своих беседах с Несмеянкой. Сыч вдруг крепко схватил Ваньку за руку, грозно процедив сквозь зубы:

- Смолкни! Утоплю! Совести нет у тебя! Вор!

Каин вырвался, вскочил с бревна, на котором сидел, поднял громадный камень и стал ругать цыгана матерно. Сыч за кинжал. Разгорячился. Насилу его сдержал Хайридин.

Михаил Заря сказал Сычу с улыбкой:

- Избегай поспешности!

Ванька Каин, продолжая держать в руке камень, ждал.

С большим трудом удалось успокоить цыгана. Чтобы предупредить драку, Турустан и Рувим сели рядом с ним, умоляя его не горячиться. Расстрига, мотая седой бороденкой, яростно набросился на Ваньку:

- Люди предвечного бога, раб Иоанн! Все доброе в человеке божественно само по себе и не повредит сему брань с воеводою либо с епископом... Ежели волк терзает овцу - не велика честь тому волку, но ежели лев бросается на дракона, то сие не унижает достоинства льва... брось камень, раб Иоанн, пускай порастет он травою, а ты - благоразумием...

Ванька, не обращая на попа внимания, зло следил за цыганом.

Совет есаулов возобновился. Михаил Заря сказал:

- Два медведя не могут жить в одной берлоге... Один вытолкнет другого. Пускай же этим последним буду не я. Мой сказ: воспрепятствуем расшиве! Не дадим ей прорваться сквозь наш стан... И нам, и мордве, и прочим людям будет плохо, коли она уйдет вниз. Каин - человек чужедальний... Ему горя мало, в кого будут палить губернаторские ружья, нам же не все равно. Нам от них гибель, коли расшива доставит ружья в Воротынскую либо Курмышскую тайную канцелярию.

Выслушали атамана с выражением сочувствия в глазах. Ну, конечно! Кто же послушает московского проходимца! Кто согласится предавать своих же? Развалить ватагу не захочет ни один разбойник, ибо, развалив ее, погибнет он и сам.

С атаманом все согласились, кроме Ваньки Каина: лучше умереть, а губернаторскую расшиву не пропускать вниз по Волге в тыл ватаге. Беда, если воротынский или васильсурский воеводы умножат свои команды. Они тогда загородят ватаге ход на низы, дорогу к отступлению. Да и мордве и чувашам горе наступит великое. Губернатор и епископ хорошо знают свое дело.

XVI

Началась подготовка к достойной встрече с губернаторской расшивой. День был серенький, ветреный, Волга - беспокойна. В прибрежье появились вороны. Возбужденные оживленьем людей, они нахохлились, каркали, носились в воздухе, садились на ближние сосны.

Атаман Заря надел шлем и кольчугу. Эти военные доспехи сняты были под Астраханью с одного раненого ватажниками воеводы.

Заря как будто не чувствовал тяжести кованой рубахи; она не стесняла его движений, он легко ходил по берегу, покрикивая на своих помощников, и словно бы не замечал Ваньки Каина. Ватажники подтрунивали: "московский воробей" и "волжский кречет".

Атаман Заря подошел к цыгану.

- Надо бы спешить. Ветер попутный. Скоро подойдут.

- Рувим побежал за ними в монастырь.

- Кличь и других.

- Турустан кличет. Скоро сойдутся.

- Струги?!

- Упрятал их Никодим в заводь.

- Дай монету отцу Никодиму за старание. Бог с ним!

Сыч указал на Каина:

- Ишь, съежился! Эх, и что за люди!

Михаил Заря промолчал.

Ветер усилился, волнуя Волгу, взбивая на воде полчища беляков; согнул дугою прутняки на побережье, - вода с ревом набрасывалась на отмель, а уходя, шипела, как тысяча змей. Кто осмелится плыть по Волге в такую бурю?

Атаман озабоченно посматривал на реку.

Сыч вздохнул:

- Э-эх, кабы тихо!

- Ладно. Барывались и не с такими ветрами. Каспий побеждали. Поборемся и теперь. Пускай бахилы оденут... на бахилы - лапти... Холодно, да и намокнем, гляди... Не застудились бы. - Вина, небось, добудем на расшиве - обогреемся. Вот что!

Цыган, насвистывая, пошел к лесу, а навстречу ему и сами ватажники: кто с ружьем, кто с луком (башкиры и черемисы); кто с пиками, с саблями, с кистенями и пистолетами; в длиннополых кафтанах, в полушубках, в армяках, в чернецких рясах, подпоясанные веревками, цветными кушаками. Засиделись в скитах, на готовых-то харчах. Да и монахи поусердствовали - кормили на убой. Будь паспорт, да совесть чиста, никуда бы, кажется, не ушел из керженского леса да от монастырских приятелей. Но уходить надо, судьба навеки связала с ватагой. Один скорее пропадешь. Места много, а привалиться негде. Куда голову-то склонишь? А здесь товарищи клятву дали один за другого жизнь положить, коли понадобится. К тому же атаман человек незаурядный, умный. Без вожака-то как? Вожак - единит всех, а удача - дружный нахрап любит. Разбойник свою судьбу знает. Атаман всегда говорит: либо в стремя ногой, либо о пень головой. И нет такого человека даже среди самых забитых крепостных, который бы стал о пень головой колотиться. У каждого нога к стременам тянется. Отвага мед пьет и кандалы трет; бог с ней и с жизнью! Лучше умереть в бою, чем неволя.

Вот почему с такой готовностью собираются ватажники.

Цыган Сыч сказал о бахилах. Но и тут опоздал. Все уже были обуты, как того требовал атаман. Порядок известен.

На скрипучих телегах привезли мешки с хлебом. Рувим и Турустан хлопотали около подвод, считали и перетаскивали к стругам провизию. Доставили все это базарные торговцы. Не особенно-то весело выглядели макарьевские прасолы, но ни слова не решались говорить против. Таскали на своих же спинах взятый у них хлеб. Между колес суетилось воронье.

Из заводи ватажники с криком и смехом выводили струги и нагружали их.

Ванька Каин все время сидел на камне задумчивый, следя исподлобья за всеми приготовлениями. Атаман Заря достал уголь из кармана, подозвал Рувима и, получив от него лист пергамента, крикнул Хайридину:

- Зови!

Тот свистнул что было мочи. Повалили ватажники к атаману.

- Волга! - сказал атаман, проведя на бумаге две черты. - Стрежень! Место около стрежня и будет твоя засада, Сыч. Бери три струга с баграми. Задержишь расшиву, когда выйдет на стрежень. Мы ударим с этой стороны, только не все разом. Ты, Хайридин, - первый, потом я. У них есть пушка. Плывите не густо. Остерегайтесь!

Толкая один другого, склонились над бумагой, засопели в раздумье. Атаман чертил путь расшивы и расположение своих стругов. Он объяснял каждому, кто и что должен делать. Его слушали с большим вниманием. Мало того, после он расспросил каждого, хорошо ли тот знает свое место и дело. Три струга предназначались для погрузки отбитого добра. Рувиму Заря сказал:

- Спиши, что сложим в струги. Все должно быть цело. Турустан и ты будете в ответе.

Ванька Каин вздохнул, неодобрительно покачав головою. Постояв несколько минут около ватаги, он снова сел на камень и задумался:

"Э-эх! Зачем я утек из Москвы? Плохо ли там жилось?" - И с грустью размечтался он о московской жизни. Что Сыскной приказ? Не страшен он теперь! Обворованные, ограбленные кидаются туда и сюда, но нигде толка они никакого не добиваются и не добьются. И бывает так, что и вор пойман, и вещи найдены, а жалобщик остался ни при чем. Знай Москву! Подьячий с полицейским офицером толк в вещах не хуже воров понимают. Первые, они присваивают себе все самое лучшее из краденого, а остальное делят секретари и асессоры. Ни одна вещь зря не пропадает. А воры отпускаются на волю. Вот тебе и закон! Ловкость человеческая превыше всякого закона. Можно кого угодно в случае нужды подкупить. Это ли не жизнь?! А что такое полицейский?! Самих полицейских при обысках москвичи бьют до полусмерти. И безо всякого ответа. "Э-эх, глупый, глупый! То ли не жизнь была тебе в Москве? По кой же дьявол залез ты сюда, в эту глушь и нищету? Много ли ты взял с Макария? Ничего. Где знаменитый золотой крест? Нет его!" Если бы он, Ванька, стяжал крест, давно бы его уже не было здесь. "Видать, пива не сваришь с этим упрямым дядей. Ломается, как арзамасский воевода... Подумаешь, завоеватель какой! Пропадут воры от таких глупых атаманов".

Пока Ванька грустил о Москве, - ватажники успели уже обрядить часть стругов и спровадить на них цыгана Сыча с товарищами на ту сторону Волги.

При отходе стругов атаман Заря двуперстно перекрестился, хмуро покосившись на Ваньку. Затем отдал приказ грузиться Хайридину. Сам распределил пули. Они были разные: одни литые и круглые, другие продолговатые, граненые, грубо нарезанные из свинца. Эти пули назывались "жеребьями". Кому не хватило пуль, атаман давал тем смешанную со свинцовыми стружками крупную дробь.

- Между штурмою пули не расходуй! - наставительно говорил Заря. Жалейте! Работайте наиболее саблей и кистенем.

В полдень все приготовления были закончены. Ватажники укрылись под берегами, притихли, направили взоры свои вверх, на Волгу. Только ветер по-прежнему набрасывался на воду, на кустарники, на людей, на струги.

Михаил Заря сидел на корме, смотрел вдаль. Ванька Каин тоже влез в один из стругов и, рассматривая свой пистолет, вертел его в руках, вздыхал.

Рувим и Турустан поместились рядом с атаманом.

Небо темнело. Наползали облака. Холодало. Того и гляди, пойдет снег. Люди кутались в зипуны, растирали уши, руки.

Действительно, вскоре, чуть заметное, показалось судно. Люди встрепенулись, глаза их блестели - каждый из них крепко сжал в руках оружие.

- Она! - молвил Заря.

Расшива, покачиваясь под порывами верхового ветра, быстро шла вниз по течению. Громадные паруса ее надулись, сверкая своей белизной.

Гребцы приготовились. Одно слово - и струги ринутся на середину реки.

Расшива медленно огибала стрежень.

Пять стругов Хайридина стали быстро удаляться от берега. Башкирец вытянулся во весь рост на корме, обнажив свою саблю. Он пригнулся, как будто хотел прыгнуть через воду на видневшееся вдали судно. Везде и всегда Хайридин первый бросается в бой и теперь, казалось, не стерпит, вот-вот ринется через борт. Но нет... Он застыл.

Прогремел залп. Сыч начал действовать. Около расшивы заколыхались его струги. Маленькие, еле различимые на воде, они рвались вперед, к расшиве, отбрасываемые течением и ветром. Хайридин крикнул, чтобы гребли скорее, согнулся еще ниже, вытянул саблю... заскрежетал зубами...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На судне поднялась тревога. Пристав, зверски вытаращив глаза, кричал на перепуганную команду, заставляя ее стрелять.

- Разбойники! Разбойники! - бешено метался он по палубе.

Солдаты растерялись не на шутку. "Много ли нас!" - думали они. Разбежались. Пристав попробовал зарядить пушку сам. Ахнул и повалился в ужасе на пол. Солдаты приободрились. Подскочили к пушке, начали возиться около нее, попробовали даже стрельнуть, но ничего не получилось. Ядро не вылетало. Пристав плевался, пинал сапогом то одного, то другого стрелка.

А тут какой-то бурлак влез на нос расшивы и давай размахивать красной рубахой; орет на всю Волгу, дает сигналы.

Пристав с размаху ударился в него по-бычьи головой, сбил его за борт. Над головой прожужжала пуля. Снизу, со стругов, сыпалась страшная ругань. В ужасе распластался на палубе испуганный командир расшивы.

- Бей их, окаянных!.. Бей разбойников! - вопил он, барахтаясь на животе.

Приподнявшись и заглянув за борт, он увидел быстро подплывающие к расшиве еще новые пять стругов. Он вскочил и принялся как попало стрелять в эти струги.

Солдаты продолжали возиться около орудия, тщетно стараясь выстрелить. Что такое случилось с пушкой?! Не испортил ли ее пристав? Зарвались солдаты. Забыли даже, что вокруг идет пальба. Только когда один из них упал, убитый ватажниками, все они разбежались по разным углам палубы, улеглись ничком.

- Давай якорь! - ревело внизу множество голосов.

Пристав, стуча зубами от страха, дрожащею рукой заряжал ружье и снова стрелял без толку. Но вот впереди наперерез расшиве с того берега показались еще новые струги. Руки и ноги у пристава похолодели. Он понял бороться бесполезно. "Откуда эта чертова пропасть?!"

- Якорь! Якорь! - галдели ватажники.

Бурлаки вопросительно переглядывались между собой. Хриплые, злобные вопили внизу голоса:

- Кидай, сволочь! Хуже будет!..

- Бурла-а-аки!..

Вой ветра, рев воды, остервенелые вопли разбойников вывели бурлаков из оцепенения. Они быстро поднялись и побежали к якорю. Пристав, увидев это, подкрался к ним ползком, размахнулся и давай лупить бурлаков прикладом: "Иуды проклятые!" Ударил одного, другого, третьего, ругаясь всячески. Один из бурлаков все же ухитрился столкнуть пристава в трюм, вместе с его оружием. Икнуть не успел, как его уже на палубе не стало. Солдаты и бурлаки бросили якорь и крикнули что было мочи:

- Эй, не губите?!

- Примайте! Спускай канат!..

И кому бы пришло в голову спорить из-за каната, когда нужно свою жизнь спасать?!

- Сарынь на кичку!* - крикнул Михаил Заря.

_______________

* Ватага, на нос судна!

Около расшивы закопошились в волнах разбойничьи струги. Ватажники стали карабкаться по канатам на палубу, стиснув в зубах ножи. Поднялись на судно и есаулы - Сыч и Хайридин, а за ними и сам атаман.

Заря оглядел палубу деловито, по-хозяйски, и приказал привести к нему пристава. Бурлаки спустились в трюм, вытащили его оттуда. Волокли под руки. Он плакал, упрашивал отпустить его. Не губить.

- Куда плыл? - сурово спросил атаман.

- На Суру...

- Зачем?

- Ополчение собирает сергачский воевода...

- Какое ополчение?

- Христианские храмы, вновь строящиеся, защищать...

- Так ли? Смотри, в Волгу бросим! Говори правду.

- Воры с низов прибыли... разбойники...

И пристав завыл тоненьким голоском.

- Ну?

- Хоть убейте! Не знаю я ничего...

- А церковную рухлядь куда?..

- В чувашские и мордовские деревни...

Пристав совсем растерялся - он узнал атамана. Ведь это тот же самый подрядчик, которого он видел в Нижнем и который доставил Строганову соль.

- Где деньги? - строго спросил Заря.

- Нет их у меня... Берите все! А деньги я потратил в Нижнем... Ни копеечки нет!

- Где деньги? - Заря приставил к его лбу пистолет.

Пристав побелел от страха:

- Не губи души христианской, всю казну отдам. Не мои они! Губернаторовы.

- Эй, христианская душа! - крикнул ему цыган. - Скажи-ка нам, сколько ты загубил душ: христианских и не христианских?!

- Покайся, демон! - дернул пристава за чуб расстрига.

- Каюсь! Каюсь! - упав на колени, зарыдал он.

- Вставай!

Еле передвигая ноги, побрел он в трюм, сопровождаемый атаманом и есаулами. В сундуке нашлось и золото и серебро. В трюме было много мешков муки, круп, пороха, ружей.

Рувим, расположившись на одном из ящиков, усердно писал, а Турустан складывал переписанное в сторону для переноски в струги. Ватажники подшучивали друг над другом и, смеясь, принялись за работу.

- Дуван будет знатный... - радовались они, взваливая себе на спины мешки и поднося их к борту. Заботливо обвязывали веревками и с песнями спускали вниз, в струги.

Пока происходила перегрузка, атаман отбирал у солдат оружие, а у бурлаков - паспорта.

- Чтобы вы не бежали с судна да не известили кого, по простоте душевной не проболтались, мы вас всех свяжем. Таков наш закон. Души губить бурлацкой не будем. Живите и про нас поменьше болтайте!

Солдаты и бурлаки покорно растянулись на полу. Ватажники перевязали их.

Затем атаман и есаулы обсудили, что делать с приставом. Кто предлагал его утопить, кто зарезать, кто сжечь, а кто просто связать и оставить на расшиве, не убивая. Решили не губить.

- Помни, коли расскажешь кому о нас, - карачун тебе. Везде найдем. Нигде не укроешься! - заявил Заря. По его приказу пристава заперли на замок в "казенку".

Вход в трюм заложили досками. На палубе погрузка товаров и провианта закончилась. Пушку атаман также велел снять с судна. Выволокли и найденные в трюме ящики с церковной утварью. Поповские ризы и подризники убрали в струги, а чаши и кресты побросали в реку.

В одну из риз укутали убитого солдата.

- Жаль сердягу! За чужие грехи поплатился.

Сам атаман и другие ватажники подняли труп и бережно спустили в воду.

- Спи, брат, опочинься, ни о чем не кручинься... Все мы, кряхтя, живем. Ну а теперь, братцы, всяк в свой струг ныряй... Погостили на корабле - и довольно.

Уселись в струги. Атаман велел обрезать якорь.

- Пускай плавает на водах, яко Ноев ковчег! Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, боже! - перекрестил расшиву расстрига.

Теперь ватажники поплыли вниз по Волге к намеченному месту для зимовья - к Чертову Городищу, что пониже Васильсурска. После разгрома губернаторской расшивы оставаться в Татинце было небезопасно.

Заколыхалась и расшива и поползла стороною вниз тихо и неуверенно, одинокая и безлюдная среди волнующегося водяного простора.

В лодке атаман посмотрел книгу, в которой была переписана добыча.

- Зимовье будет безбедное... - с видимым довольством проговорил он, потрепав за вихор Рувима, которого полюбил за ум и трезвое поведение.

Ванька Каин сидел темнее тучи. Не нравилось ему все это. Вздыхал и говорил, не глядя ни на кого:

- Птицы божии и те воровством живут, а вы меня оттираете... Бог вас накажет. Нешто так можно!

Общее молчание было ему ответом.

XVII

25 апреля 1742 года в торжественной обстановке в Москве совершена была коронация царицы.

Ликовало дворянство. Ликовало духовенство.

Когда в Успенском соборе Елизавета стала на императорском месте, а выписанный ею в наследники из-за границы герцог Голштинский, переименованный в Петра, - на царицыном месте, - знаменитый оратор, архиепископ новгородский Амвросий, захлебываясь от радости, обратился к царице:

"Прииде, о Россия, твоего благополучия твердое и непоколебимое основание! Прииде крайне частых и весьма вредительских перемен твоих окончание и разорение! Прииде тишина твоя, благосостояние и прочих желаний твоих несомненная надежда!.. Церковь православная радуется, яко своего благополучия крепкую получила защитницу... Радуется и весь правительствующий синклит, что как чести и достоинства своего утверждение, так и живой образ милости и правосудия от нее восприемлет. Горит пламенем любви и несказанной ревности к своей природной государыне и все воинство, яко праведную за обиды свои в произведение рангов отомстительницу и мужественную в освобождении России от внутренних разорений героиню приобрести сподобилось. Радуются и гражданские статы, что уже отныне не по страстям и посулам, но по достоинству и заслугам в чины свои чают произведения"...