В поле и по берегам речки корчились на земле, стонали раненые, а подойти нельзя. За холмом только того и ждут.
Там же, на поле остался и Рувим. Его свалили в ту минуту, когда он, увидя раненого ватажника, слез с лошади и стал из своей фляги поить его водой. Вздумал к тому же о чем-то переговариваться с ним. Мчавшиеся обратно в свой стан разбитые Хайридином солдаты зарубили его шашками.
- Обилие чувств и мыслей в бою всегда приводит человека к гибели, говорил, смывая с рук кровь, дьякон. - Волчий капитан, небось, не зевает... Было бы в его воле, всех бы он нас перебил!.. Что ему! Чихнуть им труднее, нежели невинную крестьянскую душу загубить... Победят - нам конечная погибель. Благодарение богу! Победить им не удастся. Залюбовался я Несмеянкой - ему дана от бога храбрость и верная рука. Большой воин будет!
В это время приполз ватажник, видевший бой мордвы с солдатами.
- И-их, братушки! Десятков шесть, почитай, полегло у ручья.
- Доколе же нас гнести будут?! Владычица! - вздохнул беглый поп. - Не видать мне больше солнца красного. Прощайте, ласковые глазыньки!
- Не скули! - зыкнул на него дьякон. - Послать бы тебя под Минихом да на татар или турок... Поучился бы! Хлебнул бы горя!
Затишье становилось зловещим. Подул ветерок. Надвигался сумрак. Солдатский стан притаился за холмом.
Защелкал соловей в роще. Золотыми цветочками усеяли звезды небо. Иван Рогожа тихо, старческим голосом, напевал под струны кайги:
...На горах то было, на горах на Дятловых,
Мордва своему богу молится,
К земле-матушке на восток поклоняется...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ночью в Нижний, в кремль, примчался верхом на лошади, растрепанный, без шляпы, поп Иван Макеев:
- Горе нам!.. Немало полегло солдатушек!.. И пушку бросили!.. Отступили они в страхе господнем в лес. Язычники взяли верх... Разбойники пришлые помогли им... Ой, ой, что-то будет?! Теперь всех нас перебьют, злющие они! Дьяволы! Настоящие дьяволы!
Епископ, выслушав попа, спокойно спросил:
- Одна ли языческая мордва?
- Нет. Новокрещенцы такожде.
- А наши русские мужики есть?
- Многих сел и деревень. Особливо - монастырские.
- Чуваши есть?
- И чуваши.
- Татары? Черемисы?
- Не видел.
- Православному духовенству надлежит разъединить их... Непристойно нехристям дружить с иноверцами... Непристойно русскому идти против русского...
Сеченов собрал своих проповедников на большой тайный совет.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В Терюшево с поля битвы явился раненый ватажник чувашин Буртас, силач, убивший кистенем двух налетевших на него драгун. Один из них все-таки успел рассечь ему саблей плечо. Буртас был велик ростом и охоч на разговор. Он рассказал, как разбили губернаторское войско.
Терюханские старики и женщины слушали рассказ чувашина со страхом, не зная - радоваться им или плакать. Добро их было увязано и лежало на подводах. Не верилось в победу мордвы. Несмеянка посоветовал терюханам быть на всякий случай наготове. Так и этак - всем придется двинуться в леса... Придется сидеть там, захватив с собою хлеба и оружие... А впереди будет видно. "Чего-нибудь да добьемся, - говорил вождь терюхан, - не пройдет это даром!"
Подыскали в лесу и места, куда прятаться, и обсудили, как жить там. Время теплое. Весна. Не страшно!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Юнгера трясла лихорадка, холодный пот катился градом. Разбитый отряд его собирался по одному человеку на поляну того самого леса, откуда так бодро выехал он на своем коне утром. Позор! Может быть, застрелиться? Но чем же он, Юнгер, виноват? Ведь никто же не знал сил противника! Даже сам губернатор. Даже епископ, имевший стычку с мордвой. И тот и другой говорили с презрением о мордве, считая ее ничтожным противником. Уж кто-кто, а епископ, потребовавший у губернатора военной помощи, должен был сказать, какие силы нужны для подавления мятежа. Один полковой командир оказался прав. Он твердил одно и то же: "Сия сарынь отчаяннее и храбрее солдат". Чем же теперь виноват он, Юнгер?! Может быть, тем, что он немец?! Да! Это самая страшная вина его теперь.
Юнгер позвал к себе своего верного ординарца и при свете горящей еловой лапы написал: "Высылайте подмогу! Бунтует не только мордва, но и старые закоренелые русские идолопоклонники, говор многих из них ярославский, суздальский, но не местный..."
- Лети! Прямо к губернатору!
Ординарец, убрав записку в карман, помчался по проселку в Нижний.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Печально провели эту ночь терюхане. Рыли ямы и хоронили в них убитых своих и солдат. Раненых перевязывали, отвозили в деревню. Выли женщины. Среди женщин была молчалива одна Мотя. Она ведь и сама устала, валилась с ног.
Несмеянка руководил отправкой раненых по деревням. Усердно помогал ему опытный в этих делах дьякон Никитин. Пусто как-то стало на душе у Сыча, у Хайридина и у других ватажников после того, как похоронили Рувима. Мотя нарвала цветов и усыпала ими место, где схоронили его... Иван Рогожа, проведя по струнам кайги, печально запел над его могилей:
Хоть с-под кустика приди да серым заюшком,
Из-под камушка явися серым горностаюшком,
Появись, приди, надежная головушка...
XXII
Губернатор и епископ собрали все силы, чтобы побороть мордву. Распространился слух, что терюхане, соединившись с бунтующими крестьянами и разбойниками, двинулись к Нижнему. Посадские начали прятать свое добро, чтобы не досталось бунтовщикам. Казанский губернатор писал Друцкому, что по распоряжению правительства он готовит облаву на "воров, засевших в Чертовом Городище". Жалобы Друцкого Сенату не прошли даром.
Обо всем этом стало известно атаману Заре на пути в керженские скиты, куда он отправился, чтобы всерьез поговорить со скитниками о письме Анфиногена. В Васильсурске на пристани проболтался пьяный губернаторский переписчик.
Михаил Заря задумчиво глядел на могучую Волгу, вдыхал в себя тепло и радость солнечного большеводья, орлиным взором окидывал высокие берега и сосны, склонившиеся над полой водой. Боевое сердце его наполнилось гордостью и отвагой... Губернаторские угрозы - для него не новость.
- А не согласятся старцы... не поднимут на Керженце своего голоса, как было при Петре, спустимся на низовье... Отдохнули там от нас воеводы. Напомним снова о себе. Не унывай, Вася. Чего губы надул? Поживем еще! Повоюем! - сказал он своему гребцу, темно-коричневому угрюмому иноку.
Вася усердно взмахивал веслами, избегая взглядов атамана Зари. Ему не хотелось говорить. Тюрьмы да монастырские застенки отучили его от разговоров. Да и не особенно верил он в то, что на Керженце могут вернуться прежние времена.
- Убивать якобы грешно, - задумчиво говорил атаман, - и в Евангелии сказано "не убий", однако ни у англиканов, ни у французов, ни у немцев, ни у наших россиян воинственность не ослабела от того. Я давно понял истинную политику вельмож. В Польше у иезуитов многое узнал. Иезуиты говорили мне: "Разве мы виноваты, коли христиане в своем благочестивом рвении способны более пламенеть ненавистью, чем возвыситься до всепрощения?" А разве православные попы лучше иезуитов?
Из его слов далее выходило, что керженцам надо, кроме молитв и псалмов, вооружиться храбростью и взять в руки меч, ибо даже у самого архангела Михаила - в руках меч, которым бог повелел ему разить врагов.
Проводником по Керженцу взялся быть бородатый Вася. Он хорошо знал все уголки. Еще во времена Питирима он жил в этих лесах; помнил и самого вождя керженского раскола - диакона Александра, был даже в Нижнем на площади, когда диакону рубили голову и жгли обезглавленное тело его.
- М-да, - сказал недовольно Заря, войдя в лес, - плохо им жить... Простора мало. В таких местах у людей стесненные души, и воздух здесь благовонный, ладанный, обманчивый.
В Шарпанском скиту, чудом уцелевшем вместе с Оленевским скитом после разгрома епископом Питиримом девяноста четырех скитов, люди оказались действительно робкие, забитые. Они долго не решались впустить к себе атамана с его помощниками, и, только когда изнутри к воротам подошел диакон Артемий, старый товарищ бородатого Васи, путников впустили в скит.
- Доложи! От братьев из Стародубья послание. Важное дело, заторопился Михаил Заря. Старец схватил письмо с большой спешностью.
- Подождите здесь, - сказал он и побежал в келью настоятеля скита.
Вскоре на дворе с пением стихир появились керженцы, вышедшие из большой моленной избы. Во главе их шествовал широкоплечий головастый чернец.
- Сам Рафаил!.. - шепнул Василий на ухо атаману. - Начальник их...
Пройдя к гостям, скитники низко поклонились. Долго читали они тоскливые стихиры, после чего старец Артемий подошел к Михаилу Заре и, к великому его удивлению, вернул ему обратно доставленное им на Керженец письмо из Стародубья.
- Добро жаловать, гости дорогие! - сказал он, еще раз низко поклонившись. - Скитская братия просит вас, по прежде бывшему обыкновению, разделить с нами трапезу.
Словно в беспамятстве, опять вытянув невыразительные лица, прямые, безгласные, медленно и как-то одинаково, будто по только ими одними слышанной команде, тихо двинулись скитники в дальний угол двора.
Михаил Заря и его товарищи последовали за скитниками. Вошли в просторную горницу. Посередине - накрытый белоснежной скатертью длинный стол. Скитники снова заголосили:
Вспомяни, душе моя,
На телесное здравие,
И на скоромимоходящую красоту...
Пели долго, поглядывая друг на друга и выпятив кадыки из-под косматых бород. После молитвы, оборвавшейся как-то сразу, они продолжали некоторое время стоять молча. И только когда Рафаил сделал знак рукой, указывая на стол, скитники ринулись к еде, повытаскав из карманов деревянные ложки.
Гостям ложки принесли на блюде. Не успели усесться, как в трапезную вошло несколько бельцов с деревянными долблеными чашами, наполненными похлебкой. За ними другие несли блюда с ломтями хлеба. Затем последовала рыба и горох, а за горохом - мед и квас.
Трапеза продолжалась часа два. Атаман Заря, привыкший тратить на еду минуты, с нетерпением ждал: когда же наконец кончится. Мысленно он сравнивал стародубских диаконовцев с керженскими. В Стародубье они не были похожи на монахов, не чуждались мирян и были подвижные, предприимчивые, даже участвовали в вооруженных столкновениях украинцев с поляками, а здесь?!
Выждав удобный момент, он шепнул об этом Василию. Тот ответил: "Обсиделись на купецких харчах... сосунки!"
Скитники заметили перешептывание гостей; видимо, их вождю это не понравилось. Он строго взглянул на атамана и, поднявшись из-за стола, сердитым голосом стал читать молитву. Чернецы, как один, вторили ему.
Рафаил вышел на зеленую поляну перед трапезой, гордой, важной походкой, и сказал, обращаясь к атаману:
- Всегда моляшеся о душах ваших и желая вам духовного и телесного благополучия, понеже вы по вере близкие нам братья, - не можем мы во зло нам всем обратить нашу любовь к вам, и хотя стародубский праведник Анфиноген, коего нам предлагают в духовники, - сановит и политичен, но в его преданности старой, правой вере у керженских старцев превеликое сомнение.
Кто-то из скитников крикнул басом:
- Самозванец он!
- На Волынщине он объявил себя архиереем и окружился поповщиной. И посвящал он и попов!.. - закричал другой скитник. - Какой же он дьяконец?!
Рафаил кивнул в его сторону с торжествующей улыбкой:
- Слышишь, брат! Нам тоже кое-что известно. Мы видели его письмо к Патрикию-попу, в коем он явно открылся епископом и уже писал поповцам: "божиею милостью смиренный Анфиноген, епископ...". Обращался "ко всему православному во святем духе в Молдовахии и Польском королевстве живущему христианству"... Могут ли люди диаконовского согласия признать такого Януса своим вождем?..
Михаил Заря не растерялся - настойчив и смел он был в спорах:
- Добро! - сказал он. - Тамошний господарь Молдовахии и митрополит и власти польские уважают его за ум и крепкую волю... Едва ли к кому будет стекаться в здешних местах народ в толиком числе. Изберете его вождем, будет вам благо. Знают его раскольники и на Украине, и в Приуралье, и на низовьях Волги, и везде ему верят, а самозванцем его называют русские власти и епархиальные начальники. Народ не зовет его самозванцем. Вы укрылись от народа за монастырским частоколом и обратились в монахов, а не вождей раскола. Анфиногена любит народ, и не верьте тем, кто о нем уведомляет, яко о самозванце. Миряне его уважают. Рассудите правильно и с честью о нем. Не попусту меня к вам прислали.
Тягостное молчание.
В тишине опять зазвучал с усмешкой голос Рафаила:
- Подумайте, братцы! Хотя епископ Сеченов - не Питирим, и занят к тому же не нами, а язычниками и мухаметанами, однако, надлежит ли нам выступить на борьбу с ним?! Согласны ли вы навлечь на себя новые казни и ухищрения петербургских драконов и василисков? Вспомните слова писания: "В огнях междоусобия антихрист воспользуется для распространения своей власти помощью семи царей, которые силу и область свою зверю дадут... Антихрист изобретет ужасные меры к утверждению своего владычества и будет мучить томленьми и неисчетными муками лютыми..." "Слово и дело" опять загремит в мирных керженских лесах, и обильно, как и при Питириме, польется паки и паки невинная кровь. Отвечайте же - согласны ли вы на это, братья?!
- Нет! Не согласны! - грохнуло в ответ.
- Анфиногена защищают казаки, а нас кто?! - крикнул сгорбленный старичок.
- Анфиноген надел на себя кафтан и саблю польскую, а мы?! - поддакнул Рафаил.
- Подкуплен он поляками!..
- Смуту у нас производить подослан!..
- Кто вам сказал?! - крикнул Заря. - Замолчите!
- Слышали мы!
- От кого?! Не от православных ли проповедников?! - продолжал допытываться Заря. - Не верьте им! Польша едва ли посягнет на Российскую империю... Сил у нее таких нет!.. Она сама боится Анфиногена... Холопья его сторону держат. В них сила! А Польша должна вечно благодарить российскую знать. Холопы были готовы к поголовному истреблению панов, а царские генералы защитили их. Немцы на них напали - и от немцев русские их спасли. И не один раз выручала Русь Польшу. Коли бы не русские воеводы, давно бы быть Польше немецкой страной. Они ее знатно защищали от врагов внешних и внутренних. Шляхта должна вечно богу молиться за Россию. И незачем ей смуту в России устраивать. Врут вам попы, ежели они это вам болтали... И Анфиногена они давно бы в угоду русским начальникам заковали, да руки у них коротки.
- Вор он! - продолжали кричать скитники.
- Обманщик!
- Мы хотим молиться, а не воевать.
Михаил Заря попробовал было еще выступить в защиту Анфиногена и убедить скитников в необходимости начать новую борьбу с духовными властями за восстановление разоренных скитов, но Рафаил прямо заявил ему:
- Вижу я - плохо знают наши дела стародубские и ветковские братья. Того, что было при диаконе Александре, уже не вернуть. Питирим навсегда убил у керженских раскольников веру в одоление православной веры силою и догматическою правдою. И раскольники у нас уже не те. Многие из них разбогатели и дорожат земными благами более, нежели духовными... Купцы жадны к деньгам. Наш скит еле-еле прокармливают. Да и зачем им скиты, когда им дана воля в раскольничестве?.. У каждого своя моленная на дому... Над письмом Анфиногена посмеются купцы - и только... Воскресни сам диакон Александр теперь - не послушают и его!.. Люди старой веры отолстевают и в почете у нижегородских вельмож, в гильдию записываются; а иные беднеют, теряя свое человеческое достоинство и способность. А эти не токмо неспособны поднять меч на владык мира, но даже в унижении и смиренно заявить им о своей невыносимой, тяжелой доле они неспособны. Вот что!
Михаил Заря устал спорить со скитниками и замолчал. Многое теперь ему стало ясно. Он увидел в скиту действительно не тех людей, которых думал здесь встретить. Разве можно с этими скитниками надеяться на большой раскольничий поход?!
Распростившись с Шарпанским скитом, Михаил Заря, унылый, озабоченный, поплыл по Керженцу к Волге.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В Песочном кабаке, когда туда прибыл Михаил Заря со своими товарищами на пути в стан, было полутемно, догорали две последние монастырские свечи; впрочем, и на дворе-то уж начало светать. За стойкой дремал монах, продававший питие. Голосили петухи под окнами; колокол дребезжал где-то поблизости. Волга у берегов курилась влажностью. Волны ее тихо плескались в камнях и на песке, около самого кабака.
- Ну-ка, праведник, освежи усталые души! - крикнул Заря.
Монах вздрогнул, протер глаза.
- Не обессудьте, кроткие агнцы! Пусто.
- Инок! Не терзай! Сыщи!
- Почтенный человек, конечно, везде гость и хозяин. Однако же, приоткройте мне ваши паспорта.
Михаил Заря удивленно взглянул на него, потом вынул из-за пояса пистолет, показал его монаху.
Монах, утерев нос, деловито произнес:
- Ага! Сейчас! - И с приветливой улыбкой принес из своего угла два кувшина браги.
- Не обижайтесь на меня! Приказ пришел, а в нем явлено: многие-де люди и крестьяне из деревень выбежали, и ныне бегут, не страшась прежде писанных-де подтверждений, многие ж у себя беглецов укрывают. Наш преосвященный игумен приказал не допускать к питию беспаспортных неведомых людей.
- В смирении своем служи нелицеприятно, выполняй и впредь указы так, как ты выполнил их сейчас... - назидательно произнес Заря.
- Как перед богом... Вот вам крест! - Монах широко перекрестился. Стараюсь, сколько сил хватает, угодить начальникам. На плахе голову сложить неохота.
- Кому под тыном окоченеть, милый мой, того до поры и обухом не перешибешь... Вот как! Об этом не страдай.
Спутники атамана весело рассмеялись, уткнувшись носами в кружки.
Немного подумав, монах тяжело вздохнул:
- И-и-их, святители! Что уж там говорить о питии - париться вместе с бабами в одной бане и то настрого запрещено... Так теперь и ходим: в среду - мужики, в пятницу - бабы... Словно бы разное человечество... Когда это было?!
Михаил Заря засмеялся:
- Теперь летняя пора... В Волге-то, чай, не запрещено... Сколько хошь парься!
- Вы вот смеетесь, - сказал обиженно монах, - а у нас в монастыре уныние и ропот. Одна была старцам отрада - и ту отняли.
В это время в дальнем, темном углу зашумело.
- Что это там такое? - всполошился Заря.
- Человек.
- Хмельной?
- Тверезый.
- Чей?
- Господь его ведает...
- Паспорт показывал?
- Нет. Отказался.
- А ну-ка, разбуди его...
Из угла послышался смелый, дерзкий голос:
- Я и сам проснулся. Чего меня будить?
- Ну-ка, честный человек, присуседивайся к нашему котелку - не погнушайся обществом.
Высокий, в поддевке, в кожаных сапогах, подошел к столу незнакомец.
- Добро жаловать! Садись.
Обменялись поклонами.
- Отдохни с путниками, цветик мой, мое золото... - заюлил монах. - Я думал, бог знает, что с тобой сделалось... Крепко спал да храпел, зубами скрежетал и стонал... Истомился я за это время. Здоров ли уж ты?!
Атаман Заря вдруг оборвал монаха:
- Покинь нас, старец!.. Не обидим мы тя тленным богатством, но гнев божий постигнет тя за любопытство... Изыди!.. Ну, живо!
Монах исчез. Тогда Заря обратился и к своим спутникам:
- И вы, отроки, оставьте нас с ним наедине... Тогда я позову вас. Побродите по бережку. Пособирайте цветных камешков.
Дядя Вася и его помощник Андрей Петрович спешно по очереди дотянули брагу из кувшина и, обтирая усы и бороду, вышли вон из кабака. В окна вливался розовый рассвет.
- Скажи мне, дружище, - понизив голос, заговорил Заря, - кто ты такой будешь и из каких ты краев и куда путь держишь?
Незнакомец с гордостью ответил:
- Не вижу необходимости в том признаваться.
- Но за кого же ты тогда меня можешь считать, по своему крайнему разумению?
- За купца, за проезжего торговца... за кого же иначе?!
- Вот видишь, ошибся. Так же и я могу ошибиться, считая тебя за соглядатая.
- Соглядатай?
Лицо незнакомца покрылось краской. Атаман пытливо, в упор рассматривал его.
- Я вижу, - сказал он, - человек ты молодой, чего же ради тебе таиться перед разбойничьим атаманом?..
Незнакомец вскочил. Поднялся со своего места и атаман Заря, схватившись за рукоятку пистолета. Несколько мгновений они молча стояли один против другого. Затем Михаил Заря кивнул ему с улыбкой:
- Знаю, и у тебя есть пистолет, а потому и решил так, что силы у нас с тобой у обоих равные.
- Пусть будет так.
- Теперь ты знаешь, кто я?.. Атаман Михаил Заря. Нет надобности и тебе скрывать свое звание. Чего ради?!
- Мое имя - Петр. А звание - беглый офицер.
- Так! - задумчиво проговорил Заря, поглаживая свою бороду. "Вот так встреча! - подумал он. - На ловца и зверь бежит".
- Если так, то разреши мне, дружище, обнять тебя и облобызать, как родного брата... Думается, не ошибся я в тебе. Беглые офицеры на низах не большая редкость. Во многих ватагах есть они. Не удивлен я.
Петр приободрился.
- Слышал я о вас многое... - сказал он и тотчас же передал атаману Заре все, что ему рассказывали в Сыскном приказе. Упомянул и о Ваньке Каине.
- Вот Иуда! - процедил сквозь зубы Заря. - Если бы я знал в те поры... Но я могу сказать наперед, что все одно от казни он не уйдет... Он предаст власть, которая его и казнит. Так будет. Иудою он родился, Иудою и сдохнет! Такие люди везде есть.
Петр многое пережил в последние дни. Лицо Зари было открытое, простое и деловитое, и располагало Петра к еще большим откровенностям.
Атаман Заря с нескрываемым любопытством выслушал исповедь сразу понравившегося ему беглого офицера. Ему действительно приходилось и раньше встречаться с беглым офицерством - особенно на Дону и в Астрахани, - но то были скрытные, грубые и угрюмые люди, а этот поразил Зарю своей юношеской искренностью и простотою. Михаил Заря пригласил Петра плыть с ним в Чертово Городище, а оттуда на низы Волги.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Когда сели в струг и отчалили от берега, утро было в полном расцвете. Слегка прохладило. На берегу бродили две цапли с любопытством поглядывая на людей, да из своего окна испуганно следил за стругом набожный монах-кабатчик, усердно осенявший себя крестным знамением. Вот уже струг и на середине реки - из воды величественно выросли зубчатые белые стены с бойницами, окружавшие Макарьевскую Желтоводскую обитель.
Вася, обратившись лицом к монастырским храмам, провозгласил тоненьким голоском нараспев:
"О преподобный и богоносный отче наш Макарие! Приими сие малое молитвенное приношение наше, и со пресвятою владычицею и всеми святыми принеси молитву ко господу богу; да избавит он нас от врагов видимых и невидимых, от оспы и от губернаторов, от всяких скорбей и бед и иных напастей, от всякие напрасные смерти и от будущих мук и сподобит своего небесного царствия, иде же есть люди сытно живущие, веселящиеся, скачущие и торжествующие, немолчно воспевающие тебя: аллилуйя!"
Атаман Заря и другой гребец с улыбкой трижды повторили: "Аллилуйя!"
Дружно ударили весла по воде, и струг быстро поплыл по течению вдоль безлюдного, украшенного яркой зеленью, высокого песчано-золотистого берега нагорной стороны.
Летали чайки; поднималось солнце. Волга дышала утренней свежестью и могучей пленительной силой молодости.
Тут Петр вспомнил о Рахили. Нет! Он не может уехать, не повидавшись с ней, он обязательно должен знать, как она там живет, он должен спасти ее, если ей угрожает опасность... Об этом он непременно поговорит с атаманом Зарею по прибытии в Чертово Городище... Какой бы он ни был, но он не разбойник! Никогда он не свяжет своей судьбы с судьбою разных проходимцев и воров. Он только воспользуется их стругами, чтобы поскорее покинуть Нижегородскую губернию. А там будет видно, что делать дальше!
XXIII
В эти теплые июньские ночи особенно хорошо пели соловьи. Народ ютился в шатрах. Плакали ребятишки, матери прижимали их к груди. Мужики варили похлебку, искоса посматривая в сторону оврага, где Сустат Пиюков совершал молитву, окруженный освободившимися от обиходных дел людьми.
Великое горе навалилось на мордовские земли. Из Нижнего проезжали константиновские с базара, рассказывали: идет войско большое. Губернатор грозит сжечь дотла мордовские деревни и перебить терюхан, всех до единого. И особенно сердит губернатор на сожжение в Сарлеях православной церкви. Епископ велел проклинать мордву в нижегородских приходах. Оклеветал терюхан поп Иван Макеев, хотя и знал, что церковь сожгли рыхловские крестьяне с Семеном Трифоновым во главе, да разбойники, а вовсе не мордва. Они же разорили и вотчинника Оболенского. Но епископ приказал обвинять в этом мордву.
Лицо Пиюкова, взлохмаченного, растрепанного, выражало самоуверенность. И это в то время, когда каждый богомолец поминутно оглядывался по сторонам, ожидая: вот-вот из чащи, из оврагов, как черти, полезут на них губернаторские солдаты...
Сустат, ударяя себя кулаком в широкую волосатую грудь, гремел:
- Нет равных тебе, о великий Чам-Пас, в небе богов! Никто не может противиться воле нашего мордовского великого бога ни на земле, ни на небе!.. Никакой народ он не хочет сделать таким счастливым, большим и сильным, как мордву! О великий Чам-Пас!..
Захлебываясь в бешеном восторге, Пиюков восхвалял смирение, кротость и долготерпение своего народа и призывал все темные силы во главе с самим Шайтаном обрушиться на головы русских людей. Ни русский, ни мусульманин, ни чувашин, ни черемис - никто не может сравняться с мордвою в добродетельной и честной жизни, никто не может сравняться с мордвою в мужестве и доблести. И кто так обижен властями, как мордовский народ?! Никто.
Озаренный огнями костров, в каком-то диком, полубезумном бреду Пиюков доказывал богам, что только мордва заслуживает их внимания. Все люди хуже мордвы. Никто не желает ей счастья и никто честно не помогает ей, а те из иноверцев, что лезут к мордве якобы с добрыми намерениями, на самом деле истые предатели!
Он провозглашал им страшные проклятия, простирая руки к небу.
- Изгони их из селений наших! - исступленно вопил он. - О Чам-Пас! Мордва в слезах! Неужели ты допустишь врагов мордвы под видом друзей в шатры и становища ее?! Отгони новые несчастья! Раскрой всем от мала до велика глаза на правду! Обман их ведет к конечному истреблению мордвы! Не надо нам иноверных псов! Помоги нам, о великий владыка! Изгони, изгони из наших земель! Не надо верить другим народам, помогающим якобы мордве... Они ищут своей выгоды!..
Неистовыми, полными страсти и отчаяния выкриками он так напугал своих богомольцев, что те начали с недоверием и опаской оглядываться: нет ли в соседстве иноплеменников - русского, либо татарина, либо чувашина...
После молян в лесу и в оврагах, где прятались их вооруженные отряды, они недружелюбно посматривали на своих союзников - русских мужиков и чувашей, и особенно на ватажников. Стали явно их сторониться. Кое-кто не утерпел: начал задирать их; задавали вопросы мужикам из села Дальнего Константинова:
- Зачем вам защищать нас?! Зачем вы к нам пришли? Вы сами сожгли свою церковь в Сарлеях, а вину свалили на мордву! Зачем вы оклеветали нас?!
Те обиделись и ничего не ответили. Мордовские мужчины и юноши стали еще подозрительнее и грубее:
- А если вы молчите, стало быть, имеете свою мысль, а мордве добра не желаете. Вы хотите, чтобы во всем обвинили нас, а вы останетесь чистыми? Да?! Вы хотите завести свои порядки у нас...
Один рыжий дядя не вытерпел и обругал мордву матерно. С этого началось. Мордовские ополченцы обиделись - полезли на оскорбителя с ножами. Тот завопил не своим голосом: "Братцы, спасите! Мордва режет!"
Дальнеконстантиновские схватились за рогатины. Поднялась драка в овраге. Люди, сидевщие не шелохнувшись, вдруг загалдели, подняли шум. Забыли, что кругом рыскают драгуны, высланные на разведку, и сыщики из приказной избы.
Прибежавшему на место драки Несмеянке большого труда стоило разнять остервенелых драчунов.
И в других местах засады пошли неурядицы. День ото дня усиливалась рознь между мордвою и примкнувшими к ней соседями. Этого-то именно и боялся Несмеянка. Он умолял Сустата не навлекать гнева мордвы на иноплеменников, но тот не слушал его, говоря: "Ты - христианин и поэтому защищаешь их! Постыдись народа! Ведь ты тоже мордвин! Зачем ты передался им?"
Православные попы и монахи, в сопровождении военных команд, ходили по лесам и деревням - проповедовали ненависть к язычникам, к мордве, к чувашам и ко всем "зломышленным, возгордившимся инородцам!". "Нет никого более любезного Христу, богу нашему, нежели российский православный человек. Остальные все псы!"
После поповских проповедей православные христиане загорались еще большею злобою к соседней мордве. Вытаскивали дреколье, а кто кинжал или ружье, и выходили за околицу, мучимые жаждой мести, приоткрыв от злобы рты... Трудно было дышать; стучали зубы, будто в лихорадке... "Умрем за православную веру, а не дадим ее на поругание!"
Если попадались случайно проходившие по дорогам иноверцы, мужики их свирепо били; потешались над ними, когда те, сбитые на землю, ползая в дорожной пыли, молили о пощаде... Женщину, если таковая попадалась им в руки, тащили в овин со смехом, ругательствами и прибаутками.
Нескладно пошло. Трудно было понять - как так случилось: совсем недавно окрестные, недовольные властью, жители дружно, как один, поднялись против губернаторского войска, невзирая на язык и веру, яростно изрубили отряд Юнгера, а теперь ни с того ни с сего полезли в драку друг на друга?!
В эти дни Несмеянке пришлось распрощаться с покидавшими мордовские земли ватажниками. Хайридин и Сыч по приказу атамана Зари возвращались со своими молодцами в Чертово Городище. А затем ватага Михаила Зари должна была покинуть Нижегородскую губернию, чтобы не быть захваченной войском казанского губернатора.
- Прощайте, братья, бейтесь до последнего!
На конях выехали из своей засады Несмеянка, Сыч, Хайридин и Мотя, направившись в сторону реки Суры, а за ними следом пошли ватажники, распевая песни, хотя Хайридин и упрашивал их не петь. Но трудно было сдержаться, у каждого загорелась в душе радость великая, что скоро снова увидит он Волгу, снова грудь вдохнет ее здоровый, вольный воздух - надоело толкаться на одном месте! Что может сравняться с матушкой-Волгой?
У села Антонова навстречу ватаге выбежали караульные солдаты, но, увидав разбойников, побросали ружья и в страхе разбежались. Хайридин подарил все десять ружей Несмеянке. Много было смеха. "Ну и храбрецы губернаторские молодцы!"
Мотя отказалась уйти с Сычом из родных мест.
- Умру я здесь... Пускай меня убьют, а никогда я не брошу своих... Забудь обо мне...
Цыган готов был заплакать. Сморщился.
- Ой, и как тяжело мне на белом свете, - давился он слезами, покидать тебя! Кого же я в своей жизни мог так любить, как тебя, пернатую чечетку?! О... о... о!..
Мотя утешала его:
- Найдешь другую.
- Нет! Нет! Никогда! Ой, и как же ты плохо знаешь меня, батюшки! Могу ли я теперь полюбить другую? Не такой я человек!
И впрямь Сычу казалось, что никого и никогда он не любил, и не только не любил, но и вообще не знал никогда ни одной женщины; только Мотя - его единственная и первая любовь. Чтобы никто не видел, как он ревет, он задержал своего коня, отстал от своих товарищей.
- Вот она - разбойничья жизнь! - говорил он. - И любить-то нам на свете заказано...
Мотя, глядя на цыгана, сама чуть не заплакала, но все же сдержалась.
Затем Несмеянка облобызался с Хайридином и Сычом, крикнул Мотю и, круто повернув, хмурый, озабоченный, понесся вместе с Мотей в мордовский стан.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На дворе стояла ясная, теплая погода.
В полях - благодать! Повсюду заговорили о хорошем урожае. Рыбаки уверяли, что рыбы ловится много, а особенно окуней и ершей, - значит, изобильно уродится пшеница, ячмень, рожь, полба. Комары тоже с весны вились высоко - овес должен быть высок. Да и бабочек желтых, белых, красных и голубых появилось в полях и на лужайках невиданное множество, имевшие пасеку радовались предстоящему обилию меда. Лежавшие в засаде люди знали, что все это - вернейшая примета урожая. На что ни взглянешь - все говорит о том, что "мордовские боги услышали молитву терюхан", и однако... до урожая ли теперь, когда в Терюшевскую волость каждый день приходят духовные и военные команды и ловят там и сям мирных поселян, приводят их в приказную избу? На днях захватили мордвина Сесю Петрова (ладно, пистоль парень вовремя упрятал в кусты за околицей!). Окружили его, допрашивали: "Зачем сожгли православную церковь? Зачем разорили вотчину Оболенского?"
Сеся Петров сказал, что он ничего незаконного не чинил и церкви не жег, и Оболенского не зорил. Пороли Сесю, вырвали ему ноздри и заковали в цепь. Не стерпела мордва. Начались новые баталии. Напал на мордву присланный в помощь премьер-майору Юнгеру капитан Лазарь Шмаков. Произошли два больших боя между мордвою и войсками губернатора - мордва глубоко отступила в леса, а капитан Шмаков на преследование ее в лесу не решился. Он направился вместе с попами и монахами в опустелые мордовские селения.
Пустынная, безлюдная дорога между Нижним и Терюшевской волостью оживилась. Замаршировали по ней солдаты, драгуны; проносились одинокие гонцы на взмыленных конях, озираясь по сторонам и дрожа от страха; временами медленно двигались в Нижний молчаливые, разношерстные, в цепях, под конвоем солдат, толпы арестованной мордвы и русских крестьян.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мотя скрывалась в лесных дебрях с отрядом отборных мордовских воинов под началом Несмеянки. Она с большим уважением относилась к вождю мордвы и повсюду сопровождала его, решив вместе с ним сражаться и умереть.
В эти дни солнце было особенно ласковое, яркое. Оно прорывалось в чащу леса и наполняло золотистым теплом лагерь терюханских беглецов. В его лучах весело сверкали белоснежные ромашки, привлекая к себе беззаботных мордовских ребятишек. А по вечерам, при бледном свете луны, вблизи шатров, в овраге, опять появлялись со своими заклинаниями у костров жрецы.
XXIV
Рахиль сидела на скамье у ворот фактории Лютера. За холмами медленно опускалось солнце. Внизу, у подножья Девичьих Гор в позолоте прощальных лучей его дремали насытившиеся дневным теплом ржаные поля. Устало возвращалось из ближней рощи стадо - пестрое, шумное, поднимая пыль на дороге. Щелкал кнут пастуха.
В такой вечер могут утихать печали и гнев у обиженных, у юношей пробуждается горделивое ощущение силы молодости; старые люди в такие вечера способны к мудрому, кроткому примирению с тем, что жизнь их кончается.
Рахиль следила за лучистым веером, свертывающим свой красный шелк в сумеречной синеве, и вспоминала о Рувиме. Что с ним? Где он? Давно уже не слышала Рахиль ничего о нем. Жив ли он? Вспомнила она и о своем недавнем знакомце - Петре Рыхловском. Когда уезжала со Штейном в Девичьи Горы, у него была ссора с полковым командиром. В этот день Петр был мрачен и говорил о смерти. Не лучше ли ему умереть теперь? Она его утешала, уверяла, что грех убивать себя. Дальше она ничего не знает, ибо на другой же день тайно уехала из Нижнего, переодевшись крестьянкой.
Лютер не обрадовался своей неожиданной гостье, а когда узнал, что она еврейка и что ее ищут губернаторские сыщики, - тогда и вовсе повесил нос старик. Больше всего ему было досадно, что приходится скрывать еврейку.
Штейн внешне старался быть приветливым. На самом деле ни Лютер, ни Штейн не считали Рахиль достойной того, чтобы садиться с ней за одним столом и вести беседу, как с равной. Она была совершенно одинока. Тяжело было ей переносить нудную баронскую кичливость Лютера. Она много всего наслушалась в доме Лютера и многому научилась... Она стала вникать в политику разных стран. Лютер и Штейн больше всего говорили о государственных и военных делах. Особенно много говорили они о Елизавете и смеялись над теми, кто ее возвел на престол. Мужики, солдаты! Они пошли за ней, как за дочерью великого Петра... Они думали, что снова повторится петровское время - глупцы!
Лютер и Штейн зло смеялись над русским народом.
Незаметно сумерки перешли в ночь. Громко затрещали коростели в полях. Повеяло холодком из низин.
Рахиль слышала издали, как гордый потомок немецкого реформатора Мартина Лютера играл на клавесине какую-то молитвенную мелодию. Играя молитвы, он обыкновенно закатывал глаза к небу, довольный своим высоким происхождением. Что за дело ему до всех других людей? А тем более до его приживалки, еврейской девушки? Если бы она просидела тут всю ночь, то и тогда никто бы о ней не вспомнил. Ведь ее даже и поселили в отдельной маленькой деревянной хибарке в саду, в стороне от каменного, выкрашенного в серый цвет, дома хозяина.
Раздумье Рахили было нарушено. Конский топот?! Насторожилась. В темноте ничего нельзя разглядеть. Топот вдруг стих. Рахили стало страшно. Она бросилась к калитке, но тотчас же в испуге попятилась, уцепившись за изгородь. Ясно было - приближаются два человека. Она все же успела спрятаться за деревом. Отсюда ей слышны были их голоса. Один тихо сказал:
- Хорошо ли ты знаешь? Девичьи ли это Горы?
- Как не знать! Нищим хаживал сюда. Высматривать.
- Но как же нам найти Рахиль?
- Будем просить ночлега... Якобы заблудившиеся путники...
- А кони?
- Коней проведем сюда, укроем где-нибудь в саду. Сад большой.
Рахиль еле держалась от страха и волнения на ногах, прислонившись к дереву. Один голос показался ей знакомым. Да и другой тоже... Она набралась сил и храбрости и вышла за изгородь.
- Кто тут?! - робко окликнула она. - Кто вы такие?!
- Ты?! - раздался негромкий голос Петра Рыхловского. - Рахиль?
- Я.
- Рахиль! А мы ищем тебя!.. Насилу нашли.
После объятий и восторженных приветствий они стали беседовать. Рахиль рассказала Петру о своем житье-бытье все, без утайки.
- Как же быть?! - проговорил задумчиво Петр. - Захочешь ли ты бежать со мною?
- Бежать?! - всполошилась девушка.
- Да! Я теперь - беглый, дезертир... Меня разыскивают, чтобы заковать...
- Ну и я такая же... Меня тоже ищут, чтобы посадить в острог... И здесь мне очень плохо. Лютер обрадуется, если я уйду. Не хочет он ссориться из-за меня с властями... Тяготится мною.
Высокий бородатый сказал грубо:
- Сажай на коня, вот и все!
- Поедешь?! - крепко сжал ее руку Петр.
- Да. Я сбегаю к себе в горницу и захвачу с собою свою одежду.
После ее ухода Петр сказал озабоченно:
- Не красна ей жизнь будет и у нас.
Спутник Петра подвел к калитке двух коней.
- Ничего не говори ей о Рувиме... Не знаем - и все. Слышишь? - И он вздохнул.
Рахиль пришла с узлом. Бородач мгновенно выхватил его у нее и положил на свою лошадь.
- Айда, скорее! Не теряй времени!
Петр усадил девушку на коня. Мелкой рысцой они стали удаляться от Девичьих Гор.
Все забыл Петр: и губернатора, и сыщиков, и дезертирство, и нудные тревоги, и печали последних дней, чувствуя у своей груди теплую худенькую и такую близкую теперь любимую девушку.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В Чертовом Городище буйным вихрем мечутся песни. В освеженной накануне теплым дождем зелени мелькают красные, белые, желтые рубахи ватажников, голые коричневые спины и мускулистые руки. Есаулы кликали отплытие:
"Бра-атушки-витязи, забудьте гнев! Облобызайте веточки, хоронившие нас от непогоды и вражеского ока! Готовьтесь к бранному союзу с нашей родной великой матушкой-Волгой... Снаряжайтесь! Обряжайтесь, в путь-дороженьку подымайтесь!"
Каждый есаул кликал по-своему, а ватажники слушали их присказки с веселым любопытством. Пройдет один, говорят: "Хорошо!", другой: "Зело хорошо!", третий: "Лучше всех!" А сами не покладая рук налаживают струги, челны и всякие другие малые и крупные суденышки.
"Кукиш получит казанский губернатор со своим войском! Пускай ловит ветра в поле! Прощай, значит, нижегородская сторонушка! Прощай! А может быть, бог приведет, и снова увидимся! Неволен разбойничек зарекаться в том! Господствует он в тех местах, где ему сподручнее да доходу больше..."
Атаман Заря и вовсе возмечтал заняться торговлей на низах. Шерстью и рыбою торговать. Мысль - накопить богатство, составить крепкую дружину и уйти в Сибирь, зажить там безбоязненно под защитою своей силы. А может быть, и бунт поднять, собрав тамошних переселенцев и колодников. В Сибири еще он не был, а слухи до него доходили о богатстве этого края - и о просторе полей и лесов и о слабой силе губернаторов тамошних. Астраханские и Донские степи утомят хоть кого, и опасность день ото дня возрастает там. Лучше Сибири ничего не придумаешь! Ватажники, всяк по-своему, размышляли об устройстве своей судьбы, а больше надеялись на смену царей и помилование от тюрьмы и пыток, и на возвращение к мирному земледельчеству.
Да что говорить! Кому не ясно? Надоело уж об этом и языки-то чесать! На Дону, в Поволжье, в Приуралье и на Украине только того и ждут, когда пробьет час, чтобы двинуться всем скопом на Питер... Кто-то приволок из Нижнего нарисованный неизвестным художником портрет Елизаветы. Все ребята собрались, стали с любопытством его рассматривать. Один из ватажников поп-расстрига - вскочил на камень и, указывая на портрет, с презрением в глазах, горячо произнес:
- Взгляните на сию бледную красавицу, беспечно лежащую! Скука одолевает ее, праздность лишает ее телесных сил, расслабляет ее сердце и притупляет все чувства. Соблазнительные помыслы окружают ее заблуждениями о народах России, о себе, о своих близких, привлекая за собою пороки. Не достойна она ни нашей любви и ни жалости! Другого царя нам надо: умного, доброго и хорошего!
- Давай огня! - крикнул кто-то хриплым сорвавшимся голосом.
- Жечь! Жечь! - подхватили остальные. - Давай царя другого!
Портрет, при сосредоточенном торжественном молчании ватажников, был сожжен под витиеватые причитания попа-расстриги башкиром Хайридином. Зубы его стучали, будто в лихорадке, когда он подносил головню к портрету. Да и остальным ватажникам не стоялось на месте - каждому хотелось протянуть также руку с головней к царице, как и Хайридин, и поджечь ее, но ограничились тем, что кое-кто уловчился плюнуть в полный бледный лик "ее величества", пока его не пожрал огонь: "Баб не надо на царстве - пускай царем будет мужик!"
Появление в лагере Петра с Рахилью было встречено шумно и весело. Люди высыпали им навстречу. На одной лошади сидел Петр, на другой Рахиль, а Сыч шел позади них с сияющим от удовольствия лицом. Ватажники были в восторге от того, что их товарищем стал Преображенский гвардейский офицер. "Мать честная! Вот, стало быть, какие мы люди!".
Сыч не открыл Петру, что он его отец. Ему не хотелось разочаровывать разбойников, не хотел он унижать в их глазах и Петра, да и не особенно привлекало его удовольствие объявить себя отцом Петра в среде бездомных, обездоленных бродяг. Но при всем том он старался быть полезным Петру, ухаживал за ним, будто слуга. Несмотря на свое дезертирство, Петр все-таки ставил себя выше всех этих воров и разбойников, держался от них особняком. Это ничуть не раздражало ватажников, наоборот, внушало им какое-то особое почтение к нему, как к знатному, выше их стоящему пришельцу в их стан.
Петр снисходительно принимал услуги Сыча, обращался с ним, как со своим денщиком. Он со спокойной совестью примирился с тем, что он и Рахиль ехали верхом на лошадях, а Сыч шествовал за ними пешком.
Атаман Заря распорядился отвести Рахили отдельный шатер. Он тоже был рад тому, что к его ватаге примкнул дворянин, гвардейский офицер. Заря любил людей образованных, бывалых, относился к ним с большим уважением, сразу же приблизил Петра к себе, как первого советчика.
На следующий день после приезда Рахили в ватагу, атаман отдал приказ плыть на низа. Для него и Петра с Рахилью приготовили один из самых просторных стругов, раскинули на нем шатер, покрыли днище коврами и втащили на струг маленькую пушку, взятую некогда на расшиве.
Рахиль испугалась, когда два дюжих ватажника подхватили ее на руки и перенесли в струг. Все собрались на берегу в том месте, где стоял струг атамана, громко выражая удовольствие, что с ними в поход отправляется девушка. Они весело подшучивали над испугом Рахили, отыскивавшей глазами в толпе Петра. Увидев его, она протянула к нему руки, как к спасителю. Петр, подвернув штаны, торопливо пошел по воде, высокий, смуглый, сильный. За ним, таким же образом, двинулся и атаман Заря.
Все бросились к стругам. Развернулись паруса; словно лебеди, забелели они над темной, слегка волнистой водой. Струги медленно поплыли вниз. Грянула песня. Тихое летнее утро огласилось могучими голосами ватажников:
Шел, пошел наш воевода
Вдоль по Волге погулять;
Вдруг ненастная погода
Пришлось дома тосковать.
Под окошком его скачет
Мужик с бабою сам-друг:
Не горюет он, не плачет,
Дует клячу во весь дух.
Ах вы, горе-воеводы!
Нет удачи вам в гульбе.
Много чести - без свободы,
Черт ли в этакой судьбе!
У вас каменны палаты,
Уж куда как высоко,
Вы и знатны и богаты,
Лишь от счастья далеко!
Рахиль с удивлением и любопытством прислушивалась к песне ватажников, прижавшись плечом к Петру, как бы боясь, что кто-то ее отнимет у него.
- Смотри, какой простор! - улыбнулся Михаил Заря. - Ватажники - народ не опасный. В сей тихой и мирной дружбе с нами скоротечно проведете вы время, а там, в Астрахани, у меня есть надежный рыбак. Доставит вас в полной сохранности по Каспию, а если пожелаете, то и в Персию... И в Персии есть у меня купцы знакомые... А сыщики царские со своею глупостию, пронырством и невежеством больше вам не опасны... - И, немного подумав, вздохнул:
- Э-эх, уж скорее бы конец...
Неохватная ширь Волги, солнечное тепло, кроткая, полная любви улыбка Рахили - все это немного сгладило на душе Петра грусть об утрате им положения в обществе, об утрате им мнимого дворянства и непрочного офицерства.
- Прощай, Нижний!.. - сказал он теперь так же, как некогда сказал: "Прощай, Петербург!"
Рахиль крепко сжала его руку.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Соборный колокол звал к заутрене. Глухо текли по обледеневшим улочкам и переулочкам печальные звуки меди. Бревенчатые домишки скорчились, прижатые к сугробам.
Под тяжелыми шагами ночных караульщиков - нахтвахтеров, отбивающих восемь часов утра, гулко скрипит снег. Неуклюжие, в больших широких тулупах, стоят часовые у кремлевских ворот.
В поле, на Арзамасской дороге, рогаточные караульщики все до единого на ногах: к городской заставе движется великая колодничья толпа. Издали слышен звон цепей и крики конвойных солдат. Еще накануне полицеймейстер объявил о предстоящем прибытии в Нижний партии мордовских бунтовщиков.
Обмороженные, измученные, еле переступая скованными ногами, идут они, прихрамывая, падая и опять поднимаясь. Их шапки, бородатые, заросшие лица белы от инея, обвешены сосульками. Цепи посеребрились, оттаяв в поручнях. Сквозь лохмотья проглядывает опухшее голое тело, желтое, блестящее, как кость. Лапти у некоторых на ногах - одна видимость, какие-то растрепанные мочальные култышки. Если бы не мороз - свалились бы они с ног. Глаза арестованных из-под белых бровей глядят черно, дико, упрямо.
Впереди всех тяжело шагал Несмеянка Кривов, а рядом с ним бобыль Семен Трифонов. Не в пример прочим, они были окованы и в плечные железа, называемые "стулом". Трудно было идти, неся на себе, вместе с ручными и ножными кандалами, два пуда железа. Согнулись оба, но лица их сурово нахмурены, глаза с ненавистью впиваются в конвойных тюремщиков.
Когда Несмеянка шел по дороге к Нижнему, он страдал не от того, что был арестован, а от того, что надежды на успех дела рухнули, мордовское ополчение было разгромлено. Те добрые, хорошие товарищи, с которыми он провел около двух лет, с которыми делил и горе и радость, попадут теперь в еще более страшную кабалу.
"Языческие и православные жрецы, - с горечью думал он, - посеяли предательство и страх в мордовских селениях. Напрасно неутомимый боец Семен Трифонов пытался примирить русских крестьян с мордвой, - ничего не получилось. Сустат Пиюков под охраной солдат принял православие, горячо призывал к тому же и остальную мордву, убеждая ее покориться царской воле, не проливать понапрасну ни своей и ни чужой крови: "Чам-Пас добровольно уступил христианскому богу, - говорил Сустат, - Чам-Пас против пролития крови родного ему народа и велит принять новую веру и следовать указам царицы".
Это тот самый человек, который еще недавно с ожесточением проповедывал ненависть к русским и к их православному богу? Который постоянно бичевал Несмеянку перед его родным народом за то, что он, Несмеянка, принял христианство! Как же это так понять? Как мог человек так играть своими словами и своею честью, предавая свой родной народ? Ему нужен был Чам-Пас, чтобы поссорить мордву с русскими, предать ее полиции и попам, а затем уничтожить и самого его, Чам-Паса, чтобы помочь попам окончательно овладеть мордвой.
Стало быть, вот кто он, жрец Сустат Пиюков! Недаром у них была дружба с Турустаном!
Многое теперь стало ясно Несмеянке.
В те дни, когда мордва уже стала ослабевать, в помощь Сустату явился из Нижнего и Турустан под охраною команды солдат. Собрал в деревнях народ и заявил:
- Губернатор милостиво назначил меня, мордвина, вашего брата, в Терюшево старостой, и приказную избу отдал мне под начало. Не бойтесь теперь ничего. Я - мордвин и отстою вас, а Несмеянка вам добра не желает. Он немало погубил людей своим бунтом, а если захотите слушать его далее, то никого из вас в живых не останется.
Пала духом мордва окончательно.
Два года тянулась война между нею и губернаторскими войсками: много произошло кровавых стычек и боев за это время, много было убито солдат и полицейских, но не мало легло и мордвы. До самого последнего боя не сдавались терюхане, но, когда в этом бою взяли в плен Несмеянку и Семена Трифонова, двух главных вожаков мордвы, дрогнули они.
День был тихий, морозный. Сосны украсились жемчугом. Снежное поле пестрело убитыми, покрылось лужами крови. Всюду по полю были разбросаны ружья, рогатины, вилы, кистени... Мордва, охваченная страхом перед пушками, бежала.
Драгуны догоняли, рубили ее беспощадно.
Это - последнее, что помнит Несмеянка. Дальше - головная боль, беспамятство. Когда вернулось сознание... факелы, кузнец, солдаты, цепи, стук наковальни... Конец свободе!
Но где Мотя? Ее нет среди арестованных. Жива ли она? Во время боя Несмеянка видел ее в поле, окруженную драгунами. Она отчаянно старалась пробиться сквозь их кольцо. Удалось ли ей?
Размышления Несмеянки нарушил грубый окрик сержанта. Толпа замерла. Застава!
- Эй, вы, голодаи! Уши после потрем. На столованье прибыли... Подтянись!.. - кричал сержант.
Караульные ринулись наводить порядок среди кандальников: сбивали их в шеренги, толкая прикладами и неистово матершинничая. Каждый норовил выслужиться перед начальством.
Колодники ежились, загораживали руками бока, грудь, живот, гремя цепями. Раздались их стоны, выкрики, звериное урчанье. Хлыст сержанта впивался то в одну, то в другую спину. С большим трудом удалось конвою построить арестантов, как того требовал начальник.
- Эй, столбы! Начальству кланяться в ноги, когда будем в Нижнем! Чтобы мне вас не трясти. Умел тилибонить* - умей и покоряться! Ну, айда в город! - крикнул сержант. Увидев, что одна из женщин отстает, подбежал к ней, шлепнул ее хлыстом: "Сука!"
_______________
*аТаиалаиабаоанаиатаьа - воровать, поворовывать.
На улицах пустынно. Бабы у колодцев при виде надвигавшейся на них громадной, пестрой толпы арестантов и солдат бросились в ворота. Подняли на ноги домочадцев. Через калитки робко просунулись встревоженные лица; к окнам прильнули женщины и дети.
- Где же он?! - напряженно таращили глаза.
- Кто он?
- Вожак-то их?!
- Говорят - пойман.
- Ой-то, слава богу! Ой-то гоже!
Крестились суетливо, в большом волненье. Целых два года всяк за свою шкуру дрожал, боясь нашестия "мордовской орды". Страх ходил на посаде. Пугали на базарах. Пугали монахи. Пугали попы и приказные. Пугали полицейские. Нагнали такого страха - деваться некуда. Одна заботливая тетка на Печерских выселках зарыла кубышку с деньгами в землю, в огороде десять червонцев (всю жизнь копила, убогая!), а их кто-то и выкрал. Баба рехнулась, на цепь посадили. Вот до чего добрых людей доводят страхи. И все какой-то там Несмеянка! Хуже зверя расписывали его. Василиску подобный изверг, как демон кровожадный. Не загубив в сутки нескольких православных душ, спать, сатана, ни за что не ляжет! Крови требует! И вдруг такому бы чудовищу, да в самом деле Нижний в лапы достался, что бы он сотворил с ним?! Всех бы жителей мордва перерезала.
Ведь это самый злой народ на свете!
Так об этом вдалбливали в церквах попы в головы своих прихожан. Страшно!
- Вон, вон, двое впереди-то, закованные наглухо! Должно быть, они и есть! Вокруг четыре дюжих солдата... Конечно, они самые! Который же тут будет Несмеянка?!
И решили, что большой, а поменьше - его есаул.
Но где же мордовка-разбойница, которая у маленьких детей, будто рысь, горло перегрызает и кровь невинную тут же высасывает?! Нет ее! Какие-то бабы, правда, ковыляют позади. Но нет. Ее повели бы отдельно и оковали бы так же, как и этих двух передних! Вот бы над кем посадские бабы учинили свой суд и расправу! Кровь у младенцев? А-а-а-а! Господи!
Главная улица Нижнего хотя и опустела, но была наполнена невидимым оживлением. За воротами, заборами, в окнах и чердаках - везде притаились люди, везде глаза и уши, везде шепотливые, таинственные разговоры, везде радость, что наконец-таки губернатор победил мордву, спас Нижний Новгород от ее кровавого нашествия.
- У! Отребье! - шипели купцы. - Что значит нехристи! Сразу видать! Ишь, глазищи-то!
Около Ивановской башни, у кремлевского острога, необычайное оживление. В башне приготовлен уже и каземат, отведенный теперь тюремным начальством для особо опасных преступников.
Одна половина расположенного у подножья башни острога вмещала в себя преступников, отправляемых на каторжные работы в Петербург или Регервик, другая - подследственных арестантов.
В застенке, под самой кремлевской стеной, в некотором расстоянии от острога, шли свои приготовления. Палачи раздували огонь в очаге, налаживали дыбу, один из губернаторских секретарей сидел уже перед большой прошнурованной книгой и задумчиво ковырял в носу. Московский кат вспотел от хлопот, покрикивая на двух нижегородских своих собратьев, "приучая их к делу". Он был в черном фартуке; на голове, словно архиерейская митра, большой парчовый колпак, рукава засучены до самых плеч. На голых руках клейма. Безбровое и безусое лицо его в отсветах очага блестело, будто покрытое лаком. Он велел своим помощникам приготовить две рубахи и порты для приговоренных к смерти. Сам с серьезным видом стал высыпать из банки в чашку порох для клеймения.
- Возьми голик! Подмети! - крикнул он. - Срамота!.. Волосья, тряпье, ногти... В печь бросай!
В застенок заглянул поп.
- Не привели воров? - крикнул он заискивающе кату.
- Нет. Отходную, что ль, служить?! Завтра приходи.
- Его преосвященство приказали присягу взять.
- А ну-ка, батя, благослови!
Кат смиренно подошел к попу, сложил ладони в пригоршню, склонился:
- Благословен господь наш, иже во святых святей. Да подкрепит дух твой и да простит тебе прегрешения твои. Аминь.
Кат звонко поцеловал поповскую руку.
После ухода попа, глядя насмешливо на присмиревших в углу нижегородских палачей, он сказал:
- Простота человека к богу приводит. Вот что. Наше дело такое - по Деяниям апостолов живем! Христианству помогаем. С апостолами заодно.
Тихо засмеялся - безбровое лицо покрылось морщинами, бородка затрепыхалась, как у козла в минуты озорства.
Вбежал вратарь с изрубцованным лицом:
- Эвона! Казались! - И скрылся.
Палач шагнул к двери:
- Благоразумные слобожане! Встречайте народ! - крикнул он торжествующе.
Вместе с клубами морозного воздуха в застенок хлынул шум голосов, звон цепей, свист, лай собак. По кремлевскому съезду к острогу быстро, почти бегом, спускалась толпа колодников. Усердно работали хлыстами и палками конвойные солдаты.
Московский кат с ног до головы осмотрел Несмеянку и бобыля Семена, как будто мысленно оценивая их.
- Не люблю крамольников! - вздохнул он.
- Чего? - поинтересовался секретарь.
- Глубина человеческая в них! Вечному воздаянию задержка. Вот на этих голубчиков мне Ванька Каин в Москве и указывал... Уж не атамана ли еще Зарю ведут?!
Секретарь промолчал. Он с тревогой ожидал появления в застенке "страшного бунтовщика", мордовского вождя Несмеянки Кривова, о котором он исписал столько бумаги и о котором по губернии ходило столько жутких рассказов. Под начальством этого человека мордовские ватаги почти два года непрерывно разбивали губернаторские команды.
Несмеянку и Семена провели прямо в застенок. Пожаловал сюда и сам губернатор, а с ним полковник гарнизона и поп.
Губернатор оглядывал Несмеянку и Семена Трифонова презрительно прищуренными глазами. Полковники зло насупились, держась на всякий случай за рукоятки сабель. Казалось, вот-вот они сейчас выхватят их и изрубят колодников.
Палачи, секретарь и поп, а с ними и конвойная команда, очистили перед губернатором место. Красный, с пухлыми щеками, в громадном седом парике, парадно разодетый, губернатор воинственно надвинулся на колодников.
- Который мордовский вор? - крикнул грозно.
- Вот он! - метнул лезвием в сторону Несмеянки конвойный офицер.
- А этот?!
- Русский смерд... бобыль... его есаул.
Губернатор покачал головою:
- И не стыдно тебе заодно с нехристями? Эх ты! Какой же ты россиянин?! Какой же ты христианин?!
- Я тоже христианин, - усмехнулся Несмеянка.
Друцкой опять прищурил глаза:
- Востер на язык, видать!.. Изрядно! Желательно было бы, однако, от тебя услышать: знаешь ли ты, что всякой вещи, всякому имению есть свой владелец?
- Знаю.
- Какой же ты христианин, коли посягнул на чужое добро?
- На чье добро?
- На земли, которые тебе не принадлежат, на людей, которые в крепости у тебя не состоят, а являются подвластными вотчинникам?! Христианин не должен грабить.
Губернатор обернулся к попу:
- Не так ли, батюшка?!
- Истинно так, ваше сиятельство, - поспешил отозваться поп и, обернувшись к Несмеянке, закричал: - Не христианин ты, а грабитель! Велика твоя вина перед богом и земными властями! Покайся! - И поднял поп высоко над собою крест и Евангелие.
Несмеянка и Семен Трифонов переглянулись.
- Э-эх, отец, подумай и сам ты! За что страдаем? - ответил мордвин. Мы ничего не похитили у хозяев нашей земли, но они отнимают у нас все: и собственность и жизнь! И почему ты, как честный слуга Христа, не назовешь их (Несмеянка кивнул в сторону губернатора и полковников) грабителями и душегубами?!
Поп смутился, опустив крест и Евангелие. Полковники судорожно сжали рукоятки оружия. Московский кат смотрел на Несмеянку снисходительно, с улыбкой, как будто говоря глазами начальству: "Ладно, пускай потешатся перед концом! Тоже люди!"
Губернатор не шелохнулся. Он продолжал негодующе смотреть в лицо Несмеянке.
- Подумай-ка, хамская харя - на что решился ты и какие разрушения произошли по твоей прихоти, зажигатель?!
- Ты добр и многосведущ, - ответил Несмеянка губернатору, - но не обладаешь здравым умом. (Опять все испуганно зашевелились, глядя на начальника губернии.) Попав в утробу чудовища, не будешь ли и ты стараться выйти из нее? К тому стремятся мордва и русские тяглые люди.
Друцкой побагровел.
- Язык вырву! Падаль! - задыхаясь, крикнул он.
- Не раздражайся, ваше сиятельство, по поводу всякой малости! вступился за товарища Семен Трифонов.
Несмеянка вздохнул.
- Э-эх, князь! Кого ты захотел обмануть! Иди себе... пользуйся пока жизнью! А нас вели казнить! Вот и весь наш сказ. Не дитя ты, и мы не дети!
Губернатор многозначительно поманил пальцем секретаря и, когда тот мелким бесом подскочил к нему, что-то прошептал в секретарское ухо, а затем повернулся и осанисто пошел в сопровождении полковников вон из застенка. Поп остался на месте.
После ухода начальства к арестованным приблизился секретарь. Тихо, вежливо изогнувшись, он обратился к Несмеянке:
- Добрый человек! Его сиятельство не хочет губить тебя, он желает тебе добра.
Несмеянка, усмехнувшись, поклонился:
- Бью челом! Но легче от доброго получить злое, нежели от злого доброе.
Секретарь, будто не слыша, продолжал ласково и вежливо:
- Одного только мы желаем от вас, честные люди, откройте нам, кто были у вас ближними товарищами в смуте, коя постигла ваши несчастные селения, и не знаете ли вы, где хоронится жалкая разбойница, девка по имени Матрена, беглая дворовая Рыхловской вотчины? Не утаивайте от нас ничего - тогда будете помилованы губернатором и его преосвященством епископом нижегородским и алатырским... И воздаст вам хвалу и славу царская власть.
Несмеянка гордо поднял голову.
- Слава состоит в преданности народу, в твердой самоуверенности духа и в бесстрашии...
Поп и московский кат переглянулись, покачали головами, зевнули от скуки.
- Говорил я... - шепнул попу на ухо кат. - Человеческую глубину век не испытаешь!..
- Чего ради удлинять краткий путь ко аду?! Охо-хо-хо! - вздохнул батя.
Секретарь не смущался и настаивал на своем:
- Гордиться должны не словом, а делом и подвигом общеполезной добродетели. А что есть полезнее выдачи воров властям?!
Несмеянка отвернулся, не желая продолжать разговор. Семен Трифонов зло проговорил секретарю:
- Не будь цепей, укокал бы я тебя, христопродавца!
- Ну и что же?! А далее что? Боль совести! Не стремись, добрый человек, ко истреблению, но наипаче пекись о сбережении. Такой же я невидный раб божий, как и ты. Чего же для умерщвлять меня?! Все мы люди, все рабы единого господа бога, творца вселенной.
Московский кат и поп опять переглянулись. Нижегородские палачи, плотно сжав губы, почесали затылки.
- Какого дьявола, блудник, ты липнешь к нам?! - вспылил Семен Трифонов, рванувшись к секретарю. Тот отскочил назад, наступив на мозоль вскрикнувшему от боли попу. Конвойные вцепились в Семена. Оттащили его. "Ишь, здоровенный какой!" - ворчали они.
Секретарь смиренно отошел в угол, сел за стол, обмакнул перо в чернила, задумался, что-то деловито написал себе в книгу. После этого с улыбкой кивнул он попу. Тот направился к арестованным, держа в руке крест и Евангелие. Перекрестился.
- Братие! Воспомяните вечное житие, царство небесное, уготованное праведникам, и тьму кромешнюю, уготованную грешникам, опомнитесь и покайтесь. Отвечайте же мне, братие, стремитесь ли вы душою в райские обители или прельщает вас ад, царство сатаны?!
Несмеянка спокойно ответил:
- Непокорную чернь вы отправляете в ад!.. Но будет ли она и там терпеть тяготу, кою не хотела терпеть на земле? И если нет, то куда же вы из ада денете ее, егда она сотворит и там бунт?! Ответь мне, ибо ни на земле, ни в аду никто не захочет быть рабом!
Московский кат фыркнул. "Мозговит!" - прошептал он секретарю. Поп закашлялся, видимо, обдумывая свой ответ колоднику, но у него ничего не получилось, кроме: "Покайся, подумай о смерти, явись перед богом облегченным от грехов, не губи своей души..."
Кончилось тем, что Семен Трифонов, поблескивая покрасневшими белками глаз и отчаянно ругаясь, вышел из себя, набросился на попа. На Семена навалилось пятеро конвойных, он начал отбиваться, лежа на полу, пихая солдат ногами.. Лапти с него слезли. Обнажились голые ноги. Сержант принялся стегать его по ногам хлыстом.
Московский кат посмотрел сердито на сержанта.
Секретарь сорвался со своего места и схватил сержанта за руку:
- Не полагается. В застенке хозяин - заплечный мастер!
Семен катался по полу, никого не подпуская к себе.
Во время свалки Несмеянка был недвижим. Его взгляд вдруг встретился с глазами московского палача. Несмеянка хотел найти в его лице хотя бы крупинку человеческого... но этого не было. На Несмеянку смотрел тупой холодный человек, с масленым краснощеким лицом, поросшим редкой бороденкой. Палач улыбнулся. От этой улыбки, похожей на гримасу зверя, стало холодно, дрожь пробежала по всему телу Несмеянки.
Семена Трифонова, по приказанию секретаря, поволокли из застенка. Трудно было справиться команде с сопротивлением силача. Солдаты потащили Трифонова в каземат Ивановской башни.
Когда Несмеянка остался один, поп снова приблизился к нему и тихо спросил:
- Брат мой, согласен ли ты указать властям воров и злодеев, кои тебе помогали? Вспомни о Страшном суде!
- Эх отец, - покачал головой Несмеянка. - Лучше бы ты заступился за христианина, коего сейчас били у тебя на глазах. А меня оставь в покое.
Секретарь сделал знак попу, чтобы он уходил из застенка.
Поп послушно заторопился. Завернул в черный лоскут крест и Евангелие и вышел вон.
Палачи облегченно вздохнули.
Секретарь откашлялся, молча перелистал лежавшие перед ним бумаги и встал, одернув камзол и поправив бант на груди.
- Милый человек, - заговорил он вкрадчиво. - Ужели мятежи и смуты есть цель жизни человеческой? Не есть ли это лишь застой жизни, разрушение разумной цели бытия? Мятежи ведут к праздности, они расслабляют душевные силы. Но ты нам известен как разумный человек. И должен ты знать, что даже низкое животное и то редко не исполняет своего труда, предназначенного ему богом. Тем более человек создан не для праздности, а он есть раб господина своего. Чего же ради вы зорили своих добрых властелинов, хозяев ваших земель - несчастных вотчинников? Чего добивались вы? Куда и почто вел ты мордву и беглецов-крестьян?!
Несмеянка ответил:
- Вы хотите убить меня. По-вашему, это цель жизни человеческой?! Морить народ голодом, держать его в кабале и за всякое недовольство надевать на него колодки, бить батожьем, плетьми... Это ли, по-вашему, цель жизни человеческой?..
Секретарь кивнул палачам. Они дружно подошли к Несмеянке, деловито стали снимать с него цепи.
- Если цепи мешают тебе говорить правду, мы снимем их с тебя, улыбнулся секретарь.
Ерзавшие по телу Несмеянки холодные, липкие, как ужи, пальцы палачей приводили его в содрогание.
- Ну, брат, цепи сняты. Ждем твоего слова.
- Предательства не жди! Я не Иуда!
- А может быть, скажешь?
- Нет! Не ждите!
Секретарь сел за стол, поморщился и вдруг шлепнул ладонью по столу.
Два палача мигом вывезли откуда-то из угла большое деревянное кресло, усадили в него Несмеянку. Железными скобами они приковали его ноги, руки и грудь к этому креслу. Обвязали кругом ремнями, надели ошейник. Несмеянка теперь не мог повернуть головы.
Секретарь во время подготовки сидел, уткнувшись в свои бумаги, как будто его совершенно не интересовало то, что происходило здесь.
Когда палачи отошли от мордвина, секретарь встал со своего места и тихо подкрался к Несмеянке.
- Видишь? - спросил он подсудимого. - Знаешь, что ты теперь в полной нашей власти?
- Да, знаю, - с трудом ответил Несмеянка, начавший терять силы.
- Но мы тебя можем изъять из тисков. Объяви имена всех воровских людей. Укажи, где оружие, яви нам место становища лесного и донеси, где разыскать вашу мордовку-разбойницу, ушедшую от команды. Вот и все! закончил секретарь. - Ну! Мы ждем!
Палачи замерли в ожидании, глядя на высоко поднятую в тисках неподвижную голову Несмеянки. Лицо его покраснело, натужилось - ремень давил горло. Руки и ноги онемели, стиснутые колодками.
Секретарь мягко, спокойно, как будто бы при самых обыкновенных, будничных обстоятельствах, наклонив свое ухо к лицу Несмеянки, спросил:
- Ты женат?
Несмеянка молчал.
- Пожалей жену... детей... свое доброе имя... Не скрывай ничего! Ну! Ну! Сказывай?!
- Отойди! - насколько хватило сил, ответил Несмеянка.
Секретарь молча пожал плечами, отошел от подсудимого и стукнул ладонью по столу.
Палачи встрепенулись. Московский кат напялил на голову Несмеянки широкий кожаный ремень, который скрутил при помощи винта, и крепко сжал им череп мордвина.
Секретарь сделал знак рукой. Кат остановился. Допрашивающий опять подошел к Несмеянке:
- Ну, как?! - спросил он заботливо. - Больно?!
Несмеянка молчал. Глаза его, налитые кровью и вылезавшие из орбит от туго стягивавшего голову ремня, глянули на мучителя страшным, безумным взглядом.
- Ну, каешься?!
- Нет, - тихо молвил Несмеянка.
- Прибавь! - крикнул кату секретарь.
Кат снова начал вертеть винт. Секретарь дал знак рукой. Кат остановился, пошлепал Несмеянку ладонью по голове:
- Кайся. Хотя и крепка, как я вижу, мордовская голова, но могет лопнуть! Русская легче!.. У каждого народа - своя порода! Э-эх, господи! И захихикал. Прыснули со смеху и два младших палача.
- Выдашь?! - опять спросил секретарь.
- Нет! - еле слышно сказал Несмеянка.
Снова заскрипел винт под громадными волосатыми, со следами ожогов, лапищами палача...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Губернаторские капралы окончательно покорили мордву.
Одно за другим вернулись в свои дома семейства терюхан. Запалили очаги, а есть нечего. Благодетелями объявились Турустан и Федор Догада. Они усердно возили хлеб, продавали в долг - брали расписки. (Подороже, чем на базаре, но в долг.) Турустан, как терюшевский староста, большую силу возымел теперь над своими соотечественниками. Никогда он не думал в былые времена, что ему придется так по нраву властвование. Теперь же ради господства над своим родным, забитым, обездоленным народом он пошел на все. Те, которых он раньше ненавидел, стали друзьями его теперь во имя укрепления власти его, Турустана; они дали ему в помощь солдат, полицейских и палачей. Он рад был этому. Приказная изба постоянно была набита недовольными им, Турустаном, людьми. Он готов был заключить союз с кем угодно, лишь бы его народ молчал, покорился. Он не задумался бы призвать к себе извне какую угодно враждебную мордве силу, лишь бы держать в страхе родной народ, лишь бы мордва примирилась со своей рабской участью и не была бы свободной, и не вышла бы из повиновения у вотчинников и приставов. Теперь ему стали дороги даже и попы, предававшие анафеме бунтовщика Несмеянку за то, что он желал сделать свой народ независимым, свободным, имеющим право трудиться для себя, а не для других, имеющим право безбоязненно растить своих детей, не отдавая их, ради прихоти, вотчинникам в гаремы и для продажи, как скотов... Все то доброе, хорошее, чего сам некогда добивался Турустан для своего народа, теперь стало ему ненавистным... Он желал теперь всех благ только себе одному. Он знал, что мордва не на его стороне, а на стороне Несмеянки, и это его еще более озлобляло против родного народа. Он завел себе доносчиков, платил им губернаторскими серебренниками. А то, что они ему сообщали, посылал губернатору же.
Все покорились всесильному Турустану. Только Мотя, Иван Рогожа и еще трое молодцов из Большого Сескина не покинули леса. Напрасно их разыскивали пристава и конные стражники - нигде не могли найти беглецов.
Между тем они делали набеги на малые команды и из-за стволов деревьев стреляли в солдат, а солдаты в страхе бежали от них, оставляя колодников на дороге. Ватажники сбивали колодки с арестованных и уводили их с собой в лес, давая им ружья. Так множилась ватага непокорных беглецов, предводимая Мотей. А по вечерам в темной, сырой землянке старый мордовский певец Иван Рогожа, под тихий, грустный звон струн, пел:
На горах то было на Дятловых,
Мордва своему богу молится,
К земле-матушке на восток поклоняется...
Едет мурза, московский царь, по Воложке,
По Воложке на камешке...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Монахи, не торопясь, осторожненько двинулись в Терюшевскую волость из Оранского монастыря, узнав о мордовской покорности.
Пристава, сыщики, заплечные мастера встречали монахов хлебом и солью. Турустан устраивал для них обильные трапезы с виноизлияниями. Монахи скромничали, ссылались на пост.
Епископ Димитрий разослал по селам приготовленную им речь для духовников, коим предстояло совершать крещение мордвы. В речи было сказано, что "святая церковь не требует у язычника отречения от своего народа, от своих предков, от своего житейского мордовского обихода, православное крещение не отнимет у человека его родины, но оно подчиняет его мудрому началу смирения. Крещение избавляет мордву, чувашей, татар, черемис и других иноверцев от властолюбивой похоти, от стремления верховенствовать в семье единой матери всех нас, ее величества государыни императрицы Елизаветы первой, дочери блаженной памяти великого Петра"...
Поп Иван Макеев охрип, читая эту проповедь по избам. Всех обежал. Показалось мало - еще раз повторил то же самое. Епископ приказал приготовить язычников ко всеобщему крещению мордвы, обходясь с ними ласково, по-братски.
Поп Иван ездил для проповеди и в Рыхловку. Феоктиста собственными глазами видела, как сбылись слова "батюшки", сказанные им два года назад.
Действительно, рыхловские "бунтовщики и крамольники" поклонились попу Ивану в ноги, прося у него прощения за свои прегрешения против власти. Плакали, каялись.
Феоктиста торжествовала. Рыхловка отошла в казну, но ее, Феоктисту, оставили управительницей. Теперь она стала расхваливать попу его супругу Хионию. Но поп - хитрый. Сразу догадался, в чем дело. Постоялец завелся у Феоктисты - усмиритель мордвы, драгунский ротмистр - усатый и нахальный человек, расположившийся в Рыхловке как природный хозяин усадьбы. Теперь ночевать она отводила попа наверх, на антресоли, в бывшую моленную Филиппа Павловича. Поп, ложась в свою постель, сердито оглядывал темные старинные иконы на стенах. Того ли ему нужно было!
- Чтоб те пусто было, - ворчал он, обиженно закутываясь в одеяло. Проклятая бабища!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На дворе стояла стужа великая. Метались лютые ветры над сугробами, похоронившими необработанные и неубранные поля. В избы вползал голод. Люди сидели в своих жилищах, ломая голову: как жить дальше. Мерли дети от недоедания. На деревни по ночам совершали нашествия волчьи стаи. Зверь выл под окнами тоненько и протяжно, тоскуя о крови.
Однажды подходившая к Терюшеву команда солдат увидела в лесу на дороге удивительную картину. Неизвестная женщина мчалась на коне за каким-то мужиком, ехавшим в санях. Мужик кричал о помощи. Офицер и солдаты невольно рассмеялись подобной трусости мужика. "Ай да тетка!" - закричали они. Но их веселье мгновенно исчезло, когда в лесной тишине вдруг прогремел выстрел и мужик брякнулся оземь, а баба скрылась в чаще леса.
Офицер и солдаты подбежали, нагнулись над лежащим на дороге мужиком и спросили его - кто он? Через силу мог сказать раненый только то, что он терюшевский староста, ехавший в Нижний вызывать себе в помощь еще новую команду; больше ничего не могли добиться от него солдаты. Так и не удалось узнать от него, кто была эта женщина.
Солдаты пробовали было отыскать ее в лесу, но ее и след простыл. Только на другой день, придя в Большое Сескино, команда узнала, что человек, которого ранила женщина, новокрещенец, мордвин Турустан, а сама она - его бывшая жена, ныне находящаяся в бегах, разбойница Матрена.
Два дня помучился Турустан и умер. И никто его не пожалел, ни один из его соотечественников.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
20 мая 1744 года в Царское Село примчался монах - гонец епископа Димитрия Сеченова. Привез донесение из Нижегородской епархии.
Царица в ту пору молилась у себя на хорах, в церкви Царскосельского дворца, окруженная царедворцами и в соседстве с Алексеем Григорьевичем Разумовским.
Ослепленный светом множества лампад и громадного паникадила нижегородский инок дождался окончания богослужения и собственною персоною своею представился пред очи царицы. Она быстро развернула донесение епископа и велела прочитать его стоявшему рядом Бестужеву.
"Великая государыня! - писал епископ. - Там, где прежде приносились кровавые жертвы бездушным идолам, ныне нашим священством во святых храмах совершается бескровная и спасительная жертва единому господу богу нашему Иисусу Христу. Отныне новокрещенцев в Нижегородской епархии 50 430 человек, помещающихся в 4981 дворе. Деревень, населяемых ими - 132, а церквей при них - 74. Из оных церквей нами устроены: 14 - в Нижегородском уезде; 49 - в Алатырском; 10 - в Курмышском и 9 - в Ядринском уезде".
Далее Сеченов сообщал о поимке "главных заводчиков бунта" - Несмеянки Кривова и беглого бобыля Семена Трифонова. (О том, что их обоих замучили в застенке, а затем сожгли, в письме епископа не было ни слова. Также и о том, что осталась непойманной ватага непокорных под атаманством мордовской женщины Моти.)
Кончалось доношение словами:
"О чем всеподданнейше и с молитвою о здравии вашего величества я счастлив донести, смиренный раб вашего величества, епископ нижегородский и алатырский Димитрий".
Елизавета, прослушав чтение Бестужева, улыбнулась, передала письмо епископа Разумовскому: "Отошли в Синод!" - и, указав затем на гонца, сказала фрейлине Шуваловой:
- Мавра, отведи гостя в свои светлицы, позаботься о нем и опроси подобающе об епархиальных делах. А утресь возблагодарим господа бога спаса нашего за многие щедроты его, кои ниспослал он нам во имя укрепления и процветания нашей Российской императорской державы!
Придворные жеманно улыбались.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
В 1937 году, через год после выхода романа "Питирим", В. И. Костылев выпускает вторую часть задуманной им трилогии "Человек и боги" - "Жрецы".
Перед читателем - Нижегородское Поволжье середины XVIII века. Наряду с заметным развитием хозяйства страны продолжается закрепощение трудового люда. Резко возрастают феодальные повинности крестьян: денежные и натуральные оброки, отработки на помещика и участие в государственных общественных работах, ставших обязательными. Нужда и полное личное бесправие постоянно порождали среди трудового люда глухой ропот недовольства, переходивший порой в открытое противление и даже вооруженные бунты.
Действие нового романа охватывает 1742 - 1744 годы, начало царствования дочери Петра I Елизаветы Петровны. Сюжетная нить "Питирима" продолжена по прошествии двадцати лет: вновь у Нижнего появляется ватага Софрона-Зари, вновь ее судьба становится связующим звеном всего повествования.
По сюжету ватага подрядилась доставить из волжского Понизовья в Нижний Новгород соляной караван Строгановых. Но следует учесть, что с XVII в. именитые люди Строгановы добывали соль высокого качества в Соли Камской, а из понизовых озер везли в центральные районы России самосадную соль-бузун, шедшую в основном на стол бедняков и на засолку. Поставки соли из Астрахани и Перми тогда оставались основным источником доходов нижегородского купечества. На соляной торговле создавались капиталы Олисовых, Пушниковых, Дранишниковых, Калмыковых. Но в 1705 г., в условиях сложных внутри- и внешнеполитических событий, Петр I ввел государственную монополию на продажу соли, заставив промышленников продавать ее в казенные амбары по 5 коп. за пуд.
Ущемление прав солеваров сказалось существенным снижением поставок соли, в 1727 г. указ Петра I был отменен. Но после этого обнаружилось дальнейшее уменьшение государственных доходов с этой статьи. Если до 1727 г. в казну ежегодно поступало от продажи соли "от 600 000 рублев и более того", то к началу 1730-х гг. по официальным сообщениям "казенной доход не токмо умалился, но почитай в треть того в казну нашу приходит, к тому ж, как слышно, купцы по уездам народу соль продают ценою как сами хотят с тягостию...".
Поэтому указом от 10 августа 1731 г. в России была вновь установлена государственная монополия на продажу соли, а солеварам настрого предписывалось, чтоб в государственные амбары сдавали ежегодно: Строгановы 3 миллиона пудов, а "другие пермские промышленники - по миллиону... Балахонской соли, Галицкой, Тотемской, Холмогорской, Сереговской, соли Вычегодской, Каргопольской, Надеина усолья по 606.719 пуд".
11 - 12 миллионов пудов тогда вполне хватало на все потребности жизни страны.
Терюшевская волость, где в основном развивается действие романа, указом Петра I от 2 июля 1700 года вместе с селом Лысковом и прилегающими к нему землями, приселками и деревнями были пожалованы на "кормление" грузинскому царю Арчилу Вахтанговичу и его сыну Александру Арчиловичу, переехавшим в Россию с семьями и всем двором после сложных внутриполитических событий на Кавказе. Вплоть до 1744 года Лысково принадлежало дочери царя Арчила Дарье Арчиловне. После ее смерти указом от 1 марта того же года село было отписано во владение племяннику ее генерал-лейтенанту от артиллерии Бакару Вахтанговичу.
Богатое торгово-промышленное село Лысково давало дому грузинского царя Арчила не только значительные денежные средства, но и необходимые продукты: хлеб, мясо, масло, вино, соль, всевозможные изделия местных мастеров из железа, кожи, деревянную и оловянную посуду, льняные холсты и медное литье.
Особое место в жизни Лыскова занимал торг, состоявший в 1744 году из 51 лавки, 65 полок и 128 амбаров (всего 244 торговых места). Кроме того, столь же многочисленные полки и шалаши, вместе с кабаками и харчевнями, ставились лысковчанами ежегодно на берегу Волги во время Макарьевской ярмарки. Крупный торг шел и на заливных лысковских лугах, куда пригонялись тысячные табуны лошадей и стада крупного рогатого скота, гусей. Пастьба и охрана лошадей и коров составляли сезонный источник доходов многих лысковчан в течение всего XVIII века.
Как и во всех крупных городах (хотя Лысково, как частное владение, продолжало числиться селом, торговля и ремесла здесь были на "градском" уровне - что многократно отмечалось путешественниками XVIII века), торг здесь имел специализированные ряды: Щепетинный, Сапожный, Крашенинный, Мясной, Рыбный, Соляной. Но особо многочисленными по числу торговых мест были Калачный и Хлебный ряды, располагавшиеся в особом месте, вдоль реки Сундовика. Отсюда каждой весной купцы вывозили на своих судах хлебные запасы многими тысячами пудов в волжское Понизовье.
Действие романа неоднократно переносится в окрестности знаменитой Макарьевской ярмарки и в расположенный прямо напротив Лыскова монастырь на Желтых Водах. Их исторические судьбы переплелись и стали неотделимыми. Макарьев-Желтоводский монастырь был учредителем ярмарки и дал ей свое имя, а взамен каждогодно получал значительные доходы, на которые еще в XVII в. был отстроен в камне редкий по своим художественным и композиционным особенностям, прекрасно сохранившийся до наших дней архитектурный ансамбль. Он высился над левым низменным берегом Волги неприступной крепостью с мощными многоярусными башнями, в прорезях бойниц которых виднелись стволы пушек и пищалей. Центр ансамбля отмечало пятиглавие Троицкого собора и шатер колокольни при огромной трапезной палате (более 420 кв. м), подклет которой служил складом для купеческих привозных товаров.
Возле монастырских стен в разбросанных повсюду многочисленных рядах лавок и шалашей, полков и амбаров шумела многотысячная толпа покупателей, стекавшихся сюда во время торга со всех концов России и многих стран мира. В виде отдельной рубленой крепостицы высился на берегу Волги гостиный двор с четырьмя башнями над проездами вовнутрь и пятой - самой высокой угловой, где постоянно стояла стража торга.
Как раз в пору событий романа русское правительство направило в Макарьев выдающегося русского зодчего И. Коробова, чтоб "при Макарьеве монастыре гостиной двор строить каменной и на строение онаго каменнаго двора штатс-конторе на каждой год, пока оной строением окончитца, ассигновать в требуемую по смете архитектора Коробова сумму, во 147.716 рублев...". Сами же государственные доходы с Макарьевской ярмарки в 1740-х гг. составляли 36 - 37 тыс. руб.
Макарьев-Желтоводский монастырь и ярмарка при нем были широко известны, и современники сообщали, что он "весьма пребогато построен и преславная в нем имеется церковь, коя весьма богато украшена, а лежит на луговой стороне на берегу великия реки Волги... При котором монастыре имеется немалая слобода, а при ней на берегу великия реки Волги построен древяной, великой гостин двор с многими торговыми лавками, где бывает преславная во всей России по вся годная Макарьевская ярмонка".
В слободе жили приписные к монастырю трудники: кузнецы, плотники, каменщики, иконописцы, ткачи и гончары, платившие архимандриту "з братьею" не только денежный, но и натуральный оброк-зделье. В центре слободы в середине XVIII в. высилась ярусная рубленая церковь, которая лишь в конце столетия, уже после получения Макарием статуса города, будет отстроена кирпичной (сохранилась до наших дней).
С 1700 года царю Арчилу Вахтанговичу вместе с Лысковом стала принадлежать и населенная преимущественно мордвой Терюшевская волость с такими крупными административно-хозяйственными центрами, как села Богоявленское, Рождественное, Большие Терюши.
Терюшевская волость в 1740-х годах оставалась в Нижегородской губернии самостоятельной административной единицей; в географических описаниях середины XVIII века сообщалось, что она "стоит во многих селах и деревнях, а отстоит от Нижнего 80 верст".
Стремясь к полному единовластию в своей вотчине, Грузинские, с одной стороны, сдерживали участие губернских властей в делах волости, и с другой - разными путями усиливали личную зависимость крестьян. Для терюханских управляющих была разработана инструкция, устанавливающая крупные штрафы и жестокие наказания для всевозможных бунтарей, и прежде всего "хулителей" имени вотчинников: "...ежели кто отважитца учинить противное из имеющихся нашего владения крестьян или кто будет нас обносить поносными словами, то с таковыми правящему поступать: взять ево под стражу в приказную избу и содержать до тех пор, как дело будет изследовано, и по следствии, ежели будут свидетели, взять с них отзывныя скаски с приложением рук их и как противник или поноситель скажется виновным с показанием свидетелей, то такового при собрании первостатейных крестьян в первой и второй раз наказать плетьми в приказе нещадно, а ежели будет в третий раз в таковом же подозрении находиться - то на такового зделать определение и перед приказом наказать плетьми нещадно и не в зачет того взыскивать денежный штраф 10 рублев".
Православной мордвы среди терюхан было много еще в XVII веке, но во время насильственной христианизации, проведенной Дмитрием Сеченовым, число их неизмеримо выросло. "Миссионерская" деятельность Сеченова проходила по ставшей традиционной для церкви формуле "крещения огнем и мечом". Принуждаемые принять христианство (а с ним и церковные повинности), возмущенные осквернением могил, терюхане оказали вооруженное сопротивление, вылившееся в широкое восстание. В нем приняли участие (только по официальным данным) до шести тысяч человек - русских, мордвы, черемисов.
Более полугода сопротивлялись крестьяне Терюшевской и окрестных волостей, своим выступлением предвещая разразившуюся в 1773 - 1775 годах крестьянскую войну под предводительством Емельяна Пугачева.
Вновь обнаруженные документы того времени не только дополняют цепь событий "бунташного" 1743 года, но и создают редкую возможность проникнуть в творческую лабораторию В. И. Костылева. Увидеть его метод отбора фактов и их дальнейшую литературную обработку.
В предлагаемых ниже материалах опущены пересказы, встречающиеся в документах, повторения уже известного. Требовательному же и пытливому читателю-краеведу мы предлагаем обратиться к первоисточнику - ГАГО, ф. 1, оп. 1, дело 28, л. 79 - 110. Указы Сената, Синода и коллегий в Нижегородское губернское правление и духовную консисторию за 1743 год.
Указ Синода в Нижегородскую губернскую канцелярию
от 7 июля 1743 года:
"Июня 28-го дня сего года святейшему правительствующему Синоду преосвященный Димитрий, епископ нижегородский доношением представил: по должности-де пастырской отъезжал его преосвященство из Нижняго посетить епархию свою (с небольшими дому своего служителми) майя от 16-го дня сего года и, бывши в монастыре Оранском, путешествовал в Зеленогорской монастырь надлежащим трактом через волость Терюшевскую, в которой обретается болшая половина руских старых некрещеных народов (которые, укрывая свое древнее идолопоклонство и волшебство и нехотя прийтить ко свету евангелской проповеди, называются мордвою ложно, понеже они мордвою никогда не бывали и мордовскаго языка не знали и не знают, а говорят так, как суздалския и ярославския мужики), и проехал мимо трех деревень того ж мая 18-го дня, в которых деревнях принимали ево честно и давали проводников до руского села Сарлей, в котором остановился и для ставлеников хотел совершить божественную службу и, усмотря близ святаго олтаря кладбище оных некрещеных, акы на поругание святыя церкви в христианском селе вблизости церкви поставленное, на котором кладутся их, некрещеных идолаторов, мертвые тела, и приезжая из всех ближних и далных мест, таковые некрещены приносят скверныя жертвы кличем и плясками, что весьма богопротивно и как правилами святых отец, так и указами запрещено, которое кладбище давно бы надлежало перенесть в их некрещеные жилища, токмо за нерадением неученых христан (которыя в купе со оными некрещеными людми при таковых бесовских игралищах приходя обществуют и скверным их жертвам приобщаются, пьют и ядят с ними заодно), а паче за крайнее послабление оного села Терюшева управителей грузинцов, которые ради сквернаго своего прибытка в той мерзости им позволяют знатно, не зная или не разсуждая разности между христианами и идолаторами.
И когда его преосвященство, пришед в церковь, приказал у оного кладбища сварить пищу, а дрова на сварение брать с того кладбища поставленные на могилах кольи, которых и созжено десятка с три, а осталные на тех же могилах кольи и струбы для истребления таковых богопротивных и душевредных суевериев велел было зжечь, ибо не точию таковыя, близ святых церквей учиненыя некрещеных кладбища, но и настоящия мечети и капища по указом повсюду сломать повелено. И по выходе его преосвященства из церкви объявили ему тамошние церковники: опасно-де вашему преосвященству здесь стоять, понеже-де мордва советуют вам учинить зло, что услышав, того ж часа послал в село Терюшево к управителю оных вотчин грузинцу князь Мелхиседеку Баратаеву с требованием, чтоб таковых злодеев до намерения их не допустить и в том бы охранил. И как его преосвященство отправился из того села, проехал с служители токмо с полверсты, то из некрещеной деревни Сескина во множественном собрании некрещеных идолаторов со оружием и з дубьем, закричав своими воровскими ясаками, учинили на обоз его преосвященства разбойническое нападение, что увидевши, служители со успехом оборотя от них, едва во оное ж село Сарлей убежать могли, где в овраге коляски переломали и людей многих повредили. Ис котораго обозу, отхватя оныя воры одного церковника, сарлейского дьячка Петра Борисова, били смертными побои, которой и остался у них замертво.
А потом оныя ж злодеи, прибегши в село Сарлей до врага, штурмовали их через три часа с немалым умножением с той воровской стороны народа, которых было с пять сот человек мужеск полу с ружьи и с рогатины и с стрелами и з дубьем, а женск пол и дети их - все с палочьем, между которыми злодеи многие такие наглецы были, что, скинув платье донага, отважились (на штурм. - Н. Ф.), имея в руках болшия остроконечныя ножи и рогатины и протчия оружии.
И, хотя оные служители и того села жители от них, злодеев, сколко можно и оборонялись, но, видя такое их многолюдственное собрание и варварское нападение, его преосвященство схоронился было в церкве, но услышав от них злое намерение, что кричат и хвалятся тое церковь зжечь, а его преосвященство и служителей всех побить досмерти, убоявся, ушел из той церкви тайно в дом священнической и, сидев в погребе, готовился к нечаянной смерти.
И оное их, некрещенцов, многолюдственное собрание и варварское нападение выше реченной управитель, князь Баратаев, по приезде своем в село Сарлей довольно видел и, ежели б не поспешили из села Константинова и из протчих христианских окрестных жилищ руския обыватели и от такого злодейскаго их нападения не охранили, то ни единыя души живых они, злодеи, не оставили б.
При окончании ж той бедственной брани и в приезд управителской оные ж некрещены вокруг того села с ружьем стояли и руския обыватели просили, чтоб ружья у них отобрать, а их переловить, понеже некоторыя добровольныя от тех же некрещенов сыскались и оных злодеев выдавали. Токмо оной управитель ружья отбирать и их переловить не велел, а оставил тех всех злодеев просто. При уже многолюдном православных христиан собрании, при конвое от оных проводников из того села Сарлей (епископ. - Н. Ф.) не ездя к Зеленогорскому моностырю, отъехал по тракту к Макарьеву Желтоводскому монастырю вышеписаннаго ж числа с немалым от оных воров страхом и опасностию. А по прибытии ж из Макарьева монастыря в Нижний Нов город июня 1-го дня дому его преосвященства семинарской канторы копиист Василей Никитин (которой отпущен был в дом отца своего показанной же Терюшевской волости в село Теплое к попу Никите Яковлеву для свидания) поданным доношением объявил: тоя ж-де волости вышеписанного села Сарлей поп Алексей Мокеев да села Богоявленского поп же Козма Алексеев, приехав в дом ко оному отцу ево, извещали словесно: оныя ж-де Терюшевския волости некрещеные, окрест вышеписанных сел жительствующие, грозятся их, попов, убить досмерти, для которого убивства прошедшаго ж майя 19-го дня в село Богоявленское и приезжали многолюдством воровски и оного попа Козму искали и к дому ево приступали с рогатинами и у избы выбили окна, за которыми-де их воровскими угрозами и для мирских треб в приходския деревни выехать за страхом они опасны, а потому и сарлейской поп Алексей Мокеев поданным же его преосвященству доношением объявил: в нынешнем-де году того села Сарлей некрещены во время служения божественной литургии в воскрестныя и праздничныя дни ходят мимо церкви божии играя в пузыри и смыги, скачут и пляшут завсегда, а жены-де их, некрещенов, во время же литургии в воскрестныя дни и в праздники, сходясь близ тоя же церкви на ключе, моют платье и всякое безчиние творят, а хотя-де от них многократно управителям на оных некрещенов жалоба приносилась, токмо от них никакого наказания не было, понеже-де весма оные грузинцы граблением ослеплены, а в христианстве знатно силы мало знают.
А майя-де 19-го дня оныя ж волости все некрещены, собрався многолюдством, быв на вышеписанном сарлейском своем кладбище на обыкновенном приносимых скверных жертв бесовском игралище, едучи мимо дому ево попова, бранили ево, попа, всякою скверною лаею и грозились убить досмерти. Да того ж-де майя 21-го дня выше писанной управитель, князь Баратаев, оного ж села Сарлей всех крестьян, в православии обращающихся, призывал к себе в село Терюшево и допрашивал тако: для чего-де вы выходили на охранение архиерея? не ваше-де дело. Он-де волен над попами, я ж-де волен над вами. Хотя бы-де ево те мордва убили до смерти, у государыни-де архиереев много. Токмо-де сии слова открыли ему мужики по духовности, нонеже их крестьяня и оного управителя весма боятся. И подлинно, что таковое нападение зделано с потачки оного управителя, умыслом тех некрещенов, как доволно его преосвященству объявили руския их соседи, что-де некрещены, собравши по алтыну з души, с 600 рублев оному управителю поднесли и за день пред приездом его преосвященства вся волость у него, управителя, были на совете и он-де им обещал, что-де я вас от крещения устою и учителей-де в жилища ваши для проповеди слова божия и объявления милостиваго указа не допущу.
И сие может быть вероятно, понеже он, управитель, и сам не лучше некрещеных, токмо для времянного награждения именем христианским прикрыт, а в самой вещи или персенин или армянин, ибо уже третей год в епархии его преосвященства живет, а отца духовнаго не имеет и в церковь не ходит, а в посты святыя мясо ест. А когда оные некрещеные прослышали приезд его преосвященства (хотя подлинно и не к ним ехал и о жилищах их, что они на тракте обретаются, не знал), то оные некрещеных волшебники, которые у них, некрещенов, за попов почитаются, собравши со всех деревень на кладбища, возмутили, что архиерей-де едет крестить насилно с солдаты и, ежели-де подлинно с салдаты, то-де сами созжемся на овинах, а ежели без салдат - то убьем его досмерти. Того ради в первых деревнях пропущали его честно, дожидались высматривая, чтоб внутрь жилищ их въехал, и когда усмотрели, что салдат при его преосвященстве нет, таковое воровское нападение для убивства учинили...
Того ради просил его преосвященство: дабы указом Ея Императорскаго величества повелено было оной Терюшевской волости некрещенов за нанесенную ему обиду и за намерение их ко учинению впредь злодейств всех, кои похотят от злобы и упрямства своего добровольно крестятся, а не похотят - таковых вневолю крестить... богомерзкия же их идолопоклоннические в том селе Сарлей и где инде при церквах святых кладбища есть, по силе правительствующаго Сената определения, святейшему Синоду ноября 30-го дня прошлого 1742-го года объявленного... разорить и з землею сравнять и имеющияся на тех кладбищах колья и струбы и протчее, собрав, зжечь, дабы никакова знака кто где зарыт не осталось... управителя, князя Мелхиседека Баратаева, в поноровке в том им за полученный от них взяток 600 рублев и за протчее... оной волостью и ничем ему не ведать и от управителства отказать и домашних его из той волости выслать..."
Доношение Д. Сеченова в Синод и Сенат от 11 ноября 1743 года:
"...за неимением в Нижегородской губернии доволного воинства в поимке таковых злодеев не точию весма мало находится, но те, некрещены, разсвирепев, от часу в болшую дерзость приходят и учинили нижеследующее злодейство, а имянно: в прошедших июле и августе месяцех в бытность в той волости отправленной от оной губернской канцелярии для сыску тех злодеев партии (при которой ради увещания таковых некрещенов ко обращению в веру христианскую, а желающих и крещения, имелся Богородицкого свияжского монастыря архимандрит Сильвестр Головацкой), оныя злодеи, противляяся той команде, выбрався из домов своих в лесныя места на воровской стан за деревнею Сескиною в лесную рощу вооруженною разбойническою рукою, учиня по всем дорогам караулы, чтоб никого к себе духовных персон для увещания, а оной команды посланных для взятья их, не допустить, намерили оного архимандрита и священноцерковно служителей побить досмерти ж, а церкви божии зжечь и, захватя на воровской свой стан многих новокрещенов, оборвав с них кресты святыя, побросали...
...доношением села Терюшева соборной протопоп Алексей Михайлов показал, что октября-де 30-го дня порутчика Кузминского, с командою к деревне Романихе следующаго, не допустя до той деревни за версту, встретя вооруженною рукою, в тое деревню не пустили и взять никого не дали и с великим криком и воровством на тое команду наступали и своими воровскими ясаками кричали и похвалялись тое команду побить досмерти, от которого-де их великого нападения и угрожения оной порутчик с командою отступил в село Богоявленское. Октября 31-го дня порутчик же Кузминской ездил в некрещеную деревню Борцово для сыску же и взятья таковых некрещенов к отвозу в Нижней и, не допуская-де до той деревни за полверсты, те некрещены, встретя многолюдно с разным оружием, в тое деревню не допустили же и взять никого не дали ж, кололи салдат рогатинами. Которых-де некрещенов в тех деревнях в собрании находится с три тысячи человек. И оной порутчик от того пришел в великий страх и от варварскаго их нападения едва уехал во оное ж село Богоявленское...
Из Нижегородской губернской канцелярии промеморией сего ноября 2-го дня объявлено, что порутчику-де Кузминскому (которой послан в сороке человеках) повелено из вышеписанных некрещенов взять бурмистров и старост и выборных, а ежели не изъедут, то ис каждой деревни лутчих человек по пяти, а всех бы взято и в тое канцелярию привезено было не менше ста человек.
И он-де, порутчик Кузминской, присланным рапортом объявляет, что из означенной Терюшевской волости села Сарлей и деревень Болшаго и Малаго Сескиных некрещены все учинились противны и взять себя никого не дали и всею волостию, собрався многолюдством с ружьи и саадаками и з бердыши в деревне Борцове с четыре тысячи человек, учинились противны ж, взять из себя никого не дают и угрожают смертным убивством, и тот-де Кузминской с малою командою имеется в великом опасении и требовал о присылке к себе в помощь немалой команды...
Ноября 8-го дня оныя порутчики (Кузьминский и присланный ему в помощь Хрипунов. - Н. Ф.) с командою в 90 да околних 600 человек по силе данных им от Нижегородской губернской канцелярии указов в тое деревню Борцово следовали и некрещены-де на них учинили жесточайшия нападения, от которых-де с тяжкими ранами порутчик Хрипунов увезен, а порутчик же Кузминской бит дубиной и в крайней же нужде и с командою отводом едва спаслися и на дворе запершись, многие часы отбивались..."
Доношение Синода Сенату от 19 ноября 1743 года по рапорту
нижегородского епископа Д. Сеченова о мессионерской деятельности
среди мордвы Сильвестра Головацкого.
Мордва "...разсвирепев зверски по единому возмущению прежних своих разбойнических волшебников, что ни внять духовной персоны, ни же слышать духом кротости предлагаемого им еллинскаго учения не восхотели и к слушанью Ея Императорскаго величества указу не пошли... великим многолюдством собравшися, стояли в лесу разбойническим образом, имея по всем дорогам разъезжия караулы для недопущения к себе никого, похваляяся бить всех досмерти и чиня немалыя наездами своими нападения... и до ныне никто ис помянутых противников к следствию еще не сыскан... А иные, конечно хотят от оного следствия вовсе отбыть, как уже о том доволно известно, в Москву бежали, якобы от насилного принуждения по крещению..."
Указ Сената от 23 ноября 1743 года:
"Терюшевской волости некрещеных, кои от тамошняго следствия бежали в Москву и в Санкт-Питербурх, публикуя указами от полицейских команд, ловить и отсылать их во оную губернскую канцелярию под крепким началом... Военной коллегии командировать в ведение оной губернской канцелярии из стоящих во оной же Нижегородской губернии на винтер-квартирах штап-офицера, надежнаго человека, с пристойною командою, какою бы возможно тех противников забрать в немедленном времяни..."
Указ Сената Государственной Военной коллегии
от 24 ноября 1743 года:
"В нынешнем 1743-м году с марта месяца в той губернии и поныне являются воры и разбойники великими компаниями сухими и водяными путями по Волге, Оке и Суре и, многих разбивая, чинят смертныя убивства и разорение, в коих ворах болше беглые рекруты, при том же объявлено о противностях Терюшевской волости и других тамо деревень некрещеной мордвы... с протчими к ним приставшими супротивниками, коих в собрании с 6000 человек явилось... для такого многолюдного воровского умножения доволную и безопасную команду отправить в ведомство оной губернии немедленно, и в случае паче чаяния какого-либо от них супротивления, поступать с ними как с неприятелем... командировать генерал-майору Николаю Стрешневу из определенного в команду ево в Нижегородскую губернию на квартиры... с целым полком... буде же и за сим подтверждением он, генерал-майор, вскоре к той команде не отправитца и за неприбытием его во искоренении и поимке тех злодеев и в протчем по команде ево какое упущение или вред приключитца, то взыщется на нем, генерал-майоре..."
Сообщение нижегородского губернатора Д. А. Друцкого
на правлении 5 декабря 1748 года:
"...привезенных ныне ис той волости некрещеных противников имеетца в Нижнем 140 человек, которые за неимением после бывшаго в Нижнем пожарного времени тюрем держатца по обывателским квартирам, а уповаемо, что впредь оных злодеев по тому следствию имеет быть в забрании более тысячи человек, а доволного числа к тому содержанию и для посылок солдатства не имеетца. Того ради, чтоб он, господин генерал-майор... (дал. - Н. Ф.) одного штап-офицера с 400 человеками драгун, о чем и в Военную коллегию послан рапорт..."
Н. ФаИаЛаАаТаОаВ.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги