— Ласково просим! — сказал приветливо высокий костлявый каменщик Кущ, показав в улыбке верхние десны. — Это тот самый товарищ Никодим, о котором я вам рассказывал.

Шлихтер снял шляпу и поздоровался. Ему ответили.

— Я очень рад, что мне представился счастливый… Прямо не знаю, с чего начать, — заговорил Шлихтер, потирая лоб. — Когда ехал сюда, думал, сразу выложу вам всю науку, а встретился — и растерялся. Очень уж вы все разные!

— На любой смак! — подтвердил паренек в синей блузе, и все засмеялись.

Судя по всему, здесь были представители всей промышленности Киева: и сахарники с рафинадного завода, и мельники с мельниц Бродского и Шлейфера, и котельщики, и металлисты с Южно-Русского завода, и литейщики с завода Гретера и Криванека, и артиллеристы с завода «Арсенал», и наборщики из разных типографий, и карамельница с кондитерской фабрики, и табачница с фабрики Когена, и пожилая кирпичница с завода Зайцева. Все они смотрели на Александра настороженно, ожидая от него чего-то необыкновенного.

— Вы, товарищи, наверное, знаете, может, даже лично, организатора первого киевского стачечного комитета рабочих товарища Мельникова?

— Ювеналия Дмитриевича? — оживился сапожник Тевелев. — Как же, как же… Он здеся выступал перед нами, вот так — я, а вот так — он!

— И вы знаете, наверное, что он умер от туберкулеза в Астрахани в 1900 году!

— Слышали, — пронесся тяжелый вздох. Лица у многих помрачнели.

— Почтим минутой молчания память об одном из первых организаторов рабочих марксистских кружков…

Все поднялись и замерли, потупившись. Когда сели, Александр продолжал:

— Так вот, неутомимый Ювеналий Дмитриевич сказал замечательную фразу: «Лучше всю массу поднять на один дюйм, чем одного человека поднять на второй этаж».

— Ловко сказано, — подтвердил металлист.

— Так и мы, социал-демократы, переходим сейчас от политической обработки отдельных лиц к массовой агитации и пропаганде. Мы должны иметь десятки, сотни, тысячи убежденных в правоте и победе нашего дела агитаторов. Сила революционного слова возрастает, когда с рабочими говорит рабочий агитатор, а не человек со стороны. Вот таких пламенных рабочих-агитаторов мы и должны подготовить из вас.

Шлихтер сделал паузу, пережидая небольшое оживление своих слушателей.

— Дело это сугубо ответственное и опасное, — продолжал он, когда установилась относительная тишина. — Но это единственно верный путь, ведущий к сколачиванию партии единомышленников, социал-демократической рабочей партии, которая не только объединит весь пролетариат, но и поведет его к свержению и самодержавия, и господства капиталистов.

Десятки глаз не отрывались от оратора. В них загорелся живой интерес. Не ожидая отклика и не давая остыть слушателям, Шлихтер продолжал:

— «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов» — сказано в рабочем гимне «Интернационал», написанном французским рабочим-упаковщиком и поэтом Эженом Потье, участником баррикадных боев Парижской коммуны. Уверен, она будет любимой песней рабочего класса, зовущей к борьбе. Фридрих Энгельс, запомните это имя, Фридрих Энгельс, в своей замечательной книге «Положение рабочего класса в Англии» пишет, что именно пролетариат разбудил все английское общество! Он… — Слушатели вдруг зашевелились, заговорили, и Шлихтер обвел их удивленным взглядом. — Вы что-то хотите сказать? — повернулся он к молодому рабочему Никитину, который демонстративно кашлянул в ладошку.

— Хочу, — ответил Никитин, и Шлихтер обратил внимание на яркий, будто лихорадочный блеск его темно-карих глаз. — Начали вы хорошо, насчет рабочего класса, да только что нам Англия?

— И где она? — донесся чей-то голос.

— Я вам вот что скажу, — нарушил неловкую паузу Тевелев, организатор кружков среди сапожников. — Только не обижайтесь. Я, к примеру, пробовал читать «Капитал» Карла Маркса… Нам бы чего-нибудь попроще да покрепче. Прав Никитин, ну что из того, что вы расскажете нам, как в Англии с рабочего две шкуры дерут, когда с меня здесь три, а может, и все четыре стягивают? Вот в чем загвоздка!

— Верно говорит человек! — поддержал его пекарь, пахнущий свежеиспеченным хлебом. — У нас все булочники по восемнадцать часов в день вкалывают, спят, можно сказать, на ходу. Есть ли у нас время читать книги? Нам поближе бы к делу нужно. Вы человек, видать, приезжий. Знаете, что такое Шулявка?

— Я слышал об этом предместье Киева, но сам там, к сожалению, не бывал, — ответил Шлихтер, смутившись.

— Богом забытый поселок, там ютятся самые бедные, нищие. На улицах даже в ясную погоду лужи гниют. Тут главное гнездо холеры. Детишки мрут, не дожив до года!

Александру стало стыдно за те восторженные слова, которые он расточал супруге о красотах Киева. Было два полярно противоположных города. Киев преуспевающий, фешенебельный, самодовольный, и Киев ужасающей нищеты, действительно забытый богом и людьми, где не живет, а прозябает, не живет, а мается, копошится в грязи и бедах, не сводя концы с концами, почти все трудящееся население. Киев нужды и попранного человеческого достоинства. И нужно было не с высоты Владимирской горки, а из подвалов взглянуть правде в глаза и содрогнуться во гневе.

— А возьмите Никольскую или Предмостные слободки, — вставила и свое слово простуженным басом кирпичница. — На два поселка одноклассная церковноприходская школа и всего один фонарь! Вот где раздолье босякам!

— «Отцы города», чтоб им ни дна, ни покрышки, заботятся только о своих Липках, а об окраинах и не думают, — сказал литейщик с покрасневшими веками. — Значит, липовые они хозяева. И гнать их надо взашей!

Шлихтер оживился. Прекрасный обвинительный материал сам плыл ему в руки. Надо было, чтобы рабочие разговорились как следует.

— Вы правы, — сказал он. — Власть сильных заботится только о сильных, до слабых им и дела нет!

— Я с Южно-Русского завода, — сказал Никитин. — У нас особенно трудно с жильем. Люди ютятся во вросших в землю облупленных халупах и в подвалах доходных домов. С бедняка-то какой доход! Ни воды, ни освещения, ни замощенных улиц, даже полицейского нету.

— Да уж какая житуха без полицейского! — махнул рукой и засмеялся сапожник. Но шутку его никто пе поддержал.

— Живем около вокзала, у ворот, так сказать, города, — продолжал Никитин. — Население растет, а между прочим даже колодца обыкновенного нет. Пользуемся сточными водами, остающимися после промывки паровозов в железнодорожном депо. С рейсовых паровозов женщины ухитряются воду тибрить, пока машинист не накостыляет по загривку. А о медицине и не заикайся: помер человек, значит, отмучился сердяга!

— Думаете, на Куреневке, Приорке, Демиевке лучше? — сказал котельщик. — В киевской думе, читано, гласный Голубятников предлагает очищать нечистоты немецкими бактериями, а тут в каждом дворе… лопатой не выгребешь. От наших нечистот заграничным бактериям карачун придет, ей-право!

Шлихтер видел разгорячившихся от негодования людей. Лица оживились. Морщины разгладились. Глаза загорелись. Каждый старался переговорить другого, обращаясь к Шлихтеру, будто он мог что-то сделать для них немедленно, И он ощущал, как накапливается в нем озлобление против властей, как поднимается, растет гнев.

— А как же на это смотрят предприниматели? — спросил он.

— Ха! Им-то что… Сейчас все сваливают на какой-то кризис, на отсутствие заказов, — сказал Кущ, открывший собрание. — Начали пачками увольнять рабочих. А село подпирает. Ох и подпирает. Видно, там у них нелегко приходится. Прет лапотник. За ломаный грош готов из кожи лезть, кишки рвать. Не видит, что у нас хлеб изо рта вырывает. А хозяйчик рад… Что ему делать? Удлиняет рабочий день, слышали? Снижает заработную плату, видели? Вот и весь резон!

— В нашей типографии, — сказал наборщик, — чернорабочих нанимают на почасовую работу и платят по пять копеек в час. Если же нет работы, так просто вышвыривают на улицу.

— Ты про расценки расскажи, про расценки, — вмешался пожилой печатник. — Срезали почти на одну треть, а то и на половину. Разве ж при таких порядках на чашки-ложки заработаешь? Детишек, вместо ужина, сказками потчуем, чтобы заснули.

— Это о нас говорят: нужда скачет, нужда плачет, нужда песенки поет! — вздохнула кирпичиица, у которой от усталости уже начали смежаться веки.

Шлихтер смотрел на эти изможденные, испитые невзгодами лица рабочих, и сердце сжималось от боли.

«Пусть бы посмотрели на них народники, которые отрицают вообще наличие рабочего класса в России, — думал Александр. — Да, здесь явно два Киева, готовые вцепиться друг другу в глотку. Оценить их непримиримость можно только с классовой точки зрения. А если заговорили даже бессловесные, значит, терпению их пришел конец. Народники утверждают, что пролетариат не может быть революционной силой. А вот они передо мной, уже готовые действовать. Это сухой порох революции, и достаточно только искры, чтобы…»

Раздался крик. От неожиданности Шлихтер вздрогнул.

— Я не хочу на панель! — кричала бледная девушка-табачница с огромными, полными печали глазами. — Нас презрительно называют «табакрошка», чтобы не говорить просто «гулящая». Но что делать, если жить негде, есть нечего и ждать тоже нечего?!

Она вся затряслась мелкой дрожью, закашлялась, а на впалых щеках ее выступили красные пятна.

— Так что же делать, что делать? — взмолился кто-то.

— Есть ответ на этот вопрос, — сказал Шлихтер. — И вы его узнаете. Мы вместе будем изучать великую книгу «Что делать?», в которой вождь социал-демократов Владимир Ленин все нам разъясняет.

И снова все заговорили, стараясь каждый доказать другому что-то важное. «Кипит наш разум возмущенный!» — подумал Александр словами песни.

— Сейчас для нас, революционеров, наступило время собирать наши силы, — втолковывал он. — И это самое главное. Вот возьмите к примеру, бастуют студенты. Их лупцуют казаки и полицейские. Помните, как были сданы в солдаты сто восемьдесят три киевских студента. А рабочие что? Они безучастно смотрели на это изуверство и не поддержали студентов ни словом, ни делом. Разве ж это правильно? Или возьмем другое… Взбунтовались в этом году крестьяне Полтавской и Харьковской губерний. Полтавчане, к примеру, сожгли свыше сорока помещичьих имений. Харьковчане тоже не отстали. Восстание было жестоко подавлено. Харьковский губернатор приказал выпороть всех бунтовавших крестьян. А вы, рабочие, опять же не поддержали несчастных ни словом, ни делом. Или другое… В январе прошлого года по призыву Киевского комитета РСДРП рабочие вышли на демонстрацию…

— Да-да, мы сами в ней участвовали, — сказал Никитин. — Вышли на улицу, потому что невтерпеж стало…

— Ну, и поддержали вас крестьяне?

— Какое… все поденщики перепугались и удрали от греха в село.

— Поддержали вас студенты?

— Может, только единицы.

— И чем же все кончилось?

— Набили нам синяков и шишек нагайками да шашками, арестовали десятка два случайных людей, а публика стояла на тротуарах и смотрела на расправу, как на цирк, — махнул рукой Никитин, — моя хата с краю!

— Вот видите, товарищи, что врозь у нас ничего не получится, — подытожил Шлихтер. — Сейчас время, как сказано в библии, собирать камни! Чтобы крестьян поддержали и рабочие, и студенты. Чтобы студенческое движение поддержали и рабочие, и крестьяне. Добавьте сюда еще армию, которая не что иное, как одетые в серые шинели рабочие и крестьяне. Да осветите все это идеями научного социализма, и вы тогда поймете, что революция в России может победить как рабочая или не победит никогда! Вот какую роль поручает вам, рабочему классу, сама история!

— Здорово! — воскликнул Кущ. — Я же вам говорил, что в единении сила!

— Я всегда стыдилась, что я работница, — смущенно заговорила карамельница. — А теперь я поняла… Теперь я буду гордиться этим…

Александр внимательно вглядывался в лица слушателей и корил себя за то, что не может он так понятно, как требовала аудитория, объяснять азбучные истины. Надо бы доходчивей, доходчивей! И он сказал:

— В молодости я слышал в киевском Ботаническом саду выступление первого в моей жизни встреченного марксиста. Ничего я как следует не понял. Но меня потрясла его фраза, что рабочий класс является могильщиком капитализма. Ваши кровопийцы Когены и Бродские, Терещенки и Харитоненки, Гретеры и Криванеки уже приговорены историей. Они не что иное, как живые трупы! И в этом основа нашего исторического оптимизма! Мы с вами доживем до победы труда над капиталом.

Шлихтер видел, как оживились, будто помолодели лица рабочих. И даже «табакрошка», прижав руки к груди, смотрела на него с каким-то молитвенным восторгом. Значит, самое главное они усвоили.

Пекарь подошел к Шлихтеру и протянул ему свою заскорузлую руку:

— Теперь я знаю, что почем. Цену себе определил!

Но не все откликнулись одинаково. Оказались и скептики, которые хмурились, покачивали головами, как бы возражая или не веря ни одному слову пришлого.

— Все это рассуждения, — мрачно сказал маляр в робе, вымазанной масляной краской. — Все это слова. Ни больше ни меньше, как журавль в небе. А нам подавай хоть синицу, а в руку сейчас.

…Конка, скрежеща колесами, медленно тащилась безрадостными лошаденками в город. Шлихтер сидел, прикрыв лицо руками, и снова и снова перебирал в памяти подробности сегодняшнего вечера. О чем сказал, о чем нет, в чем убедил, в чем нет. И хотелось сделать для этих людей, ставших ему близкими, все возможное, отдать им все свои силы, всего себя.


Трехкомнатная квартира Шлихтеров в уютном двухэтажном флигеле пехотного офицера при всей ее миниатюрности была очень удобна и так располагала к безоблачному растительному обывательскому прозябанию. И все-таки и на самодельных книжных полках, и на письменном столе, усеянном листками, исписанными мельчайшим почерком, и на сложенных высокой пирамидкой чемоданах лежит печать какой-то временности, неустроенности и скрытой тревоги.

В светлом пятне от висячей керосиновой лампы — два человека, похожие друг на друга добротой, озарявшей как бы изнутри их лица. Сверху, со второго этажа, доносились по-дятловски настойчивые удары чьей-то неумелой рукой по клавишам рояля: ля-ля-ля! Это потел очередной ученик неугомонной музыкантши.

— Лавина народного гнева уже сорвалась с Кавказских гор… Она растет как снежный ком. Завтра и нас захлестнет. Что это? — прислушался Александр.

— Что? Что? — всполошилась Евгения.

— Что это? — продолжал Шлихтер. — Начало революции? Или это только репетиция? Только ее канун? Или движение сойдет на нет?..

Александр налег грудью на стол и, наклонившись, произнес так тихо, что Евгения скорее поняла по движениям его губ, чем расслышала:

— Небывалая, Женюточка, новизна… Ведь это первый раз, понимаешь, первый… не только для меня… не только для Киева, но и для Украины. Первый раз поднимаем, подготовив и организовав, всеобщую стачку. И если она провалится… значит, гроша ломаного не стоит наш комитет, значит, не революционеры мы, а пустобрехи, значит…

— Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Ни пуха вам, пи пера…

— К черту! К черту! — шутливо воскликнул Александр, задорно сверкнув глазами.


В лесу, против станции Святошино, влево от Брест-Литовского шоссе 17 июля 1903 года поздно вечером состоялось заседание Киевского комитета Российской социал-демократической рабочей партии. В городе очень трудно найти вместительную квартиру для такого собрания. Флажкеры, сигналисты, постовые, расставленные через равные промежутки, указывали направление. Пришлось забираться в порядочную глушь. Кругом пустынно и тихо. Люди собирались медленно, и потому заседание открыли, когда вокруг уже царила непроглядная тьма: облака то и дело плотно занавешивали ущербную луну.

— М-да… Даже природа словно заснула, — изрек кто-то. И как раз в это время лесное молчание нарушил резкий порыв ветра. Он закачал верхушки деревьев, и лес наполнился тревожным, будто конспиративным шепотом листвы.

Сначала шла, так сказать, пристрелка. Шлихтер внимательно вслушивался в переплетение голосов, стараясь побыстрее разобраться в настроении подпольщиков.

— Нет, вы все-таки уточните, как это все назвать, — звенел молодой голос. — Бунт? Манифестация? Или просто стачка?

— Это, если хотите, революция сложенных рук! — пояснил какой-то хорошо поставленный голос. — Рабочие сложили руки, чтобы добиться справедливости!

— А почему именно сложили? — не унимался молодой.

— Как вы не понимаете азбучных истин! — Казалось, хозяин интеллигентного голоса поправил пенсне в золотой оправе. Это был Дижур. — Скрещенными руками невозможно учинить никакого насилия, эрго, и самим не вызвать такового! Так-с!

— «Эрго» — значит?..

— …«следовательно»!

— А нам не надо этого эрго! — взвился молодой голос. — Нам вынь да положь то, что у меня живодер и кровопийца украл. Пулю им, а не эрго!

— Видели мы эти сложенные руки! — прозвучал как из бочки низкий бас, и Шлихтер узнал его владельца — это был рабочий железнодорожных мастерских, член одного из его подпольных кружков, Никифоров. — Наш комитет удружил: ко дню первомайского праздника выпустил листовку. Начало хорошее, ничего не скажешь. А под конец призвал он киевских рабочих и работниц без знамен и пения революционных песен пройтись по Крещатику в «грозном молчании». И смотреть исподлобья на буржуазию всякую. Мол, напугаем ее этим до смерти! А нас, со сложенными руками, на Прорезной улице окружила полиция. Казаки бросились разгонять. Всыпали нам… Показалось мало, догнали, да и еще поддали. Арестовали человек сто пятьдесят, из них рабочих — семьдесят один…

— Один — это вы?

— Точно! Из-за этих сложенных рук три дня в каталажке вшей кормил!

Кусты зашуршали от вломившегося в самую их гущу плотного тела.

— Осторожней… тут ноги! — воскликнул кто-то.

— Извините… — прозвучал строгий мужской голос. — Простите за опоздание — никак не мог от «хвоста» оторваться.

— Это бывает… — поддержал кто-то.

— Друзья, — сказал Вакар, поднимаясь. — Можем начинать. Мы ожидали товарища Алексея.

— Александра, — поправил пришедший.

— Не имеет значения, — засмеялся Вакар. — И вот он перед вами, прошу любить и жаловать…

Шлихтер уже знал: настоящее его имя — Иосиф Исув, по профессии учитель еврейской школы в Северо-Западном крае. Живет в Киеве нелегально. Не имеет, как говорится, ни кола ни двора.

— Душа нашего комитета, хотя вы его почти не видите, — закончил Вакар.

— А тело у него есть? Или только душа?

— Тело есть, — ответил Исув. — И на нем немало шрамов. Человек я бывалый. Социал-демократ, травленный и борзыми и лягавыми. Прошел и Крым и Рим. Потому мне и доверено отвечать за стачку. О чем и пойдет речь.

— Говорите! — раздалось несколько голосов.

Луна помогла нарисовать его портрет, роста он был высокого, сутуловат. Не суетлив, уверен в себе, а потому не ищет поддержки публики. Было в его лице что-то аскетическое, отрешенное от жизни. А пронизывающий взгляд изучал собеседника с заметным недоверием.

— Начну с обстановки, — начал Исув чуть осевшим, глуховатым голосом, — Судя по всему, киевские рабочие накануне стихийного взрыва и в поддержку одесских товарищей, и по своему поводу. Но важно обсудить принципиальный вопрос: а следует ли ее организовывать, эту стачку?

Все зашумели.

— На тебе глек на капусту, чтоб я была Настя!

— Договорился до ручки…

— Этот вопрос ставим не мы, а движение. Рабочие уже рвутся в дело…

— Я рад, что моя фраза вызвала такую реакцию, — продолжал невозмутимо Исув. — И все-таки, не боясь прослыть трусом, я снова задам вопрос: следует ли организовывать стачку в Киеве, если наш комитет не сможет придать ей яркую политическую окраску и все время руководить ею. Если вы ответите отрицательно, я сложу с себя обязанности. Забастовка, конечно, стихийно возникнет. Рабочие выдвинут кое-какие экономические требования, и на этом все закончится. Кровопийцы с перепугу пообещают кое-какие уступки. Рабочие вернутся к станкам, а хозяйчики забудут о своих обещаниях. И все останется по-прежнему.

— Пессимизм! Еще двадцать лет назад великий мученик Желябов, революционер-народник, воскликнул: «В России всякая стачка есть политическое событие», — вмешался Василий Львов-Рогачевский. Адвокат без практики и журналист без газеты. В декабре девятисотого года был арестован в Харькове за принадлежность к комитету РСДРП. Находится под гласным надзором полиции. — Постараюсь использовать все возможности стачки, чтобы прояснить ее антиправительственный характер!

— Эрго? — спросил молодой голос.

— Эрго, мы должны принять все меры, чтобы стачка состоялась!

— Молодец, — зазвенел молодой голос. — Выхода нет, братцы. Надо действовать! Драться с ними до ножа! Подохнуть с голоду, а не отступать!

— Шустер, как я погляжу, когда ты холостой-неженатый, один как палец. А у нас семейство. И у некоторых детишки мал мала меньше… Тут кумекать надо.

И снова луна, выглянув на мгновение, скрылась в низко плывущих тучах.

— А будет дождичек, однако: ноют арестантские косточки… — вздохнул кто-то.

— Позвольте, — по-школярскому поднял руку Шлихтер, хотя никто ее в темноте не мог разглядеть.

— Давайте, Александр Григорьевич, — сказал со вздохом облегчения Вакар.

— Прошу не расценивать мое выступление как личный выпад, но мне странно, что ответственный организатор стачки выражает сомнение в ее целесообразности. Так что же тогда он организует — бездействие и ликвидаторство?

— Круто замешено, — бросил молодой.

— Слушайте, слушайте… — заговорили с разных сторон.

— Разрешите? — сказал Шлихтер, и все смолкли. — Я прошлой ночью обошел чуть ли не вокруг земного шара по своей комнате, потому что мне не давал спать один вопрос: почему?

Во мраке смутно вырисовывались контуры голов и фигур. Вокруг были слушатели, заинтересованные в споре, и все же, не видя их глаз, говорить в темноту невероятно трудно.

— Почему мы, социал-демократы, так часто плетемся в хвосте событий? — открыл Шлихтер сокровенное. — Рабочая партия, да еще социалистическая, — это авангард рабочего класса. А не самозванцы ли мы? Может, мы не те, за кого себя сами считаем? Потому что грустно и больно видеть, как зачастую рабочий класс сам по себе. Мы как бы идем по разным тротуарам…

— Путанно, но понять можно, — согласился Исув. — Да, мы еще не научились овладевать массами.

— Я хочу, чтобы вы меня поняли правильно, — продолжал взволнованно Шлихтер. — Надо продумать, как, каким способом мы возглавим стихийное движение масс!

Он встал так, что лицо его, залитое лунным светом, стало видно всем.

— Прием прост: для каждого предприятия выработать конкретные требования к их администрации и отпечатать их в нашей типографии.

— Блажь! — ухмыльнулся Рогачевский. — У вас в Киеве, насколько мне известно, семьдесят предприятий. Значит, семьдесят оригинальных листовок?

— Вот именно. И за подписью Киевского комитета РСДРП. Это сразу подчеркивает политическое значение движения. И пусть жандармерия кумекает, откуда мы все знаем, вплоть до фамилий мастеров-провокаторов, которых потребуем убрать, — закончил Шлихтер.

— Идея полезная, — сказал Исув. — Но на это надо время, дни и дни, а стачка буквально на носу!

— Увы, Сашко, должен вас огорчить, — отозвался Вакар. — Наша техника не сможет отпечатать более двух тысяч прокламаций при круглосуточной работе. Причем — одного набора. А тут, я вижу, придется набирать по крайней мере пятьдесят вариантов.

— И все равно это надо сделать, — загудел бас — Каждому рабочему интересно прочитать, что социал-демократы, эти черти с рогами, как их обрисовывают жандармы, знают все боли и обиды простого труженика, говорят с ним на понятном языке и предъявляют требования, которые каждый носит в себе, но не каждый решается высказать,

— Знаменито! — зазвенел молодой голос. — Полиция ошалеет, когда листовки как снег засыплют весь город. Тут не помогут и дворники со своими метлами!

Что-то черное вдруг прорезало воздух и плюхнулось в кусты.

— Сова! — не успев испугаться, охнул кто-то, и все расхохотались.

— Сегодня уже восемнадцатое июля, — заговорил Шлихтер. — Времени остается в обрез. В понедельник железнодорожные рабочие по обыкновению явятся в мастерские и станут на работу. В половине десятого сборочный цех, наиболее сознательный, бросит работу и, проникнув в паровое отделение, даст тревожный гудок.

— А почему, собственно, вы начинаете с железнодорожников?

— Я уже около года веду там кружок и знаю, чем они дышат. Это самая организованная часть киевского рабочего класса.

— Разрешите привести один, характерный для общего настроения рабочих, случай, — сказал Вакар. — Иван Петрович, может, вы повторите то, что сегодня мне рассказывали?

— Отчего же, можно, — откликнулся бас. — Чай, язык не отсохнет. В квартире у начальника Киевского железнодорожного жандармского управления Захарьяшевича испортилась ванна. Вот он и просит начальника мастерских прислать ему слесаря. Приходит слесарь, да узнав, что работать нужно на жандарма, отказывается, складывает инструмент и удаляется. Тогда начальник мастерских зовет мастера слесарного цеха и приказывает ему отправить другого рабочего. Мастер с большим смущением заявляет: «Из числа моих рабочих ни один не пойдет направлять ванну жандарму. Пусть ходит в баню!»

— Молодцы, соломенцы! — раздались голоса. — Баньку устроить жандарму можно, с горячими припарками, а чтоб ванну — ни-ни!

— Типографщики поддержат как пить дать!

— Булочники!

— Жестянщики!

— Соседи железнодорожников — рабочие с Южно-Русского завода, орлы!

— И на нас, вагоновожатых, можете надеяться!

— Товарищи, — остановил выступление Вакар. — Кто может сказать, сколько людей выйдет на улицу с его предприятия?

Все замолчали, не решаясь взять на себя смелость отвечать за массу. Исув о чем-то поговорил с Вакаром.

— Листки — это, само собой разумеется, сила! — сказал Исув. — Но одних листков все-таки мало. Нужна живая речь. Нужны политические собрания, митинги.

— А где вы возьмете ораторов? — опять ввязался звонкий голос — При виде массы людей любой из нас от страха язык проглотит!

— И впрямь, как у нас дело с говорунами, братцы? — спросил, видимо, растерявшись, Исув. — Кто изъявит желание выступать на митинге?

— Изъявляю! — чуть насмешливо сказал Львов-Рогачевский.

— Ораторы найдутся, — воскликнул кто-то. — Нужда заставит коржи с маком есть!

— К солдатам надо бы подбросить листовки! — сказал Андрей Мельницкий. — Возможно, начальство задумает ввести в дело войска… Я напишу такую листовку…

— Предложение дельное, — заметил Вакар.

Но собрание уже угасало. Люди устали. В такой поздний час оставаться в лесу было бессмысленно. И, условившись о паролях и явках, люди, продрогшие в лесной сырости, разошлись.

Шлихтер шел по лесу за Рогачевским,

От лунного света — свежий ветер угнал с неба тучи — кусты орешника блестели, как залитые глазурью. Новый знакомый, детина лет тридцати, крупный, длиннорукий, с сутуловатой спиной, вламывался в кустарник, как вепрь, чертыхаясь, когда отстраненные им ветки внезапно хлестали его же но лицу. Шлихтер шел за ним, стараясь попадать шаг в шаг, прикрывая лицо скрещенными руками, Они вышли на опушку леса. Вдали блистал, переливаясь яркими огнями, город, как россыпь самоцветов на черном бархате ночи.

— Какую махину мы потрясем! — воскликнул Львов-Рогачевский, потирая большие ладони. — Поневоле покажешься себе великаном, выкорчевывающим трехсотлетние дубы российского самодержавия!


Не успел Александр Григорьевич войти в коридор, как дверь его квартиры распахнулась и на пороге с горящей свечой в руке появилась Евгения. Увидев мужа, забрызганного грязью, возбужденного, она отшатнулась, зажмурилась, как бы не веря, вновь открыла глаза и вся засияла счастливой улыбкой. А он мягко втолкнул ее в квартиру и захлопнул дверь.

— Сумасшедшая, — прошептал он. — Неужели ты весь вечер стояла вот так и ждала меня?

Он повесил шляпу на вешалку и скинул пиджак.

— Стояла и ждала, — ответила Евгения.

— Спасибо, — проронил Александр, направляясь на кухоньку. — А я знаю, для чего люди женятся!

— Для чего же? — поддержала обычную игру Евгения.

— Чтобы не умереть с голоду! — облизнулся он, поднимая крышку кастрюли.

Мгновенно проглоченный ужин привел его в благодушное состояние. Видя, что жена с нетерпением ждет новостей, он нарочито тянул и болтал о пустяках.

— Ну? — наконец окрикнула она. — Так что же вы собираетесь делать?

— Снег в июле! Засыплем Киев листовками, прокламациями, призывами…

— А я?

— Вот проскачка… ну просто из головы вон! — воскликнул Шлихтер. — Слона-то мы и не приметили. Ведь ты же великолепный корректор. Будешь править тексты, отсылать листовки по почте и, наконец, вдохновлять нас своим энтузиазмом… «Без женщин счастья нам на свете нет!»

— Когда? — Лицо Евгении стало строгим.

— Двадцать первого июля.

— Тогда начинаем работать! — Она заходила по комнате, бросая на стол бумагу, ставя чернильницу, пресс-папье.

— Но я устал как собака… — взмолился Александр. — Протопал десяток километров. Спать хочу…

— Сон — это не главное в жизни. Итак, первая листовка к железнодорожникам. Диктуй!

Будь у участников редакционной группы крылья или хотя бы пара гнедых, запряженных с зарею, как пелось в модном романсе, они бы мигом облетели все предприятия в собрали сведения о требованиях рабочих. Но, к сожалению, у них не было ничего, даже зачастую нескольких копеек на трамвай.

— Поневоле возопишь: полцарства за коня! — рвал и метал Исув. От бессонных ночей лицо его стало лимонно-желтым.

Шлихтер обратился за помощью к члену комитета, королю фельетонистов Андрею Николаевичу Мельницкому. Это был скромный молодой человек, веселящий Киев своими остроумными фельетонами, которые он печатал под псевдонимом «Будущий» в газете «Киевская мысль». Как юморист он пользовался всеобщей любовью. Ему не стоило большого труда у своего поклонника или мецената раздобыть автомобиль и, как он сам рассказывал, «с быстротой сплетни» облететь с десяток предприятий якобы для сбора материалов для очередного зубодробительного фельетона. А Евгения обошла мелкие мастерские и артели вплоть до кондитерской Самадени и книгоиздательства Богуславского.

Посещение предприятий принесло быстрый и немалый успех. В комитет начало поступать множество писем. В них излагались конкретные требования людей разных профессий: вагоновожатых и булочников, арсенальцев и водопроводчиков, телефонисток и модисток, рабочих крупных заводов, а также дрожжевого, кирпичного, пивного, работников пароходных мастерских, столяров и даже золотарей.

Листовка за листовкой вылетали из неведомого гнезда и опускались в разных кварталах города. А редакционная группа к утру понедельника уже валилась с ног, роняла из рук перья. Но зато почти каждому киевскому предприятию можно было послать требования к капиталистам, сформулированные комитетом РСДРП и отпечатанные «по форме».

— Женя, что у нас дома? Как наши дети? — отрываясь от рукописи, спросил Шлихтер.

— Саша, что у нас дома? Как наши дети? — переспросила Евгения в тон. Она начиняла специальные пояса пачками прокламаций.

— Я же серьезно спрашиваю!

— И я серьезно… — но, увидев, как помрачнел муж, улыбнулась. — Все в порядке, милый. Твоя лубенская нянечка смотрят за ними, как хлопотунья квочка. Любому недругу глаза выклюет!

— Ты извини меня… — сказал со вздохом Александр. — Но мне пора или.

— И ты прости… — начала она умоляюще, но, не договорив, внезапно уронила голову на стол, заваленный гранками, вырезками из газет, листовками, письмами. Александр подумал, что она заплакала, но нет — спит. Растрепанные волосы водопадом спадают на вымазанные свежей типографской краской руки. Шлихтер смотрит на эту маленькую женщину, мать двух его сыновей. Жизнь только начинается, а уже двенадцать лет, одна ее треть, пройдена бок о бок с этим нежным и мужественным человеком. И находясь рядом с ней, как-то не веришь, что может быть сила, кроме смерти, способная разлучить их.

С шумом, грохотом в комнату ввалился Вакар, оживленный, вспотевший, еле переводя дух. Он со вздохом облегчения бросил тяжелый жилет, набитый листовками.

— Женя, рассортируй листовки! — крикнул он. — И давай корректуру следующих!

— Тс-с, — прошептал Шлихтер, предупредительно выставив руку вперед. — Не будите ее, я сам, — и склонился над гранкой.

— Сейчас я вскипячу чаю, густого, черного, а то зевота выворачивает скулы. — И Вакар сладко потянулся до хруста в суставах.

— Как вы думаете, Володя? — через некоторое время спросил Шлихтер, исправив корректуру и присаживаясь рядом.

— Думаю, все будет хорошо, — прихлебывая чудодейственный напиток, возвращающий силы, ответил Вакар.

Шлихтер с уважением смотрел на товарища, этого доброго духа, человека-невидимку, приводящего в движение многие колесики сложной, а иной раз и непостижимой умом машины подполья… «Вспомнят ли когда-нибудь люди грядущие о таких вот, как Вакар?» — подумал он.


Шлихтер, тщательно осмотревшись, вышел в ночь. Киев еще спал. Приятно смотреть на дремлющие тополя. Они чуть-чуть, как бы зябко, вздрагивают всей листвой от легкого ветерка.

Они шли втроем в сторону вокзала. Александр по центру аллеи Бибиковского бульвара. Владимир Вакар — но левому тротуару. Василий Рогачевский — по правому. Никто бы не заподозрил, что они идут вместе.

Несмотря на ранний час, было видно, как то там, то здесь в окнах подвалов вспыхивал свет. По направлению к вокзалу торопливо тянулись люди, с виду не пассажиры, потому что без вещей, по одежде — мастеровые. Какие-то невидимые нити стягивали их со всех сторон к железнодорожным мастерским.

Ударили к ранней заутрене колокола во Владимирском соборе. Прозвенев промчался первый трамвай. Зафыркали, загудели маневровые паровозики «овечки». По краям неба начал прорезаться серый, недружный, какой-то невыспавшийся рассвет.

Шлихтер зашел в кирпичное здание вокзала Киев-1. И тут та же картина: много рабочего люда. Мастеровые жмутся по углам или стоят лицом к окнам, будто выжидая чьего-то прихода или сигнала. У буфета толпится публика «почище». Здесь наспех пропускают «по маленькой», закусывая грибками, репортеры местных газет. Шлихтер узнал по жирному загривку даже издателя черносотенной газеты «Киевлянин» Пихно, отвратительную верноподданническую скотину и провокатора, при виде которого неудержимо хотелось снять галоши и отлупить его ими по откормленным щекам. Его окружали переодетые в штатское жандармы. Выдавала их выправка — как аршин проглотили.

Парень в терном картузе набекрень и прасольской поддевке, быстроглазый и какой-то чересчур нахальный, обратился к Шлихтеру:

— Спичек нету?

Движением глаз он внимательно осмотрел прохожих.

— Не курю, — сказал Шлихтер. — Восемьдесят два.

— Тридцать девять, — ответил парень. Пароль был правильный в сумме должно получиться сто плюс сегодняшнее число: сто двадцать один.

Зайдя в кабинку вокзального туалета, Шлихтер мигом передал парню жилет с листовками и вышел.

— Осторожней! — успел только шепнуть парень. — Тут «крючков» напихали полный бан. Обойдите круголя…

В тревожной серости утра опытным глазом сразу же разглядел бесцельно фланирующих филеров.

«Крючки»! Неплохо сказано!»

Перейдя железнодорожное полотно, он через отверстие в заборе спустился на Соломенку — колонию железнодорожников, мастерового люда. Шлихтер любил Соломенку — этот своеобразный и своенравный город в городе — за ее любопытные типажи и свободолюбивый нрав. Он прошел по главной улице — Большой, пытливо присматриваясь к домам и людям. Улица внезапно ожила. Заскрипели калитки. Зашуршал под ногами гравий. Из всех домов и переулочков двинулись темные фигуры рабочих. Люди шли обычными неторопливыми шагами, за долгие годы научившись точно рассчитывать свое время. Изредка доносился девичий смех. Общее настроение у всех спокойное, сосредоточенное.

И тут взяло сомнение: «Да полно, будет ли вообще стачка?»

Ворота втянули в чрево мастерских последние группки рабочих.

В шесть утра прозвучал гудок. Спокойно. Уверенно. Властно. Он настойчиво призывай к труду. От неожиданности Александр вздрогнул. Резкий звук ударил по нервам. Это был последний мирный гудок. Прохожие заметно заторопились. Железные ворота, лязгнув, закрылись. А на улице остались только люди совсем другого облика. И, как ни странно, — женщины разных возрастов с целыми выводками детей. Одни пришли сюда, чтобы поддержать дух своих кормильцев, другие, наоборот, просить, чтобы не лишали они их последнего куска хлеба.

Из мастерских доносилась обычная трудовая симфония: шипенье паровозов, удары тяжелых молотов, монотонное жужжанье станков и пронзительный вопль располосованного железа.

Щелкопёры из «Киевлянина» проследовали в кабинет директора, а пронырливые репортеры из «Южной копейки» шныряли в толпе, расспрашивая: «Правду ли говорят, что из полицейских участков выпустили всех до единого задержанных карманников, грабителей, громил и хулиганов и направили сюда, чтобы помочь пролетариату бороться за свои права?»

— Представляете, какой тут порядочек наведут Ваньки Каины! — давились они от хохота, а Шлихтер, сразу же оценив положение, помрачнел. Надо разоблачить провокацию!

И вот как по команде десятки людей взглянули на часы, часики, луковицы железнодорожников, чиновничьи репетиры со звоном, на будильники и даже на огромные хронометры на вокзале и почтамте. Оказывается, весь город ждал какой-то минуты. Точно в назначенное время воздух огласился тревожными завываниями. И Киев всколыхнулся как от звука набата. Гудок стонал, ревел, захлебывался. Так зовут в бой. Так взывают о помощи. Так проклинают:

— Доло-ой! Доло-ой! Доло-ой!

Люди, даже ничего не подозревавшие, сразу почуяли что-то неладное. Тревога усилилась, когда вопль подхватили все паровозы, находившиеся на линии в районе станции Киев. Решив, что начался пожар или произошло крушение, на вокзал, звоня в колокола, ринулось несколько пожарных команд. Слухи, обгоняя слухи, неслись в город, с каждой минутой становясь все фантастичнее, и сотни зевак потянулись к вокзалу, чтобы увидеть такое, чего и свет не видывал.

Первым бросил работу сборочный цех. И тут показалось, что в цех влетели белые голуби — так запестрело от прокламаций! Рабочие ловили их, жадно тянули к ним руки. То там, то здесь на станки, ящики, столы вскакивали молодые рабочие и не очень привычно читали вслух изложенные в листках требования. Поднялись крики «ура», раздались аплодисменты. Но вдруг наступила тишина. Она оглушила. Что такое? Оказывается, администрация оборвала гудок. Туда бросилась группа смельчаков, вышибла из котельной приспешников администрации. Теперь уже прерывистый рев не утихал ни на миг. Вскоре вся масса рабочих высыпала во двор.

Кто-то догадался широко распахнуть ворота. На территорию мастерских ринулась огромная толпа гражданских лиц, зевак, блатных, агитаторов и репортеров.

— Читайте требования! Читайте вслух! Что там пишут?

Рабочие размахивали листовками, и Шлихтер с горечью подумал о том, что многие из них были неграмотны.

— Слушайте, люди! — загудел бас Никифорова. Он поднялся на груду ящиков. — Киевский комитет Российской социал-демократической рабочей, повторяю, рабочей, а значит, нашей партии пришел нам на помощь. Он по нашей, товарищи рабочие, просьбе составил требования, в которых отражены самые больные стороны нашей жизни. Слушайте, я вам прочитаю… тьфу, где же очки?..

К Никифорову потянулись руки с очками.

— Слушайте… слушайте все, — пронеслось. И настала тишина, казалось, немыслимая при таком скоплении народа. Многие, боясь ее нарушить, старались не дышать. И слова, тяжелые, как пудовые гири, одно за другим падали в толпу, и от них, как от камней, брошенных в воду, расходились круги.

— Восьмичасовой рабочий день!

— Ура!

— Увеличение расценок!

— Ура!

— Вежливое обращение!

— Ур-ра!

— А это внесли мы с Ванькой. Послушайте… Пункт девятый: «Удаление помощника заведующего вагонным цехом Хлебородова, помощника мастера Голомбиевского…»

— Правильно! На тачку их!

— Повесить их сейчас! Вздернуть на фонари! — раздался звонкий голос. Шлихтер повернулся и вздрогнул: кричал его знакомый Вася, филер с хорьковой мордочкой, одетый в синюю рабочую робу… «Жив курилка!»

— Тихо! — громко и четко сказал Никифоров. — Мы никому не хотим зла. Мы только требуем, чтобы нам создали человеческие условия… и для наших детишек тоже.

— Не поддавайтесь на провокации! — крикнул Шлихтер высоким тенором, который услышали в самых дальних рядах. — Среди нас есть переодетые полицейские. Они хотят спровоцировать резню!

— Где они? Хватайте, держите их! Объявляй забастовку!

Никифоров поднял руку, и на мгновение все утихли.

— С этой минуты бастуем, товарищи, до конца! Какая-то напряженная, затянувшаяся пауза — и вдруг сразу взорвалось такое мощное «ура», что многие, как бы боясь оглохнуть, схватились за уши.

— Заливай паровозы!.. Выключай станки!.. Хватит, покатались на нашей шее!

В воздух взвились стаи испуганных голубей, отдыхавших на карнизах. Люди обнимались. Многие бросились останавливать станки, собирать инструмент. Где-то возникла драка между машинистами рейсовых паровозов и рабочими, которые начали заливать паровозные топки. Шум. Крик. Мастера и «оглашенные» в требованиях «кровопийцы» бросились в контору и пытались там укрыться. Но никто за ними не погнался.

И тут появился Немешаев. Сам начальник Управления Юго-Западных железных дорог — грузный и невозмутимый, как скала. Холеное лицо его не выражало никаких чувств. Он не был ни взволнован, ни огорчен и смотрел на собравшихся, как на бесцельно копошащихся букашек. Его окружала солидная свита администрации разных чинов. Все они были уверены в своей неприкосновенности и правоте.

— Что тут происходит? — спросил Немешаев хорошо поставленным голосом, чуть распевным. — Почему не работают?

— От работы кони дохнут! — донеслось из толпы.

— Где администрация?

— Прячется, вашбродие, во избежание… — сказал пристав.

— Отыскать и взыскать за непорядок! Все по рабочим местам! — Немешаев взмахнул кистью руки так, будто по ее мановению толпа рассосется, заработают станки и паровозы вновь зашипят, готовые выйти в рейс.

— Забастовка… Бастуем, вашбродие. Ха-ха! Отрастил себе пузо на наших слезах!

Толпа сдвинулась вокруг кучки администраторов. Все заговорили, зашумели сразу, выкрикивая наболевшее. Испуг пробежал по лицам свиты начальника. И только Немешаев был спокоен и невозмутим. Он начал что-то говорить так тихо, что в толпе прекратились крики, и все напряженно вслушивались, стараясь разобрать слова.

— Со всеми сразу я говорить не буду, — сказал он, чуть повысив голос, — Выбирайте депутатов!

Шепот пробежал по толпе: передние передавали слова Немешаева стоящим позади. Люди заволновались, одни наседая, другие сдерживая их.

— Дурных нету, все поженились! — крикнул в лицо начальника рабочий-котельщик. — Удочку наставляете, чтобы выловить зачинщиков? Это вам не Одесса…

— Такой порядок… при всяких беспорядках, — сказал, сощуря глаза до узкой щелочки, Немешаев.

— Вот вам наши депутаты… — закричали рабочие и бросили горсть прокламаций в группу начальства. — Читайте, если грамоту не отобрало… Вот наши требования!

— Мы вас не выпустим, пока не прочитаете листовку! — сказал Никифоров. — Все же знают, что вы в министры метите! Читайте вслух!

Немешаев взял маленькую серую листовку двумя пальцами, брезгливо повертел ее перед глазами, передал синклиту, демонстративно вытер кончики пальцев об уголок кителя и заявил:

— Не выйдет!

— Что не выйдет? — уставились в его лицо сотни взглядов.

— Требуете невозможного. Вот что… Мои помощники вам объяснят, что входит в мою компетенцию, а что нет.

— К чертям собачьим ваших помощников! Мы от вас хотим слышать. Ответьте по-хорошему вашим подчиненным, почему вы довели их до нищеты!

— Хорошо, — сказал Немешаев. — Дайте мне это сочиненьице. Кто это пишет? Вы, рабочие, с которыми мы десятки лет делим и радости и горести на нашей магистрали, или какие-то проходимцы, которые подзуживают вас на неповиновение законам? Читаю… Киевский комитет Российской социал-демократической да еще рабочей партии — это что еще за самозваная организация? И откуда ему, этому, с позволения сказать, сборищу прохвостов, которые боятся даже назвать себя, известно что у нас почем?

— Комитет и мы — это одно и то же, — заявил, выдвигаясь вперед, молодой токарь Никитин. — А ваша ругань значит, что у вас кишка тонка с нами бороться. Хватит тянуть волынку, Будете отвечать или нет?

— Ты смотри, какой шустрый, — покосился на парня один из помощников. — Тебя небось Зубатов вместе с собой из Москвы привез? Ишь как распоясался…

И Шлихтер понял, почему Немешаев так невозмутим. Он и его окружение думают, что забастовка железнодорожников — это дело рук Зубатова, который прибыл па днях в Киев, Он провоцирует рабочие забастовки, чтобы вырвать у администрации мелкие подачки и потом надолго оторвать тружеников от забастовочного движения, Проигрыш — копейки, выигрыш — социальный мир! О, как ошибся этот полицейский дипломат!

— Ну что ж, — произнес распевно Немешаев. — Уничтожить коптилки и каганцы и заменить их более современным освещением, пожалуй, еще можно… Позволительно и обращение улучшить, не называть на «ты», не кричать «эй, Санька-Ванька» и не совать зуботычины, даже если заслужил… Хотя ваше сословие называть на «вы» по русской традиции не положено… Ну, а кроме этого, вы, господа рабочие, ни на что рассчитывать не можете.

— Да как же так? — послышались крики. Казалось, вот-вот кольцо из людских тел сомкнётся и раздавит кучку администраторов.

— Эх, вы, дубины стоеросовые! — рявкнул заплывший жиром жандармский генерал Новицкий, протискиваясь сквозь толпу и становясь рядом с Немешаевым. — На кого вы… ото самое? На их превосходительство господина Немешаева? Они вас кормят, поят, до ума доводят, а вы такие коники выкидываете? Нехорошо-с!

— Кормим мы сами себя, а поит он — вас! — крикнул мрачный рабочий, и, несмотря на серьезность ситуации, забастовщики засмеялись.

— Господа, — внезапно заговорил громко Немешаев, — я ведь не солнце и не могу обогреть всех. И надо мною начальства ой-ой-ой! — Оп явно желал подделаться под простонародный разговор. — Есть закон, которому и я должен подчиняться. Выше головы не прыгнешь. Войдите и вы в мое положение!

Спутники Немешаева, бросая на него удивленные и даже недовольные взгляды, начали перешептываться.

«Ох, подлец, ох, лиса», — думал Шлихтер, еле сдерживаясь, чтобы не ввязаться в спор.

— Не надо бы, ваше высокопревосходительство, разговаривать с этим быдлом! — изрек, отдуваясь Новицкий. — Розги им надо прописать, а не вежливое обращение!

— Не те времена, генерал, — ответил тихо, со вздохом Немешаев. — Теперь всего можно ожидать…

Пропустив администраторов к выходу, толпа снова сомкнулась, бурля и раскачиваясь.

— На митинг, товарищи! Все на площадку за мастерскими! — кричал Никифоров.

Внезапно что-то изменилось, Шлихтер оглянулся в сторону, куда были направлены все взгляды: мастерские окружали солдаты. Это была караульная рота.

— Не бойтесь солдат! — быстро крикнул Шлихтер. — Это такие же, как и вы, рабочие и крестьяне, только одетые в военную форму. Братайтесь с ними! Привлекайте их на свою сторону…

Но никто его не слушал. Рабочие двинулись к проходным воротам и сбились в огромный затор.

— По одному, по одному! — кричал истерическим голосом офицер в золотом пенсне с длинным черным шелковым шнурком. — Не создавайте давки!

Проходящих через турникет ощупывали с ног до головы какие-то прыткие штатские с бегающими глазками.

— Марш по домам, по-хорошему, — кричал солдат.

— Чего ты вызверился, пехтура! — широко улыбаясь, сказал рокочущим басом Никифоров. — Чай свои люди… товарищи!

— Твои товарищи в брянском лесу на четвереньках бегают! — огрызнулся солдат, но не злобно.

— Отставить разговоры! — рявкнул фельдфебель. — А ты проваливай, пока тебя за язык не взяли…

— Не тронь, дядька, дерьмо, — оттащили Никифорова в сторону молодые рабочие.

Двор постепенно пустел.

Шлихтер пошел на пригорок за мастерскими. Никого.

Появился Вакар. По всему видно, крайне возбужден. Он обрадовался, увидев друзей по комитету на обусловленном месте.

— Победа! Южно-Русский завод поддержал! — выпалил он.

Комитет не был уверен, что этот завод с его тысячами рабочих включится в забастовку. Дела завода были так плохи, что казалось, он дышит на ладан. Заказов не поступало. Завод начал сокращать большое число рабочих. И вдруг… загудел гудок, захлебываясь, с перерывами…


К пяти часам дня встали все типографии.

В листовке «Ко всем типографщикам г. Киева» под лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» было, между прочим, написано:

«Неужели наш Киев останется в стороне от движения? Неужели мы, к стыду своему, не предъявим хозяевам и правительству своих законных требований?.. У Кульженко управляющий Прозоров обращается с рабочими, как со скотом. У Горбунова чернорабочие и ученики на хозяйских харчах, и кормят их тухлой провизией. Они даже спят в наборной, в той свинцовой пыли, которой и так дышат целый день. Яковлев донимает штрафами. Спилиоти ворует у рабочих по два часа в сутки, передвигая часы. У Милевского ученики работают ночью за две копейки в час… Стоит нам только заявить, что и мы люди, что и мы должны иметь все права человека, что мы хотим мыслить, действовать и говорить свободно, и на нас немедленно посылают жандармов, полицию и казаков. На нас, рабочих, лежит величайшая задача времени — свергнуть проклятое бремя самодержавия!»

К вечеру атмосфера накалилась.

— Где вы пропадали, черт вас задери! — набросился Шлихтер на студента-политехника Вольского, выходящего из кондитерской Самадени. Тот вздрогнул и по-детски торопливо вытер губы рукавом. — На митинге полиграфистов у цепного моста арестовано более шестидесяти человек. Многие убегающие были ранены, к счастью, легко. Избиты плашмя шашками, исхлестаны нагайками, потоптаны лошадьми. Они отвезены в казармы артиллеристов, расположенные на Печерске возле Лавры. Типографщики после разгона сходки не разошлись по домам. Они группируются возле своих типографий. Вам надо обойти все ближайшие печатни и поднять настроение, развеять уныние, вызванное первой неудачей, вызвать ярость к жандармерии и казакам и требовать, требовать, требовать освобождения товарищей.

— Понял! — воскликнул Вольский, вдохновляясь, — Ковать железо, пока горячо!

Шлихтер смотрел вслед убегающему юноше. Это был энергичный пропагандист марксизма. Год назад во время шествия студентов у него произошло столкновение с приставом Закусиловым, и тот серьезно ранил его ударом шашки по голове.


Комитет все время менял квартиры, но нужные люди без ошибки находили их. И было просто удивительно, как полиция не накрыла ни одну. Не верилось в феноменальную удачливость. И порой начинала закрадываться леденящая душу мысль, что охранка все отлично знает и, по принятой там практике, разматывает связи и контакты, чтобы сразу накрыть всю организацию. Но об этом не говорили, хотя и были готовы ко всему.

Не успел Шлихтер прийти на явку в квартиру какого-то вечного коммивояжера, как к нему бросился Вакар,

— Сашко, солнышко, только на вас и надежда, выручайте! — взмолился он. — Смотрите, какой поток записок, просьб. Помогите привести в боевой вид!

Он показал накопившуюся у него со вчерашнего дня внушительную груду клочков серой или коричневой оберточной бумаги, исписанной разными почерками, нередко неумелой и, что уж скрывать, малограмотной рабочей рукой.

«Дорогой Комитет, — прочитал одну из них Шлихтер вслух. — У меня всего один класс. Я мог бы попросить грамотного написать то, что я скажу. Но я хочу, чтобы вы от меня прочли то, что я думаю о вас. Скажу по-рабочему — вы парни что надо! Правильно сделали, что подняли народ на забастовку. Пора показать царизму, что на их зубы у нас есть крепкие рабочие кулаки!»

— Прекрасно! — воскликнул Шлихтер. — Надо напечатать полностью и распространить. От таких писем до баррикад — один шаг!

— Нет, — сказал, поморщившись, Вакар. — Наш комитет еще не заслужил благодарности. Но, извините, мне на свидание.

— Кто же эта прекрасная дама? — пошутил Шлихтер. — Как ее зовут?

— Типография! — засмеялся Вакар. — Скоро вернусь.

Под пером Шлихтера факты начали выстраиваться в стройные колонки требований.

— М-да, каша заваривается нешуточная… — сказал член Донского комитета, приехавший из Ростова, забастовавшего раньше. — Остановить печатную машину — это мы могли. А заставить ее работать на нас в Ростове но удалось… Тут у вас революцией пахнет!

В это время пришел Сергей Дижур, лысая голова которого удивительно напоминала куриное яйцо, но только с пучком черных волос под коротким носом,

— Шулявка пошла! — радостно сверкая стекляшками очков, воскликнул он. — Машиностроительный завод Гретера и Криванека тронулся.

— Ура! — воскликнули шепотом присутствующие.

— Черт возьми, как-то светлее стало на душе! — даже зажмурился от удовольствия Шлихтер. — Это значит, что забастовка становится в полном смысле всеобщей!

— Вы реально оцениваете обстановку? — заметил ростовчанин. — Как вы думаете, дойдет до баррикад?

Александр вздрогнул. Этот вопрос мучит его не первый день. Но все, что легко в теории, почему-то оказывается таким сложным на деле…

— Отвечу словами Наполеона во время Бородинского сражения, — произнес уклончиво. — Я еще не вижу расстановки фигур на шахматной доске!

— Мы в Ростове здорово дали маху — ввязались в драку без оружия, мелкими группами, без плана и, самое главное, без командиров! А почему? Потому что выпустили рулевое колесо из рук, и нас повело… Есть у вас кто-нибудь, кто хоть мало-мальски смыслит в военном деле?

Шлихтер растерялся. Сам он в армии не служил и о баррикадах знал лишь из романов Виктора Гюго и воспоминаний Луизы Мишель о Парижской коммуне. Тем но менее ответил со вздохом:

— Солдаты мы все. Но командиров у нас нет. И мы ни разу о них не говорили на комитете!

Он вдруг почувствовал очевидную беспомощность их организации перед лицом надвигающихся классовых боев.

— Потому что наши краснобаи и чистоплюи не хотят понять, что события заставляют переходить от красивых слов к сугубо прозаическим делам. Они призывают рабочих сложить руки, чтобы, не дай бог, не раздразнить казака или городового. А ведь Ленин в своей книге «Что делать?» говорил, что надо начать со всех сторон и сейчас же готовиться к восстанию, не забывая своей будничной насущной работы.

— Филантропы! — с презрением бросил ростовчанин. И это слово потрясло Шлихтера. «Ужель и впрямь мы безобидная благотворительная организация?»

…Они прошли в глубь квартиры к технической группе. Окна, видимо кабинета, были плотно затянуты тяжелыми гардинами. За столом Евгения стоя накатывала валик стеклографа, а незнакомая гимназистка снимала отпечатанные листы и развешивала их для просушки на натянутой веревке, как белье.

— Идет дело! — Вакар довольно потер руки. Он ужо успел вернуться.

— Горим, — холодно произнес Шлихтер, — спрос превышает паши возможности.

На голоса обернулась Евгения.

— Сашко! — бросилась к мужу и прижалась головой к его груди, высоко держа вымазанные мастикой руки. — Ты… ты живой?!

Вопрос, конечно, нелепый. Но разве чувство всегда успевает подобрать нужные слова?

— Женюточка, — шепнул Александр, целуя ее в лоб. — Как ты извелась! Подумала бы…

— Ой, Сашко, родной, — зарылась она носом в его пиджак. — Какие мы неопытные… Я сегодня чуть не умерла от страха, когда ехала с листовками в трамвае и рядом со мной встали два жандарма: оказалось, просто попутно.

— Ничего, сердце мое, — Александр погладил жену по плечам. — Больше тебе не придется ездить на трамваях. Они забастуют!

Комитет заседал. Четверо за ломберным столиком, зеленое сукно которого расчерчено мелком для преферанса. Исув нервно тасовал атласные карты, но никто не играл. За окнами с веселым звоном, как бы издеваясь, проносились трамвайчики, и им в унисон дребезжали стекла окон.

— Меня просили вкратце оценить обстановку, — начал Шлихтер, то расстегивая, то застегивая верхнюю пуговицу жилета. Он явно волновался.

Ростовчанин, сидевший на софе, тщетно пытался раскурить изогнутую трубку, но задумывался с горящей спичкой, и она уже раза два обжигала его шершавые пальцы.

— Мое мнение, — продолжал Шлихтер, — что комитет наш можно с полным основанием назвать «искровским».

— Верно! — подтвердил Вакар.

— Позволительно сказать, что события, надвинувшиеся с Юга, не застали нас врасплох. Кажется, среди нас нет разброда и шатаний, выступаем мы сплоченно, и ближайшая цель ясна: всеобщая забастовка как смотр сил просыпающегося пролетариата.

— А дальше? — спросил ростовчанин.

— Победа! — убежденно ответил Александр. — Даже в случае поражения — победа, потому что киевский пролетариат впервые ощутит, что такое рабочая солидарность.

— Малое утешение, — проворчал ростовчанин. — Надо всегда целиться в воробья, который садит на самой высокой ветке.

— Замахнуться на царя, что ли? — прищурился Исув. — Замахивались.

— Шлихтер вам объяснит, в чем ваша слабинка, — сказал ростовчанин.

Все повернулись к Александру.

— Речь идет о баррикадах, — сказал он.

— Ни в коем случае! — закричал обычно говоривший негромко Исув. — Революция сложенных рук. Лишь в этом случае мы можем рассчитывать на успех!

— Человечество может ставить перед собой только выполнимые задачи, — произнес, многозначительно подняв указательный палец, Дижур. — Иначе говоря, по одежке протягивай ножки. Народ не созрел для вооруженного восстания.

Шлихтер быстро переглянулся с ростовчанином и спросил:

— А если?

— Никаких если, — опять повысил голос Исув. — Мы не хотим бесполезных кровавых бань, как в Тифлисе, Ростове, или новых кишиневских погромов!

— Филантропы! — процедил сквозь зубы ростовчанин и, напялив синий картуз, вышел из комнаты.

— Куда он? — воскликнул Дижур, не любивший острых углов.

— На Демиевку, конечно… — покривился Исув. — Услышал, что там готовится заварушка… Кровушки жаждет. — И сухо засмеялся, понимая: назревает какое-то несогласие внутри комитета, что в эти дни было бы недопустимым. — Зарубите раз и навсегда: это стачка рабочей солидарности, не ставящая целью свержение самодержавия.

— Вы так часто повторяете это, как будто хотите уверить самого себя в правильности вашей тактики, — бросил Шлихтер.

— Поживем — увидим, — ответил Исув.


17 июля 1903 года в Брюсселе открылся Второй съезд РСДРП. По общему мнению, он должен положить конец распыленности, объединить разрозненные социал-демократические организации в единую партию, монолитную и боеспособную. В подготовке съезда огромную роль сыграла созданная В.И. Лениным газета «Искра».

С докладом о задачах съезда в Киевский комитет РСДРП приезжал агент ЦК, профессиональный революционер товарищ Петр Красиков. Его выступление выслушали в одном из уютных уголков Святошинского леса. В дискуссии по докладу никаких несогласий не было. Даже поражало полнейшее единодушие. Делегатами на съезд от Киевского комитета единогласно избрали товарища Красикова (Игната) и рабочего-токаря Никитина (Андрея), обоих с решающим голосом.

Киевские делегаты, хотя их организацию жестоко покритиковали за то, что она «отсиживается в яме», во всем поддерживали ленинскую позицию. Но слухи, которые, как правило, обгоняют надежную информацию, приносили тревожные вести: будто на съезде, крайне неоднородном по своему составу, произошла чуть ли не с первых дней «грандиозная драчка», покинул заседания Бунд, повздорили Ленин и Мартов, которых считали друзьями.

— Где вы изволили пропадать, Василий Львович? — спросил с приветливой улыбкой Шлихтер, рассматривая лохматую голову появившегося наконец Рогачевского и его заросшее черной курчавой бородой широкоскулое лицо. — Мы тут буквально валимся с ног, а вы, я вижу, выглядите — тьфу, чтобы не сглазить.

— Не жалуюсь, — ответил Рогачевский. — Аппетит и все остальное… Готовлюсь в киевские Цицероны: подбирал факты для речи. Животрепещущие!

Василий был неестественно возбужден. Голос его звучал то бодро, то срывался на доверительный шепот.

— Эх, если бы удалась всеобщая. Это был бы такой козырь в руках нашей делегации на съезде! Скажи-ка лучше, что слышно из Брюсселя?

— Веселого мало… Слухи. Как сказал поэт, мысли, как черные мухи, или мухи, как черные мысли, — уже не помню.

— Скрываете? И все-таки нет дыма без огня, — вздох-пул гигант. — Это меня убивает!

— Подождем официального отчета, — сказал уклончиво Шлихтер, у которого при каждом упоминании о съезде на душе кошки скребли, — Но будем надеяться, как говорят доктора!


Встреча с выборными от рабочих, или, как их называли по западному образцу, функционерами, была назначена на вокзале. Шлихтер как обычно пришел пораньше.

— Тут шпик на шпике едет и шпиком погоняет, — сказал связной Кучерявый. — А рабочие им дули крутят!

— Ничего, бог не выдаст — свинья не съест, — улыбнулся Шлихтер и похлопал по плечу паренька, давая знать, что пора обмениваться поясами с листовками. — Попросите агитаторов обратить особое внимание на последние две строчки листовки: «Требуйте освобождения арестованных товарищей. Не соглашайтесь на ничтожные уступки, предлагаемые Немешаевым». Ясно?

— Само собой, — тряхнул кудряшками связной и растворился в бурлящей толпе пассажиров.

Вокруг вокзала стягивались войска. Около железнодорожного театра биваком расположилась рота солдат и сотня казаков. Винтовки — в козлы, лошади около наскоро устроенных стойл хрупают овес. Всюду часовые и патрули. На перроне пустынно. Только через определенные промежутки стояли жандармы, повернувшись спиной к вокзалу. Справа по виадуку и слева через наземный переезд сплошными цепочками тянулись фигуры рабочих, спешащих в железнодорожные мастерские на митинг. Шлихтер зашел в станционный буфет-ресторан первого класса. Несмотря на ранний час, столики были заняты офицерами в походной амуниции и полевых погонах. Никто не пьянствовал. Стояли только бутылки с прохладительными напитками и кофе. Нет, они не ждут поезда для торжественных проводов или радушной встречи. Они не заскочили сюда опохмелиться. Глаза их строги и сосредоточенны. Их привела сюда совсем другая цель…

Влившись в поток рабочих, Шлихтер вошел в ворота мастерских. Там было уже черным-черно от многоголовой громадной толпы.

— До трех тысяч, однако, собралось! — сказал, подходя к нему, один из членов подпольного кружка. — Вы будете говорить?

— Еще не знаю. А как с охраной митинга?

— Ребята здоровые, любому дадут от ворот поворот! Общее нервозное состояние поневоле передалось и Шлихтеру. Тревога то и дело подступала к горлу, сжимая его легкой спазмой.

И вдруг толпа закачалась, начала уплотняться. Все лица повернулись в одну сторону. На груду ящиков, заблаговременно сложенных в виде трибуны, вскочил огромного роста сутулый человек с ярко-рыжей шевелюрой, черной взлохмаченной бородой и горящими от возбуждения глазами.

«Василий Рогачевский? — обрадовался Шлихтер. — Но почему он рыжий?»

— Товарищи! — воскликнул оратор, и все замерли.

— Внимание! — пронеслось по рядам.

— Я буду говорить от имени Киевского социал-демократического комитета! — продолжал Василий. — Это ваша, рабочая партия. И для нее нет ничего дороже интересов рабочего класса. Слушайте и запоминайте! Ведь вам так редко приходится слышать свободное слово, слово правды!

— Говорите громче! — раздалось из задних рядов. Кто-то осмелился свистнуть. Но на него зашикали.

— Голос у меня ого-го! — перешел почти на крик Рогачевский. — Всем будет слышно! Даже его превосходительству генерал-губернатору! — По рядам прокатился смешок. — Задали мы буржуям перцу! — гремел, все более набирая силу, густой бас Василия. — Повсюду войска, поднятые по тревоге. Жандармерия. Полиция с полночи на ногах. Почувствовали, что земля под их ногами дрогнула. Поделом им! А мы будем отдыхать до тех пор, пока не выполнят наших требований. Да они еще должны будут заплатить за наш сегодняшний прогул, потому что не мы, а они виноваты в нем!

— Правильно! Чеши дальше! Лупи их в хвост и гриву! — шумела толпа.

— Первое наше требование — это немедленное освобождение наших товарищей, которых лягавые вырвали вчера из нашей среды!

— Позор палачам!

— Их взяли как преступников, — продолжал Рогачевский, — но преступление совершили не они, а те негодяи, которые их арестовали. Мы требуем возвращения наших товарищей сейчас, по-хорошему, пока мы не рассердились! Помните, что в борьбе за правое дело мы все за одного и один за всех!

— В полицейский участок! Вырвем товарищей из их лап! — доносились крики.

Шлихтер даже не ожидал, что порох окажется настолько сухим, что может воспламениться сам.

— Александр Григорьевич, — шепнул, протолкавшись К нему, молодой рабочий. — На вокзальной площади подана команда «в ружье». Войска строятся… Уже казаки взнуздывают лошадей. Что делать?

— Нельзя срывать митинг. Организованные рабочие проинструктированы на случай тревоги.

Молодой рабочий вскочил на трибуну к Рогачевскому, с трудом удерживая равновесие, что-то ему прошептал и спрыгнул вниз.

— Меня предупреждают, что нас окружают войска и полиция. Ну что ж… Встретим их, как незваных гостей. Мы имеем право говорить о своих делах. Будем продолжать?

— Давай, давай!

А на вокзале вдруг прозвучала команда: «Марш-марш!» — и конские копыта зацокали по крупному булыжнику мостовой.

Шлихтер увидел, как к решетчатому забору, окружающему мастерские, начали стягиваться, пока еще прогулочным шагом, городовые.

— Полиция! — раздался чей-то истерический голос.

— Спокойней, товарищи! — крикнул Рогачевский, выпрямляясь. — Теснее ряды. Не дразните бешеных собак. Встретим врага со сложенными на груди руками и презрительной улыбкой на устах. Плотнее, плотнее!

Мрет в наши дни с голодухи рабочий,

Станем ли, братцы, мы долго молчать,

Наших сподвижников юные очи

Может ли вид эшафота пугать! —

запела вдруг революционную песню молодежь. Шлихтер вздрогнул от неожиданности и пожалел, что рядом не было Евгении. Вот бы посмотрела на их лица! Каким пламенем свободы горели глаза!

— Ура, товарищи! — закончил свою речь оратор. Восторженный клич донесся даже до площади.

— Что, они уже идут в атаку? — спросил генерал.

— Не могу знать, ваше превосходительство! — откозырял адъютант.

— Узнать и доложить! Живо!

Рогачевский, закончив речь, спрыгнул в толпу. Несколько секунд красно-рыжая голова его, как шляпка цветущего подсолнечника, то появлялась, то скрывалась в чаще черных кепок и голов и вдруг совсем исчезла, будто кто-то погасил солнышко. Василий снял свой нелепый парик.

Все напряженно смотрели в сторону Батыевой горы. Как из-под земли на гребне ее выросла шеренга всадников. Из-под сбитых набекрень фуражек рвались светлые казацкие чубы. Горнист подал короткий сигнал, в воздухе мелькнули плетеные нагайки, и лава начала медленно надвигаться на толпу рабочих.

— Отходите! В драку не вяжитесь! — раздались голоса.

— Он на тебя верхом сядет, а ты молчи? Дудки! — перечили молодые. — Хлопцы, разбирай мостовую!

Толпа постепенно оттеснялась. Шлихтер почему-то заметил, какие удивительно красивые глаза у лошадей. Взяв шенкель и натянув до отказа поводья, казаки продолжали нажимать. Лошади фыркали и роняли слюну.

— Заливай паровозы! — кричали молодые, набирая полные пазухи тяжелых булыжников.

Большинство рабочих спустились к депо и сплошной стеной преградили выход паровозов на линию. Немалая группа осталась на Соломенке около хибарок на склоне горы. За депо стояли толпами рабочие соседних предприятий и просто любопытные, с напряжением ожидая развития событий.

— Что будет, братцы, чего мы ждем-дожидаемся? — спрашивал юркий человечек с хорьковой мордочкой. — Как фамилия этого самого, который… К нему бы пойтить… надоумил бы, кого бить, кого жечь…

Шлихтер указал на него: шпик, мол, Вася. Придать бы.

— А-а! — махнул рукой рабочий Потапенко. — Мы его все знаем. Это Ханенко. Он нашего брата не трогает. Он на студентов натаскан. Тех берет мертвой хваткой.

Но меры, видно, принял, потому что скоро какие-то молодцы взяли ищейку под руки, а третий, поддавая ему коленом, вытолкал вон.

Когда толпа разместилась подковой, образуемой секциями паровозного депо, перед ней возник Вольский.

— Товарищи! — зазвенел его голос — Мне двадцать лет. А вы посмотрите на мою голову. Видите шрам? Это след от жандармской шашки! — Рука его пробежала по розовой линии рубца.

— Вот, гады, что делают! — вздохнул кто-то.

— Но нас с первого раза не убьешь! Они могут уничтожить наше тело, но бессильны убить наш революционный дух!

«Хорошо, малыш, правильно», — удовлетворенно думал Шлихтер.

А толпа все росла.

— Р-разойдись! — орал казацкий хорунжий, выезжая вперед. — Затопчем! Засечем!

— Кишка тонка! — летело в ответ. — Ироды!

— Принять в нагайки! — прозвучала отрывистая команда. — Марш-марш!

И кони, вздыбившись и перебирая в воздухе копытами, обрушились на толпу рабочих. Во всадников полетели камни. Все смешалось. Свистели нагайки. Обнаженные шашки пока еще плашмя падали на головы и плечи бастующих. Уже были раненые с обеих сторон. Рабочие начали медленно отходить к Соломенке, за депо. Путь был очищен. Его сразу же взяла под охрану цепь городовых в черных мундирах. Какие-то женщины, рискуя собой, бросались на освобожденное пространство, чтобы увести раненых. Сбитых на землю казаков выносили спешившиеся станичники. Обе стороны замолчали, видимо, чтобы перевести дух. Это была гнетущая тишина.

И тут появились солдаты. Они шли пружинистой походкой под легкий барабанный бой. Волнами то поднимались, то опускались их скобелевские бескозырки с широким красным околышем и белым верхом. На флангах группировались сотнями казаки. Они были разъярены полученными шишками. Перед стрелками, державшими винтовки наперевес, шел вице-губернатор барон Штакельберг, ощетинясь рыжими усами. За ним сиял золотом погон помощник командующего войсками генерал Прескот.

Шлихтер внимательно всматривался в их лощеные немецкие лица и думал: что им Россия, что им народ, что им страдания и горести рабочего класса?

Две стены сошлись.

— Кто вас звал? Зачем вы пришли? Что вам от нас надо? — посыпались вопросы. — Убирайтесь! Мы хотим говорить с нашим начальством!

— Сей минут йазойдитесь! — крикнул барон, не выговаривающий букву «р». — Стъеять пьикажу!

— Ты сперва говорить по-нашенскому научись, морда!

— Выдайте зачинщиков и становитесь к станкам! Считаю до тъех! Йаз!

Тут, не выдержав, смело выступил вперед Потапенко. Вид его был сумрачен и непреклонен. Жала штыков направились в его грудь.

— Уходите, ваше благородие, пока целы, — начал он глухим голосом. — Не переполняйте чашу терпения!

— Что тебе надо? — взвизгнул Штакельберг.

— Вы живете в роскоши, — продолжал Потапенко. — откуда берутся все эти богатства? Чьим потом все это полито?

— Слушайте, слушайте! — зашумела толпа, видя, что Щтакельберг повернулся к генералу Прескоту и о чем-то с ним заговорил. — Не притворяйтесь глухими!

— Неслыханная дейзость! — рассвирепел Штакельберг. — Если так, то я вас усмию пулями!

— Стреляйте! — крикнул рабочий Овсеенко, выходя вперед и разрывая на груди черную рубаху. — Может, хоть пулей избавите нас от голода, нищеты и бесправия!

Штакельберг снова что-то сказал Прескоту. Элегантным движением генерал поднял вверх руку в белой перчатке. Протрубил рожок. Рука генерала упала вниз. И Шлихтеру показалось, будто разорвали штуку полотна над его ухом. Еще и еще. Он замер, не сразу сообразив, что один за другим грянули залпы. Громадная толпа рухнула на землю. Александру еще никогда не приходилось видеть, как стреляют в людей. Он был потрясен.

И вдруг толпа вскочила. Оказывается, от первых залпов никто не пострадал. Люди, охваченные паникой, бросились бежать. Они выскакивали в окна депо, выбивая Стекла. Перебегали к Батыевой горе, спотыкались и падали, опять вскакивали и снова бежали, давя упавших…

Вновь взмыла вверх рука генерала в белой перчатке. И не успела она резко опуститься, как опять последовал залп, другой…

— Звери! — закричала какая-то женщина. — Убийцы! — И тут же упала, открыв рот в последнем крике.

Шлихтер стоял в состоянии какой-то каталепсии. Волю его будто выключили, и он, сознавая смертельную опасность, не мог заставить себя действовать. Вдруг какая-то грубая сила сшибла его с ног. Оп упал и почувствовал, что на него навалилось чье-то тяжелое тело, которое он безуспешно пытался сбросить.

— Это я, Никифоров… — прогудел над ухом бас — Лежите, может, обойдется…

Подмятый Никифоровым, Шлихтер видел, как казаки врезались в толпу клином. Они кололи и рубили. Стоны. Вопли. Пехота, развернувшись цепью, с винтовками наперевес шагая через тела, медленно очищала территорию депо. Сыпались тупые удары прикладов.

— Уносите раненых! Убирайте раненых! — закричал Шлихтер, вскакивая.

Он осмотрел побоище. За ним поднялись многие из лежавших. На земле осталось пятнадцать трупов.

Цепь солдат продвигалась все дальше и дальше. А сюда, на этот кровавый пятачок, к убитым и раненым, хлынула новая толпа. Окрестности огласились криками, рыданиями, проклятьями. Штакельберг и Прескот, переложив продолжение расправы на своих подчиненных, ретировались на вокзал.

— Крови захотели? Крови? — истерически закричала простоволосая женщина с искаженным ненавистью лицом, подбегая к пожилому полковнику, принявшему команду сводным отрядом. В руке ее была бутылка с молоком, на горлышке которой напялена соска. — Так вот тебе, вот… — бутылкой ударила в глаз полковнику. Все произошло так молниеносно, что никто не успел ни задержать ее, ни узнать имя. Полковника, обливающегося кровью, поволокли под руки в здание вокзала.

Рабочие подняли тела своих товарищей и понесли.

— Куда вы их?

— К господину губернатору, чтоб он издох! Привлеченные новым шумом и криками, на перрон вышли из вокзала Штакельберг и Прескот. Но не успели они ступить и нескольких шагов, как к ним направилась скорбная группа. Рабочие с обнаженными головами, с лицами, дышащими злобой и отчаянием, поднесли трупы и положили к их ногам.

— Вы хотели свежего мяса? Вот вам, нате, жрите! — сказал рабочий Овсеенко.

Женщина харкнула прямо в лицо барона, повернулась и пошла.

— Дело принимает дурной оборот, — сказал генерал Прескот вице-губернатору Штакельбергу.

— Смотъя для кого! — нагло ответил барон, шевеля рыжими усами. — Считайте, что вы уже нагъяждены его импеятойским величеством за усейдие.

— Польщен-с! — щелкнул каблуками генерал. — Но как замолить это перед господом богом?

— Не огойчайтесь. Я за вас, так и быть, лишний йаз лизну йаскаленную сковойодку в аду!

Александр видел, как из вестибюля вокзала вышла грустная процессия, человек сто пятьдесят. Пением «Вечной памяти» и рыданиями сопровождали они скорбную группу. Четверо попеременно несли тело молодого человека. Обрастая все большим числом сочувствующих, толпа медленно поднималась по Безаковской улице в сторону Бибиковского бульвара. А на тротуарах, сколько видит глаз, выстроились зрители. Мелькали носовые платки. Всхлипывали женщины. Грозили кулаками мужчины.


Комитет без всякой команды собрался на явочной квартире на Малой Васильковской. Гостеприимная горничная пропустила их в большую комнату, слегка зардевшись, увидев, что Шлихтер пришел с дамой. Люди сходились быстро, и с парадного и с черного ходов. Вид у всех обескураженный. Все потрясены и подавлены. У некоторых на лице следы казацкой плетки. Каждый приход встречался с грустной радостью, как явление «с того света».

— Мы вовремя изменили адрес, — сказал Вакар Шлихтеру. — Вчерашняя квартира у коммивояжера разгромлена. Мельницкого взяли.

— Он разбрасывал листовки в трамвайном парке, прямо под носом полиции, — пояснила Евгения. — Кто-то указал на Андрея. Его сразу же выпотрошили и, конечно, отобрали уйму листовок. Он в Староконюшенном участке на Житомирской! Шлихтер тяжело вздохнул.

— Жаль парня, — произнес Дижур. — Принимаю меры, чтобы его вызволить, но туго идет, ой как туго… Власти перепуганы собственной лихостью.

— А жертвы? — спросила Евгения.

— Подсчитываются! — буркнул недовольно Дижур. Заходящее солнце золотило рамы окна. Вдали, за коньками крыш, виднелись скаты покрытых зеленью холмов. Озабоченные своими делами, снуют в разные стороны прохожие. На тротуаре ребятишки играют в «классы». Шлихтер оторвался от окна.

— На сердце так тяжело, — глухо сказал он. — И кажется странным, что только что произошло такое страшное преступление, а все осталось по-прежнему. Та же равнодушная природа, те же суетливые муравьи — люди. А ведь должно было погаснуть солнце!

— Рабочие ждут от комитета решения, а не красивых слов, — резко заметил Потапенко.

— Жаль, что нет Рогачевского, — вздохнул кто-то. — Он сторонник самых решительных действий, вплоть до немедленного устройства баррикад. Об этом, кажется, грезит и Александр Григорьевич?

— Логика развития движения непременно должна привести к баррикадам, — подтвердил Шлихтер. — Ведь восстание, как учит нас Ленин, «есть, в сущности, самый энергичный, самый единообразный и самый целесообразный «ответ» всего народа правительству». И Ленин, как сейсмограф, ощущает еще никому не слышные и неведомые гулы и толчки. Чувствуется, что мы накануне баррикад!

— Так что? Это сегодня или завтра? — спросил Потапенко.

— Может, не сегодня и не обязательно завтра, — ответил Шлихтер. — Но такое назревает,

— А нам нужно знать, что делать именно сегодня, сейчас, немедленно! — воскликнул побледневший а осунувшийся Вольский. — Надо показать всем, что правительство сбросило маску и обнажило клыки! — Он в который раз уже схватился рукой за шрам на голове.

Евгения, пряча руки под столом, то сжимала, то разжимала кулачки, Пришел Исув. Обвел всех покрасневшими от переутомления глазами.

— Все в сборе? — спросил, снимая мятый картуз. Ироническая улыбка скривила его губы: — Большое удобство для жандармов прихлопнуть сразу всю святую братию! Неужто вы не понимаете, что вслед за расстрелом начнутся массовые облавы и аресты?

— Надо выработать стратегию! — перебил Дижур глубокомысленно,

— Какая уж тут стратегия, когда нас постреляли! — пробасил Потапенко,

— Так что же, по известной поговорке: не теряйте, куме, силы, опускайтеся на дно? — возмутился кто-то.

— Я задержался, потому что обошел несколько заводов, — сказал Исув, лицо которого сейчас еще больше напоминало пергамент. — Я хочу подчеркнуть, насколько я был прав, предостерегая вас от активных действий. Не надо было задираться!

— Вот тебе и на! — вырвалось у Потапенко.

— Люди вели себя вполне мирно, — раздумчиво сказал Шлихтер.

— Но почему, почему мы не можем бросить лозунг «К оружию!»? — вскочил Вольский.

— Французы говорят: для того, чтобы сделать рагу из курицы, надо, по крайней мере, иметь курицу, — ответил Дижур.

Исув внимательно слушал разговор, шевеля тонкими губами, будто повторяя про себя произнесенные собеседниками слова.

— Мне кажется, что наш комитет был не на высоте, — сказал Вакар. — Он не удержал руководство движением в своих руках!

— Так что же, после драки будем махать кулаками? — спросил Исув сухо.

— По-моему, драка еще только началась, — резюмировал Шлихтер. — И мы обязаны ее возглавить. Возмущение рабочих расстрелом выражается не только в мирном протесте или проклятьях, но в отдельных случаях переходит к открытым схваткам, и безоружные рабочие обращали в бегство вооруженных до зубов казаков!

— Учтите, казаки сейчас разъярены до крайности и будут стрелять метче! — предупредил Дижур.

Исув, чтобы несколько разрядить напряжение, предложил каждому обрисовать обстановку.

— Сегодня, 25 июля, стихийно возникла демонстрация на площади Сенного базара, — начал Дижур. — В ней приняло участие около тысячи человек… Для разгона были вызваны войска, но все обошлось без кровопролития.

— Вот первый камешек в ваш огород! — сказал Вакар, указывая пальцем на Исува.

— Рабочие рвались на демонстрацию, — рассказал агитатор Михайлов. — Два раза вчера Крещатик до отказа заполнялся бастующими. У некоторых я видел под пиджаками сложенные красные флаги. Но никто не дал команды или не показал примера, чтобы выйти на проезжую часть улицы. И все толпились на тротуарах. А тут же достаточно было…

— Довольно, — перебил Исув. — Владимир, можешь загнуть еще один палец. Второй камешек в мой огород. Но и в ваш тоже!

— Утром вчера около шестидесяти рабочих, вооружившись гайками, молотками и ломами, пришли на вокзал, туда, где проливалась кровь их товарищей, — заговорил Шлихтер. — Они отказались разойтись по требованию войск. Организованные рабочие с большим трудом убедили их уйти, когда уже должен был раздаться сигнал к стрельбе.

— Эти организованные рабочие, насколько я понимаю, были вы? — спросил, поморщившись, Исув.

— Не скрою, — ответил Шлихтер, — и я.

— Вот в какую мы попали передрягу, — поднялся рабочий Потапенко. — На Подоле, на пристани, против Труханова острова расстреляны демонстранты, которые пришли приветствовать забастовавших водников. Есть убитые и раненые. И никто даже не попытался уговорить солдат стрелять в воздух.

— Мой сектор — центр, — начал Владимир Вакар. — С утра вчера рабочие собрались на Крещатике. Но полиция и войска, все время патрулировавшие по городу, рассеяли их. Те разошлись по предприятиям, чтобы вовлечь остальных в забастовку. Около часу дня группы рабочих вторично появились на Крещатике. Полиция и войска снова оттеснили их. Выросла толпа до тысячи человек и направилась по Бибиковскому бульвару в сторону Еврейского базара. По дороге к ним присоединились еще рабочие. Кто-то из демонстрантов поднял красное знамя. Запели революционные песни.

— Опять, скажете, стихийно? Без участия комитета? — поморщился Исув.

— Послушайте дальше, — продолжал Вакар. — Против забастовщиков были направлены две роты солдат и полсотни казаков. Они начали разгонять демонстрантов. Рабочие забросали солдат и полицию камнями. Войска дважды открывали стрельбу. Но это не испугало рабочих. Спрятавшись в ограде Златоустовской церкви на Степановской улице, они кольями и камнями защищались от нападения.

— Так это же баррикады в Киеве! — воскликнул Шлихтер.

— Да, первые баррикады! — подтвердил Вакар. — Только к девяти часам вечера демонстранты разошлись. Были раненые и среди рабочих и среди солдат. Это тоже организовал наш комитет?

Все взоры обратились к Исуву, лицо которого посерело и как-то обрюзгло.

— Это последний камень в мой огород? Вы сняли тяжелый груз с моей души. На совести комитета нет ни одной капли крови, пролитой невинными людьми. Резня произошла потому, что забастовщики нарушили установку комитета. Речь шла о демонстрации сложенных рук, а не о баррикадах!

— Как видим, к этому варианту тоже надо было быть готовым, — заметил Шлихтер. — Движение, которое накапливалось на тротуарах, должно было выплеснуться на мостовые!

— Не доводите все до абсурда! — сказал хозяин квартиры. — Летом Киев наполовину пуст. Студентов и интеллигенции нету. Получится избиение безоружных рабочих!

— Варфоломеевский день! — добавил Дижур.

— Я против крови! — воскликнул хозяин. — Но коль скоро она прольется, у нас не хватит врачей, чтобы ее унять! — Он поклонился и сел, будто выступал по меньшей мере в парламенте.

— В его словах что-то есть, — шепнула Евгения Александру.

— Трусость! — ответил Шлихтер тоже шепотом. Но хозяин дома, видимо, услышал и поморщился.

Прибежал Львов-Рогачевский. Был он еще больше взлохмачен и неуемен. Не обращая внимания на то, что прерывает кого-то, сообщил:

— Совсем новый поворот событий! Сейчас ко мне подошла старая еврейка. Спрашивает, скоро ли будет погром. Они боятся, что как только потемнеет, их начнут избивать. Просят подсказать, куда им деваться со стариками и детьми.

— Вряд ли это произойдет, — возразил Михайлов. — Для власти, только что пролившей кровь рабочих, было бы нелогично заваривать новую кровавую кашу.

— Реакция тем и страшна, что у нее нет логики! — сказал Вольский. — Надо потребовать у Бунда, чтобы он организовал самооборону.

Наступила минутная пауза. Люди не смотрели друг на друга. Кто изучал рисунок ковра, кто — лепные украшения потолка, кто — набор безделушек в стеклянном шкафу.

— Нельзя развязывать руки полиции, — наконец высказался пожилой рабочий Глоба, которого Шлихтер видел впервые. — Они только и ждут повода, чтобы устроить кровопускание.

— Так что вы предлагаете? — спросил Исув.

— Я человек маленький, — стушевался Глоба. — Решайте вы!

— Вот все вы так! — рассердился Исув. — Губернатор поймет наше молчание как безоговорочную капитуляцию. Что делать завтра?

— Забастовку продолжать и довести ее до самой высшей точки кипения! — решительно заявил Шлихтер. — Мы изменили бы нашему делу, мы надругались бы над трупами товарищей, если бы теперь прекратили борьбу, если бы теперь не держались до последней капли крови!

— Кровь павших товарищей вопиет о мщении! — взорвался Вакар.

— Это же ни в какие ворота не лезет! — закричал хозяин квартиры, зажимая уши.

— Тут вы, Александр Григорьевич, передали кутье меду, — поморщился Исув. — Не забывайте, что у нас только забастовка!

— Начинается! — не сдержалась и воскликнула Евгения.

— Дай вам власть, вы наломаете дров! — процедил сквозь зубы Исув. — Вы, вероятно, понятия не имеете, что такое демократия по образцу Запада. Надо спустить забастовку на тормозах. Иначе мы пошлем по миру еще сотни сирот.

— Зто же соглашательство! — воскликнул Колесник.

— У меня уши так устроены, что я не всякое слово слышу! — растянул в усмешке бледные губы Исув. — Евгения Самойловна, запишите, пожалуйста, текст листовки. Завтра чтобы она была на заводах. «Ко всем рабочим Киева. Киевский комитет РСДРП приглашает всех честных людей 27 июля в 1 час дня явиться на Софийскую площадь, чтобы там пропеть «Вечную память» злодейски убитым властями нашим друзьям-рабочим… Мы придем на площадь мощными колоннами, без оружия, без знамен, со скрещенными на груди руками, с презрением и укоризной глядя на своих палачей». Вот и все!

— Добавили бы хоть, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей! — едко заметил Шлихтер.

— Обойдется без цепей! — отрезал Исув. — Кто за? Кто против? Шлихтер и Вакар? Это не избавляет вас от необходимости выполнить волю большинства. За работу!


Когда листовка была отпечатана и Вакар отправил ее функционерам, Шлихтер с женой шли под руку по опустевшим улицам.

— Знаешь, Женютка, мне кажется, что я сегодня видел человека, который, не успеет петух трижды пропеть, предаст революцию!

— Исув? — спросила она.

— Да, — ответил Александр. — Мне кажется, что он будет моим злейшим врагом. Ты заметила, как часто он меняет свою точку зрения? Куда ветер дует! Флюгер какой-то!

— А разве только он? Мне кажется, не зря высмеивают Киевский комитет: он сидит в яме и ничего не видит. У многих революция только на языке.

Ветер гнал перед ними по тротуару какую-то бумажку, сложенную корабликом. Даже фонари светили как-то тусклее обычного. И рассвет почему-то запаздывал. Из ворот и подъездов зданий то и дело появлялись военные патрули, как правило, офицер и два солдата с винтовками наперевес. Тишина. Только слышен топот кованых сапог и пересвист ночных сторожей, прогуливающихся у освещенных витрин магазинов.

— Я безумно хочу спать, — сказала Евгения, входя в парадное их домика.

— Кто-то сказал, что сон не самое главное в жизни, — засмеялся Шлихтер. — А у меня руки чешутся написать что-то!

Утро уже вползало в город, когда Шлихтер вновь и вновь перечитывал сочиненную им за ночь листовку. Примут ли ее? «Зверское преступление в духе Ивана Грозного и его опричнины и столь обычное в царствование Николая II совершено снова в Киеве, — начал он листовку. — Быстрыми шагами приближается к нам революция. Будем смело смотреть ей в глаза, будем приветствовать ее приближение — она несет свободу и счастье!»

Пение «Вечной памяти» по погибшим борцам сорвалось. Рабочие в массе своей не подхватили призыва Киевского комитета РСДРП, считая его нелепым. Кровь взывала о мщении. И многие поняли, что нерасторопные, трусливые, склонные к соглашательству руководители прозевали выигрышную ситуацию. Войска и полиция, предупрежденные провокаторами, плотной стеной оцепили Софийскую площадь, и даже те небольшие группы забастовщиков, которые откликнулись на призыв, не смогли прорваться к месту гражданской панихиды.

Исув был мрачен и не хотел смотреть в глаза Шлихтеру и Вакару. Они встретились в извозчичьем трактире на Глыбочице.

— Явились швырять камни в мой огород? — спросил он зло и закашлялся. — По-моему, факты не нуждаются в комментариях.

— Сейчас время не разбрасывать, а собирать камни, — ответил Шлихтер.

— Забастовку сорвали не рабочие, а комитет, — сказал Вакар, глядя в упор на Исува. — Борьба рабочих с правительством приняла такую острую форму, что при известном желании со стороны комитета, непосредственно после стрельбы на вокзале, возможно было бы начать борьбу на улице. Я в этом глубоко убежден!

— Если бы в ночь со среды на четверг комитет призывал на демонстрацию и принял на себя личное руководство массой, то на другой день мы имели бы баррикады или что-нибудь равносильное, — поддержал Шлихтер.

— Нас бы безжалостно расстреляли! — воскликнул Исув.

— Мы должны непрерывно воздействовать на массы, не останавливаясь даже перед тем, если бы всем нам угрожала гибель, — твердо сказал Шлихтер. — Личность гибнет, но революционная энергия единиц переходит в революционную энергию масс. В этом заключается весь смысл борьбы! Я ни на минуту не потерял веру в победу пролетариата. И, если хотите, даже поражение этой забастовки будут считать огромным достижением для рабочего класса, если мы сумеем помочь трудящимся сделать из него правильные выводы.

— Точно, в самый раз… — поддержал Вакар.

Исув смотрел на них как-то настороженно и отчужденно.

— Карл Маркс говорит, что всякая классовая борьба — это борьба политическая, — продолжал Шлихтер, вынимая из кармана листовку. — В проекте прокламации, который я набросал сегодня ночью, я делаю особый акцент на ближайшей политической задаче: низвергнуть самодержавное царское правительство, которое сковывает народ цепями бесправия. Мне уже тридцать пять лет. Возраст немалый. Но я искренне верю, что мечта моей юности — свержение самодержавия — осуществится еще при моей жизни. И я буду среди могильщиков и царизма и капитализма!

— Смело, — потер руки Вакар. — И правильно!

— Вот почему я заканчиваю свою прокламацию словами рабочего Петра Алексеева: «Подымется мускулистая рука многомиллионного рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!»

— Молодец! — воскликнул Вакар, пожимая руку друга.

— А, делайте, что хотите, — безнадежно махнул рукой Исув и, подозвав полового, заказал себе чай. — У нас разные мнения почти по всем вопросам. Такие же споры ведутся сейчас на Втором съезде партии. Видимо, ему и суждено помирить нас, если это вообще возможно!


Голосеевский лес неторопливо расставался со своим летним нарядом. На трепещущей глади синеокого озера плавали ярко-красные, будто опаленные солнцем, узорчатые листья кленов. Сосредоточенно отбивал дробь дятел. За ветки боярышника цеплялись последние паутинки бабьего лета. Подстелив макинтош, Шлихтер сел на бугорке в условленном месте под тремя яворами и глубоко задумался. А подумать было о чем.

Он оказался прав: не было мира среди социал-демократов Киева. Конфликт нарастал.

Большой радостью стал приезд в июне 1903 года в Киев друзей по самарскому подполью Зинаиды Павловны и Глеба Максимилиановича Кржижановских. Александр работает секретарем «Вестника Юго-Западных дорог», а потом помощником начальника пассажирского отделения службы сборов. Там же определилась на работу и Евгения. Дипломированному инженеру Кржижановскому ничего не стоило устроиться в лаборатории сопротивления материалов в том же управлении. И он сразу же включился в подготовку Второго съезда партии.

Интерес революционеров к железнодорожникам не случайный. В главных железнодорожных мастерских в Киеве около двух тысяч рабочих. Вместе со служащими управления они составляют самую многочисленную и организованную массу трудящихся города. Шлихтер считал исключительно важным вовлечь в революцию прежде всего железнодорожников, которые уже не раз бастовали. А в перспективе забастовка железных дорог парализовала бы всю экономическую жизнь страны.

С первых же дней службы Шлихтер ищет соратников. И революционно настроенные служащие сразу же начинают присматриваться к Шлихтерам. Как говорится, свой свояка видит издалека!

В начале 1903 года они подружились. Это были Козеренко, Скорняков, Началов. С ними Шлихтер и приступил к организации социал-демократической группы. Приезд и деятельность Кржижановских ускорили процесс революционизации масс железнодорожников.

При первой же встрече с Кржижановскими на Терещенковской улице, 11 — явке пока абсолютно чистой — Александр подробно обрисовал и оценил обстановку, сложившуюся в Киевском комитете.

— Работать там трудновато, — говорил он. — Веселенького мало. Я сразу же занял твердую позицию искряка, но, говоря фигурально, комитет качает из стороны в сторону! Под видом свободы мнений процветают кустарничество, идейные шатания, оппортунизм.

— Болезни роста, Александр Григорьевич, — ответил Кржижановский. — Они неизбежны, как корь и коклюш. В спорах ведь рождается истина.

— Да, но кто-то эту истину должен знать! Ее надо нести людям. А тут никто не поддерживает моих с Вакаром стремлений перенести центр агитационной работы в массы. Кое-кто объясняет это интересами конспирации. А многие оказались отравленными подпольем, чувством, близким к мании преследования. Этот страх заразительней чахотки… Хотя, говоря откровенно, основания для такого состояния есть. На нелегальной работе люди живут очень недолго!

— Ничего, — успокоил, казалось, весь нацеленный в далекое будущее Кржижановский. — Как ни страшна война, а солдат воюет. Будем воевать и мы!

Шлихтер любил Глеба чистой и преданной, бывающей разве что в мальчишестве, любовью сверстника, готового отдать за друга все, вплоть до собственной жизни. Ему нравились светлые, скорее просветленные, большие глаза Глеба, излучающие доброту и мудрую терпимость. С ним, казалось, нельзя говорить о мелочах, так одержим он всепоглощающей идеей коренного переустройства мира. Он не мог не нравиться людям своей мягкой манерой спора, удивительной, прямо-таки энциклопедической эрудицией. Несколько настораживала его снисходительность к чужим заблуждениям и тактичность при внушении своих идей. И подпольная кличка Клер, что значит светлый, чистый, прозрачный, ясный, очень удачно отражала его характер. Не любили Глеба только следователи жандармерии, которые, допрашивая его, чувствовали себя Дремучими невеждами.

Все социал-демократы ожидали решений Второго съезда партии с напряженным вниманием. После пятилетнего перерыва со времени Первого съезда на колец-то русские социал-демократы получили единую, официально организованную партию с программой, уставом и руководящими органами. Была принята подлинно марксистская программа, Искровское направление признано основным, Твердые искровцы отстояли принцип централизма в построении партии, При выборе руководства победило ленинское большинство.

Но известие о том, что на съезде обнаружился раскол в партии, ошеломило Александра и киевских искровцев. Впервые зазвучали новые названия политических группировок: «большевики» и «меньшевики», Вначале казалось, что все это болезни роста, что все это временно, что «перемелется — мука будет»,

Шлихтера обрадовало, что Глеб на съезде был заочно избран членом Центрального Комитета. Русской части ЦК — Кржижановскому, Ленгнику и Носкову — определили местом жительства и работы Киев. Сюда потянулись нити со всей огромной России и из заграничных центров.

…Некоторые восприняли раскол как развал всей предшествующей организационной работы, гибель надежд, которые так лелеяла «Искра»,

— Все летит под откос! — воскликнул при первом известии экспансивный Вакар,

Звук, чем дальше от его источника, тем слабее. Сплетня же, наоборот, приобретает все большую отвратительность, обрастая новыми вымыслами, Прежде чем принимать решение, надо было все узнать из первых рук, А пока — ломай голову, отделяя пшеницу от плевел.

— Любуетесь? — спросил Вакар, неслышно подходя к сидящему на берегу озера Шлихтеру.

— Да, — нисколько не удивился его внезапному появлению Александр. — Изумительно щедра на краски наша осень. Глаз не оторвешь. Пожар, в пламени которого невозможно сгореть: неопалимая купина.

— Возможно. Жаль, что этот пейзаж нельзя снять, как картину со стены, и захватить с собой!

— Что комитетчики? — выдержав паузу, спросил Шлихтер.

— Собираются, — кивнул в сторону чащи Вакар. — Кое-кто настроен агрессивно, но молчат как в рот воды набрали.

— Почему не приехал Красиков? Мы его делегировали на съезд. Он был на нем. Ждем его отчета, и вот тебе на…

— Петра Ананьевича случайно арестовала немецкая полиция. Но через день-два он будет на свободе!

— Веселого мало… Тогда надо отложить сегодняшнее собрание!

— Это сильнее нас, — развел руками Вакар.

И перед глазами Шлихтера встал образ Красикова, живого, подвижного как ртуть, непосредственного, быстроглазого остряка. Одет он был всегда по последней моде, с изяществом носил любой головной убор. Одеваться с иголочки было одной из конспиративных уловок подпольщиков. О таких товарищах, как Красиков, говорили всерьез, что они способны протащить верблюда в игольное ушко, а тут… будь ты неладно!

— Докладывать о работе съезда будет другой, — пояснил Вакар.

— Кто? — с тревогой спросил Шлихтер, поднимаясь. — Красиков твердый ленинец. Неужели меньшевики воспользовались его отсутствием?

— Свято место не бывает пусто! — уклончиво ответил Вакар. — В случае чего, Сашко, вся надежда на ваши кулаки!

— Чувствую, что веселенького будет мало. Только вчера с большими предосторожностями Шлихтер пришел в дом, где проживали Кржижановские. Он не мог не поздравить Глеба с избранием в Центральный Комитет. И застал у него — кого бы вы думали? — Дмитрия Ильича Ульянова! Он нелегально перешел границу и приехал в Киев, чтобы по поручению Ленина проинформировать Глебасю о работе съезда и о расколе, который произошел между искровцами. После радостных возгласов и коротких воспоминаний о самарских встречах Ульянов рассказал о появлении на свет большевиков и меньшевиков. И все-таки не верилось, что это так серьезно. Хотелось думать, что…

— Тс-с, — шепнул Вакар. — Слышите сигнал? — Он сложил ладони и, подув между растопыренными пальцами, издал звук, напоминающий «ку-ку». — Пойдемте и, как говорят азартные игроки, ударим ва-банк!

— Я стараюсь никогда не думать о неудаче, — твердо ответил Шлихтер. — Это своего рода суеверие: думайте о победе, и она придет. Если заранее готовить себя к поражению — провал неизбежен!

Обменявшись с сигналистами и пикетчиками паролем и отзывом, они вошли как бы в лесной зал — не только окруженный со всех сторон густым частоколом деревьев, но и накрытый плотно переплетенными ветвями, как бы тенистым шатром. На пеньках, на нижних ветках деревьев и прямо на траве, тесно сгруппировавшись, сидели члены комитета. Не было Евгения Поликарповича, хозяина фешенебельной квартиры, и транспортера «Искры» Басовского. Зато появились несколько новых лиц: Фарбштейн, Игнатьев, Череванин, Прус. Александр с огорчением заметил, что не было на заседании комитета твердых искровцев: Андрея Мельницкого, только что выпущенного из Лукьяновки, Льва Карпова, Николая Пономарева, схваченного полицией во время расстрела на вокзале, Николая Козеренко, Григория Михайлова, Скорнякова. Видимо, состав собрания был тщательно профильтрован не без задней мысли. Володя Вакар прав: придется рассчитывать на собственные силы. Поискав взглядом возможных своих сторонников, Шлихтер заметил, что еще более, чем обычно, взлохмаченный Василий Львов-Рогачевский почему-то не ответил на его приветливый взмах руки.

— Приступим! — сказал, погладив лысину, Сергей Дижур, когда к компании присоединился Владимир Розанов. — По списку членов комитета… фактически прибыло… отсутствуют по причинам… кворум имеется… Какие будут соображения?

— Приступить!

— На повестке дня один вопрос: отчет о Втором съезде партии.

— А где же докладчик? — воскликнул Вакар. — Но вижу оратора!

— Я докладчик, — заявил, выступая вперед, Розанов, он же Мартын. — Только вчера из Лондона.

Шлихтер изменился в лице:

«Такая неудача: оба наших делегата — и Красиков, и Никитин — арестованы, а, по рассказу Дмитрия Ильича, Мартын с пеной у рта поддерживал Мартова, ставшего лидером меньшевиков».

Розанов, длинный, тощий, с чахоточным румянцем на щеках, выступил вперед. Загребущими руками он непрерывно подкреплял нерушимость своих высказываний, сверкая близорукими глазами и потрясая бородой. Сразу же, с места в карьер он накинулся на Ленина, называя его возмутителем спокойствия и виновником раскола.

— Какое оскорбление для корифеев нашего движения, когда Ленин потребовал вывести из редакции «Искры» Аксельрода Павла Борисовича, одного из главных идеологов нашего движения еще со времени «Освобождения труда»! — выкрикивал он. — Исключить Веру Ивановну Засулич, которая стреляла в петербургского градоначальника Трепова! Отстранить Александра Николаевича Потресова-Старовера, с которым организовывал петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» и был вместе в ссылке! Какая короткая память у этого вождя, каким он оказывается неблагодарным, если решил прежде всего расправиться со своими учителями!

— Позор! — возмущался Исув.

В таком же зубодробительном духе продолжал Розанов описывать события, происшедшие на Втором съезде. Не вникая в сущность разногласий, он все сводил к склокам, сплетням, темным намекам, сведению личных счетов, подсиживанию и беспринципной борьбе за власть.

Шлихтер пристально всматривался в глаза слушателей, с огорчением замечая, что лживые слова оратора попадали в цель. Несколько раз Вакар растерянно взглянул в сторону Шлихтера, как бы ища у него если не поддержки, то хотя бы оценки речи Розанова. Но лицо друга оставалось непроницаемым.

— Будущее за меньшевиками! — закончил свое выступление Розанов.

— Разрешите узнать, — тут же спросил Шлихтер, не выражая интонацией обуревающих его чувств, — насколько я понял из доклада, съезд окончился полнейшим провалом? Партия рассыпалась в прах, а мы все стали беспартийными? Тогда зачем же выбирались Центральный Комитет, редакция Центрального органа и Совет партии?

Все зашумели, каждый по-своему прикидывая возможный ответ. Розанов задергал бороду, отдуваясь и ища слова.

— Вы тут, Владимир Батькович, кажется, малость перебрали! — усмехнулся Вакар, подмигивая Розанову.

— Мне кажется, — продолжал спокойно Александр, — мы должны сегодня с радостью отпраздновать величайшее событие в жизни нашего революционного движения: рождение новой партии!

Многие посмотрели на Шлихтера как на шутника или человека не от мира сего.

— Партия, конечно, создана, — признал Розанов, — Но ее раздирают внутренние противоречия… по вине большевиков.

— Возмутительно! — взяло за живое Вакара. — А почему не помириться? Почему не приложить усилий, чтобы ликвидировать раскол?

Теперь уже Шлихтер с удивлением посмотрел на друга и подумал: «Милейший Владимир Викторович, в какие дебри может завести вас ваша доброта!»

А Вакар продолжал:

— С такими огромными жертвами, с таким неимоверным трудом мы собирали партию крохами, а теперь разбрасываем ворохами! Получается что-то вроде вавилонского столпотворения: строили башню вместе, а потом, перестав понимать друг друга, разодрались!

На какое-то время воцарилось молчание. Сильнее стал слышен перезвон птичьих голосов в ветвях» Шлихтер смотрел на две молодые, еще не потерявшие прикомлевых веток сосенки. Раскинув игольчатые ветви, они излучали такой покой, будто погрузились в глубокие думы. И, глядя на них, он чувствовал, как постепенно улеглось его волнение.

— Очень жаль, — произнес он, — что мы выслушали здесь немало напраслины, что работа съезда освещена крайне субъективно и односторонне…

— Вы обвиняете меня в нечестности? — вскочил Розанов.

— Нет, во фракционности, — ответил Александр невозмутимо. — Вы смотрите на событие как бы из одной амбразуры, а нам хотелось бы получить более объективный, круговой обзор. Отсутствие информации вызывает ненужные чувства, а нам следует трезво обо всем поразмыслить!

Розанов, ожидавший взрыва, готовый к схватке не на жизнь, а на смерть, был огорошен спокойным тоном оппонента. Приходилось прятать меч в ножны!

— Друзья, — захлопал в мягкие ладоши Дижур. — Приступим к обсуждению доклада.

Выступать первому ответственно. И наступила довольно длительная пауза.

— Я вас чем-то огорчил? — тихо спросил Вакар Шлихтера.

— Примиренчеством! — тоже тихо, но твердо ответил Александр. — Всепрощенчество невозможно. Надо знать, с кем мириться! И с чего это вы?..

Поднялся Исув. После провала июльской забастовки он видел, что представители фабрик и заводов избегали его, при встрече пытались не замечать. Он не мог не чувствовать, что как руководитель продемонстрировал полнейшую несостоятельность, поэтому на Шлихтера и Вакара теперь и вовсе смотрел волком.

— Насколько я понял выступление товарища Мартына, главным раскольником является Ленин, — начал он глухо, постепенно повышая голос. — Мы должны потребовать, чтобы его не только вывели из редакции «Искры», но и изгнали из партии!

Что тут поднялось! Людей будто подменили. Отброшены и тактичность, и логика, и дружеские отношения. Шлихтер сразу же убедился, как был прав, давая характеристику Исуву. Нет, он должен повторить ее сейчас же!

— Не успел пропеть третий петух, как вы уже отказались от революции! — воскликнул он.

— Глупости! — взвизгнул Исув. — Я призывал к революции сложенных рук!

— От революции сложенных рук к сложенным рукам вообще, но уже без революции! — поставил точку Шлихтер.

Пергаментно-желтое, сухое, аскетическое лицо Исува покрыла испарина. В глазах появился какой-то фанатический блеск.

— Некоторые субъекты ставят под сомнение мою революционность? Это поклеп! И я должен его опровергнуть!

— Говорите, только покороче, — буркнул председательствующий Дижур.

— Я был выслан из Питера за участие в студенческой демонстрации в марте 1901 года, — начал Исув с характерным покашливанием. — Мне было двадцать пять лет. Я пользовался большим авторитетом в Витебске. Мне удалось склонить большую группу витебчанок к революционной работе. Кто-то пустил слух, что я умер. В печатном органе Бунда «Арбертер Штиме» поместили обо мне некролог. Написал его Илья Виленский. Он перечислил все мои революционные заслуги, даже неизвестные охранке, и мне пришлось перейти на нелегальное положение. Я очутился в Екатеринославе. Там все ко мне относились как к большому авторитету.

— Гречневая каша сама себя хвалит! — пробормотал Вакар.

— Да, я никогда не был последовательным искровцем, — продолжал Исув. — Официозом партии должна быть газета «Южный рабочий»! Я считаю, что только стихийно возникшее движение может рассчитывать на успех.

— Так вы, значит, сознательно провалили стачку в июле? — воскликнул Вакар, сжимая кулаки. — Какой позор!

— Во избежание излишних кровопролитий я спустил ее на тормозах, — не смутился Исув. — И не каюсь. Я против централизации, за которую ратует Ленин. Я за полнейшую самостоятельность низовых организаций. ЦК, не зная наших местных условий, своим генеральством может только свернуть нам шею. Я без колебания отдаю свой голос меньшевикам. И пусть живет демократия без централизма!

— Иосиф Григорьевич Исув распустил павлиний хвост, распинаясь о своей революционности, — поднялся с пенька Шлихтер. — Пусть это будет фактом его биографии и останется на его совести. Ему не нравится централизм, который цементирует нашу организацию. А вот член Организационного комитета по созыву Второго съезда партии Наташа — Александрова, которая была делегирована в Екатеринослав, говорит, что Исув человек с деспотическим, повторяю, деспотическим характером. Он может работать только тогда, когда ему удается подчинить себе окружающих товарищей, безжалостно отбрасывая несогласных с ним.

Исув стиснул и без того тонкие бесцветные губы.

— Опасаясь со стороны Исува противодействия работе оргкомитета, — продолжал Шлихтер, — зная его вредное влияние и упрямство, Наташа уговорила его на время уехать из Екатеринослава, припугнув его тем, что на него обратила внимание охранка!

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги