Жрецы (Человек и боги - 2)

Петр ответил:

- Проехал я много деревень и селений. И не согласен я, что наш народ, погруженный в крайнее невежество, не различим от бессловесных скотов. Это - совершенная ложь. Остроумием и находчивым разумом бог не обидел простой народ. Вот взгляните... - Петр вынул из кармана "прошение в небесную канцелярию" и положил на стол. - Это писание, подсунутое мне тайно в карман моей шинели на постоялом дворе двумя беглыми мужиками, коих я считал эстонцами...

Друцкой прочитал листок и задумался:

- Плохо, когда мужик смеется... Губернатору ли не знаком этот смех?! Видел я однажды на дыбе смеющегося мужика... Я хотел на него крикнуть, но у меня язык отнялся. Страшно! Моим повелением его сняли с дыбы... Спрошенный, чему он смеется, он ответил: "Забьете меня, кто же моему господину оброк заплатит?" - "Так чего же тут смешнего?" - "А то, что, бия мужика, - сказал он, - вы его в долг вводите. Когда же мы с вами расплатимся-то?!" - Тут мужик замолчал. Я велел его опять вздернуть на дыбу, но так и не добились мы от него, что обозначает сказанное им. Дворяне, священство, посадские люди смеются - это одно, а мужик смеется другое.

Губернатор насупился. Он заявил Рыхловскому:

- На тебя, друг мой, великая надежда. В губернии неспокойно. Уничтожь разбойников всех до единого, а у мордвы захвати зачинщиков... Епископ Сеченов отправляется в те места, в Оранский монастырь... Ты должен действовать с ним заодно.

Губернатор очень ругал терюханина Несмеянку Кривова. Отзывался о нем как о главном зачинщике.

- Если к тому будет удобный случай, арестуй его и в кандалах отошли в Нижний, в мое распоряжение... Мы его тут обласкаем. Несмеянка - скрытый вор, хам, снедаемый муками честолюбия и возомнивший о борьбе с властью российской короны... Упорен и коварен он до безумия... Так донесли о нем мои сыщики.

Пока шла беседа между Друцким, двумя полковниками и Рыхловским, губернаторские гости уже давно перепились. И кое-кто тайком утек из-за стола домой. Другие тут же, за столом, и уснули.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Петр вышел из кремля на площадь в глубокую полночь. После душной, пропитанной табаком и винными парами губернаторской палаты, на воле он почувствовал себя много бодрее и свежее. С площади он не пошел домой, а решил немного побродить по берегу.

Таяли звезды над Волгой, чуть мерцали бурлацкие костры близ воды. У Петра на душе был неприятный осадок от первого знакомства с нижегородским начальством.

Над лесами Заволжья брезжил рассвет.

По дороге домой, на Почайну, чтобы не увязнуть в грязи, Петру приходилось то и дело придерживаться за изгороди палисадников, лепившихся около маленьких деревянных домишек, прыгать через лужи, рискуя временами скатиться вниз, в глубокие прибрежные овраги. Но чем ближе подходил он к дому, тем больше его тянуло туда. Его печали как-то утратили свою остроту. И все оттого, что в доме у него поселилась эта девушка. Он не мог скрыть от себя этого и не хотел...

XV

В келье настоятеля Оранского монастыря отца Феодорита было тихо и чисто. В углах - иконы, на стенах - клобуки, епитрахили, плети, батоги, розги, шелепы, цепи. Оторвавшись от своего писания, игумен глядел в окно восхищенно.

Не более как с неделю появились зеленые почки на березах. Стало веселее на душе. Приятно пахло талою землею из лесов. Зашмыгали в прутняках синицы, горихвостки, зорянки. Их чириканье и песни радовали слух.

"О светило небесное! В своей красе превыше ты всякого начальства и власти, и силы, и господства, и всякого имени, именуемого не токмо в веке сем, но и в грядущем!.." - причитывал про себя отец Феодорит, сокрушенно вздыхая.

И невольно приходили ему в голову мысли, что недаром язычники поклоняются солнцу, стихиям и деревьям и устраивают моляны на воле, среди березовых и дубовых рощ, и недаром заклинания свои бросают они в небесную высь. Ему уже начало казаться теперь, что православие много теряет от того, что богослужение проходит под тяжелыми серыми сводами, в духоте и унынии.

"Однако нам ли хулить наши догматы?" - спохватился архимандрит, отгоняя от себя крестным знамением "грешное суемудрие".

До красоты ли земной теперь, когда от нижегородского епископа Сеченова пришло приказание ему, отцу Феодориту, составить описание всех чудес, совершившихся у иконы Владимирской божьей матери во вся времена от лет основания обители и до последнего дня?!

"Милосердый боже! - думает про себя Феодорит, - подай свою милость и помощь своего единомудрейшего духа на обе стороны, дабы добросердечному читателю моего труда в чудеса уверовати и епископу мудрому угодити!"

Дело не весьма легкое - облечь в кружева божественных речений, в узоры убедительной летописи все те рассказы и слухи, которые родились некогда в стенах монастыря для утешения народа. Своим умом, своими руками справится ли мужик с голодом, с мором, с болезнями и многими несчастиями? А если не справится - кто тогда ему поможет: царь? дворяне? начальство? Но не они ли тянут с мужика и последнее? И не они ли бегут от мужика, отгораживаются от него заставами в то время, как деревни охвачены мором? И не они ли перестают кормить заболевшего крестьянина, лишая его своего внимания, как неспособного работать на них?

"Кроме нас - кто же утешит подлый люд?! - думает Феодорит. - Кто успокоит его? Кто примирит его с горькою судьбиною?!"

Чудеса показывают, - якобы выше царя, выше дворян, выше начальства есть невидимая, недосягаемая уму человеческому сила, которая приходит на помощь мужику в минуту горечи и опасности. Таким образом, смерд будет знать, что он не совсем одинок, что кто-то и где-то о нем заботится, оберегает его.

Чудеса примиряют несчастных с их тяжелою долей, обнадеживают. А теперь тем более необходимо о них говорить, писать, ибо епископ Димитрий прислал в Оранский монастырь секретнейшую промеморию, уведомляя, что в скором времени церковь должна двинуться в поход на языческую мордву и что описание чудес надо составить как можно скорее, немедленно размножить и раздать по всем селам и деревням, где проживают новокрещенцы и языческая мордва, а также и русские крестьяне.

Языческая мордва - постоянное препятствие на пути у монастыря и у дворян. Другим богам молятся и по-другому пользу монастыря и вотчинную понимают. Надо, чтобы все одному богу молились и одинаково покорно следовали христианским заповедям. Сие для всех удобнее.

Что солнце?! Что весна и зелень берез, рассаженных ровными рядами перед окнами келий? Может ли быть радостная жизнь и покой у братии Оранского монастыря, когда под боком живут язычники, ненавидящие иноков, угрожающие им смертию и пожогами и к тому же - укрывающие у себя разбойников и беглых, незнаемых людей?

Чауадаоа паеараваоаеа (едва перо не сломал, - так под приливом усердия налег на него отец Феодорит). "В лето от сотворения мира 7143 1635 г. от рождества христова бысть чудо на освящении церкви пресвятой богородицы Владимирския. Нижнего Новгорода девичьего монастыря Зачатия пресвятые богородицы монахиня, именем Венедикта, болезнова сердечною болезнию двадцать шесть лет, моляся богородице, здрава бысть и иде в монастырь свой, радуяся"...

Оа ватаоараоама чауадаеа пришлось весьма и весьма подумать. Как на грех, вся летопись чудес чудотворной иконы из головы вдруг куда-то вылетела. Феодорит подошел к шкафу красный, расстроенный и выпил кружку хмельной браги.

Усевшись снова на свое место и взяв решительно громадное гусиное перо, он опять почувствовал, что зря напрягается, утруждая свой ум, чудеса, о которых он был наслышан, окончательно исчезли из памяти и не за что ухватиться. В таких случаях затора в течении мыслей он призывал к себе на помощь своего расторопного казначея, иеромонаха Сергия, бойкого и "зело хитрого" старика.

Явившийся на зов настоятеля отец Сергий низко поклонился, коснувшись пальцами руки пола:

- Смиренно жду приказания вашего благочиния, аз - раб Сергий.

- Присовокупи, отче, к оной синодике некоторые чудеса, совершившиеся в нашей обители и известные доселе тебе, а если неизвестные, то наслышанные тобою.

Отец Сергий, перекрестившись, уселся на скамью. Глаза его, возведенные к потолку, стали задумчивы: седая, узкая, предлинная борода пышно взбилась на коленях, будто ворох кудели.

- В великой России был в те годы сильнеющий мор - смертоносная, можно сказать, язва напала на людей, - однообразно повел свое повествование отец Сергий. - В оное время в Оранской сей праведной пустыни иеромонах, монахи и клирики почти что все померли. Осталось только три человека: строитель сего монастыря, сам преславный муж Павел Глядков, ушедший из мира в мордовские дебри благочестивейший дворянин, потом - монах Ефрем да работник белец Андрей Константинов. Этот работник, по наущению диавольскому, задумал лишить жизни строителя Павла, якобы в отместку: зачем тот построил обитель на крестьянских и мордовских землях и батрачить заставляет на монастырь многие села и деревни. Глядков Павел не раз ему говорил, что сам царь Михаил Федорович дал пустыни указ на владение сей землей, на которой построена церковь и келии старцев, и что пришел же он к этому по внушению свыше и отказал в разных челобитиях на принадлежащую русским крестьянам и мордве землю. Но работник, белец Андрей Константинов, не внял гласу благоразумия и, тайно взяв нож, отправился к строителю в келию для расправного дела. Но едва дошел он до дверей кельи, как чья-то невидимая рука неожиданно воспрепятствовала ему, сильно, кулаком, ударив его. Он с испуга бросился бежать из монастыря, пришел в мордовскую деревню Бурцово и рассказал там, что-де в Оранской пустыни жители все умерли, кроме строителя Павла да монаха Ефрема, а у строителя в келии лежат-де триста рублей денег. Узнав это, мордва собралась из деревень, взяла с собой и воров же и подошла к монастырю в ночное время, разбойнически, месяца октября в двадцать пятый день.

Старательно записывавший слова отца Сергия Феодорит вдруг положил перо, продолжая со вниманием слушать своего казначея.

- ...Раскинувшись станом под горою, дабы не могли приметить их живущие в монастыре, они посылают двоих человек узнать: нет ли в монастыре постороннего какого народа. Те люди, пришедши к воротам, обманом стали просить хлеба, объясняясь, будто бы они люди русские, идут из Москвы и не знают, что им делать с голода и где взять.

Феодорит почесал под бородой, причмокнув.

- Как же это так - мордву не узнали по диалекту? Глупые монахи!..

Отец Сергий развел руками в немалом смущении:

- Знамо, глупые... несмысленые!.. А те и говорят им: будто бы и хлеба они три дня не вкушали; будто бы и выпросить, и купить они нигде его не могли. Жители монастыря, по своей простоте, не зная их лукавства, дали им хлеба. Они же, возвратясь к своим товарищам, находившимся под горою в засаде, рассказали им, что в монастыре пусто и никого нет. Тогда вся мордва и воры скопом подступили к монастырским воротам. Но вдруг ворота сами собой отворяются и выходит против них множество ратного народа и погнали во след хищников, в смущении обративших тыл, и, догнав, истязали их. Так богородица свыше помогла беззащитным сохранить свою обитель от мордвы. Работник же Андрей Константинов, в то время идучи дорогой, злою умер смертию и погиб без погребения.

Иеромонах Сергий кончил свой рассказ, но, вместо благодарности, он увидел на лице игумена явное выражение досады.

- Подумай, старче, - сердито произнес Феодорит, - как же мы будем чудесами нашими привлекать к себе мордву, порицая ее и даже говоря о наказаниях и истязаниях, которые она якобы претерпела от пресвятой владычицы богородицы? И не только мы мордву не привлечем к себе, но тем самым наиболее отринем ее от себя... И не поверят нам люди, ибо на грабежи мордва не ходила и не ходит, и хотя вспомогает разбойникам, но сама не ворует и не убивает... Это мы и сами по вся годы видим у себя в Оранках и окрестностях.

Смущенный словами своего начальника, старец Сергий стал робко оправдываться.

- Но то было без мала сто лет тому назад... Мы могли того и не видеть... - старец запутался и, не зная что говорить, умолк.

Феодорит начал сердиться.

- Ох, старче, старче!.. Не тронь людей, потворствующих старине! Мордва гордится тем, что она на всей нижегородской земле некогда была владычицей... Она считает русских наихудшими из воров, захватившими якобы ее землю, а ты льстишься изобразить, как некая кучка мордвы вознамерилась сто лет назад убить и ограбить двух монахов и ушла, не ограбивши их... Обиднее сего ничего нельзя и придумать, и притом же сваливаешь ты сию неудачу их на пресвятую богородицу, отвращая тем самым от нее как язычников, так и новокрещенцев из инородцев. Понял ли? Подобную ересь произнести могут лишь безбожные, злонамеренные уста...

Старец Сергий теперь уже смекнул, в чем дело, и чистосердечно покаялся к своем недомыслии:

- Един ум здравствует, два благоприятствуют. Мудрость светозарная ваша одолела мое заблуждение. Только недруги могли бы внушить мордве оное чудо... Признаю. Аминь!

Феодорит, глядя торжествующе в смущенное лицо своего старого казначея, подумал: "Аминем врагов не отшибешь и добра не наживешь".

Отец Сергий снова приободрился.

- После того, ваше преосвященство, извольте, я расскажу вам об ином чуде, о самом явном случае проявления благости богородичней...

- Дерзай!

- В деревне Палицыной жена, именем Пелагея Симонова, оком не видела и звенело у нее в ухе полтора года. Моляся богородице, - исцеление получи, славя бога и пресвятую владычицу. Вот и все.

Феодорит не писал. Он снова насторожился, относясь, видимо, с недоверием к словам своего казначея. Выслушав, повторил:

- Оком не видела и звенело в ухе? - И покачал головой усмешливо. "Звенело в ухе" - не лишнее ли есть?.. Велико ли это несчастие для человека, страдающего наивысшим убожеством - слепотою?!

Вздохнул и записал рассказанное Сергием чудо, не упомянув ничего об ухе. ("Мало ли у кого звенит в ухе, особенно после пития?")

На третьем чуде их вдруг перебил влетевший в келью настоятеля послушник. Он, еле дыша от быстрого бега, выкрикнул в ужасе:

- Епископ едет!..

Феодорит и Сергий в испуге вскочили со своих мест.

- Где ты видел?

- В лесу... Со стороны Дальнего Константинова...

Настоятель и казначей опрометью вылетели в сени. На дворе уже метались чернецы, выбежав с метлами и лопатами наводить порядок в саду и на дворе.

- Звонаря! Звонаря! - завопил Феодорит, выпучив свирепо глаза. - Бей в колокол!..

Но не успел он прокричать эти свои слова, как на колокольных вышках уже многозвучно зазвенела игривая легкая медь. Она смешивалась с низким ленивым гудом больших семисотпудовых колоколов...

- Хоругви! Иконы! - продолжал исступленно кричать игумен, выбравшись на волю.

И тут вышло, что он уже опоздал: по дорожкам сада, пыхтя и ругаясь между собою, монахи волокли на переднюю дорожку, к "святым воротам" священные стяги и хоругви, громадные иконы и прочую утварь, необходимую для крестного хода...

"Не пришел ли час ратных подвигов монастырской братии? Не знамение ли - приезд епископа, возвещающее начало похода святой церкви на язычников?!"

Об этом в смятении размышлял Феодорит, по-праздничному облачаясь при помощи послушника в лучшее облачение и надевая на себя подаренную ему епископом малиновую в золоте бархатную ризу...

XVI

Трудно себе представить что-либо величественнее раскинувшейся по лугам и перелескам весенней Волги, и нельзя спокойно смотреть, как подкрадывается она по зеленеющим Дятловым горам, не щадя храмов, домишек и амбаров, к белоснежному красавцу кремлю. Притихли бойницы и соборы. Река идет на них, полноводная, сильная, гордая. Ни один царь, ни один губернатор и полководец, ни один архиерей - никто не властен остановить ее вольного, неотразимого напора. Но сбудет половодье, и она опять спокойно и ласково отразит в себе небо, и солнце, и звезды, и башни, и деревья, и застынет в этой близости к людям и зелени - кроткая, покорная.

Петра и Рахиль тянуло сюда, на пустынный берег позади кремля, здесь наедине они любили беседовать. Во всем мире Рахиль имела теперь только двух человек, которых можно не бояться, - старушку Марью Тимофеевну и Петра. Только они желали ей добра, заботились о ней, берегли ее. Петр офицер, дворянин, был даже соучастником ее тайны, он помогал ей скрываться от полиции. Как же не доверяться им? Смерть отца сильно изменила девушку. Она стала серьезна, глаза ее - задумчивее, глубже; страдание придало им выражение мужественности, но для Петра они были приветливыми, ласковыми. Лицо ее осунулось, побледнело, и резче обозначились черные брови.

Теплый вечерний ветер, запах талой земли, мирное насвистывание пичужек в красноватом от заката прутняке, водная ширь, а за ней темные заволжские леса, - разве не говорит все это о праве на жизнь? И разве плохо здесь двоим, в стороне от людей, беседовать, усевшись на стволе сваленного бурею дерева? Голос Петра звучал дружески мягко и грустно:

- Я знаю! Нелегко будет мне... Я офицер, а ты гонимая властью иноверка. Не льщу я себя надеждой, не хочу я хвастаться подвигом, а более того - боюсь показаться навязчивым. Союз нашей дружбы питается превратностью и бедствиями нашей судьбы. Два счастливца, хотя и часто видятся, но не чувствуют друг к другу ни малой привязанности; двое несчастных при первой же встрече понимают один другого. В счастье они были только знакомцы, в несчастье - они друзья. Вот я смотрю на Волгу и забываю все на свете. Рахиль, видишь, как низко опустилось небо над лесами, оно сомкнулось с землей. И кажется, будто идти уже некуда... Все пути закрыты, но - нет!.. Там, дальше, опять жизнь, дороги открыты, места много... Пускай и тебе не кажется жизнь конченой, Рахиль... Не падай духом!

- Но ты говорил о препятствиях! - робко возразила Рахиль.

Обрывками кошмарного сна промелькнули у Петра воспоминания о недавнем: питерское и московское надругательство над ним, встреча с нижегородским начальством. Он представил себе огромные пространства России и свое полное одиночество в этой пустыне и, как брат, как друг, прижался к девушке. Стало тепло, уютно обоим.

- Мне кажется, я родился для того, чтобы встретиться с тобою, сказал Петр. - Никакие препятствия не помешали этому.

Рахиль с затаенной радостью слушала Петра, и самой ей хотелось сказать ему то же самое, но не могла она решиться и сказала другое:

- Подобных мне - много. Ты служил во дворце, ты видел лучше, богаче, красивее, умнее меня. Ты видел даже царицу.

Слова Рахили были неожиданны.

- Царица?!

- Да! Ты ее видел?

- Жил рядом, караулил.

- Но как же мог ты уйти из дворца и попасть к нам в Нижний? Ведь там счастье и веселье, здесь горе и бедность. - Рахиль покраснела. Она давно хотела вызвать Петра на откровенность.

- Уметь пользоваться изобилием ничего не стоит, но тайна, которую из этого извлекает мудрый, состоит в том, чтобы быть счастливым также и в злополучии...

- Расскажи что-нибудь о царице?

- Запрещено, но для тебя...

Рахиль окончательно смутилась. Вместе с тем в ней еще сильнее разгорелось любопытство.

- Красивая она?

- Ласковый голос ее и притворная улыбка, когда ей было только пятнадцать лет, уже умели пленять... Но все у нее ложно: и голос, и взоры, и наряды. Э-эх, лучше не думать!

Рыхловский ясно представил себе дни, проведенные в близости к царице. Задумчиво, как бы размышляя вслух про себя, он продолжал:

- Природа одарила ее красотой, но она предпочитает иную красоту, искусством ей приуготовленную.

- Ты будешь всегда думать о ней?

- Нет, Рахиль. Зачем? Не могу я тебя равнять с ней. Во цвете лет своих и красоте ты не помышляешь об искусстве нравиться... Твой разговор справедлив, и если ты полюбишь, то навсегда. Твоя мать и твой отец не готовили тебя блистать наподобие холодного алмаза... Они растили в тебе человека... Это твое великое счастье... Ты должна быть благодарной отцу.

Слезы выступили у девушки при напоминании об отце. Петр взял ее руку и поцеловал. Рахиль сконфуженно отвернулась.

- Говорят, что сострадание не может быть долговечным, - смахивая слезы и стараясь скрыть свое лицо от Петра, сказала она.

- Кому сострадать! - вспыхнул Петр. - Не мне ли? Я вижу свое будущее... Я знаю, что должен погибнуть. Для того меня и послали сюда. И могу ли я свою любовь черпать из моего якобы к тебе сострадания? У тебя умер отец, у меня умерло все... Тот, кого я считал отцом, оказался мне чужим; мало того - он убийца моей матери, лютый мой враг! Подумай! Только позавчера я думал, что в Нижнем у меня есть родной отец... Но и этого мало - теперь я узнал, что подлинный отец мой - вор и разбойник, какой-то беглый цыган... Я набираюсь сил и терпенья, утешаю себя возможностью умереть с пользою для людей... Вот и все!

Девушка взяла его за руку:

- Завтра ты уйдешь от нас с солдатами?

Петр провел рукою по лбу, как бы что-то припоминая.

- Не знаю... - нахмурился он.

- Нам страшно будет без тебя.

Он горько усмехнулся:

- Забудь обо мне... Я рад нашей дружбе, но...

Они поднялись и пошли кустарниками низом, под стеною кремля, к Почайне. Здесь безопаснее. Никто не попадется навстречу. Надвигались сумерки.

- ...За мною следят, ищут повода арестовать меня, обвинить, в чем я не виновен, заковать в цепи. Со своими друзьями цари, и особенно царицы, поступают безжалостно. В Петербурге, городе роскоши и греха, я узнал многое и многого свидетелем был. В этом вся моя вина перед царицей. Поэтому и вреден я. Один иностранец назвал царицу и ее фрейлин жрицами, покрытыми плющом и вакховыми ветвями. Видел я, как женщины, облекшись в мужские военные одежды, влетали в зал в шлемах, размахивая шпагами, и гнали перед собою мужчин, наряженных в женские кринолины. Смеша царицу, бежали они и падали на пол, запутавшись в фижмах... Много вакханок, но ни одной женщины!.. И есть мужчины там, тоскующие о человечности и благопристойности. Мудрейшие люди говорили, что чистота нравов есть первое основание твердости всех государств... Этого не хочет знать царица!..

В кустарниках послышался шорох.

- Кто тут? - крикнул Петр.

Неизвестный человек вдруг вскочил с земли и помчался среди кустарников вниз по горе. Петр хотел было бежать за ним, но побоялся оставить Рахиль одну.

- Нас подслушивали! - побледнев, тихо произнес Петр. - Это плохо. Рахиль! Нас выследили!

Девушку охватила дрожь.

- Что же теперь делать?

Петр взял ее под руку.

- Пойдем скорее домой. Что-нибудь придумаем.

Стало сыро. Весенний вечер украсился еле заметными звездами. Волга окутывалась розовым сумраком.

В доме сидел худой, бородатый человек, - странно съежившийся, будто его лихорадило. Сидел он в темном углу комнаты, втянув голову в воротник, и прислушивался к словам склонившейся над прялкой Марьи Тимофеевны. Увидев Петра и Рахиль, они смолкли. Старушка нарочито засуетилась и передала Петру бумагу.

- От губернатора...

Петр поднес бумагу к свече: завтра утром явиться в канцелярию. В бумаге значилось: "Минуло две недели, как вы приехали, не надлежит ли вам приступить к исполнению известного вам государева дела?"

Петр удивился. Сегодня утром он видел князя Друцкого и условился с ним, что завтра выступает в Терюшевскую волость с командою солдат - зачем же понадобилось губернатору снова напоминать об этом? И притом, к чему бы было писать бумагу?

Марья Тимофеевна указала неизвестному человеку рукою на Петра:

- Вот он!

Тот вскочил с своего места и набросился на юношу, стиснув его в своих объятиях:

- Как я рад! - воскликнул он. - Благодарствую!.. - Потом произнес с гордостью: - Я - немец Штейн; выпущен губернатором из темницы... Промеморию от Бестужева привезли вы?.. Спасибо!

Петр мысленно осудил Бестужева: "вид показывает, будто он против немцев, а сам хлопочет о них. Под дудочку жены-немки пляшет! Недаром у Штроуса с ней какие-то секреты..."

Петр рассказал все, о чем с ним беседовал Бестужев, когда вручал письмо на имя Друцкого. Выслушав его, немец кивнул на Рахиль:

- Ее отец просил меня позаботиться о ней.

Опустившись в кресло, бледный, печальный, он принялся молча рассматривать девушку.

Стало неловко всем. Этот человек напоминал не то безумного, не то пьяного. Петр так бы и подумал, если бы не знал, что Штейн только что выпущен из острога.

- Я полюбил твоего отца, - сказал немец Рахили. - Я дал ему слово - и выполню. Мне все известно - старушка не скрыла от меня твоего опасного положения. Дорога у тебя одна - тюрьма! Либо высылка, либо насильственное заточение в монастырь... Я тайно увезу тебя в вотчину господина Лютера, что в Девичьих Горах, между Сергачом и Лукояновом... Лютер близок канцлеру и состоит под личной опекой нашего короля Фридриха... Никто не посмеет вторгнуться туда. Об этом знают все начальники Казанской и Нижегородской губерний... Завтра я уезжаю. Готовься! Там ты будешь в безопасности.

Рахили хотелось знать, что посоветует ее новый друг - Петр Филиппович. Она взглянула на него. Он понял ее и сказал:

- Единственная надежда у Рахили теперь на дружбу, на искреннюю добродетель людей бескорыстных... Хотя я и мало знаю господина Штейна, но верю в силу его чести и личное его благородство. Другой дороги у нее нет.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Больших усилий стоило Петру справиться с неприязнью к нижегородским властям. Он выполнил приказ: на следующий день явился к губернатору. Друцкой был в это время в канцелярии и тихо, полушепотом, что-то говорил своему секретарю, низко над ним наклонившись. Два приказных, увидев Петра, многозначительно переглянулись. Губернатор как бы невзначай взглянул на Рыхловского, загадочно протянув: "А-га..." - и сказал отрывисто:

- Идем!

В губернаторском кабинете было просторно и чисто, звонко тикали на стене заморские часы в бронзе. Длинный белый стол. Скамьи.

За окном кремлевский сад, а дальше Волга и леса, леса! Хорошо знакомая и близкая сердцу Петра картина. Какая разница: этот надутый генерал, холодный, неуютный кабинет, предстоящие разговоры - и спокойная, величавая ширь Волги.

Князь сел к столу и некоторое время молчал. Потом громко вздохнул, шумно передвинул под столом ноги и голосом тихим, безразличным спросил:

- О покойном отце вспоминаете?!

Петр вздрогнул. Меньше всего он ожидал услышать напоминание о Филиппе Павловиче.

- Нет, - покраснел он. - Жду ваших распоряжений.

- Однако было бы не лишнее вспомнить вам и о вашем покойном батюшке...

Петр молчал. Губернатор смотрел пристально в лицо Петру и барабанил пальцами по столу.

- Таких честных, преданных дворян, каким был ваш родитель, едва ли еще сыщешь в оной губернии. Вот что. И пригласил я вас, молодой человек, затем, дабы напомнить вам о высоком долге дворянской чести, завещанном вам блаженной памятью вашего отца. Долг сына - наказать убийц. Завтра выступаете вы с ротою солдат бить воров и для ограждения дворянских вотчин от возможной смуты среди инородцев... Об этом было указано вам еще в Санкт-Петербурге высшими чинами. Думается, вы не забыли?

Скучно и удивительно было слушать давно набившие оскомину рассуждения о важности подавления мнимых мятежей и о поимке разбойников. Да и сам губернатор об этом всякий раз говорит как-то холодно, нехотя и неуверенно, - видно, что он и сам не считает нужным посылать отряд в деревню, но под влиянием иных соображений все-таки посылает его.

Петр догадывался, что весь этот поход на язычников и воров был придуман Филиппом Рыхловским исключительно для того, чтобы вызвать его, Петра, в Нижний, охранять Филиппову персону.

Придворные же нашли в этом лучший предлог избавиться от Петра. Посылку его в Нижний ускорило и то, что из Работок в Петербурге лично царицею было получено письмо Шубина, ее бывшего фаворита, который слезно жаловался на разбойников и взывал к Сенату о помощи.

- Чертово Городище, где берложит оная сарынь, сопричислено к Казанской губернии, однако опасность от воров грозит и нам... Некоторые из них уже перешли через Суру, объединились с недовольною мордвою. И что из сего может получиться? Дворяне бегут в город, купцы напуганы, не бывают на торге. Не везут своих товаров. Кто оградит дворянина? Дворянин! Кто спасет купца? Дворянин! Кто защитит священнослужителя? Дворянин! Всегда и везде дворянин! Вот я и жду от вас, что вы, будучи сыном лучшего из дворян нашей губернии - со всею жестокостью оное пресечете.

Немного подумав, князь Друцкой с улыбкой, разглядывая Петра, спросил:

- Какая кровь течет в ваших жилах?

Петр смутился, не зная, что ответить.

- Я - сын незнатных людей, - скромно ответил он.

- Дивлюсь я! Нет у вас любви к вашему, вечной памяти, (Друцкой перекрестился) батюшке.

- Что я могу ответствовать вашему сиятельству?

- Вы отслужили о нем токмо одну панихиду. Где же ваша сыновняя любовь?! - Петр молчал. - Да. Недоверчивость к старшим приучает юность к скрытности. Но может ли начальник, не имеющий доверенности от подвластных, иметь от сего какое-либо удовольствие? Как вы думаете?

Петр продолжал молчать.

- Дворянин никогда не вправе забывать своего достоинства. Всегда откровенным должен он быть перед своим начальником, так, как бы перед родным отцом. Ничего не скрывать! А вы показываете слабость и недостаток ненависти к врагам. У дворянина не должно быть такого простодушия, каковое вижу у вас. Ваша кровь молчит. Берегитесь, молодой человек! Вот вам дружеское слово губернатора! До меня доходят уже слухи, якобы вы везде ходите и говорите о том, что вам не следует говорить... Берегитесь! Язык... язык! Смотрите!

Петр стиснул зубы. Негодование наполнило его грудь так, что ему трудно было говорить.

- Клевета! - тихо, прерывающимся от волнения голосом, через силу произнес он. - Кто сказал?!

- Потом узнаете. Теперь же идите и ждите приказа о выступлении в поход. Своею шпагою и храбростью оправдайте доверие ее величества. С богом!

Петр вышел из кабинета, охваченный гневом. Кто клеветник?! Что делать?! Где искать защиты?!

XVII

Около широкой каменной лестницы терюшевской церкви собралась молчаливая толпа новокрещеной мордвы и русских богомольцев, съехавшихся со всей округи: каждый старался протиснуться поближе к паперти, чтобы получше все увидеть, побольше услышать. Шуточное ли дело! В глушь, к мордве прибыл сам епископ Димитрий Сеченов.

Вот-вот он сейчас появится из храма - и все увидят его, этого сурового, облеченного великою властью над иноверцами архипастыря.

Ребятишки облепили ближние ясени и липы. Сидят верхом на сучьях, смеются, перекликаются между собою; старшие неодобрительно смотрят на них, грозят им пальцем; девушки ежатся, будто от холода, трусливо переглядываясь с парнями. Звонарь обезумел; снизу видно его крутящуюся голову и мелькающие в воздухе руки. Буйно взметаются удары колоколов, возвещая окончание обедни. Вот вышел церковный сторож, свирепый, горластый, сшиб с лестницы трех нищенок; они с визгом полетели вниз.

Вслед за сторожем потянулся народ - те счастливцы, которым удалось поместиться внутри церкви. Толпа расступилась, пропуская их. Затем послышалось бойкое пение монахов:

Елице во Христа креститеся,

Во Христа облекостеся,

Алли-лу-йя!

За монахами поползли священнослужители окрестных сел. Все они были в поношенных старых подризниках с епитрахилями на груди. Епископ вышел в белом, украшенном серебром, шелковом подризнике, широкий, пышный, волосатый. Шел он медленно, опираясь на золотой, украшенный шелковыми лентами посох и держа в левой руке крест. Глаза смиренно опущены вниз. Золотом и камнями сияла на нем громадная круглая митра.

Когда Сеченов появился на паперти - ребятишки, сидевшие на деревьях, притихли, пораженные великолепием епископского наряда.

Сельское духовенство расступилось надвое на верхней площадке паперти. Колокола смолкли. Монахи тоже наскоро закончили петь.

Сеченов близко подошел к краю площадки, обвел толпу приветливым взглядом и осенил ее несколько раз крестом:

- Христос воскресе! Христос воскресе!

- Воистину воскресе! - ответили из толпы редкие голоса. Мордва, хотя и крещеная, не поняла этого восклицания епископа. Новокрещенцы со страхом и любопытством разглядывали одежду его. Ребятишки на деревьях таращили глазенки, пораженные невиданным зрелищем. Настала необычайная тишина, нарушаемая только пением петухов на деревенской улице да издали доносившимся плачем ребятишек, оставленных любопытными матерями на произвол судьбы.

Епископ громким наставительным голосом начал проповедь:

- Вот видите, я пришел к вам!.. Пастырь не должен уклоняться от близости к людям не токмо верующим, но и сомневающимся и даже инаковерующим. И не зря пришел к вам я, смиренный слуга Христа. Много слухов ходит повседневно о сугубом падении веры и о неповиновении среди терюханских, мордовских и среди российских людей, обретающихся в оных краях. Суд божий повис над всеми нами. Отвратим же карающий меч святого отца бога нашего от терюханской мордвы и русских людей. Но что нам делать? Что может пожелать вам пастырь? Не ищите благополучия! Не гоняйтесь за счастьем! Иначе уподобитесь младенцам, которые, вопреки приказу родителей, тянутся к зажженной свече, не понимая того, какую боль причинит пламень. Счастье для вас - светильник для малютки. Свыкайтесь с плачем и горем, то бог вам посылает, чтоб вечными противностями очистить вашу душу и приготовить ее к царствию небесному. Мы злы, коварны и неблагодарны. В одной нашей государыне заключается милосердие. Как бы мы ни говорили о ней пространно, все будет коротко: ты одна подражательница божьего милосердия; ты одна приблизилась к царству небесному!..

При словах о царице лицо его просветлело, голос задрожал от волненья; он простер перед собою руки, как будто и впрямь царица была здесь.

- Начала и неустанно продолжай, царица наша, по благоутробию своему, миловать бедных, сирых, беспомощных, защищать их от руки обидящего!.. Вот, вот они, овцы твоего стада, собрались здесь, дабы вознести горячую молитву свою о твоем здравии и о счастливом твоем царствовании и раскаяться в грехах своих перед тобою и церковью... Падем же ниц все до единого перед иконами и вознесем горячую молитву свою о матушке-императрице и о прощении грехов нам, грешным!.. - Сеченов опустился на колени.

Словно гора рухнула - пал наземь народ. Несколько монахов высматривали в это время: все ли богомольцы совершили земной поклон. Оказалось, уязвить было некого. ("Господь бог милостив - в другой раз попадутся!")

После этого на церковный двор вынесли икону, за ней другую, третью. За иконами поплыли хоругви. Запел епископ, заголосили сопровождавшие его монахи: "Пасха господня, па-аа-асха! Пасха всечестна-ая..." Епископ всенародно был облачен клириками в саккос* и двинулся впереди всех с посохом, подняв высоко над головою крест; за ним следовал управитель духовных дел отец Кирилл, а рядом с Кириллом важно выступал поп Иван Макеев, позади их другие попы, иеромонахи и певчие.

_______________

* Подобие ризы, похож на укороченный стихарь.

Крестный ход направился в село Большие Терюши.

Многоголосое, пестрое шествие напугало сельских жителей, они попрятались кто куда и накрепко заперли свои дома.

Крестные ходы, иногда устраивавшиеся Оранским монастырем, обыкновенно являлись настоящим бедствием для мордовского и русского населения. Целыми толпами бродили монахи из деревни в деревню; самовольно врывались в дома, заводили ссоры, нередко насиловали женщин, наносили побои, всячески истязали попадавшихся им в руки и даже заковывали их в цепи, захваченные с собою "на всякий случай". Требовали поборов не только с иноверцев, но и с русских. Так было при малых крестных ходах. Чего же можно было ждать теперь, во время "большого" крестного хода?

Но на этот раз все обошлось благополучно. Никого не изнасиловали и не обидели, только поп Иван умудрился как-то на глазах у епископа окунуть в кадушку стоявшего около колодца мордовского мальчугана и быстро навесить ему на шею крест. Епископ Димитрий покосился на попа Ивана с лукавой улыбкой. Вернувшаяся к колодцу мать увидала своего сына мокрого, дрожавшего от холода и с крестом на груди, и заплакала, погрозив кулаком вслед удалявшимся попам. Кроме забавы, инокам и епископу это происшествие ничего не доставило.

- Завтра у них на кладбище, около Успенского, будут моляны... сообщил по секрету неугомонный Иван Макеев на ухо епископу.

- Кто сказал?.. - насупился Сеченов.

- Жрец Пиюков... Он наш, все нам говорит.

- Благословенно имя господне отныне и до века!

Поп Иван, приняв благословение, чмокнул епископу руку. После крестного хода Сеченов в сопровождении клириков направился в дом к Ивану Макееву, где управитель духовных дел отец Кирилл заранее уже приготовил на средства архиерейской конторы обильную яствами и питием трапезу.

Епископ Димитрий любил развлечься в обществе монахов и сельских попов, особенно на лоне природы, среди лесной прохлады, вдали от делового, утомительного города. Здесь он мог позволить себе все наслаждения и пить свободно и со всяческим удовольствием свой давнишний любимый напиток старое бургонское вино. Пили и на этот раз много и весело.

Епископ, захмелев, стал поучать попа Макеева:

- В сей тихой и мирной дружбе с иноплеменниками не проявляй высокомерия... Почтение и доверенность должны окружать тебя как пастыря. Убегай мирских дел, отвергая приятности легких забав... Не знай более того, что положено знать сельскому пастырю. Не осуждай выше себя стоящих духовных чинов, - что бы они ни делали!.. Наказание пусть лучше исходит от нас и от губернатора, нежели от сельского попа.

А через несколько минут, отвернувшись от отца Ивана, который был на ухо весьма востер, епископ принялся тихо расспрашивать одного молодого монаха, самого близкого игумену Феодориту человека, о мордовке, убежавшей к разбойникам от Рыхловского: "Говорят, девка была красивая, удобренная?" (Поп Иван сокрушенно вздохнул: "Э-эх, святитель! Нашел у кого спрашивать! Ты бы у меня спросил - я бы тебе на такую блудницу указал, каковая даже твоему покойному старцу Варнаве не снилась!")

Монах доложил епископу, что она сама теперь разбойничьи налеты делает. Недавно вместе с разбойником цыганом монастырского казначея ограбили, раздели донага и к дереву старого человека привязали.

Епископ нахмурился, вздохнул.

- Рыхловского бог наказал... - произнес он. - Телу христианина соединиться для блуда с телом некрещеной - великий грех, ибо в писании сказано: "Осквернишеся люди блуждением со дщерьми Моавли... И разгневася яростию господь на Израиля..." Догматами церковными православному воспрещается даже мыться в бане вместе с некрещеными. Нельзя вступать в законный брак с лицами иноплеменными по вере, какой бы красоты они ни были, - ни с язычниками, ни с мухометанами, ни с иудеями...

Монах сказал, что мордовка сама, первая, отвергла любовь Рыхловского. Епископ рассмеялся.

- Сего красавца любить возможно было лишь под страхом смертной казни, а по доброй воле едва ли хоть в одном из племен сыскалась бы охотница.

Во время этого разговора в комнату вошел неизвестный чернец, объявив, что лошади поданы.

Епископ оживился. Вскочил со своего места.

- Сенатский указ предписывает нам разорять татарские мечети, а тем более, значит, он обязывает духовенство уничтожать языческие капища. Язычество еще более низкая ступень, нежели мухаметанство... Мухамет был большой философ, а у язычников нет ни одной книги, где бы толково изложена была их вера и описано их божество. Человек, преданный язычеству, ниже скота. Может ли Сенат противиться разорению нами языческих капищ?!

Поспешно собрались и поехали в Успенское, около которого находилось мордовское кладбище. Ехал Сеченов в кибитке впереди всех, на тройке вороных сытых монастырских коней. Позади следовал управитель духовных дел и поп Иван; еще дальше в двух возках четыре иеромонаха, и затем на телегах тряслось восемь здоровенных гайдуков-певчих, игравших роль телохранителей епископа и повсюду его сопровождавших.

Миновали озимье, потом небольшой прозрачный лесок, вспугивая трясогузок, степенно разгуливавших на дороге. День уже клонился к вечеру; прохладило из зеленых овражков. Епископ с хмельной улыбкой любовался полями; березками, невинными, "яко девственницы", в своей юной зелени; розовыми, "яко вино", болотцами и лужами; разлетавшимися с криком, "яко монашенки", утками. В полном самодовольстве, добродушно отрыгивал он из нутра зелие, приговаривая: "Чти господа от праведных дел твоих! Бысть вечер! Будет утро! Будет и день! И-ик!"

И вдруг в стороне от дороги мелькнуло мордовское кладбище, ряд низеньких срубов, поставленных над могилами предков там и сям среди высоких старых деревьев дремучего чернолесья. Епископ велел остановить. Вылез из возка и спросил попа Макеева, не это ли кладбище?

Отец Иван живехонько выпрыгнул из своей кибитки.

- Се оно - то мордовское кладбище и есть, а на нем растущие древеса служат мордве кумирами почитания.

По-звериному принялся Сеченов обнюхивать воздух. Глаза его сузились, когда он медленно, слегка сгорбившись, стал вылезать из кибитки.

- Жертвоприношение?! Идолы?! Я вам сейчас покажу, - прошипел он и вдруг гаркнул, что было мочи, сопровождавшим его клирикам: "За мной!".

В шелковой белой рясе, раздувая ноздри, со встрепанными волосами помчался он через поляну на мордовское кладбище. За ним следом погнались певчие, прихватив, по обыкновению, с собой топоры. Отец Иван подскакивал козликом, уцепившись за полы своей рясы, да так разбежался, что обогнал даже самого епископа.

- Огонь! - исступленно завопил епископ. - Жги! Пали! - И обругался неистово.

Певчие поспешно принялись набирать валежник и подкладывать его под срубы. Епископ бегал между могилами и плевал на них с проклятиями и всякою руганью. Поп Иван диву давался такой ожесточенности архипастыря. Пьяные монахи в угоду начальству с большим усердием по-разному оскверняли кладбище, подобострастно поглядывая при этом на епископа, который влез на самую высокую могилу, простер руки в воздухе и зычно выкрикнул:

- Одолеем духов нечистых! Разорим храмы погании!.. Отмстим племени Хамова рода! Губите! Губите!

Под его выкрикивания запылали срубы над могилами. Кладбище озарилось бешено мечущимся пламенем. Все эти дни палило солнце, время стояло жаркое; огонь быстро охватил все, способное гореть. Между огнями забегали певчие, рослые, подвижные, похожие на чертей. По приказу Сеченова, они принялись рубить священные березы.

Тем временем русские крестьяне из соседнего села Успенского, увидев черные столбы дыма, потянувшиеся ввысь, бросились к кладбищу. Было велико удивление успенских мужиков, когда они натолкнулись в этом аду на торжествующих, лохматых и дико вопивших чернецов во главе с самим епископом Димитрием. Тотчас же побежали они в соседние мордовские деревни и сказали: "Епископ и монахи поджигают ваше кладбище!"

Мордва, как один, от мала до велика, вооружившись кольями, луками, рогатинами, саблями, двинулась к своему кладбищу. Убедившись, что огнем охвачены места упокоения предков, мордва набросилась на архиерейскую челядь. Иноки, предводительствуемые своим архипастырем, вздумали было вступить в бой, но, когда стрелы начали вонзаться в тело то одному, то другому монаху, христова братия не выдержала, стала отступать... Отстреливаясь из пистолета, помчался к своей кибитке и сам епископ. Едва успел он сесть и погнать лошадей, как десятки стрел посыпались ему вдогонку.

Лошади примчали епископа к селу Сарлеи. Тут он отпустил ямщика, велел ему гнать кибитку дальше, имея мысль обмануть погоню, сам же ринулся в дом здешнего попа, привезенного им из Казанской епархии. Особенно хорошо знала епископа попадья Василиса. (Еще в Казани они были друзьями.)

- Спасай, мать!.. - прохрипел он.

Недолго думая, попадья открыла подполье и упрятала туда епископа. На крышку поставила кадку с кислой капустой.

Немногим из архиерейской свиты удалось сбежать с поля брани. Они спрятались в Рыхловке. Домоправительница Феоктиста сама встретила растрепанных, обливающихся кровью и потом чернецов.

- Епископа убивают! - простонал один из чернецов.

- Христову веру посрамляют! - вскрикнул другой.

Феоктиста собрала около дома всех дворовых и даже велела позвать мужиков из соседней деревни: "Чем больше, тем лучше!"

Когда мужики собрались, один из монахов вышел на крыльцо дома и заговорил рыдающим голосом, ударяя себя ладонью в грудь:

- Православные христиане! Что же это такое с нами творит мордва? Она уже не довольствуется служением своим идолам на виду у православных христиан! Она требует разрушения наших храмов, гонения на православное христианство... зрите!

Монах указал на окровавленных товарищей.

- Во время крестного хода мордва напала на нас, убила, многих ранила и разогнала прочих; осквернила наши святыни и едва не кончила и самого епископа преосвященного Димитрия!.. Доколе же мы будем терпеть толикое беззаконие?! И не повелевает ли нам христианский долг выступить на защиту нашей православной церкви, издавна гонимой язычниками, иудеями и басурманами!

Сам монах не ожидал того, какое действие произвели его слова на людей. Не успел он кончить, как в толпе крестьян поднялся невообразимый галдеж. Мужики размахивали кулаками, кричали, ругались; бабы завыли, стали метаться; многие забились в рыданиях, падая на плечо одна другой. Заплакал и сам монах, надрывно вскрикивая: "Братцы!.. Братцы!.. Что нам делать?! Господи!"

И откуда у него столько слез появилось?

Через несколько минут вся толпа разъяренных крестьян, вооруженная вилами, ножами, топорами и бердышами, выданными им Феоктистой из запасов Рыхловского, двинулась по дороге к Сарлеям, куда, по словам бежавших чернецов, направилась мордва в погоне за епископом.

Во главе этой пестрой ожесточенной толпы отважно шествовал сам монах, держа в руках ружье. Феоктиста его не пускала, советовала остаться дома, но он сослался на то, что без него мужики "могут передумать". Опасно одних пускать с дубьем. Кто их знает! Отпустив его, Феоктиста стала готовить ужин. Монах ей очень понравился. Высокий, здоровый, а главное - смелый, горячий. Она взяла с него слово, что он вернется к ней.

Ночь надвигалась на поля и рощи, но это не останавливало рыхловских крестьян. Столкнулись недалеко от деревни Сарлеи. Туча стрел понеслась в рыхловских крестьян после ружейных выстрелов с их стороны. Монах был удивлен до крайности. Он думал, что, услыхав ружейные выстрелы, мордва сразу разбежится и ее придется гнать, бить в спину и уничтожать, но не тут-то было! Мордва, наполняя тишину дикими негодующими криками, вместо того чтобы отступить, сама перешла в жестокую атаку. Мужики возмутились. Монах вопил за их спиной: "Злодеи! Осквернили наши святыни, побили наше духовенство, а теперь бьют вас ни в чем неповинных, бьют дубьем, да со стрелами! Ах гады!"

Разъяренные, неудержимо ринулись рыхловские крестьяне на мордву. Сам монах даже перепугался страшных лиц их и зверской ругани. Он подался в самый тыл своего войска, обдумывая на всякий случай способы к бегству. "Надо бы было лошадь захватить!" - всполошился он в самый разгар боя, спрятавшись за стволом громадного дуба. Отсюда он вдруг увидел прославившегося по Терюшевской волости своей злобой к Оранскому монастырю Несмеянку Кривова, бесстрашно шедшего с саблей в руке впереди мордвы. Рядом с ним, размахивая громадным бердышом, шел другой смутьян, глава недавно бунтовавших дальнеконстантиновских мужиков, здоровенный дядя, Семен Трифонов. Он хорошо известен Оранским монахам - приходил жаловаться на старца Варнаву, якобы отбившего у него жену.

"Свои же православные христиане, русские мужики заодно с язычниками! Господи! Вот бы кого надо живьем на костре сжечь!" - думал, выглядывая из-за дерева, снедаемый злобой монах.

А в тылу у мордвы, как безумный, метался Сустат Пиюков, уговаривая мордву гнать от себя Семена Трифонова и дальнеконстантиновских мужиков, ибо они - христиане, враги, предатели. Им верить нельзя. Они вовлекают мордву во вражду с начальством, а потом сами первые сбегут.

Но ярость мордвы была так велика, что никто и не думал слушать Сустата Пиюкова.

Монах прицелился в Несмеянку, когда тот приблизился к нему, но разве попадешь, если руки дрожат как в лихорадке! Пуля пролетела мимо. Спрятавшись снова, монах с любопытством стал разглядывать мужиков, катавшихся по земле в рукопашной битве с мордвой. Ему не было жалко ни тех, ни других: "Все - сволочи!" Он радовался этому ожесточению дерущихся. Если бы он знал, что его не убьют и если бы он не боялся быть уж очень на виду у мордвы, то непременно бы выскочил из своего прикрытия и сам бы убил двух-трех человек. Потихоньку он благодарил "господа бога" за то, что "началось". Оно и к лучшему? То-то теперь враг Оранской обители, царевич Грузинский, взбеленится. "Вот она, твоя хваленая мордва, которую ты так усердно от нас защищаешь! Посмотрим, что теперь ты скажешь!"

Ожесточение обеих сторон затянуло бой до поздней ночи. Несмотря на ружья и на озлобление введенных в заблуждение монахами крестьян, мордва не отступила ни на шаг. Только ночь прекратила бой.

Тем временем епископ Димитрий при помощи матушки Василисы окольными путями пешком добрался до Больших Терюшей. Появившись в доме отца Ивана Макеева, он застал его мирно похрапывающим на пуховой постели в обнимку с попадьей Хионией. Вид его был такой, как будто он на мордовском кладбище никогда и не был и не принимал никакого участия в поджоге срубов и в схватке с мордвой... Епископа охватила досада. Он дернул его за косу.

- Пустопоп! Вставай!..

Иван Макеев открыл глаза. Протер их и ужаснулся, увидев епископа.

- Лошадей! - грозно крикнул Сеченов, разбудив своим зычным голосом попадью. - Ну, ну, скорее!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В полночь мордва и рыхловские крестьяне разошлись в разные стороны.

Звезды смотрели грустно. Мужики слушали пенье соловьев в рощах с тупою болью в сердце. Им пришлось нести с поля пятнадцать раненых товарищей. Десять человек убитых так и оставили до утра... Утром придут с лопатами и зароют... А впереди еще бабий плач, плач ни в чем неповинных ребятишек... "Ой, горе, горе! Черт принес этого монаха!"

Мордва потеряла сорок человек убитыми и ранеными. Несмеянка, шедший впереди, то и дело останавливался, чтобы успокоить стонавших от боли раненых товарищей и чтобы приободрить здоровых, окончательно упавших духом, подавленных, напуганных всем происшедшим: "Что-то будет дальше?! Чам-Пас, помилуй нас!"

XVIII

Благоухала весна, раскрывались влажные медовые почки, цыган Сыч не отходил от Моти. Называл ее то "полевым цветком, мотыльков привлекающим", то "пернатою чечеткой", а иногда принимался расхваливать ее отца, называя его "чудотворцем". Цыган был большой выдумщик, и Моте это нравилось.

"Пернатой чечетке" вообще было весело в ватаге. Она подолгу любовалась на себя в зеркало, взятое вооруженною рукою Сыча из Феоктистиных хором. Турустан канючил, ревнуя Мотю.

- В этом ли жизнь?! Глупый! - укоряла она его. - Ты не видишь людей, ты не смотришь на божий мир, а все липнешь ко мне. Смилуйся! Я хочу, чтобы ты убил попа Ивана.

Турустан бледнел, сильно удивляясь словам Моти: "Почто понадобилось ей убить попа?" Она смеялась. Шлепала Турустана пальцем по носу и говорила:

- А цыгана и просить не надо: он и сам убьет.

- Да что тебе дался поп Иван?! Пускай живет.

- Сукин сын - вот и все. Не убьешь попа, убей Сустата Пиюкова... Послушай жену! Они враги наши.

От этих слов Моти совсем опешил Турустан. Его бросило сначала в холод, - мороз прошел по коже, - а потом объял жар, пот выступил на лбу.

- Мотя, уйдем со мной от воров! Не жизнь нам у них. Погубят они тебя. Испортят.

- Я не мешаю. Иди! А я не хочу...

Турустан вспомнил о своей недавней встрече с Сустатом Пиюковым в лесу. Тот уверял, что, если Турустан сходит в Нижний к губернатору с повинной, признается в своих преступлениях, его помилуют, дадут службу и заживет он тихо, спокойно, как "честный человек". Задумался Турустан над словами Пиюкова. Крепко засели они в его уме. Немного ведь надо, чтобы сделаться таким "честным человеком"! Прежде всего надо любить себя больше всех на свете. Думать только о себе. Не заботиться о том, что будет с людьми после тебя. Никого не жалеть! Обелить себя перед начальством! Угождать князьям и дворянам. Уважать попов и монахов! Человек живет только раз в жизни. О чем же тогда больше и мечтать, как не о том, чтобы прожить сытно и весело свой век?!

"Турустан! - внушал он сам себе. - Законам повинись! С ворами не дружи! Друзьями пользуйся! Приобретай богатство. В нем главная сила! Нет никакой высшей власти, кроме бога, царя и денег!"

В лесу накопил Турустан эти мысли. Там, в отдаленности от общества ватажников. "Пускай милуются Сыч и Мотя! Будь проклят тот день и час, когда я повстречался с Сычом! О Мотя!"

С каждым днем она становилась все более и более чужой ему. Когда она садилась верхом на лошадь, чтобы ехать с Сычом на разведку, он втайне молил бога, чтобы она свалилась с лошади и разбилась, а Сыча чтобы убили сыщики либо солдаты. Турустан теперь не верил Моте, не верил никому. Одиночество толкнуло его и на сближение с Сустатом Пиюковым, который, встречаясь с ним тайно в лесу, постоянно твердил ему: "Уничтожь пороки кругом себя - бог наш и бог христианский осчастливят тебя".

Мотя не желает уйти с ним из Оброчной. Отказалась наотрез.

Злоба к ней и Сычу возросла. С наступлением весны эта злоба уже не давала покоя, мешала спать. Турустану становилось страшно.

Сыч и Мотя, как только снег стаял, часто и надолго уходили в лес, а возвращались оба серьезные, суровые, неся на спинах большие охапки сучьев. Натаскали их полон двор. А на кой бес они - эти сучья? Весна на дворе, теплынь, скоро лето, а они усердно запасаются топливом.

Все это не нравилось Турустану, хотя Мотя с первого же дня сбора сучьев стала много ласковее и добрее к нему. Сама начинала обниматься, ухаживать за ним, - от нее пахло прошлогодними травами и лежалой хвоей. Губы были горячие, красные; глаза ласково-усталые - такими глядят цветы подснежники, не в меру согретые солнцем. Принимая ее ласки, Турустан не верил ей и делался еще печальнее.

Цыган после прогулок в лес деловито чистил своего коня, ласково приговаривая:

Голубчик ты сизокрылый,

Мой родной, мой милый,

Отчего ты приуныл?

Турустан слушал эти нежные присказки Сыча и злился. Так бы, кажется, и зарубил его топором. Останавливает одно - могут тогда и самого убить. А ему, Турустану, умирать не хочется. О как ему хочется жить! Шайтан с ними со всеми - лучше уйти, бросить их, и...

Сыч, видя Турустана, сидящего на бревне и зловещими глазами наблюдающего за ним, менял свою песню, беззаботным голосом начиная другую:

Как встает купец от сна,

Мысль у ейного одна,

Чтоб умыться, нарядиться

И в гостиный двор идти.

Он дорожкою спешит,

А разбойничек глядит...

Противно было слушать Турустану и эту песню о купце и разбойнике. Его душа лежала скорее к купцу, нежели к разбойнику. "Купец - честный человек, а разбойник - вор и проклятый властями бродяга. Какая польза от него и кому?"

Однажды ночью Турустан разбудил Мотю и тихо, настойчиво сказал: "Бежим!" Она так же тихо и так же настойчиво ответила: "Не пойду! Будь честным, Турустан, и не покидай нас! Приходит трудное время". Турустан шепнул: "Живя с разбойниками, нельзя стать честным человеком". Она закрыла ему рот: "Мы не разбойники! Молчи, услышат - убьют тебя!" Турустан притих. Мотя уснула, а когда утром проснулась, - Турустана уже не было.

Поднялась тревога в Оброчной. Сыч сел на коня и помчался по всем дорогам искать Турустана. Поискали и другие, но нет парня! Нигде его не нашли.

- Зачем он тебе? - спросила Мотя вернувшегося из погони Сыча.

- Слабый человек Турустан. Такие опасны, - ответил он.

Мотя рассказала, что Турустан звал и ее с собой, и не один раз.

- Стало быть, ты знала, что он уйдет? - изумился Сыч.

- Этого не знала.

- Ежели услыхали бы наши, они убили бы тебя! Ах глупая! Ах неразумная! - И прижался к Моте.

Мотя ума не теряла. Не раз напоминала она Сычу о Несмеянке, о его тревожных предсказаниях. Училась стрелять из пистоли и жалела, что не может рубить саблей: с трудом она поднимала ее. Сабли у ватажников были крупные, тяжелые - турские и "горские". Мотя еле-еле охватывала толстый крыж (эфес) сабли своею маленькой, почти детской рукой. Легче всего ей давалась пистоль - коротенькое, маленькое ружьецо. И то: люди брали его одной рукой, она - обеими. С завистью смотрела она, как Сыч булатным лезвием сабли рассекал стволы молоденьких берез. Ватажники, наблюдая за Мотей, пытавшейся так же взмахнуть саблей, смеялись:

- Хворост в лесу собирать, поди, куда легче! Сыч, не правда ли?

Мотя краснела, убегала. Ребята галдели ей вслед, хохотали. Сыч их останавливал:

- Чего вы, ей-богу? Бараны! Испугать могите! Девчонка незнающая, а вы... У-у, пустогрызы!

Хохот увеличивался.

Веселье переходило в возню, в игру. Делились надвое, начинали "потешную" войну. Выволакивали копья, военные рогатины, обнажали сабли и бежали - стенка на стенку - с гиканьем и свистом. Звенело железо, лязгали сабли одна о другую. Глаза чернели, мускулы надувались, летели ругательства с обеих сторон, только одного не хватало - крови! От этого делался неинтересен потешный бой.

Один только Рувим не принимал участия в этой возне. На днях из Арзамаса бобыль Семен Трифонов приволок ему полный короб книг, которые Рувим и читал теперь целыми днями, а иногда, собрав около себя товарищей, читал и им. Они слушали его с большим вниманием.

И вот однажды вечером, когда он читал товарищам вслух "Повесть о Горе-Злочастии, и како Горе-Злочастие довело молодца во иноческий чин", в Оброчное, еле переводя дух, прибежал Семен Трифонов. Он рассказал обступившим его ватажникам, что епископ Сеченов сжег мордовское кладбище и что его чуть не убила мордва. Потом один монах натравил рыхловских мужиков на терюхан. Произошло кровопролитие. Несмеянка командовал мордвой.

"Ага! - загорелись глаза у Сыча. - Начинается!"

Семен Трифонов продолжал:

- Пойду я теперь в Рыхловку и пожурю деревенских, зачем послушали они монаха и пролили понапрасну мордовскую и свою кровь...

- Всех дураков не переучишь! - ухмыльнулся Сыч.

- Э-э, брат! Так нельзя говорить! - возразил ему Рувим. - Не знают они, что делают. Вот что.

Поднялся спор: кто ругал монаха, кто рыхловских мужиков, кто мордву. Больше всех горячился цыган. Он грозил перебить всех рыхловских вояк. Тогда Семен Трифонов укоризненно сказал ему:

- Мотри! Сердитый петух жирен не бывает. Мужика надо понимать. Я сам - крестьянин. Знаю.

Сыч посмотрел на Мотю и рассмеялся, но, увидев, что она не на его стороне, покорился, не стал больше спорить. Разговоры пошли о том, как понимать все происшедшее. И все согласились с Сычом, сказавшим, что это только "начало".

Семен Трифонов снова приготовился в путь. Его останавливали:

- Куда ты на ночь, борода? Еще разбойники убьют.

- Я сам разбойник, - сказал он с улыбкой, застегивая кафтан.

- Значит, решил?

- Да. Пойду. Ночью буду в Рыхловке. Время терять опасно.

XIX

В кремле, у острога под Ивановской башней, в маленькой каморке одноглазый с изрубленным лицом вратарь раздувал огонь.

Красный отблеск от печурки осветил в углу старуху. Настоящая ведьма, как в сказке: совиный нос, когти да глаза.

- Э-эх, и сердит же стал князь! - задумчиво сплюнул в печку вратарь.

- Чего там! Так и пыряет!.. Все плачут.

- Барская воля! Кого хошь пыряй!..

Старуха взяла сухими пальцами горячий уголь, поплевала - уголь зашипел. Бросила с сердцем на пол:

- Ишь, бычится!.. Не хочет покидать. У, окаянный!..

- Ты кого?

- Дьявола!.. Господи, изгони его. Мутит он нас.

- Брось, убогая! В тюрьме дьявол - хозяин. Не изгонишь.

Вратарь ехидно улыбнулся. Старуха замолчала. Кто-то заглянул в каморку, крикнув:

- Сидишь?

- Сижу.

- Огонь?!

- Дую.

И опять дверь захлопнулась.

- Кто такой?

- Сенька-сыщик... Фицера ковать будут...

- Фицера? Ай да батюшки!.. Да что же это?!

- Прикуси язык, тля! Не велено! Повесют!

- Ну?

- Вот те и ну! Сенька-сыщик не зря окольничает, нараз подслушает... И, понизив голос, вратарь сказал: - Сенька домотал. Ночью возьмут. Мотри, молчи!

- Человек - трава! - вздохнула старуха. - Растет - живет. Выдернут нет травы!

- И чего приехал? Холоп - в неволе у господина, а господин - у затей своих. На грех в Нижний его занесло. Чего бы не жить в Питере? Не как здесь.

- Понадеялся: думал - отец!

- Ноне не надейся, не то што. Истинно. Вчера мордвин в сыск явился... из Терюшей - всех своих выдал... Логово разбойничье указал... Облаву губернатор готовит...

- Фицера пытать будут?

- Ощекочат, надо быть, опосля нутро вырвут.

Изрубцованный человек прошептал вдобавок:

- Скаредные слова про царицу молол. Сенька-сыщик все до крошечки за ним подобрал. Губернатор пирожок из них спек... Да в Тайную канцелярию и послал... Еврейку тоже ищут.

- Думаешь, кончат?

- А ты думаешь? Барским навозом острога не спасешь. У нас и мужичьего довольно...

- Невдачлив, невдачлив... Не в отца, - покачала головой старуха. Куды ж теперь богатство его пойдет? А? - Впалые глаза блеснули алчно.

- В казну. Деньги не голова: и отрубишь - живут.

Отворилась дверь. Затрепетал огонь в печи. Вошел верзила, до потолка ростом, сиплый, сапожнищи с кисточками высоченные. В помещении сторожки сразу стало тесно. Широкий рот почти до ушей, лошадиные зубы, и нет ни усов, ни бровей, а борода козлиная, острая...

- На дворе теплынь, а ты дрова жжешь, - пробасил безбровый.

- Приказано вздуть... Ковать, што ль, кого - не знаю. А ты што бродишь?..

- По кремлевской стене лазал... Волгу глядел. Глаза режет, окаянная простору много. Не привык я.

- Э-эх и любопытно ты вчера бурлака пытал!.. Ну и ловкач! подобострастно засмеялся вратарь.

- Не хвали. Простая вещь! Ты сам-то нижегородский?..

- По староверству пристегнули... С Керженца я. Думал - помру, ан жив остался... В застенье и осел. Сторожем.

- Старуха чья?

- Мертвецов омывает... Здешняя. Так, живет.

- Дело! Хорошо у вас тут: вода, земля, лес - как корову дой! Не в Москве.

- Господь-батюшка от земли и велел кормиться! - подала свой голос старуха, взглянув в лицо московскому кату*.

_______________

*аКааата - палач.

- Земля - божья ладонь, что говорить!

- Был ли у нас в соборе?

- Был. Князьям ходил кланяться. Собор большой, но с нашим Успенским не сравнять... На левом клиросе петь начну... Люблю!

Раздался шум на улице. Приоткрыли дверь. Потянулись с любопытством:

- Куда это стража? - спросила старуха.

- Тебе што? - угрюмо покосился на нее кат.

- Ой, дела будут! - вздохнул вратарь. - Мордвин напугал вчера и начальника... Воров много будет - тюрьмы не хватит... Губернатор успокоил: "В Волге топить станем!"

Палач недовольным голосом возразил:

- Зря губить - не годится. Человек - вещь божья. Надо понимать. Дерево губят и то со смыслом. Сначала обследуют, потом рубят: либо корабь строют, либо дом, либо гроб. А человек родится с мыслью... А какие мысли?! О господи! Ни в какой Библии, ни в каком Евангелии того не вынешь, что из человека перед его смертью. Иной раз и не разберешь - кто это в нем говорит. Он ли или дух какой, три голоса иной раз из него исходят...

- Много ль тебе платят-то? - поинтересовалась старуха.

- Разно. По молебну и плата. С мужиков, известно, дешевле.

- Господа дороже?

- Всяко бывает. Тоже не одинаково.

- Скоро тебе офицера приведут.

- Тише! Ш-ш-ш! - палач зажал громадной лапищей старухе рот. Она замотала головой, замахала руками, задыхаясь.

- Фу-фу-фу! Батюшка, ты так задушить можешь... Ой, что ты, что ты! Дай пожить!

Сторож рассмеялся, помешивая угли в печке. Захохотал и кат. Потом сипло залаял в старушечье ухо:

- Знаю без тебя. Не поймав осетра, котел не готовь. Э-эх и народ у вас тут!.. Дерьмо, а не люди. В Москву бы вас!.. Узнали бы, как языком хлестать.

Хлопнув дверью, он вышел на волю.

- Говорил я тебе, старая карга, молчи!.. Смотри - и сама на дыбе повиснешь! И меня с тобой за язык потянут. С этим не шути! Ему сам черт не брат. Только айдакни! Никого не пожалеет, двух губернаторов, говорят, успокоил. А нас с тобой и подавно.

Старик слегка присвистнул и, встав, приоткрыл дверь:

- Дай-ка загляну, куда он пошел?

Оба высунулись за дверь. Кремлевские колокола тихо, унывно напомнили православным о совершающемся в Преображенском соборе всенощном бдении.

- Вон! - показал пальцем вратарь.

По кремлевской стене близ Северной башни медленно, задумчиво шел московский кат. Черный, большой, он остановился, освещаемый вечерней зарей, снял свою косматую шапку и усердно помолился на кремлевские соборы...

- Сам губернатор на днях угощал его у себя в покоях вином... А епископ благословил его в соборе, да еще просвирку ему дал... Только губернатору, купцам да ему - больше никому... Вот как, а ты тут болтаешь... Он и без тебя все знает... Небось, теперь только и думает, что об этом фицере... Глядит на Волгу, а сам думает. Знаешь - золото прилипчиво. Сколько он душ-то сгубил - не сочтешь. Только укажи - родную мать зарубит.

Старуха вздохнула, перекрестилась. Вратарь нагнулся и шепнул ей на ухо:

- Возьми власть другой царь - и царицу, матушку, заставь убить убьет. Ей-богу, убьет. Ему все равно.

- Ай, ай, ай, батюшки!.. А еще московский!..

- Тише ты! Не болтай зря. Их все равно не обкалякаешь. Держи молитву во рту - всем мила будешь... - И, смеясь, добавил: - Кроме бога!

Старуха поахала, пошепелявила, взяла одно поленце, спрятала его в свои лохмотья и, распростившись с вратарем, заковыляла по съезду через Ивановские ворота к Почаинскому оврагу.

Вратарь еще подложил поленьев в печь, зевнул и кого-то зло обругал:

- Сволочи!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Марья Тимофеевна только что вернулась из кремля ото всенощной и хотела садиться ужинать, как в дверь робко постучали.

- Кто там? - крикнула она.

- Пусти. Дело важное! - услышала она голос известной ей посадской нищенки Авдотьи.

- Иди. Чего там у тебя!

Старуха вошла, вынула полено из тряпья и усердно помолилась на иконы. Поздоровалась.

- Где барин?

- В опочивальне. Вчера караулил. Сегодня отсыпается.

- Буди его, да скорее! Не то опоздаешь.

- Что такое?

- Буди, говорю! - повелительно крикнула старуха.

- Ах, что же это такое?! - растерялась Марья Тимофеевна, удивившись настойчивости и развязности всегда тихой и жалкой нищенки. Пошла в опочивальню к Петру и разбудила его.

- Что-о-о?! - недовольно спросил Петр.

- Тебя... Дело важное...

- Да кто там?

- Тюремная поденщица... Скорее! Скорее!

Петр, ворча, торопливо встал с постели, накинул халат и вышел к нищенке. Та, как увидала его, так и бросилась в ноги.

- Родной!.. Прости старуху!.. Жадна я!.. Каюсь! На том свете жечь будут за алчность!.. Знаю!

- Да говори же - в чем дело? - начал сердиться Петр.

- Сто червонцев... Дай, батюшка, не жалей. Тебе лучше. Все богатство твое все одно прахом пойдет.

- Какие червонцы? Ты в своем ли уме? Вставай!

- В своем, батюшка, в своем. Дай, не скупись, а я тебе тайну скажу. По гроб благодарен мне будешь.

- Говори!

- Червонцы?!

- Говори. Не обману же я!

- Не обманешь?!

- Да говори!

Старуха подозрительно поглядела сначала в лицо Петру, потом Марье Тимофеевне.

- Ну, смотрите же. Нищенку - грех обижать. Слушай. Наклонись.

Петр подставил ей ухо. Старуха рассказала все, что слышала в тюрьме.

Петр ждал этого, он сам предчувствовал беду в последние дни. Косые взгляды, перешептывания, грубость начальства - все это не предвещало ничего хорошего. "Так это и должно было кончиться!" - думал Рыхловский.

Клевета, зависть и неприязнь окружили его с первых же дней появления в Нижнем. На него смотрели, как на чужого. Исподтишка над ним посмеивались. В глаза льстили, старались перейти на короткую ногу, выпытывали: как он думает о губернаторе, о своем полковом командире, расспрашивали даже насчет царицы, Разумовского, насчет двора; и о Тайной канцелярии шепотком старались выпытать кое-что, а потом шли к начальству и передавали его слова, прибавляя к ним то, чего и не говорил. Начались обиды, очные ставки, оправдания и всякие унизительные для офицера, даже просто для человека, скандалы. Все сослуживцы точно сговорились сжить его с белого света. И прозвали они его недаром "белой вороной".

- Деньги?! - протянула ладонь старуха.

Петр вздрогнул. Очнулся.

- Марья Тимофеевна, прибавь ей!.. Спасибо! Спасибо!

Старуха схватила деньги - и след ее простыл.

- Что же это такое?! Петенька! Петруша! - заволновалась Марья Тимофеевна.

- Скорее собирай меня... Я должен бежать! Скорей! Скорей!

Марья Тимофеевна принялась за дело.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На губернаторском малом дворе, сохраняя полную таинственность, собирались сыщики, тюремная стража и пристава. Стало темнеть. Стражники тихо переговаривались между собой, посмеивались, толкали друг дружку; сыщики стояли, подобно ледяным бабам, в стороне, смотрели куда-то в пространство, как будто и в самом деле они не живые и ничего не видят и ничего не слышат.

В окне у губернатора огонь. Секретарь понес ему на подпись приказ об аресте Рыхловского. Секретарь был человек спокойный, рассудительный. Нарядно одетый, он приседал и раскланивался с достоинством, то и дело розовыми пальцами в перстнях поглаживая парик.

Он вежливо сказал начальнику стражи: "Надо торопиться. Поручик стал догадываться. Как его сиятельство подпишут приказ, так немедля бегите в дом Рыхловского. Не теряйте ни минуты".

- Готовься! - скомандовал начальник стражи.

Стража выстроилась. Ожили и сыщики. Чем темнее делалось на дворе, тем более похожими на живых людей становились они.

- Сейчас тронемся!.. - посмотрев на губернаторские окна, заявил начальник.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

К Друцкому в покои, громыхая сапожищами и сердито стиснув эфес сабли, влетел командир Олонецкого драгунского полка. Он размахивал руками и непристойно ругался.

- Да говори же толком! Что такое?!

Друцкой усадил полковника в кресло.

- Как я того и опасался, Рыхловский сбежал... Мои солдаты его ищут и нигде найти не могут... Дома нет. Опоздали вы со своими борзыми... Упустили зверя!

- Что-о-о?! - побледнел в ужасе Друцкой. - Я же приказал вам следить за ним! - вскрикнул он. - Рыхловский - поднадзорный!.. Ты знаешь это?! Голос Друцкого обратился в вопль. - Сам... сам Александр Иванович Шувалов писал мне!..

Остановившись на минуту с дико вытаращенными глазами, он спросил, как бы на что-то надеясь:

- Да неужели убежал?! Может быть, ошибка?! - и, не дождавшись ответа, гаркнул, что было мочи, заслоняя ладонью только что подписанный приказ об аресте Рыхловского: - Афанасий! Афанасий! Кличь приставов! Сюда! Сюда! Ну! Ну! А стражу скорее гони! Гони! - набросился он на вошедшего секретаря.

После его ухода губернатор, усевшись в кресло, закрыл лицо руками.

Полковник отвернулся, рассматривая на стене картину какого-то голландского художника. Он чувствовал себя виноватым в бегстве офицера.

Вошло шесть приставов. Испуганно стащили они с курчавых голов шляпы. Старший из них, трясясь и задыхаясь, пролепетал:

- Явились по зову вашего сиятельства.

- Где офицер Рыхловский? - грозно остановился против них Друцкой.

- Ваше сиятельство... - еле слышно заговорил старший из приставов, охранительница дома их, старушка Марья Тимофеевна, сказала, якобы Петр Филиппыч ушли в полк... А Сенька-сыщик из подворья видел вчерашний вечер двух офицеров: одного узнал - Петра Рыхловского, а второго не мог признать... Пошли они оба на Ямские окраины, якобы к штаб-квартире Олонецкого полка, а следить мы посему не стали за ними, считая, что он в полку.

Губернатор многозначительно посмотрел в сторону полковника.

- Ложь! - вскипел тот. - Вчера вечером Рыхловского в штаб-квартире не было.

Губернатор завопил, оглушив полковника:

- Взять старуху! В кандалы ее! Пытать, черт ее побери! Пытать!

Пристава попятились; перед их лицами замелькали кулаки губернатора: Ах, вы, крысы! - закричал он. - На дыбе растяну всех, по жилкам да по косточкам, в каземате сгною, предателей!.. Так-то вы служите ее величеству?!

Пристава грохнулись ничком к ногам Друцкого. Пиная то одного, то другого, губернатор изобильно осыпал их всяческими ругательствами. Неизвестно, долго ли бы это продолжалось, если бы в комнату не влетел губернаторский секретарь и не доложил, что стража побежала бегом, а из Терюшей верхом на неоседланной лошади примчался монах, гонец из Оранского монастыря, требует срочного свидания с губернатором.

Друцкой, плюнув в сторону приставов, приказал:

- В застенок! Пытать! Как и почему упустили из города поднадзорного офицера?..

Секретарь сделал знак, и пристава плачущими голосами, перебивая друг друга, оправдываясь и моля губернатора о пощаде, шумно двинулись в коридор.

Весь в грязи, в пыли, оборванный, растерзанный, с кровоподтеками на лице, монах, ввалившись в дверь, облапил губернаторские колени:

- Письмо привез от его преосвященства! Спасите, ваше сиятельство! Мордва и воры, мало того что едва не лишили жизни его преосвященство, епископа Димитрия, ныне зело обнаглели: жгут монастырское имущество, как вам известно, убили дворянина и старца Варнаву, проповедника слова божия, праведника, подобного апостолам... Ловят и калечат священнослужителей и грозят разрушением святой Оранской обители... Великою ордою собираются они по дорогам и лесам, и никому нет ни прохода и ни проезда.

Губернатор побледнел, читая письмо епископа, и дал его полковнику.

- Видели! - сказал он во время чтения полковником письма. - Сию же минуту гоните солдат!.. - крикнул он, получив письмо обратно.

- Пишите приказ. Кого послать?!

- Юнгера. Монах, уйди!

Чернец поднялся и скорехонько скрылся за дверью.

- Немец он. Пускай приложит старание удостоверить свою преданность российскому трону. Так и скажи ему. Пускай знает, что при слабости погублю!

- Однако военной силой не обойдешься в делах гражданских... Я требую от губернатора крепости управления... - храбро сказал полковник.

Губернатор остановил на нем тяжелый, недоумевающий взгляд:

- Ты что?! Учить меня вздумал?!

- Повальное истребление - не знак мудрости, ваше сиятельство.

- Военное мужество всегда влекло за собою покорность и красоту подчинения. Да и много ли надо силы, чтобы сброду сему внушить страх! Подумайте!

- Ружей пятьсот надо.

- Оные дикари одного ружейного огня испугаются и разбегутся. Возьмите пушку. Орудие наведет еще больший страх, и нетрудно будет команде перехватать мерзавцев. Кандалы пускай везут с собой в изобилии... Цепей! Больше цепей!

- Пушку я пошлю, но и людей число немалое... Нельзя на бунт посылать простую команду... Бунтовщики - народ отчаянный и умирают с большей охотой, нежели солдаты.

- После вас пусть оглядываются даже на свой хвост в испуге, яко волки. Они трусы, и справиться с ними совсем не так трудно. Ну, идите!

Полковник недовольно покачал головой и вышел, оскорбительно для Друцкого вздыхая и морща лоб.

Не успел губернатор, усталый, подавленный, сесть в кресло, как в кабинет к нему без доклада ворвался князь Баратаев. Бархатный камзол его был покрыт пылью.

- Ну вот! - воскликнул он. - Уступил я дворянству и епископу, стал теснить мордву, строгость навел в Терюшах, епископ кладбище их сжег, - и что получилось?.. Мои люди бегут из мордовских деревень... Страшно там! Ад творится в лесах и полях на земле царевича. Грабежи, убийства, пожары начались... Появились какие-то чужие мужики. Я ночи не спал, страдал о вотчинах царевича Бакара, и вот... гляди! Бунт!

Князь Мельхиседек вынул из кармана камзола жалобу бурмистров и выборных представителей мордвы на действия его, князя Баратаева, и на епископа. Бурмистры намеревались отослать эту бумагу царевичу Грузинскому в Петербург. Баратаев ее перехватил и теперь доставил губернатору, прося его быть свидетелем того, что он выполнял волю епископа и соседей дворян, а не по своему капризу ввел жестокость в землях царевича.

- Я не знаю, кого мне и слушать! - простонал князь Баратаев.

- Сиди и молчи. Мною послана военная команда усмирять твою мордву, устало произнес Друцкой, отдавая бумагу обратно князю Мельхиседеку.

- Команда?! - в ужасе вскрикнул тот. - Но ведь у нас же поля засеяны!.. Военные баталии загубят хлеб... Война в полях - убыток вотчине!.. Что ты наделал, князь?!

- Нельзя. Бунт страшнее твоих убытков.

Губернатор достал из ящика письмо епископа и подал Баратаеву.

- Читай!

Письмо гласило: "По некоторым известиям, оные, Терюшевской волости некрещеные по замерзелому своему варварскому обычаю и злому умыслу, хвалятся в той волости церкви святые сжечь, а священоцерковных служителей бить до смерти. Собрався многолюдно, вооруженною ж рукою, те некрещеные приезжали в село Терюшево, чтоб, захватя, убить до смерти того села священника Ивана Макеева, чего для приступали к дому его и у хором окна выбили, да на Сарлейском мордовском кладбище таковые же некрещеные, многолюдным же собранием быв на обыкновенном своем приносимых скверных жертв бесовском игрище, едучи тем селом мимо святой церкви из священнического дому, браня того села священника матерно, произносили похвальные речи. Меня, епископа, они же смертно уготовлялись убить. Для искоренения вышеписанного от некрещеных злодейства и к отвращению начинаний их злого умысла, в защищение православно-российские церкви и ее пастырей и пасомых стада христова - благочестно и всепокорно требую, дабы вами повелено было в показанную волость послать доброго обер-офицера с довольною командою. Благоволите все оное учинить по ее императорского величества указу".

- Ну-ну! Что теперь скажешь?! - спросил Друцкой. - Может ли губернатор не внять голосу архипастыря!..

Баратаев, окончательно убитый этим письмом, ничего не ответил. Он изнеможенно поднялся с места, взял свою шляпу и трость:

- Прощай. Что теперь скажет царевич? Он во всем обвинит меня!..

- Э-эх, брат! У меня похуже дела. У нас сбежал государственный преступник, клеветавший на самое царицу... бывший ее фаворит... Тайная канцелярия приказала его арестовать, а мы его упустили... Что теперь будет, подумай!..

Баратаев махнул рукой и разбитой походкой вышел вон из губернаторских покоев.

Через несколько минут секретарь доложил, что Рыхловского не нашли на квартире, а старуха, охранительница его дома, уведена в острог.

- А девчонка-еврейка?

- Ее тоже там не оказалось. Скрылась неизвестно куда.

Губернатор покачал головой и тяжело, мрачно засопев, изо всей силы стукнул кулаком по столу.

- Пытать! Пытать старуху!

XX

Поп Иван Макеев усердно долизывал сметану в блюде, исподлобья посматривая на Феоктисту Семеновну.

Она жаловалась на крестьян. С тех пор как умер Филипп Павлович, дворовые и деревенские стали "зело непослушны", за хозяйку ее не считают, своевольничают. И с молодым хозяином в Нижнем тоже что-то неладное. Приезжали из Нижнего пристава, обыскали всю усадьбу, опрашивали мужиков и баб: не видал ли кто молодого барина? Никто не видал. Что такое произошло с Петром Филипповичем - в толк она не возьмет. Рыхловка осталась без хозяина.

Поп морщил лоб, вытирал рукавом сметану на бороде и усах и причмокивал:

- Господня воля! Господня воля! Вон в Оранских ямах Олешка Микитин чернеца укокал да похвалялся в том, а стали ловить - к ворам ушел, в лес... Что поделаешь?! Буря в нашем уезде. У всех хвост крутится.

Слова попа еще больше напугали Феоктисту:

- Как же мне-то теперь, батюшка, быть?!

- Молиться. Мудрейший исход!

- Уж я и так целые дни перед иконами. Да видно в этом деле и святые угодники не помогут. Мужик свою силу почуял. Сами же били мордву, а теперь меня ругательски лают. Я-де виновата, что сироты остались, что бабы овдовели... Уж ты их, батюшка, поди разуверь, утешь... угомони!

- За тем и прибыл аз... Винцо-то есть?

- Как не быть! Есть.

- Чарочку бы в полтреть ведра... С народом, чай, говорить-то буду. Для бодрости. Эх-ма! Жизнь наша!

Феоктиста сходила в соседнюю комнату и вынесла кружку вина. Поп широко перекрестился на иконы, сказав: "Не тяготись жизнию, пастырь!" - и выпил все вино до дна. Сунул в рот поданный ему кусок телятины, задумчиво прожевал его.

- Вели бить в набат! Сзывай паству!

Феоктиста выбежала на волю. Велела попавшейся под руку дворовой девке ударить в набат и, бледная, испуганная, вошла обратно в горницу.

- Боюсь я их, батюшка... По ночам не сплю. Раньше, бывало, никогда не пели песни, при покойном Филиппе Павловиче, - теперь горланят. И мужики, и парни, и девки - все полным голосом.

Поп усмехнулся:

- Бывает пение сатанинское, а бывает - ангельское...

- У них-то уж подлинно - сатанинское.

- Около мужика испокон века дьявол ходит. Это ничего.

- Останься заночевать у меня... Сам послушай.

Лицо попа просияло; взгляд стал масленым.

- Ой ли? - усмехнулся он. - Ну-ка, сбегай еще в виноградник. Принеси!

Послышалось железо набата, голоса на дворе, какой-то свист, крик. Феоктиста, выйдя с кружкой из соседней комнаты, дрожащим голосом проговорила:

- Оставайся!.. Не уезжай!..

Отец Иван опять перекрестился, понюхал кружку с вином и залпом:

- Благословенна ты в женах! Останусь!

Обтер пухлые губы рукавом, прищурив глаза от удовольствия.

Со двора забарабанили в окно. Феоктиста затряслась, толкнула попа:

- Зовут. Иди, иди скорее!

Отец Иван подтянул вервие, став еще тоньше, откашлялся, приосанился, взял крест и Евангелие и, легко, вихляя на ходу задом, шмыгнул во двор. Встретилась там дородная, красивая дворовая девка, бойкая и веселая, из осиротевших гаремных девиц.

- Народ требует.

- Ладно. Веди! Токмо на грех не наведи... Как тебя зовут-то?

- Анна.

- Скучаешь, чай, о барине?

Девушка захихикала. Поп воровски оглянулся на Феоктистины окна. Убедившись, что она не смотрит, он изловчился и сбоку незаметно ущипнул девицу. Та хлопнула его по руке.

На широкой площадке перед воротами гудела толпа. Около распряженной телеги суетились дворовые девушки, устилали ее ковром, а на ковер втащили ведро со "святой водой" и положили рядом с ним большую кисть из конского волоса.

Увидев священника, толпа вдруг притихла.

Поп, не глядя ни на кого, важно проследовал к телеге. Народу было много. Окружили его. Не видать ничего попу. Тогда, не долго думая, отец Иван забрался на телегу и провозгласил:

- Мир вам, православные христьяне!

Мужики переглянулись, почесали затылки, стали разглаживать бороды - и ни слова в ответ попу. Отец Иван, влюбленный в свое красноречие, приготовился слушать сам себя. Большие надежды возлагал он на витиеватость речей, и теперь, мало заботясь о смысле того, что он будет говорить, начал:

- О возлюбленные христьяне! Жизнь ваша тогда лишь будет проходить правильно, егда вы будете проводить ее в приуготовлении к вечности. Чем более вы презираете мысль о смерти телесной, тем ближе к вам состояние смерти духовной... Почто убивать себя в горестных заботах о земном?! Почто скорбеть о погибших и скончавшихся?! Помышляйте день страшный и плачьтесь о деяниях своих лукавых!

В толпе поднялся ропот и затем раздались какие-то выкрики женщин. Попу трудно стало говорить. Он благословил толпу крестом и почти закричал:

- Братие! Что видим мы? Убивства, грабления святых апостольских церквей?..

Зычный голос из толпы оборвал речь отца Ивана:

- Богатый, - выходит: здравствуй! А бедный - прощай, о гробе думай! Так, что ли?!

Попа Макеева трудно было смутить. Он привык "к злоязычию богомольцев". Не первый раз!

- Упражняйся в воздержании языка, сын мой! Отгоняй от себя блудные помыслы и мятежи!.. - метнул он грозный взгляд в сторону кричавшего.

Опять тот же голос:

- Оранский монах звал к мятежам и убийству против мордвы... А ты?!.

Бешено загалдели рыхловские. Поднялся визг и плач женщин.

- Выходи-ка сюда! А ну, кто там мутит православных?! - завопил поп угрожающе.

К телеге через толпу протискался высокий, без шапки, с растрепанными волосами и бородой бобыль Семен Трифонов.

- Я сказал! - дерзко крикнул он. Недолго думая, вскочил на телегу и, обращаясь к попу Ивану, возмущенным голосом произнес:

- Монах повел их, дураков... - он указал на толпу крестьян, - бить мордву... Он обманул их, косматый демон, и они пролили попусту свою и мордовскую кровь! За что?! Скажи, за что?! За что стали сиротами невинные малютки? За что бабы овдовели?.. Кто их будет теперь кормить?! Кто будет теперь о злосчастных заботиться?! Холода и голода у мужика и так полны амбары, пыль в них да копоть - нечего лопать, а ты нам о царстве небесном толкуешь?! Отвечай миру!.. Отвечай миру!.. Отвечай - за что погубили народ?!

Семен Трифонов со всею силою сжал руку попа, в которой тот держал крест. Глаза Семена были красны, лицо все перекосилось от гнева. Поп побледнел, пригнулся. Женщины завыли еще сильнее. Мужики стали грозить попу кулаками. Полезли к телеге.

- Православные христьяне!.. - завопил поп визгливо. - Опомнитесь!.. Что вы творите?!

Семен Трифонов подхватил его обеими руками под мышки и сбросил с телеги наземь.

Став на место попа, сам он громогласно обратился к рыхловским:

- Глупые вы, неразумные! Обманывают вас, а вы и верите!.. Осмелюсь же и я, братцы, заявить вам свое слово вразрез попу. Господину не надо горя, а мужику на что оно?! Давайте же поборемся с горем-сатаною, ударим его в тын головою! Самая последняя тварь, родившись, думает токмо о жизни, а мужик (Семен крепко обругался), родившись, должен думать только о смерти. Неправда! Господину жизнь дорога, нам еще дороже! Мордву зря вы били... Подумайте, на кой дьявол понадобилось сие вам? И мордва вас зря била... Пойдемте-ка лучше все в Терюшево, да заодно с мордвой, кто поленом, кто топором, кто вилами начнем бить монахов и бояр. На мордву идет из Нижнего войско! Но не верьте тому, войско идет на всех нас... Оно за бояр, за богатую знать, за Оранский монастырь! Не верьте ни попам, ни монахам, даже когда они показывают вид, что они - за нас. Самый отважный из них не способен быть истинным братом мужика... Войско близится!.. Люди из Нижнего пришли, рассказывали, видели... Собирайтесь же, идите со мной, я сам мужик... Я знаю, куда вас поведу... Умрем, а не дадим себя на истязание!

Семен Трифонов яростно потрясал кулаком в воздухе. Множество кулаков поднялось над головами в толпе разъяренных крестьян.

Поп Иван, воспользовавшись возбуждением крестьян, слушавших Семена Трифонова, тихонько ускользнул прочь от телеги на усадьбу. Этого никто не заметил, вернее, никто и не обратил на это внимания. Всех захватил смысл речей Семена.

В горницу Феоктисты Семеновны поп вошел важный, нахмуренный, не показывая вида, что с ним случилось.

- Кума, вина!

Феоктиста Семеновна исполнила его просьбу. Руки ее тряслись, сама она побледнела, осунулась сразу. Хотя и не выходила она за ворота, а сидела в сенях, издали прислушиваясь к шуму, поднятому крестьянами, но все же ей стало понятно, что дело отца Ивана проиграно.

Видя смущение и страх Феоктисты, он принялся разглагольствовать:

- Раб божий - мой раб. Запомни. Придет час - все они, голубчики, полягут передо мною, обливаясь слезами раскаяния. Не верь им! Мне верь! Ненадолго хватит сей гордыни ума у смерда. У пастыря же не гнев, а ум должен действовать. Ты лучше приготовь-ка мне ложе, да и сама ляг, отдохни... Если кто изыскивает что-либо мудрое, тот должен думать об этом ночью. А сюда они не пойдут. Не до нас им с тобой.

Феоктиста Семеновна крайне удивлена была хладнокровием отца Ивана. Правда, хмель оказал уже свое действие на него, но все же не настолько, чтобы он мог забыть об опасности.

- Они и нас убьют?!

- Не убьют! Они меня с телеги низвергнули наземь - я не стал их поносить никакими словами и не стал им говорить о боге, а рассмешил их, побежав, аки заяц... Они посмеялись надо мною и только тем насладились. С них оного довольно. На душе у них стало легче, что они над попом надругались... Бог им простит, а мне польза. Унизиться мне перед народом значит, ввести народ в великий долг передо мной. Я останусь у тебя ночевать... охраню тебя от бед. Не бойся!

Феоктиста Семеновна обрадовалась. Бодрость отца Ивана заразила ее. С улыбкой облегчения принялась она взбивать пуховики у себя на постели.

Поп вышел во двор, прислушался. Голоса крестьян доносились издалека. Словно из-под земли появилась та же дворовая девка Анна.

- Ты чего? - удивился отец Иван.

- Мужиков смотрела.

- Куда пошли?

- В Терюшево. Дальнеконстантиновский бобыль повел их... С дубьем, с вилами, с рогатинами. Воевать пошли.

- Ты чего же смеешься?

- А что же мне - плакать?

Поп Иван подумал о том: хорошо бы на месте Феоктисты Семеновны была теперь эта девка.

- Ах господи, господи! - вздохнул он.

- Вы о чем?

- Об уязвлении похотью грешного человечества... Тебе сколько лет-то?

- Осьмнадцать.

- Давно ли ты у барина в дворовых?

- Два года.

Поп опять вздохнул:

- О времена! Что же это такое на белом свете делается?!

- Мне и хочется будто бы пойти за своими в Терюшево, а боюсь... закрыв лицо, прошептала Анна.

- Девке полагается дома сидеть и рукодельничать. Вот что.

- А у нас была мордовка, Мотя... Она разбойницей стала...

- Ну?!

- Верхом приезжала к нам... Красивая! Говорила, будто скоро мужики учнут бить вотчинников. Говорит - разбойники сожгут и Рыхловку... Что тогда мне делать?!

И опять засмеялась.

Поп хотел шепнуть: "Приходи ко мне, в Терюшево", - да вспомнил о своей матушке, о Хионии, и почесал озабоченно под бородой горло и, как будто отвечая своим мыслям, произнес: "М-да!"

В это время на крыльце появилась Феоктиста Семеновна. Ласково крикнула она:

- Аннушка, милая, сбегай-ка на скотный!.. Посмотри, как управился там со скотиной Дениско. А ты, отец Иван, жалуй-ка в горницу. Все готово. Иди спать.

В горнице Феоктиста проворчала:

- Порченая девка... Не слушай ее! Неисправимая... покойный Филипп Павлыч всех девок испортил... Они дерзкие и озорные стали...

Попа взяла досада: "Леший тебя дернул вылезти на двор!" - подумал он и сказал:

- Какой-либо девице стоит только некоторое время провести в разврате, и она, жалкая, слишком медленно будет исправляться. Если и решится исправиться - ради слез своей матери. Крепится она несколько времени, и потом вдруг показывает себя, точно в припадке. Она бежит от своих в дом непотребный... Она смеется и плачет. Это то же, что запой у пьяницы... Жалости достойны подобные девицы...

Феоктиста Семеновна, поверив чистоте помыслов отца Ивана, успокоилась. Чувство ревности к девке Анне у ней улеглось.

- Теперь воздадим хвалу господу богу - и на боковую! Э-эх, и чего людям надо?!. Чего ради они мятутся и на стену лезут?! К чему понадобились им бунты и войны?! О владычица, прости меня, грешного!

Укладываясь спать, он по ошибке едва не назвал Феоктисту Семеновну Хионией...

Феоктиста поняла, что теперь на ее долю выпадает обязанность утешить отца Ивана. Она сказала: пускай совесть его будет спокойна, с Хионией он живет постоянно, а к ней, Феоктисте, заезжает в месяц раз - может ли после этого обижаться на нее его толстая, как бочка, противная, своекорыстная Хиония?

Поп притаился, удивившись ревнивой воркотне Феоктисты. Ему всегда очень нравилось, когда она бранила Хионию. Ему было любопытно слушать, как она ревнует его к его же собственной жене. Она готова растерзать Хионию, считая ее недостойной быть женою его, попа Ивана. Она говорит, что если бы была его женою, то осчастливила бы его навек и заботилась бы она о нем не в пример больше, чем заботится о нем его глупая Хиония, которая безусловно не стоит его, отца Ивана.

Выслушав ее, поп самодовольно улыбнулся, подумав: "Да разве я тебя, сухожильную клячу, променяю на свою удобренную матушку Хионию!"

...Наутро он, усевшись в кибитку, чувствовал себя самым грешным человеком на свете. Ему неприятно было глядеть на Феоктисту, юлившую вокруг кибитки. Он даже не обратил внимания на девицу Анну, с улыбкой отворявшую ему ворота.

Во дворе возились цепные псы. Солнце, весенний воздух - все это воспринимал поп Иван как укоры своей совести... Пели скворцы... Взору попа открылись зеленеющие озимью поля, одинокие березки. Но... похмелье, головная боль. "О господи, за что наказываешь?!" И опять потянулись мысли о бунтующих мужиках, о восставшей беспокойной мордве, о епископе, о Хионии (жива ли она, не убили ли ее рыхловские мятежники?), о детях и о прочих своих житейских насущных делах.

- Вези скорее! - толкнул он в спину возницу. - Чарку вина поднесу, егда прибудем в жилище.

XXI

Наплывали облака. Они двигались медленно, крадучись, словно коршуны. Не мог не заметить этого сидевший на сосне в дозоре вождь мордовских толпищ Несмеянка Кривов. Каждая покачнувшаяся ветка, либо травинка, всякая вспорхнувшая поблизости птица или бабочка, каждая мелочь - заставляли его еще крепче сжимать ружье и еще острее вглядываться в даль.

От самого этого дерева и далеко-далеко, вплоть до того места, где земля сошлась с небом, простирается зеленая, холмистая долина. Холмы косматые, в соснах и кедрах; речка чуть заметно ползет и кружится в кривых ложбинах между холмами. Не речка, а бирюзовая нить, брошенная кем-то на зеленый ковер.

Около Несмеянки, внизу, у корней дерева Иван Рогожа с неразлучной своей кайгой.

Кругом пустынно и тихо-тихо, словно перед грозой, и пахнет головокружительно ромашкой, разомлевшей от тепла. Вспоминается детство. Несмеянка нарвал себе много цветов и заткнул их за пояс около кинжала.

Перевалило уже за полдень. Лазутчики вернулись с известием, что солдаты под командою премьер-майора Юнгера уже в каких-нибудь десяти-двенадцати верстах. Надо быть готовыми. Тысяча человек мордвы, а между ними и русские и чуваши, залегли в оврагах с луками, рогатинами, ружьями и бердышами. И ватажники не забыли Несмеянку, пришли помочь мордве под начальством бесстрашного башкира Хайридина. Укрылись они особо, положив коней в соседнем овраге, - всего их было полтораста человек, вооруженных саблями, пиками и ружьями; из них сорок всадников - храбрецы один к одному (в их числе и Мотя); глядят неотрывно вперед, на дороги, глаза сверкают, ноздри раздуваются, оружие стиснули так, будто оно приросло к рукам, одеты чисто: кто в сапогах, а кто и в новеньких лаптях (терюханские мастера-лапотники обули). Атаман Заря не любил нерях. Хайридин озаботился, чтобы в Терюшах посытнее накормили ватажников. За этим дело не стало. Крестьяне наперебой тащили их к себе.

Сыч, лежа рядом с Рувимом, рассуждал:

- Губернатор пугает рублением голов, но не запугаешь этим народ! Поляки на Украине рубят у гайдамаков и руки, и ноги, и головы, и рассылают по селам и деревням, будто бы подарки какие, а гайдамаков все больше становится... а панов на Украине все меньше. Э-эх, и песни же гайдамачина распевает!

Сыч тихонько запел около самого уха Рувима:

Ми того коника в того пана купили,

В зелений дубрави гроши поличили,

В холодной криници могарич запили,

Пид гнилу колоду пана пидкатили...

Глаза Сыча хитро заиграли:

- Ну и кони же есть у гайдамаков!.. Спасибо польским панам - умеют, однако же, коней подбирать! Гайдамацкие лыцари знатно на них лихуют... Сам даже ихний игумен Мельхиседек благословил ихнего большака Железняка и всю его конницу и водицей святой покропил их сабли с молитвою: "Рубите, мол, панов проклятых, рубите!" Ой, и что же они там, голубчики, делают, ой, какая же там страсть идет! Не так, как у нас, у горемык. Разве же это дело?! Мы только пугаем - губим бар мало.

- Подожди... - задумчиво сказал Рувим. - Мы не знаем, что еще будет... Неизвестно. Губить нетрудно, да только разбирать надо...

- А что нам? - усмехнулся Сыч. - Голый что святой: беды не боится!..

- Беды остерегаться нужно, но наиболее - надо ее отвращать. Зря губить - дело, говорю, не хитрое.

Хайридин, лежавший на животе у края оврага и глядевший вдаль, откуда должно появиться губернаторскому войску, услыхав разговоры Сыча с Рувимом, погрозился: "Молчите!"

Громадные черные облака, загораживавшие собою небо, теперь медленно проходили над самой головой. Необыкновенная, заставлявшая тревожно биться сердце тишина как бы сопутствовала их плавному загадочному ходу.

Люди исподлобья, недружелюбно поглядывали на облака.

- К добру ли они?

Словоохотливый Сыч снова заговорил:

- А почему игумен Мельхиседек благословил гайдамаков? Много терпит мордва от русских господ, а Украина во много раз больше. Тамошние царские канцелярии знатно объярмили народ. Люди говорят: "Коли бы перстом изрыть частицу земли на месте, где бироновская канцелярия была, то ударила бы выше колокольни кровь человеческая, пролитая той канцелярией". Вот почему даже раболепный синодский архиерей благословил разбойников, поднявших руку на дворян. Старичку-архиепископу и тому пришлись не по нраву злодеяния царских наместников.

Хайридин опять покосился на Сыча.

- Ладно, ладно... молчу! - усмехнулся тот, с великим трудом заставляя себя молчать.

Время тянулось медленно. Разговор опять возник. Теперь заговорил бобыль Семен Трифонов. Он был без шапки, на лбу черная нить дратвы, которой он обтянул всю свою голову кругом (в знак того, что он сапожник). Дратва и заменяла ему шапку. Лежа на боку с ружьем, взятым в усадьбе Рыхловского, он задумчиво гладил бороду, рассуждая:

- Из деревни Вармалеи от мал до велика пришли... Из Березняков Иларион Косолапов пятнадцать мужиков привел. Из села Суроватихи приперли не только мужики, но и бабы. Из Арманихи и Лубенцев восемь душ... А двинемся к Нижнему, вся православная босоножь потянется за нами... Куды тут! Народ токмо того и ждет... И я так говорю: Нижнему граду несдобровать... Отвага мед пьет и кандалы трет, и города берет, а тут наяву такой пир! Господи! Да когда же так было-то?!

- А куды в Нижнем денемся?.. Простак! - засмеялся бежавший из Казани поп-расстрига.

- Куды?! В кремле заборонимся, пушками христосоваться начнем направо и налево. В соборах, в монастырях засядем... Авось на божии храмы-то и не полезут... Хоть и слуги царевы, а совесть уже не совсем же пропала.

- Вот и говорю - простак; паки и паки*... простак! Дите! Цари с богом даже спорят... Они не согласны на земле уступить власть богам. Возьми Тишайшего царя! Чуть ли не святым почитали Алексея Михайловича... Однако он Соловецкий монастырь не пожалел во время бунта, велел воеводам палить из пушек в него. Воевода выполнил волю царя и побил, покалечил праведных иноков и опоганил святые иконы. Коснется дело - и внучка Тишайшего не пощадит нижегородского кремля. Пушечка поползет по ее приказу, а коли нужно, харкнет на соборы, рассыплет их по камешку... А епископ Димитрий и губернатор сему всеусердно помогут.

_______________

*аПааакаиа - опять.

Поп съежился от страха. Сам испугался своих мыслей. Над ним посмеялись. А возражать ни у кого охоты не было. Да и что скажешь: кто же лучше попа знает эти дела?!

Теперь Хайридин показал попу свой кривой нож, прошипев: "Зарежу! Не пугай!" Поп спрятался за соседей.

Цыган Сыч пожалел его. Ободряющим голосом сказал:

- Подожди, отче! Дозреем! Не будь невером, либо наяном; над чем другим, а над небом-то и мы одинаковую власть имеем, как и цари. Что мы, что они - все одно для него... Половина мира наша! Так же будет и с землей... Дело тут, правда, потруднее, но не зря мужик видит во сне хомут - быть и лошаденке! А будет лошаденка - найдется куда и съездить... Дорога не заказана...

Вдруг раздался громкий протяжный свист Несмеянки, увидевшего врага.

- Ребята! Идолище надвигается! - прошептал Сыч, подползая к краю оврага.

Все ватажники смолкли, затаив дыхание. Уперлись взглядами в лощину между лесистыми холмами, откуда ожидались солдаты. Цыган Сыч шмыгнул в соседний овраг к лошадям. Подполз к ним, полюбовался ими, погладил их: конные ватажники каждый при своем коне.

Хайридин и Сыч должны были повести в атаку конницу. Пешими командовали великан тобольский - дьякон Никитин, присланный Михаилом Зарей из Городища, и Рувим. На общем совете ватажников было решено пеших пускать в бой в самую последнюю минуту, если дрогнет мордва. Коннице надлежало опираться на эту засаду. Трудно было Рувиму и дьякону уговорить свою команду, чтобы никто не выскакивал из оврага раньше времени. Мордва под начальством Несмеянки должна была ринуться в бой первою, неожиданно, подпустив к себе неприятеля возможно ближе.

Несмеянка разделил свое войско на несколько отрядов. В одном начальником поставил храброго парня из деревни Малое Сескино Дружинку Мясникова, в другом - крестьянина той же деревни Ишта Ортина, в третьем Сеску Китаева, в четвертом - Есмука Надеева. Несмеянка подбирал себе в помощники большею частью людей из Большого и Малого Сескина. Сам он был оттуда, их он лучше знал, чем других, больше на них надеялся. Среди мордовских бунтарей было четыре жреца - из деревни Березняков - Петруня Танзаров, из деревни Инютино - Сустат Павлов, из деревни Малое Сескино Нардян Кажаев, да привозный - Мазоват Нарушев. Жрецы ходили в толпе языческой мордвы и ободряли ее по-своему, суля всевозможные блага после смерти. Они уверяли, что смерть только переход к лучшей жизни, - сами, однако, при первом же сигнале Несмеянки тотчас же убежали в тыл, в колдобину, тщательно укрывшись в ней и огородившись камнями.

Во главе пришельцев из русских деревень стал Семен Трифонов.

- Ну, борода! Держись! - кивнул ему Сыч.

- Топорами да вилами много ли навоюешь?! - грустно отозвался Семен, указав рукой на пеструю сермяжную рать, вооруженную чем попало. Кое-кто крестился, вздыхал. Глаза у людей беспокойные, но испуга не видно.

- Нам бы ружей, огня... Мы бы...

- Из бороньего зуба щей не сваришь... Ружьецо бы, господи! - тоскливо вздохнул по соседству с Сычом седой старик, тоже ушедший из своей деревни "драться с губернатором".

Но вот Несмеянка соскочил с дерева.

- Идут! - крикнул он.

Стали готовиться к бою. "Чам-Пас, помилуй нас!" - пронесся шепот в толпе мордвы.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Бравый офицер, премьер-майор Юнгер всю дорогу вел солдат с большой осторожностью. Он был предупрежден о засаде. Уведомил его мордвин Турустан Бадаев, а Турустану передал Сустат Пиюков. Чуть лошадь не загнал Турустан, выполняя приказание жреца. Он и донес губернатору о том, что "мордва собралась великою ордою и под началом Несмеянки Васильева Кривова ушла в леса навстречу нижегородскому войску", а где будет та засада, он, Турустан, пока не знает. (Губернатор одарил мордвина деньгами и обещал ему дать должность.) Турустан чувствовал себя счастливым от этих губернаторских милостей. Теперь он желал одного, чтобы его соотечественники - мордва - были разгромлены губернаторским войском и покорились ему, а Несмеянка был бы убит. Тогда он мечтал стать первым человеком в Терюшеве.

Юнгер не придавал большого значения этой засаде, имея в своем отряде двести человек драгун и столько же пехоты, да еще с пушкою. Он считал себя непобедимым. Отправляясь в поход, он даже смеялся, пожимая руку Друцкому, - стыдно, мол, на дикарей, владеющих одним дрекольем и тетивою, идти царскому офицеру воевать. Он был уверен, что мордва одного лишь вида его испугается. Но все-таки приказал команде идти в лесу редким строем и как можно тише.

Из леса, из-за холмов, на громадную зеленую долину премьер-майор выехал уже в более спокойном настроении. Лес миновали, не встретив никаких препятствий. Раскинулась открытая местность. Здесь, казалось Юнгеру, никакой засады быть не может. Местность открытая, все как на ладони. Он скомандовал "вольно!". Велел даже запеть песни. Всем стало легче. Напряженный лесной переход, когда за каждым деревом, за каждым кустом мерещится неприятель, порядком утомил. Юнгер повеселел, опустил поводья, закурил трубку. Приятно прохладило из низины, пахло пряными болотными цветами. Можно было бы скомандовать солдатам - расположиться здесь на продолжительный отдых, но, пожалуй, не выполнишь приказа губернатора, не доберешься к ночлегу до Большого Терюшева. Премьер-майор считался самым исполнительным офицером в нижегородском гарнизоне. Ему приходилось поневоле стараться заслужить расположение начальства, так как он немец. Малейшая оплошность может ему повредить, даст толчок русскому офицерству взвалить на него всякие провинности, - в итоге разжалование в солдаты, а то и тюрьма и ссылка. "С немцами в России поступают варварски", - думал Юнгер со злобою.

Мысленно он отчаянно ругал русское офицерство и дворянство, осуждая в душе даже самое царицу за ее попустительство в преследовании немцев... Разве мало пользы России принесли немцы?! Об этом же писал и Фридрих. В этом были убеждены многие немецкие государи, например саксонский, которые хотели обязательно поженить своих принцев на Елизавете... Они считали, что русская царица может быть женою только немца... И однако...

...В эту самую минуту вдруг откуда-то, словно из-под земли, раздался страшный вой, в воздухе запели стрелы.

Юнгер не успел даже отдать команду: так быстро на ровном месте, будто из недр земли, появилось множество людей, а впереди этой орды с гиканьем, свистом, держа пики наперевес и размахивая саблями, мчались хорошо вооруженные всадники. Сгорбившись и привстав на стременах, впереди всех несся башкирец, долгие полы полосатого кафтана его развевались от быстрой скачки. Вид этих всадников был "самый разбойничий". Драгуны, не дожидаясь команды, стали палить - кто в толпу, кто по всадникам. Пехота от неожиданного нападения мордвы сбилась в кучу. Началась беспорядочная пальба. Мордва остановилась, ошеломленная страшным ружейным огнем. Несмеянка, носясь на коне впереди всех, кричал, надрывался, чтобы шли вперед, но... натиск был сломлен, сила удара потеряна.

Хайридин и Сыч замедлили бег своей конницы, увидев замешательство в отхлынувшей назад толпе мордвы, и крикнули своим, чтобы они рассыпались по полю. Это было условлено Хайридином заранее, и каждый знал, куда скакать. Стычки ватажников с войсками, ввиду неравенства сил, большею частью оканчивались отступлением ватаг россыпью в разные места, что и делало их неуловимыми и спасало от правильного обстрела.

Мордва тоже спряталась в свое прикрытие.

Воспользовавшись этою неудачею неприятеля, Юнгер построил солдат в боевой порядок. Команда произвела несколько ружейных залпов в воздух, затем выпустила три ядра из пушки и снова двинулась дальше. Юнгер, однако, не пошел прямо на то место, где укрылась мордва, а спустился ниже, в обход, вдоль русла речушки, подставив, сам того не подозревая, свое левое крыло пешей засаде ватажников. Великих усилий стоило дьякону Никитину и Рувиму сдержать своих товарищей, внушить им, что придет и их черед, что рано еще выходить из засады.

Мордва, заметив хитрость Юнгера и не слушая команды Несмеянки, беспорядочно ринулась наперерез войску. Снова полетели тучи стрел в солдат. Опять загремели оружейные залпы и загрохотала пушка, оглашая зеленые дубравы звероподобным, неслыханным в здешних местах рыком. И снова в страхе подалась мордва в свои овраги.

Призадумался Юнгер, идти ли ему дальше или же укрыться в большом лесу.

Хайридин воспользовался этой заминкой. Стрелой пронесся он по полю в тыл врагу со своими молодцами и затем со свистом и гиканьем дал знать товарищам о том, чтобы следовали за ним. Стоило ему нырнуть в кустарники соседней рощи, как туда же примчались и остальные тридцать девять человек, в том числе и Сыч.

Драгуны спохватились, да поздно. Зря только выскочили из-за холма над речкой, куда их увел Юнгер. Никого уже не было. Получилось выгодное положение у конных ватажников, - то место, куда они собрались, было расположено поблизости от оврага, где сидели в засаде пешие ватажники.

Терюхане же, притихнувшие было, снова дико загалдели и снова бестолково, бурею метнулись в бой. У них уже было сорок убитых и раненых. Самому Несмеянке ранило руку. Но они дрались отчаянно, не жалея себя.

Юнгер, видя упорство мордвы, растерялся. Это сразу понял Хайридин. Военная команда застряла на одном месте у речки за холмом. Ни туда ни сюда. Понял это и Несмеянка, приказав Дружинке Мясникову обойти холм солдатам в тыл. Но ничего не мог сделать Дружинка, ибо не слушались его, лезли с бестолковою остервенелостью прямо на врага, в одно и то же место, и многие тут же падали убитыми.

Хайридин раздумывал, не настало ли время ему по-настоящему ударить в тыл и не только навести страх на солдат, но и дать им хороший удар. Не хочет этого почему-то сделать Несмеянка, нужно сделать ему, Хайридину.

- Айда! - крикнул он ватаге.

Снова пронеслись всадники. С диким гиканьем они бросились по полю врассыпную и врезались в самый затылок губернаторского отряда, убив и поранив несколько солдат и сбив с коня какого-то офицера. Мотя с радостью увидела, что от ее пули упал этот офицер. Когда же Юнгер повернул драгун в сторону ударившей ему в тыл конницы - на него опять с неистовым воем повалила мордва, прямо на огонь: падал один, за ним шел другой, третий...

"Все равно помирать!" - говорили терюхане, презирая опасность.

Юнгер снова повернул на мордву, а в эту минуту Хайридин опять налетел на его тыл со своими храбрецами.

Начался жаркий бой. Пищали стрелы, как птицы, вонзаясь с шипением в тело. Свистели пули, сбивая людей наземь. Раненые в окровавленных лохмотьях с разбитыми лицами, размахивая бердышами, рогатками и вилами, все равно лезли к пушке. Падали сраженные огнем, а за ними, задыхаясь от злобы, неслись другие... Конница Юнгера, рассыпавшись по полю, билась саблями с конными ватажниками. Башкирец носился, как обезумевший, в самой гуще врагов, ловко поражая их своим громадным ятаганом, но сила губернаторской конницы брала верх численностью.

Видя это, вылез из своей засады громадина-дьякон Пересвет, а с ним Рувим; во главе пеших ватажников они побежали по полю на помощь Хайридину. Раздались новые выстрелы, и несколько губернаторских всадников свалились с коней. Остальные вскачь бросились к своему стану, преследуемые Хайридином. Мотя не отставала от других, бесстрашно носилась по полю, догоняя на своем коне то одного, то другого кавалериста.

Мордва немного оттеснила губернаторскую пехоту. Дерзко выдвинулись терюхане вперед, непрерывно шлепала тетива на луках. Звенели рогатки, сабли, вилы. Все смешалось в ожесточенной драке.

Положение Юнгера становилось опасным. О наступлении нечего было и думать. Тут только премьер-майор понял, как мало знают нижегородские военачальники о мордве и об истинном положении дел в Терюшевской волости. И к чему навязали пушку? Сам Друцкой посоветовал взять ее, а теперь она только связывала, мешала. В таком бою ей нечего делать. Немец начинал уж думать об отступлении. "Прощай, офицерское звание!" - с горечью вздыхал он, бегая среди солдат и ругая их, на чем свет стоит.

Только когда солнце село, битва утихла. Несмеянка укорял своих помощников, перевязывая раненую руку:

- В бою-драке думай о товарищах, чтобы не погинули они понапрасну... Зря народ теряете!.. Они, глупые, лезут на огонь, как слепые... А вы что смотрите?!