Главная удача жизни. Повесть об Александре Шлихтере

Эпилог

Семьдесят лет. Разве когда-нибудь думал Александр Григорьевич Шлихтер, что, пройдя через подполье, тюрьмы, вечную ссылку, горнила трех революций и пламя гражданской войны, через два десятилетия строительства основ социализма, ему удастся дожить до такого хотя и почетного, но, увы, преклонного возраста! У революции удивительное свойство — вдохновлять на подвиг молодых и открывать второе дыхание у старших.

Семьдесят лет. Заканчивается огромный жизненный цикл, и человек мысленно возвращается «на круги своя», как когда-то к родному порогу, через который впервые переступил в большую жизнь. Может, старческие бессонницы и созданы для того, чтобы подводить жизненные итоги? Ох, как же они порой неутешительны! У человека с таким мощным темпераментом борца и трибуна, как Шлихтер, оказывается, много благих порывов, которые не удалось осуществить. Вот сейчас не дает покоя ставшая навязчивой идея — украинская нефть. Но о ней позже, позже, потому что Александр Григорьевич еще не ездил в Ромны любоваться, как качают первую на Украине левобережную нефть, открытую его стараниями. Белый камень известняка с темными прожилками, стоящий на его письменном столе, вот, по существу, единственная ему награда за то, что он не спасовал и убедил ученый и неученый мир, что нефть на родной его Полтавщине есть! После юбилейного вечера, который по просьбе Александра Григорьевича был очень скромным, Шлихтеры приехали на дачу в Пущу Водицу под Киевом.

— Что-то я впервые чувствую себя таким усталым…

— Сашко, — вздохнула Евгения Самойловна. — Пора уже уступать лыжню молодым.

Александр Григорьевич встрепенулся. Серые с голубизной живые глаза его посмотрели с укоризной на супругу.

— Да разве ж я когда-нибудь мешал молодежи? — И, взглянув на свои морщинистые руки с деформированными тюремным ревматизмом суставами, вздохнул. — А дел-то, дел невпроворот!

За его плечами годы беззаветного труда. Он был кандидатом в члены Политбюро ЦК Коммунистической партии Украины, академиком, вице-президентом Академии наук республики, директором Института социалистической реконструкции сельского хозяйства, руководителем Всеукраинской ассоциации марксистско-ленинских институтов, возглавлял Аграрный институт и работу научного общества «Аграрник-марксист».

Мало этого, он еще был, вместе с Юрием Михайловичем Коцюбинским, сопредседателем Комитета Большого Днепра, организовал Совет по изучению производительных сил Украины, который за два года открыл свыше семнадцати тысяч месторождений полезных ископаемых. И сейчас эта украинская нефть! Но о ней позже, позже…

Из какой-то газеты был прислан фотокорреспондент. И, несмотря на ворчание юбиляра, оставил для потомков целую серию фотографий. Это были последние снимки.

— Как ты считаешь, Женютка, на юбилейном вечере не было никаких чрезмерностей? — спросил он. — Помнишь, как Владимир Ильич в день своего пятидесятилетия благодарил, что его избавили от слушания юбилейных речей?

— Скромность Ильича известна, — ответила Евгения Самойловна. — Но и на твоем чествовании говорили больше о партии, воспитавшей тебя, а не о тебе.

Он с благодарностью посмотрел на жену. Голова ее украшена пышным шлемом седых волос. И что удивительно, он не замечал следов безжалостных лет. Сквозь невидимую паутинку морщинок просвечивало ее юное лицо, такое, каким он впервые увидел в Берне, когда они встретились на первомайской демонстрации.

— Ты что это, Сашко, до сих пор костюм не надел? — вдруг оживилась хозяйка, поправляя у зеркала прическу. — Не забудь, что у нас сегодня гости, гости…

Он вытащил из карманчика старинные швейцарские часы, узким кожаным ремешком пристегнутые к пуговке жилета.

— Сейчас будут! — проговорил задумчиво, заводя их. Гости! Сколько у них побывало людей — соратников давних революционных лет и юношей, только вступивших в самостоятельную жизнь, земляков-лубенчан и ленинградцев, москвичей, сибиряков. После десятилетий скитаний по тюрьмам, городам и весям многих можно было бы назвать земляками. Одни заявлялись нежданно-негаданно, другие предупреждали, но всех встречали с присущим людям ленинской когорты.

— Но есть потрясающие встречи, назовем их вертикальными. Когда приезжают люди из разных лет жизни. Тогда кажется, что в комнату сразу сошлась вся твоя жизнь… И гости видят тебя одни — молодым, а другие вот таким старым, хлипким, как теперь я… Как бы это назвать…

— Пленум друзей! — с улыбкой подсказала Евгения.

— Пожалуй, лучше не придумаешь. И все-таки есть гости, появление которых вызывает у меня совершенно особые, непередаваемые чувства! — воскликнул Шлихтер.

Через минуту в дверь постучали. Но не почудилось ли ему? Это же один из тех условных стуков, которым пользовались здесь же, в подполье, три десятилетия назад: тук-тук… тук-тук…

Александр Григорьевич даже зажмурился. А когда открыл глаза, перед ним стоял сухопарый человек с сединой на висках, в фуражке железнодорожника.

— Женютка, ты смотри, кто к нам заглянул! Какая радость! Ведь это же Линкевич Евгений Михайлович! — воскликнул Шлихтер, обнимая за плечи и подталкивая вперед гостя. — В красный угол садитесь!

— Помню, помню… — воскликнула Евгения. — Мы же знакомы с вами с 1903 года по работе в Управлении Юго-Западных железных дорог.

— Точно! — обрадовался Линкевич. — Сколько у вас перед глазами людей прошло, а вы не забыли. Я работал конторщиком отдела счетоводства. — Он снял картуз, сел и надел его на коленку. — Стал членом подпольного кружка, который организовал и вел Александр Григорьевич.

— «Искру» наизусть выучивал, чтобы не оставлять вещественных доказательств! — с гордостью за своего ученика сказал Шлихтер.

За золотисто-розовыми стволами мачтовых сосен, обступивших уютную дачу, виднелся ровный зеленый штакетник. Кто-то стукнул щеколдой калитки.

— К нам еще гости! — оживленно воскликнул Александр Григорьевич. — Милости просим! Сюда, сюда.

И увидел, как один за другим входят сдержанно-взволнованные степенные люди с непокрытыми седыми, а то и лысыми головами. Ах, время, время! Краем глаза углядел: обычно невозмутимая жена с трудом сдерживает слезы. Руки ее нервно теребят кружевную манишку строгого черного платья. Ах, время… Но стоило лишь слегка напрячь память, как на почти неузнаваемо измененных беспощадным временем обликах вошедших, словно по волшебству, проступали черты молодых лиц. Это они, те, кто в девятьсот пятом шли к нему, твердокаменному большевику, из киевских предместий — Печерска, Куреневки, Соломенки, Демиевки. Жаль, что среди них не видно отчаянных пареньков с Шулявкн, связных-функционеров и разведчиков, напоминавших тогда Шлихтеру героя парижских баррикад Гавроша, — маленького Станислава Косиора и крепыша постарше Власа Чубаря. Они были теперь в Политбюро Центрального Комитета ВКП (большевиков).

— Здравствуй, Сашко. Мы тебя как прежде называем — не возражаешь?

Он по очереди обнимал каждого.

— Спасибо тебе: каких высот достигал, а народа никогда не чурался.

— Помилуйте, товарищи! Какие высоты? Все это было выполнением партийных поручений! — Хозяин растерянно почесал совсем уже седую бородку клинышком, — Обычная работа!

А гости наперебой напоминают:

— Будет прибедняться, Сашко! Первым наркомом земледелия РСФСР был? Был. Первым наркомом продовольствия Советской России, главным хлебодаром и чрезвычайным комиссаром не тебе ли пришлось потрудиться? А кого окрестили одним из отцов продразверстки, спасшей от голода миллионы людей?

— Это же всем известно! — недовольно буркнул Шлихтер.

— А помнишь, как тебя наркомом продовольствия, а потом наркомом земледелия Украины назначили? Батькой машинно-тракторных станций называли… Как первые колхозы организовывал?

— Хватит, друзья, — выручая мужа и сдерживая смех, сказала Евгения Самойловна. — Все равно даже мне, его жене, всего не вспомнить. Он и дипломат, и полпред, и торгпред, и председатель смешанной советско-финляндской комиссии, и ректор института красной профессуры, и председатель Укоопспилки… И прочая, и прочая. Давайте лучше пить чай!

— Да-да, женушка, все, что в печи, на стол мечи! И когда все — в тесноте, да не в обиде — уселись за круглый стол, появился еще один гость. Был это строгий молодой человек с высоким светлым лбом.

— Извините, Евгения Самойловна, что непрошеный, — сказал он с белозубой улыбкой, — но в такой день, я думаю, повинную голову меч не будет сечь.

Все засмеялись, очарованные непосредственностью черноглазого молодца.

— Это мой любимый ученик, — представил его гостям Шлихтер. — В двадцать шесть лет член-корреспондент Академии наук. Далеко пойдет.

— Александр Григорьевич! — взмолился гость. — Я даже забыл, что хотел сказать в честь вашего юбилея.

— А вы экспромтом! — вмешалась Евгения.

— Как-то ехали мы в Канев на могилу Тараса Шевченко. И вы, Александр Григорьевич, говорили: «Любовь к людям делает революционером. Владимир Ильич — это воплощение активной любви к людям, к народу. А вы думаете, что меня привело к Косому капониру, на вечную ссылку? Тоже любовь к людям, к жизни, к человеческой жизни! Ненависть к угнетателям является также проявлением любви к людям. Вот и Шевченко именно из-за любви к людям стал отважным революционером и гениальным поэтом».

— Неужели я так сказал? — молвил Шлихтер, смущенно протирая платком стекла очков. — Но даже если это сказали вы, мой друг, я обеими руками подпишусь под этими словами!

Раздались аплодисменты. А калитка все скрипела. А гости все шли и шли. И скоро на просторной веранде стало тесно от молодых и немолодых, но по-юношески возбужденных людей. Многие были незнакомы друг с другом, но каждый нес в своей памяти отражение частицы жизни Шлихтера, с которым выпало счастье вместе работать.

— Дорогие товарищи, — сказал растроганно Александр Григорьевич, вставая и окидывая помутневшим от волнения взором друзей. — Поэт сказал: «Тот ураган прошел, не много нас осталось, на перекличке дружбы многих нет». Так помолчим же минуту и вспомним наших боевых товарищей, которых нет сейчас с нами…

Лица друзей стали серьезными. Дохнул легкий ветерок, затрепетали тюлевые занавески, будто тени ушедших пронеслись по террасе.

Ах, время, время… Воспоминания — хитрая штука. Вряд ли когда разгадают люди их скрытый механизм. Нахлынут внезапно и за какие-то секунды так всколыхнут… И сейчас перед мысленным взором Шлихтера промелькнуло…

…Сауна-Лахти под Выборгом. Хотя и был уже ноябрь 1907 года, осень мало ощущалась: как обычно, зеленые стояли сосны и ели, дубы, видно, не торопились сбрасывать листву, местами трава так и не успела выгореть. Да вот темнело быстро, и весь финский поселок рано укладывался спать.

В один из таких вечеров в окошко тихо постучали — тоже вот так примерно: тук-тук… тук-тук…

— Кто бы это мог быть? — встрепенулась Евгения,

— Ильич! — предположил Александр.

Да, через минуту Ленин стоял посреди комнаты — усталый, немного смущенный, но, как всегда, неизменно внимательный и остроумный. Был он широкоплеч, как заправский гребец, быстроглаз, как удачливый охотник, и непоседлив, как человек, все время стремящийся вперед.

— «Ой, не ходи, Грицю, та и на вечорници» — так, кажется, Александр Григорьевич?

— Так, — засмеялся Шлихтер.

— Так вот, несмотря на это предупреждение, я пришел к вам вечером…

— Ну и прекрасно, — воскликнула Евгения, — мы вам всегда рады!

— Судя по всему, «хвоста» не привел, так что еще и ночевать попрошусь…

Ленин возвращался в Петербург из Гельсингфорса, где только что закончилась Четвертая конференция РСДРП.

Допоздна сидели соратники в ту ночь, сблизив головы в желтом кружке света от висячей керосиновой лампы. Шлихтеры выслушали целый доклад о том, как обсуждались вопросы о тактике социал-демократической фракции в Государственной думе в условиях неистового наступления столыпинской реакции, о фракционных центрах и укреплении связи ЦК с местными организациями, об участии в буржуазной прессе. Не просто слушали: уточняли, соглашались, даже спорили. Далеко за полночь затянулась беседа. Евгения ушла к детям, а гость и хозяин улеглись спать. Но до сна ли было! На повестке дня стоял вопрос: быть или не быть революции? 3 июня царское правительство разогнало II Государственную думу, В стране поднялись виселицы, названные «столыпинскими галстуками».

— Соотношение сил сейчас уже не такое, как было еще несколько месяцев назад! — сказал Ленин.

— Но вы же, Владимир Ильич, всегда были великим революционным оптимистом, — заметил Шлихтер. — Вы прививаете эту веру в победу и нам, рядовым борцам партии. В прошлом году я выпустил брошюру «Государственная дума и общественное движенце». Содержание ее сводилось к анализу данных, которые обусловливали, на мой взгляд, неизбежное углубление и развитие революционного движения. Но сейчас, Владимир Ильич, когда многие обольщают себя мыслью о скором подъеме революции, кажется на деле, что веселенького мало… И вдруг… тяжело думать…

Шлихтер был взволнован, запинался, недоговаривал. Но Ильич прекрасно понял его.

— Да, революция закончилась, — тихо, но убежденно проговорил он. — Я об этом говорю последний. А победит она… лет через десять!

В считанные секунды вспомнилось все это. И еще — как стоял в траурном почетном карауле в Колонном зале Дома Союзов. Вглядываясь последний раз в дорогие черты вождя, припомнил, с каким добрым прищуром глаз сказал ему Ленин, когда Шлихтер по его вызову явился из Москвы в Смольный: «А мы вас ждем, Александр Григорьевич!» Было это в первые дни Великой Октябрьской революции, ровно через десять лет после последнего их разговора в Сауна-Лахти!

Шлихтер оглянулся. На веранде смотрели на него его друзья. По его лицу, видно, поняли гости, как глубоки и печальны были его мысли. Напряженную тишину прервал голос Евгении. Она вошла на веранду, размахивая бланком телеграммы:

— Сашко, буровые скважины в Гоголево, Сагайдаке и Кибинцах на твоей родной Полтавщине дали промышленную нефть!

Шлихтер в волнении встал:

— Это лучший подарок ко дню моего семидесятилетия. Не зря, значит, мы копья ломали. Какая удача!

— Видно, вас в детстве в любистке купали, что у вас столько удач в одной жизни, — сказал седобородый харьковский профессор.

— Удач? — Александр Григорьевич оживился и с любовью взглянул на жену. — В одной жизни? — Он поправил очки в тонкой металлической оправе, как бы пристально вглядываясь, но не в прошлое, а в будущее.

— Да, да, в чем ваша главная удача? — полетели вопросы.

«В том, что оба мои сына — Тема и Борисик — коммунисты», — подумала Евгения, но сердце ее сжалось при воспоминании о Сергее, погибшем в империалистическую войну.

— Друзья мои дорогие, — он снова с нежностью взглянул на Евгению. — Главная удача в том, что мы с юных лет навсегда твердо стали на путь революции! На днях я говорил молодежи… — Он поискал на письменном столе и из груды бумаг извлек листок, вырванный из ученической тетради, покрытый его четким бисерным почерком. — «Мы закладывали основу для непосредственного строительства социализма, а вы уже сейчас имеете счастье строить этот социализм. Перед вами лежит неограниченное множество форм борьбы, каких мы не знали и не могли знать. И в этой борьбе вы будете находить все новые и новые радости. И радостей у вас будет больше, чем у нас. Это будут радости продолжения той борьбы, которую мы начали в октябре 1917 года!» И в этом главная удача нашей жизни.