Главная удача жизни. Повесть об Александре Шлихтере

— Мне казалось, что все взорвется до нашего сигнала. Но взорвется ли теперь, когда мы его подали? Не слишком ли тянем, товарищи?

— Но ведь Питер молчит! — возразил Михайлов. — Сашко, вам не поступало никаких указаний?

Шлихтер потер подбородок — никак не привыкнет, что борода уже сбрита.

— Да, веселого мало: указаний нет… Что ж, давайте еще раз взвесим шансы и будем принимать решение…

— Без коалиционного комитета? — встревожился Кржижановский.

— Глебушка, дорогой, ведь, пока вы навещали профессоров, мы не смогли связаться ни с кем из членов комитета! Что же, ждать, пока поднимут массы они?

— Ну так нужно искать их! Давайте, я снова выйду…

— Нет! Перед вашим приходом мы как раз говорили о том, что сделать это лучше всего Владимиру Викторовичу!

— Да, — с готовностью выпрямился Вакар, похудевший, усталый, но с негасимым огнем громадных темных глаз.

Еще год назад Крупская писала: «…Антон стал примиренцем… находится под влиянием меньшинства…» Но Вакар оказался незаменимым, когда события развернулись. Владимир Викторович в глубине души томился недавним расхождением с большевиками и теперь с готовностью брался за любые сложные дела.

Вот и сейчас было условлено: он даст в «Киевском слове» объективную информацию о требованиях рабочих и студентов, призывающих не складывать рук, и постарается наладить неожиданно прервавшуюся связь с остальными членами коалиционного комитета. Вакар ушел.

— А что с Алексеевым? Ни его, ни вестей… — поинтересовался Кржижановский.

— Увы…

Но, уведомленный ночью связным, Алексеев вскоре появился.

От его облика, от его обветренного лица словно пахнуло металлом и копотью киевских предместий. Все поднялись ему навстречу, и он несколько смущенно, но энергично отвечал на крепкие рукопожатия.

— Ну как там гретеровцы? — этот вопрос был у всех па устах.

Долгожданный гость расстегнул верхние пуговицы косоворотки.

— В сборе. Самоохрана вооружена. Комитет твердый! — Он стиснул и поднял над головой крепкий кулак. — Но я хочу сказать… посоветоваться о другом. — Он повел плотными плечами, как будто чувствуя на них чье-то прикосновение. — Ваше пожелание о расширении связей с другими заводами мы выполняем. Однако… как бы это вам сказать… Нужен центр! Что такое объявленный коалиционный комитет? Многие рабочие так понимают: новая форма межпартийной грызни каких-то господ. Извините, товарищи, но — как оно есть…

— Нет, нет, продолжайте! Это очень важно — как понимают рабочие!

— Так вот и понимают. А вернее — не совсем понимают. Вы же знаете, что многие верят и меньшевикам, и эсерам. Что же, отталкивать таких? Теперь вот между предприятиями… Нужно рабочим как-то сообща посоветоваться о своих нуждах, чтоб легально это было и чтобы не против партийной политики… Вот надо это как-то увязать!

— Посоветоваться, говорите? — ответил раздумчиво Шлихтер. — На днях было обсуждено полученное из Петербурга известие. Там тринадцатого октября созвали Совет рабочих депутатов. В него, если мы правильно поняли зашифрованную телеграмму, принятую железнодорожниками, ЦК РСДРП делегировал даже Ленина.

Лицо Алексеева просветлело:

— Вот бы и нам… По их примеру…

— Возьмитесь еще и за такое дело. Пусть рабочие избирают своих представителей, депутатов в подобный Совет, а на платформу большевизма будем выводить его сообща.

Утром 18-го Ксения куда-то вышла из дому. Вернулась неожиданно радостной.

— Ниночка, дочка, беги к Яновским, там должен быть Александр Григорьевич! Гос-споди, может, все благополучно окончится: указ от царя какой-то вышел… о свободе.

— О какой свободе? — по-взрослому серьезно спросила девочка.

— Ну… не знаю, какая там у царя свобода, но люди даже целуются на улицах — чудно смотреть! Беги, беги, велено тебе передать.

Ксении нестерпимо хотелось самой ринуться на улицу, но нельзя, нельзя оставить квартиру пустой.

Дома у Яновских была только прислуга. Она сообщила Нине, по какому адресу ей следует идти дальше. Нина ни о чем не спрашивала, только подумала: «Свобода, а у дяди, выходит, снова игра в прятки».

Идти пришлось недалеко. Дверь открыла какая-то девушка, румяная, с возбужденным взглядом.

— Вы к кому?

— К дяде.

— Понятно. Вы Нина? А я Феня. Пойдемте…

В большой комнате окруженный молодыми людьми стоял Шлихтер. Он сразу же увидел племянницу, пошел ей навстречу, обнял и поцеловал.

— Вот и прекрасно, что ты с нами! Иди туда, — он указал пальцем на другую дверь. — Там дети, будь с ними.

В детской творилось что-то необычайное. Здесь кроме детей Шлихтера было еще несколько подростков, все они о чем-то шумно и весело говорили. Подбежал Сергуша, схватил Нину за руку и, ничего не объясняя, потащил к столу. На нем возвышались две горки красных лент и сделанных из них бантов.

— Я буду вот так держать пальцы, а ты наматывай на них ленточки и завязывай посредине бантиком, — Сергей выставил перед собой указательные пальцы.

Скоро сюда заглянул Александр.

— Ну-с, наша техническая группа, уже заканчиваете? Вот и отлично! Стойте, стойте: а что же вы себе не прикололи?

Он начал прикреплять к одежде ребятишек розетки. Затем из черной косы Нины вытащил коричневую ленту и вплел красную, завязав на конце пышным бантом.

Но тут распахнулась дверь, двое мужчин с порога громко позвали:

— Александр Григорьевич, все в сборе!

С лица Шлихтера сразу же сошла добрая улыбка, оно сделалось строгим и даже чуть торжественным.

— Дети, — произнес он негромко, — оставайтесь пока здесь. Темурка, Сергуша и ты, Ниночка, будете выполнять все, что скажет наша любезная хозяйка, — он немного помолчал и добавил: — Может быть, маму вы увидите раньше, чем меня… Будьте молодцами, наши юные товарищи! — последние слова относились уже ко всем, кто оставался в комнате, на их лицах сияла радость причастности к чему-то необычайно важному.

Выходить за ним Александр детям не разрешал. Они только услышали, как откуда-то с улицы, хотя окна выходили во двор, долетело раскатистое «Ура-а!».

— Конституция! Конституция! — Несмотря на раннее время, разносчики либеральных газет размахивали еще пахнувшими типографской краской телеграммами-плакатами. На листах самым крупным и самым красивым шрифтом было набрано это магическое слово: «Конституция».

— Покупайте агентские телеграммы! Берите в редакциях бесплатно! Конституция-а!..

…Глава Украинской радикально-демократической партии Чикаленко отступил несколько шагов в глубь своей комнаты. Воздел руки кверху так, что опустились к локтям манжеты широких рукавов вышитой сорочки.

— Ласково прошу, добродии, в дом!

— Христос воскресе! — с такими словами переступили порог лидеры националистического движения Ефремов, Левицкий. — Вот и над нашим многострадальным краем засияла заря свободы!

Все начали лобызаться.

…Прокурора Киевской судебной палаты Лопухина телефонистка соединила с начальником губернского жандармского управления.

— Считаю своим долгом предложить вам освободить как можно больше привлеченных в последние дни к дознанию…

— Долгом перед кем, господин прокурор?

— Перед государем и перед потрясенной смутами Россией!

— Не совсем понимаю вас, господин прокурор. Не благоразумнее ли повременить? Смею заметить, даже мы еще не вполне восприняли содержание высочайшего манифеста, а как поведут себя смутьяны?..

…Перед университетом быстро росла толпа студентов и рабочих, лавочников и даже домохозяек. За толстыми красными колоннами портика, на возвышении уже собралась часть членов коалиционного комитета.

В это время рабочие Муза и Левицкий, разгоряченные событием, усаживали на дрожки Шлихтера, немало смущая его подчеркнутой, хотя и искренней заботливостью.

Вороной рысак быстро вынес экипаж на Бибиковский бульвар. Александр еле успевал разглядывать празднично оживленных людей.

— Стойте, братцы, стойте! — вдруг воскликнул он, схватив товарищей за плечи.

Те удивленно взглянули на него.

— Сейчас я вернусь, только забегу на телеграф! Увидев вывеску телеграфа, он решил открытым текстом уведомить о себе Евгению по одному из легальных адресов, где она могла бы находиться.

Из окошек выглядывали радостные лица телеграфных чиновников,

Кто-то узнал Шлихтера (наверное, видел на каком-то митинге) и громко возгласил;

— Приветствуем вас со свободой! Так хочется на улицу, к людям, да работа… Где и когда будут собрания?

— Прошу к университету!

А улица все более пьянела.

— Конституция! Победа! — слышалось отовсюду. Отовсюду, но не от всех.

— Покупайте экстренный выпуск «Киевлянина»! — кричит разносчик.

Группа студентов бросается к нему, скупает все, что у него в руках, и вот ненавистная черносотенная газета разорвана в мелкие клочья.

Размахивая красными флагами, политехники приближаются к университету.

Шлихтер на ходу старается заметить все — и выражение лиц, и возгласы, и действия. Что преобладает сию минуту в молодых людях — чувство победы?

Уже к самому университету подходят железнодорожники. Многие в форменной одежде, и это придает им особую организованность. Стройно звучит «Дубинушка». На легком ветру красиво реют знамена.

Стоя на дрожках, сразу же окруженный толпой, Александр громко восклицает:

— Товарищи железнодорожники! Товарищи рабочие! В единении наша сила!

Он говорит, охваченный таким знакомым, но всегда волнующим чувством единства с аудиторией. И острым встревоженным взглядом скользит по лицам, стараясь заглянуть глубже в глаза. От первых возгласов сразу же потеплело на душе.

— Доло-ой царя!

— Да здравствует демократическая республика!

— Ур-ра-а! — подхватили тысячи голосов, и в них утонули отдельные выкрики одобрения конституции.

— Братья! — вскочил на подножку дрожек молодой рабочий, один из близких друзей Шлихтера, Евгений Линкевич. — Долой ненавистное самодержавие!

Шлихтер хотел что-то сказать, но, уловив какое-то оживление, обернулся к университету. Несколько молодых людей срывало с балюстрады портрет Николая II.

Подбежал большевик Елагин.

— Ректор разрешил открыть парадный вход!

— Тогда объявим об этом с балкона, — Шлихтер решительно направился к ступеням, по которым уже поднимались привыкшие к этому зданию демонстранты.

Александр и Кржижановский вышли на балкон как раз в ту минуту, когда те же молодые люди срывали с него и бросали вниз царский вензель. Толпа на секунду затихла, и в этот момент Шлихтер провозгласил:

— Так пролетариат свергнет самодержавие, как низверг эту корону!

Площадь перед университетом всколыхнулась, взорвалась нескрываемым восторгом.

— Но первые минуты нашей революционной радости мы должны отдать памяти борцов, которые погибли за свободу!

Манифестанты в торжественной тишине начали опускаться на колени.

Александр, чуть повернув голову к Кржижановскому, тихо проговорил, незаметно кивнув в сторону коленопреклоненной массы людей:

— Боюсь, большинство из них думает все-таки не о начале, а о конце борьбы…

Глеб нахмурился:

— Пожалуй…

— Людей-то, людей… Тысяч десять будет. Они же все не уместятся в актовом зале. Будет вторая Ходынка, — сказал Линкевич.

— Перенесем митинг на Думскую площадь, — предложил Шлихтер.

— Все к думе… — подхватили молодые голоса. — К ду-у-у-ме!

И скоро в сквере против университета остался только черный бронзовый Николай I на высоком постаменте.

Когда манифестанты тронулись, Кржижановский, отдав связным распоряжение ускорить доставку оружия, присоединился к членам коалиционного комитета и оказался справа от Шлихтера.

— Запевайте? — вопросительно подмигнул ему Александр.

Глеб понял, какую песню хочет услышать его друг. Как-то, лет восемь назад, сидя в общей камере московской Бутырской тюрьмы, Кржижановский услышал от заключенных поляков великолепную мелодию — торжественную, маршевую и в то же время удивительно душевную. Тогда же он написал на нее русские слова…

— Запевайте, дорогой Глеб Максимилианович! — уже настойчиво проговорил Шлихтер, знавший толк в песнях. — «Варшавянка» — это тоже оружие!

Кржижановский выпрямился, вскинул черные крылья бровей, и над толпой вознесся его звучный голос:

Вихри враждебные веют над нами…

Сначала песню подхватили рядом. Тут же она прокатилась во все стороны:

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело…

Еще не все знали «Варшавянку», но припев уже повторяли тысячи голосов:

На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

Припев кончился, а Шлихтер с непривычным для тех, кто его не очень близко знал, озорством, с особенным подъемом повторил конец припева и умолк, радостно прислушиваясь, как над всем Киевом, кажется, неслось:

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

Манифестанты уже запрудили всю Фундуклеевскую улицу от тротуара до тротуара. На их пути закрывались торговые предприятия: кондитерская Кирхгейма, книжный магазин Идзиковского, магазин сухих фруктов Балабухи. Приказчики, служащие, рабочие вливались в колонны. Не отстали от них и артисты театра Бергонье. На всех балконах, у открытых окон, даже на крышах стояли зрители. С перил балконов и с подоконников свешивались красные плахты, шали, одеяла, цветные ковры.

День был великолепным. Грело солнце. Сады отливали червонным золотом листвы. По случаю манифеста учебные заведения были закрыты, и в толпе мельтешили гимназисты разных возрастов с ранцами за плечами. Они кричали, пожалуй, громче всех.

На груди у Шлихтера оказался огромный красный бант. Он и не заметил, кто и когда его прикрепил. «Как жаль, что рядом нет Женютки… — думал он. — Вспомнили бы тогда Берн, и первую демонстрацию, и пророческие слова молодых энтузиастов, что это будет, будет, будет и у нас дома»,

— Долой самодержавие! — вырвалось из его груди. По рядам прокатилось как эхо «ура!».

Вокруг сияющие глаза, радостные, счастливые лица. Смех. Шутки. Целуются, пожимают друг другу руки. Слышится: «Граждане! Товарищи! Братья! Свобода! Конституция!» Улица все больше наполняется праздничным настроением.

На Крещатике демонстранты натолкнулись на всадника в гражданской одежде. Это оказался конный курьер Управления Юго-Западпых дорог. Притороченная к седлу сумка была забита какими-то пакетами.

— Александр Григорьевич! — закричал он. — Возьмите мою лошадь — вам будет удобнее!

Шлихтер смущенно замахал руками.

— Садитесь, — смеясь, подтолкнул Кржижановский. Александр Григорьевич неловко взобрался на лошадь, поднял руку и, перекрывая шум, заговорил:

— Товарищи! Царский манифест — это гнусная попытка выбить из наших рук оружие борьбы за подлинную свободу. Не прекратим забастовки, пока не будет свергнуто самодержавие! Вооружайтесь, чтобы дать отпор, если кровопийцы попытаются сломить революцию!

До самой Думской площади эта гнедая лошаденка служила своеобразной трибуной для ораторов. А там Шлихтера подхватили под руки, усадили в откуда-то появившееся кресло и подняли вместе с ним. Он возмущался, но спуститься ему не удавалось. И тут он заметил, что в толпе расположился какой-то фотограф. Лица его не было видно: оно скрылось под черным покрывалом. А объектив был направлен в его сторону. «Шпик! — мелькнула мысль. — Крапивное семя!»

Многие домовладельцы вывесили трехцветные национальные флаги, выразив этим благодарность царю и отечеству за высочайше пожалованный спасительный манифест. Эти флаги срывались людьми с красными бантами на груди.

В обывательской массе приглушенно слышались испуганные голоса:

— В Николаевском парке сорваны инициалы с памятника императору Николаю Первому…

— Везде скидываются царские вензеля…

— Какое поругание высочайших портретов!

Часть шествующих от университета по дороге объединялась вокруг агитаторов, сворачивала на другие улицы и шла к полицейским участкам, к окружному суду с требованием немедленного освобождения арестованных. Пешие и конные охранники, издали увидев громадную возбужденную толпу, поспешно скрывались во дворах или ретировались в отдаленные переулки.

На площади перед Киевской думой собиралась толпа. Городской «голова» — председатель думы со слезами радости прочитал с балкона манифест и от себя добавил:

— Дорогие собратья! Счастливые дни нашей воли наступили! Отныне городское самоуправление не будет подвергаться надзору администрации. Приступим каждый к своему труду, граждане.

Не получив никаких практических советов свыше, гласные как раз закончили избрание депутации к губернатору с предложением освободить арестованных за «беспорядки». Зачем накалять страсти, когда манифест призвал разрешать все проблемы мирным путем?

В это время в думском коридоре послышался многоголосый шум.

— Вот, первая ласточка, — удовлетворенно произнес председательствующий. — К нам идут горожане с приветствием.

Член управы Плахов поднялся, поспешил к дверям, растворил их навстречу приближающимся:

— Прошу, господа, в зал!

— А вас, господа, из зала! — выкрикнул Скорняков.

Гласные в первое мгновение только изумленно смотрели, не найдясь, что ответить. Наконец председательствующий воскликнул:

— Как вы смеете в такой день…

— В такой день, господа гласные, здесь будет заседать революционный коалиционный комитет! — решительно направился к месту председателя Александр.

— Никак Шлихтер? — изумленно спросил кто-то.

— Вы не ошиблись! — категорически произнес Шлихтер. — Отныне власть в городе будет принадлежать им! — Он распахнул двери балкона, и в зал влетел новый порыв приветствий.

Гласные, возмущаясь, поспешно начали покидать помещение.

Шлихтер и Кржижановский вышли на балкон и восхищенно застыли, с высоты окинув взглядом море возбужденных лиц. Тут же к ним подлетел какой-то человек:

— Александр Григорьевич! Я был арестован, и меня только что освободили по требованию забастовщиков!

Это был присяжный поверенный Ратнер. В комитете он представлял СЕРП, Социалистическую еврейскую рабочую партию.

— Я сейчас выступлю…

— О чем? — настороженно спросил Шлихтер.

— Дайте ему слово, — сказал кто-то из меньшевиков. — Человек, который еще сегодня был узником самодержавия, — какого лучшего оратора желать?

— Прежде всего я хочу призвать к спокойствию, — заявил Ратнер.

— Правильно! — поддержало несколько голосов. Шлихтер взглядом, полным иронии, посмотрел в их сторону, подошел к фигурной красивой решетке балкона, поднял руку и звучно провозгласил:

— Товарищи! Здесь проходит экстренное заседание революционного комитета! Он выработает свое отношение к манифесту, о чем немедленно доложит вам!

Решительный тон признанного руководителя действовал. Коалиционный комитет весьма единодушно согласился с принципиальными соображениями, убедительно высказанными Шлихтером: нужно объяснять массам мишурность манифеста; революционную стачку следует продолжить; готовить народ к немедленному вооруженному восстанию.

Кое-кто запротестовал:

— О каком вооруженном восстании может идти речь? Разве вы не понимаете, что времена вил и палиц прошли?

— Народ вооружается, — парировал Кржижановский, — и не только вилами…

Представитель «Спилки» Стечкин всплеснул руками;

— Но нельзя допустить, чтобы городские заговорщики вызвали в селах поджоги и разгром!

Ратнер заметил:

— Прежде чем говорить о вооруженном восстании, против которого я, кстати, решительно возражаю, следует, на мой взгляд, организовать самооборону, правомерность…

— Мы только что договорились о создании гражданской милиции!

Шлихтер нервничал. В самый раз собраться бы одним большевикам. Но как собраться? И так, диво-дивное, все остальные представители — от растерянности, что ли? — сейчас довольно-таки покладисты. Но как они покажут себя завтра, даже сегодня к вечеру?..

Он решил не нарушать соглашения: коалиционный комитет создан как никак для совокупных действий. К этому обязало и июльское совещание южных большевистских комитетов в Киеве, положившее начало деятельности Южного бюро ЦК, и Южно-техническое бюро.

— Так кому же мы поручим объявить народу о нашем решении?

— Пусть выступит представитель от каждой партии.

— Дозвольте, добродии, обратиться к людям наконец на родной мове!

— Я полагаю, никто не возразит против этого, — ответил последнему председательствующий Шлих тер. — И вы знаете большевистский лозунг: «Пролетарии всех странн, соединяйтесь!» Вот в этом духе, надеюсь, прозвучит и ваша речь на родной и мне украинской мове?

Представитель Украинской социал-демократической партии нахмурился:

— Вы говорите — «соединяйтесь»… Но под чьим началом?

Кржижановский переглянулся со Шлихтером и другими большевиками. Стало очевидно, что коалиционный комитет распадется при первом более или менее чувствительном ударе. Этих разных людей объединила только острота момента, надежда в процессе борьбы перетянуть на свою сторону другие партии и удержать влияние в массах. Но ведь соглашение достигнуто! И Глеб Максимилианович резко прервал спор:

— Товарищи, товарищи! Ведь мы уже в общем оцепили момент!

Его дополнил Александр:

— На площади собрались люди, среди которых есть симпатизирующие каждой из представленных нами партий. Народ — вы слышите? — он указал пальцем на открытую дверь балкона, — народ охвачен единым порывом и ждет нашего слова, а мы…

— Правильно! Хватит! К народу!

— Пусть о нашем решении объявит Шлихтер! Шлихтер, не дожидаясь других мнений, решительно снова пошел на балкон. Его появление встретили аплодисментами.

— Товарищи! Настоящая свобода не дается, а завоевывается с оружием в руках! Записывайтесь в гражданскую милицию! Собирайте деньги на оружие! Освободим политических заключенных из Лукьяновки! Долой самодержавие!

Начальник Киевского охранного отделения читал представленную для подписи бумагу, копия которой лежала в деле № 342 «О вредной политической деятельности мещанина Александра Григорьева Шлихтера…» Письмо адресовалось управляющему канцелярией киевского, подольского и волынского генерал-губернатора Клейгельса, только что уволенного от должности и передавшего полномочия военному начальству.

«…Признавая Шлихтера… весьма вредным для общественного порядка и спокойствия, я полагал бы удаление его из г. Киева необходимым…»

На столе зазвенел телефон — красивая обновка, похожая на дорогую узорчатую шкатулку.

— Только что Шлихтер провозгласил с балкона думы решение революционного комитета о вооруженном восстании! — прокричал в трубке растерянный голос.

Штаб-ротмистр правой рукой резко нажал на пуговку внутреннего звонка для вызова подчиненных…

В третьем часу дня в зал, где находился коалиционный комитет, вбежал бледный Вакар.

— Войска! — с нескрываемым волнением произнес он. — Здесь, за думой!

Воцарилось тревожное молчание.

— Я пойду к ним, — глуховато, но твердо произнес Александр.

Неожиданное решение вызвало растерянность. Следует ли идти? Не лучше ли не трогать войска?

С балкона донеслись чьи-то восторженные слова, одобряющие «мудрый» манифест.

— Глеб Максимилианович, дорогой, товарищи, возьмите под контроль балкон, — нахмурился Александр и, быстро отыскав черную лестницу, спустился во двор.

Солдаты переминались с ноги на ногу, щурясь от яркого солнца. Перед строем нервно, очевидно ожидая указаний высшего начальства, прохаживался офицер.

— Товарищи солдаты! — приближаясь к ним, на ходу обратился Шлихтер, невольно разглаживая борта пальто, словно и на нем была форменная одежда.

— Что вам угодно? — нахмурился офицер.

— Я хочу поговорить с вами.

— Кто вы такой?

«Большевик», — чуть не промолвил Александр, но передумал.

— Член коалиционного комитета. Представитель таких же рабочих и крестьян, какими недавно были ваши подчиненные.

Серая масса заволновалась.

— Тихо! — приказал офицер. — Что это за комитет? Какие его полномочия? Оставьте!

— Пусть говорит, — раздалось несколько голосов. — По конституции объявлена свобода слова!

— Товарищи, народ России… — не теряя больше времени, начал Шлихтер. Он в простых выражениях пересказал программу РСДРП, невзирая на попытки командира помешать его речи. И закончил: — Товарищи солдаты! Не поднимайте же вооруженной руки против своих братьев-рабочих! Ведь борются они не только за свои, но и за ваши интересы!

— Р-рота, смирно-о! — зло и растерянно скомандовал офицер. — Напра-во! Шагом…

И отвел солдат. Они шли, сбиваясь с ноги, оглядываясь на смелого человека, стоявшего во дворе с непокрытой головой. Шлихтер поспешил назад, в помещение думы.

Собравшиеся в зале обрадованно повернулись в сторону вошедшего председателя. И в этот же миг за окнами на площади пропела труба и громыхнул ружейный залп…

Александр бросился на балкон. Страшная картина предстала его глазам! С одной стороны в толпу врезался казачий эскадрон. С другой — по людям палила с колена, возможно, та рота, с которой он только что говорил…

— Казаки!

— Что вы делаете?!

— К оружию!

Крики шарахнувшейся в разные стороны толпы снова на миг потонули в громе залпа. Еще сильнее закричали раненые. В нескольких местах недружно затрещали револьверные выстрелы обороняющихся.

Многотысячная толпа на глазах редеет. Площадь усеяна телами… Картина казалась дикой и неправдоподобной.

Последнее, что увидел Шлихтер, — группа рабочих с красными флагами почти бегом ринулась навстречу казакам.

Чьи-то руки потащили ошеломленного Александра в зал.

— Нужно немедленно уходить! — почти закричал Кржижановский.

Шлихтер с возмущением повернулся. Но Глеб смотрел решительно.

«Конечно, конечно… Что можно сделать в этот момент?!» — лихорадочно стучало в голове.

Выстрелы долетели откуда-то из соседних улиц.

Кто-то из оставшихся членов комитета тут же, в помещении, сжигал списки записавшихся в народную милицию.

На площади снова зацокали копыта лошадей.

— Александр Григорьевич, я буду ждать вас? — вопросительно шепнул Вакар. Он уже оправился от первой растерянности, и в нем заговорил старый подпольщик. Сейчас, имея удостоверение сотрудника легальной газеты, нужно выскользнуть, не выдав своей связи с комитетом.

Шлихтер кивнул.

В зале оставались немногие, и они поодиночке исчезали.

Шлихтер понял: увлекшись разгромом толпы, военные упустили из виду помещение думы, выход из нее во двор. Но в любую минуту сюда могла ворваться полиция или еще хуже — погромщики. Он тоже направился к выходу, стараясь подавить нарастающее волнение.

Не пройдя и квартала, заметил: за ним по пятам следует какой-то невзрачный человек и буквально ест его взглядом. «Шпик?» Александр остановился и резко обернулся. Человек быстро подошел и тихо заговорил:

— Вы не узнали меня?

— Не имею…

— Да вы же мой первый учитель социализма! Помните железнодорожного рабочего, у которого…

Шлихтер смутился.

— Веселого мало: не узнал… Простите меня, дорогой товарищ.

Перед глазами мелькнула тесная каморка, в которую на сходку группы рабочих его пригласили еще в первые месяцы после приезда в Киев…

— Пойдемте ко мне, сейчас на улице опасно. — У молодого рабочего были удивительно добрые глаза.

— Спасибо, товарищ! В такой момент… Но не обессудьте, у меня сейчас другая дорога…

Рабочий понимающе кивнул.

Александр Григорьевич уже спокойнее пошел дальше.

Стук вагонных колес… Всегда он почему-то напоминал биение пульса. И всегда — учащенное!

Вольно, больно уезжать… Да, Красавск… Это название никак не вяжется с тем, что пришлось пережить городу за последние дни… И откуда столько громил? У многих в руках белые, свежевыструганные палки… Уж не ведомством ли полицмейстера Цихоцкого было организовано их производство?

Выбитые витрины… Разгромленные магазины… Разорванные перины и подушки в бедных еврейских квартирах…

Погром…

— А, ты красной тряпке поклоняешься?

— А, ты царский вензель топтал?

— Так тебе свободы захотелось?!

— Жидовская морда! Студентская сопля! Тебе восемь часов работать захотелось? Дай ему восемь раз по башке!..

А по улице с трехцветными флагами, с хоругвями, на которых намалеваны бесстрастные лики святых, под охраной полиции — громилы из черносотенного «Союза русского народа»… Ревущее, озверелое чудовище, обученное петь: «Боже, царя храни!»

Звон разбитого стекла. Треск выламываемых дверей. Вопли. Проклятия. Стоны…

…Александр содрогнулся, вспомнив весь путь, проделанный тогда от думы.

К Вакару он не решился направиться, хотя тот и ждал его. Зачем лишний риск для человека, которому нужно остаться легальным. В городе много людей, которых охранка не знает и которые уже предоставляли ему убежище.

И вот звонок в квартиру, где состоялось его знакомство с Киевским комитетом. Молоденькая служанка на пороге — «Наталка Полтавка». Узнала. Улыбнулась, но очень что-то грустно.

— Пан и пани не велели никого из чужих впускать.

— Я ведь не чужой, — тоже грустно усмехнулся Шлихтер.

Нерешительное переминание с ноги на ногу за дверью, сдерживаемой цепочкой.

— Хорошо, я пойду спрошу.

Минута, другая… Солнце уже зашло. Надвигается ранний октябрьский вечер.

— Нет, не велено…

В глазах девушки неподдельное сожаление и страх. Еще звонок и еще — уже в другие квартиры.

— Не велено…

— Пан и пани сказали, что их нету дома… Наконец, встреча лицом к лицу с одним из тех, кто когда-то на банкете в Театральном обществе подходил, горячо жал руку и восторженно восклицал:

— Великолепно! У кого вы брали уроки ораторского искусства? Милости прошу посетить мои пенаты… вот визитная карточка.

Театрал не ожидал сегодняшней встречи. Его холеная рука, придерживавшая такую же, как везде, цепочку, задрожала. Зябко повел плечами. Пролепетал, заикаясь:

— Ах, это вы… В такое время? Что делается, что делается… Пожалейте меня, не подвергайте мою семью тому… тем испытаниям… Вы понимаете…

Шлихтер устало разгладил густые брови. Вот и кончилась революционность либеральной буржуазии!

Молча повернулся и ушел.

На улицах не горели фонари. Стояла плотная тишина. И только изредка откуда-то издалека доносились чьи-то дикие крики, а в окнах высоких зданий вспыхивали отблески первых пожаров.

Эх, зря не пошел с тем железнодорожником! Теперь на рабочую околицу далеко, да и не вспомнить уже, где его гостеприимная каморка…

Совсем рядом, на Кругло-Университетской, 3, живет Вакар… Так и быть!

Они почти всю ночь не спали, не зажигая света. В комнате было холодно, и хозяин предложил гостю большую шотландскую шаль в крупную клетку. Александр прикрыл глаза и вдруг почувствовал, как чертовски соскучился по детям, хотя только теперь понял — за целый день ни разу не вспомнил о них. Словно сквозь какую-то перегородку слышал голос Вакара.

Они говорили почти до утра.

«Интересно, пойдет ли в «Киевском слове» обещанная Вакаром статья с анализом событий восемнадцатого и девятнадцатого октября? Изменит ли он предложенное мною заглавие: «Две демонстрации»? Да, огорчительно вот такое расставание с Красавском, ничего не скажешь…»

Давно, а может быть еще никогда, не было у Александра такого раздвоения, такой сумятицы в душе. Решение большевистской группы — уезжать немедленно: если схватит киевская охранка, то это уже надолго. Но оставить Киев в такой момент! Не трусость ли это? Ведь члены военной организации РСДРП были полны решимости поднять третью саперную бригаду в Киеве! А Федор Алексеев, ведь он со своими товарищами, может быть, как раз в этот момент провозглашает создание Совета в городе! Да, да, все это обсуждалось киевскими большевиками. Впрочем, как и его отъезд…

Знаменитый отправитель за границу «перелетных птиц революции», как выражается Козеренко, большевик Леонтьев быстро снабдил его «липовыми» документами, а товарищи — железнодорожники сами разработали способ побега.

А было это так.

К Святошипскому разъезду со стороны Киева октябрьской ночью подкатил фаэтон. Из него вышел выбритый мужчина в форме какого-то железнодорожного начальства. Навстречу ему выбежал дежурный и протянул руку, чтобы взять кожаный саквояж.

— Не нужно. Выполняйте свои обязанности!

— Слушаюсь! — дежурный встречал поезд, идущий на Ковель.

Этот поезд обычно не останавливался здесь. Но из управления дороги поступила депеша начальника службы движения: минутная остановка. И вот, обдав теплым паром, белым даже в ночной темени, паровоз остановился. В открытой двери первого вагона показался инженер Ломоносов. Он быстро соскочил на землю, учтиво поклонился приближающемуся начальствующему лицу и пригласил в вагон. Успел шепнуть: «Ничего не изменилось». Шлихтер, — а это был он, — с барственным видом поднялся в вагон. Усатый машинист дал два протяжных свистка, и поезд тронулся. Ломоносов остался на перроне рядом с дежурным, считавшим, что он сошел здесь для какой-то инспекционной надобности.

Тускло светил фонарь на перроне. Слегка пошатываясь и все чаще постукивая на стыках, вагоны ковельского поезда исчезли в темноте…

Вскорости Департамент полиции дал указание начальникам губернских жандармских управлений, охранных отделений, розыскных и пограничных пунктов: «…принять меры к розыску Шлихтера и в случае выявления его обыскать и арестовать и препроводить в распоряжение начальника Киевского губернского жандармского управления и телеграфировать об этом Департаменту».

Киевские товарищи дали хорошие адреса в Швейцарии. И Александр решил попытать счастья в Берне.

Почти полтора десятилетия не был он здесь — шутка сказать! Все пережитое навсегда отложилось в памяти и сейчас вызывало особенное волнение. Тревожила мысль: как придется встретиться с Лениным? Как оценит он самые последние события в России, в Киеве?

Но пока — на ту короткую улочку, где жила тогда румяная, добродушно-ворчливая фрау Валькер, у которой Александр и Евгения снимали маленькую проходную комнатенку…

Судьба распорядилась так, что в уютной квартирке фрау Валькер жила сейчас супружеская пара юных студентов-медиков, изгнанных из российских университетов. И Шлихтер увидел в них свою молодость. Они бегали на лекции, студенческие сходки, экскурсии — дома не сидели. При встречах рассказывали эмигрантские новости и однажды оставили в полное распоряжение Александра подшивку всех номеров женевского издания «Пролетарий».

А фрау Валькер не знала, как угодить своему давнему постояльцу.

— Извините, пожалуйста, я полистаю газеты… — Он уже нетерпеливо искал взглядом нужное, важное…

Вот, вот «Пролетарий» № 23…

«Буря разразилась… Эта рука, мановение которой произвело переворот в вопросе о Думе, есть рука российского пролетариата… И во главе этой многоязычной, многомиллионной рабочей армии встала скромная делегация союза железнодорожных служащих…»

«…Делегация железнодорожных рабочих не пожелала дожидаться «мещанской управы», Государственной думы… Делегация рабочих подготовила сначала критику делом — политическую стачку…» — пишет «Пролетарий».

«Высокая оценка наших усилий», — с радостью отметил Александр.

А вот № 24 газеты:

«В понедельник поздно вечером телеграф принес Европе весть о царском манифесте 17 октября… Уступка царя есть действительно величайшая победа революции. Царь далеко еще не капитулировал. Самодержавие вовсе еще не перестало существовать…»

— Чай или кофе? — словно издалека доносится бодрый голос хозяйки.

Шлихтер мимолетно улыбается: — Чай, чай… — И взгляд снова побежал по строкам трех широких газетных столбцов.

«День 17 октября останется в истории, как один из великих дней русской революции… Переговоры с восставшим народом, удаление войск, это — начало конца… Это показывает, что недовольство в войсках достигло поистине ужасающих размеров… В Киеве арестовывали отказавшихся стрелять солдат… Революция добьет врага и сотрет с лица земли трон кровавого царя, когда рабочие поднимутся еще раз и поведут за собой и крестьянство…»

25-й номер «Пролетария». Совсем свеженький — третьего ноября! Кто же автор передовицы «Приближение развязки»? Она редакционная, без подписи.

«…Одновременно с конституционным манифестом самодержавия начались самодержавные предупреждения конституции. Черные сотни заработали так, как не видывала еще Россия… Вести о побоищах, о погромах, о неслыханных зверствах так и сыплются из всех концов России… Стреляют из митральез (Одесса), выкалывают глаза (Киев)…»

«Да, именно так… И о победах так, и о погромах. — Александр ладонью нервно разгладил левую бровь. — И все-таки лучше бы я был там!»

А строки наплывают — динамические, емкие, выверенные. И уже почти нет сомнения, что написаны они Лениным.

«…Всероссийская политическая стачка превосходно исполнила свое дело, подвинув вперед восстание, нанеся страшные рапы царизму, сорвав гнусную комедию гнусной Государственной думы. Генеральная репетиция окончена… А ряды революционного войска все растут, силы закаляются в отдельных схватках, красное знамя поднимается над новой Россией все выше и выше».

Но когда, когда удастся поднять рабочих «еще раз»?! А крестьянство, хоть и бурлит вовсю, все же так и осталось само по себе. Дальше споров о роли крестьянства в революции, о связи его с рабочим классом в Киеве фактически не продвинулись…

Прикрыв ладонью глаза, Шлихтер так глубоко задумался, что фрау Валькер, войдя с чаем, не осмелилась больше тревожить его.

Утром в среде эмигрантов Шлихтер узнал, что Владимир Ильич Ленин в начале ноября уехал из Женевы в Россию. Самый безопасный путь домой — через Финляндию.

«Ну, что ж, — подумал он, утешая себя, — там-то мы уж наверняка свидимся!» — И, не мешкая, зашагал в сторону железнодорожного вокзала.

— Ну, как вы устроились? — невысокий мужчина с остроконечными усами, не ожидая приглашения, направился к Александру в глубь комнаты крестьянского домика в небольшом поселке Сауна-Лахти.

Уже вовсю царствовала белоснежная финская зима. Но вошедший был в осеннем пальто, без шарфа — виднелся белый стоячий воротничок рубашки. На круглом лице никакого румянца от холода.

Здесь, под Выборгом, Шлихтера почти никто не знал, и он сразу же догадался, вспомнив словесный портрет, нарисованный хозяином этого дома: товарищ Сирола, секретарь финской социал-демократической партии.

Но конспирация — непреложный закон подпольщика.

— Вас, видимо, интересует цена на пушнину? — ровным голосом по-немецки спросил Шлихтер.

— И это тоже, — улыбнулся приезжий и протянул теплую ладонь, которую Александр Григорьевич тут же крепко сжал обеими руками.

— Сирола Юрье Элиас.

— Снимайте пальто… Садитесь… Спасибо! Вы знаете, в последнее время я на своей родной Украине не чувствовал себя как дома, а здесь ваши товарищи создали мне просто-таки великолепные условия!

— Я рад. Не стесняйтесь, сообщите, если будет нужна наша помощь. Ведь мы братья по классу!

— Спасибо, товарищ… Юрье Элиас. Когда мы бастовали в Киеве, знали, что финский пролетариат поддержит русских.

— Да! — оживился Сирола. — Я в то время был редактором рабочей газеты. Мы печатали листовку, где были примерно такие слова: «Финляндский народ и особенно его рабочий класс заявляют, что присоединяются к титанической борьбе, начатой русскими братьями… Да здравствует революция!»

Сирола с готовностью откликался на расспросы Шлихтера и рассказал о демонстрациях и столкновениях с полицией в Гельсингфорсе, Таммерфорсе, Выборге, Або, Котке, Лахти…

— Наша забастовка стала всеобщей восемнадцатого октября.

— О, этот день — он всегда будет перед моими глазами! — воскликнул Александр.

— Да, манифест царя о свободах — это и ваша большая победа.

— Если бы только это…

— Понимаю, понимаю… Нас, финнов, пока не смогли подавить вооруженной силой. Сенат, кажется, готовит проект нового закона о выборах…

— Вы верите в законодательные реформы?

— Этого нельзя сбрасывать со счетов. Мы в Таммерфорсе составили «Красный манифест», его одобрил митинг трудящихся в столице. Если бы мирным путем были удовлетворены наши политические требования…

— Если бы! — саркастически улыбнулся Шлихтер.

Сирола многозначительно посмотрел на него и проговорил тихо:

— Но мы продолжаем формировать Красную гвардию… С месяц назад нам удалось поговорить с Лениным… Не вас ли он имел в виду, когда говорил, что прибывает товарищ для оживления литературной работы?

— Возможно. По заданию ЦК и Петербургского комитета я кое-что делаю в этом направлении. Буду откровенен: я не уполномочен самостоятельно решать какие-то вопросы с финскими социал-демократами, но мне кажется, что наши контакты в скором времени станут теснее.

— Я это почувствовал после первой же встречи с товарищем Лениным.

Александр слушал Сиролу, и ему казалось, что они уже давно знакомы и дружны. Шлихтер понимал, что партия направила его сюда для нелегкой работы. Но как же, однако, замечательно, что первые встречи происходят именно с такими вот великолепными людьми, боевыми товарищами!

Глава киевской охранки пребывал в сносном настроении. Просматривая поданные ему бумаги, он оттопырил губы и слегка кивал круглой головой, как бы ведя счет: тэк-с, и с саперами покончено, и с декабрьским восстанием, слава те господи… Ну-с, что там еще?

Да, сейчас одно удовольствие рассматривать розыскные дела. Сколько их, голубчиков-бунтовщиков, выудили! Уж теперь пусть военно-окружные суды потеют…

А это кто у нас? На фотографическом снимке — небритый человек с упрямым взглядом глубоко сидящих глаз. Из-под сюртука выглядывает ворот вышитой украинской сорочки. Такое знакомое лицо…

Штаб-ротмистр удержался от искушения перевернуть фотографию и прочитать надпись на обороте. Стоп, стоп, не Шлихтер ли? Ведь всего месяца два назад на этом же столе лежал другой снимок. На Крещатике, как раз напротив магазина Золотницкого, перед толпой, поднятый на руки демонстрантами выступает этот экс-руководитель железнодорожников и организатор киевской черни. А физиономии слушателей каковы! Тут и следствия не нужно бы заводить: посмотришь на эти, черт их подери, вдохновенные лица — и сразу понятно станет, какой «маг и чародей» их воспламенил! Молодец фотограф, хорошо тогда сработал, сукин сын!

Шеф перевернул фотоснимок. Так и есть! И еще помечено: «К циркуляру Департамента полиции от 9 января 1906 года за № 383…»

Снова встретился с неподатливым взглядом из-под нависших бровей. Осторожно положил фотографию на место.

— Где же ты, пташечка, нынче гнездышко свила? Ну полетай пока, полетай на воле… Раздобыли копию — скоро и с оригиналом сверим! Жаль, не хватило сил семью устеречь… Да сколько веревочке не виться!..

И он, продолжая улыбаться, приступил к рассмотрению следующего документа.

В этом доме на Вуоримиехенкату, 35, в Гельсингфорсе Владимир Ильич чувствовал себя непринужденно. Даже Надежда Константиновна заметила:

— Володя, тебя, кажется, уже не смущает обстановка чужой квартиры?

Он рассмеялся.

— Да что же нам, в конце концов, делать, если мы никак собственной не обзаведемся? А вообще, — Ленин продолжал уже серьезно, — какие чудесные товарищи эти Алаине и Вяйне Хаккила, которые нас тут приютили. Или вот Владимир Мартынович Смирнов, у которого мы последний раз виделись с Горьким и Андреевой. Кстати, миссия Алексея Максимовича в Америке очень серьезная. Дай им бог удачи: средства нам вот так нужны!

— Буренин ведь тоже с ними, — утешительно ответила Надежда Константиновна. — Николай Евгеньевич разобьется — поможет.

— Разумеется. Но я о другом. — Он, спрятав ладони под мышки, зашагал по просторной комнате.

В последние месяцы Надежда Константиновна видела мужа оживленным, бодрым. Сейчас же, взглянув на него, с беспокойством подумала: «Кажется, новые морщинки появились…»

— Я вот о чем хочу сказать, Наденька, — продолжал он. — Итак, «Новая жизнь», с огромным трудом поставленная нами, закрыта… Если я еще в ноябре доказывал, что литература теперь, даже «легально», может быть на девять десятых партийной, то сейчас об этом трудно говорить. По крайней мере, имея в виду газеты.

— Ты возвращаешься к своей давнишней мысли?..

— Да, Наденька, да: революция подавляется, и я считаю, что необходимо быть готовыми к продолжению выпуска «Пролетария» подпольно.

— Кадры есть, — заметила Крупская.

— Все ли? — остановился против нее Ильич.

Она посмотрела настолько выразительно, что дальше спрашивать не было необходимости: и литераторы не организованы для немедленной нелегальной работы, и с подпольной типографией вопрос не решен…

— Вот так… Надя, — оп перенес к ней легкий стул и сел рядом, — ты секретарь ЦК, люди — это ваш с Верой Рудольфовной Менжинской круг обязанностей. Просмотрите резерв, определите готовность!

— Хорошо, — Надежда Константиновна смахнула с белой скатерти на столе какую-то крошку. — Кстати, о кадрах…

— Да, прости, чтобы я не забыл: кажется, ты каким-то образом связывала с издательским делом имя жены Шлихтера?

Крупская с любовью посмотрела на мужа.

— Так я до сих пор не пойму, как тебе удается читать мои мысли…

— Но сейчас, извини меня, я совершенно не представляю, что я «прочитал». О чем ты?

— Ну так слушай. Я только что думала сообщить тебе, что супруга Шлихтера, Евгения Самойловна, недавно приехала в Петербург.

— Вот как!

— Да. А рассказывала я тебе когда-то вот о чем. Мы познакомились с ней, когда я была сослана в Уфу. Она и Шлихтер участвовали в выпуске сборника «Пролетарская борьба».

— Очень хорошо! Плохо только, что не все, написанное нашими товарищами, удается вовремя прочитать. Нужно дать Шлихтерам работу еще больше и серьезнее. И прежде всего с расчетом на участие в «Пролетарии»! Ты согласна со мной?

— Как не согласиться: тут все «за» — и конспираторы отменные, и редакционную работу знают… Кстати, она и в Управлении Юго-Западных дорог печатала прокламации. А вот ты, Володя, кажется, должник перед ними.

— Что ты имеешь в виду?

— Помнишь, когда к нам в Женеву из Киева приезжал Вакар…

— О, конечно! Как он характеризовал: «Единственный твердокаменный большевик в Киевской организации — это Шлихтер. Остальные, — Владимир Ильич, забавно поморщившись, рассмеялся, — твердокислые». Метко! И, знаешь, следует отметить самокритичность Владимира Викторовича. Это мне симпатично, несмотря ни на что, — откровенность. Да… Так о каком долге ты говоришь, Наденька?

— Вакар рассказывал, что Шлихтер давно мечтает о встрече с тобой. И ты обещал…

— Но ведь не было такой возможности! Надо встретиться, надо. Давай продумаем и это, и еще мне представляется…

Они сидели рядом и говорили, говорили. В комнату через небольшие окна с простенькими белыми занавесками все настойчивее пробивались сумерки, но от них, кажется, становилось только теплее.

Глеб Максимилианович Кржижановский приехал из Киева в Петербург сразу же после октябрьских событий 1905 года. Фальшивый паспорт в кармане, в памяти — несколько паролей и явок. Душевное напряжение после кошмарных дней киевского погрома. А в Петербурге ошеломляющие вольности. Свободно продается газета «Новая жизнь», да еще с какими материалами — пропагандой революционных, большевистских идей. Появились какие-то сатирические журналы с антиправительственными карикатурами. И мальчишки-газетчики, размахивая своим товаром, орут во всю ивановскую:

Витте пляшет, Витте скачет,

Витте песенки поет.

Тогда же Кржижановский подумал: «Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела!»

Но вот и май 1906 года. В еще довольно прохладном и сыром воздухе — все те же мальчишеские голоса, но уже выкрикивают нечто другое:

— Покупайте газету «Товарищ»! Треть мест в Государственной думе получили кадеты! Сто семьдесят девять мандатов — у этой партии «народной свободы»! Покупайте, покупайте!..

«Ох и попугайчики, — с сожалением поглядывал на озорных газетчиков Кржижановский, — быстро запоминаете, что надо выкрикивать…»

Он вошел в трамвай. Сегодня необходимо встретиться со Шлихтером.

Александра Григорьевича застал за работой. Со взъерошенными волосами, в расстегнутой на груди украинской сорочке, он настолько углубился в какое-то писание, что, даже здороваясь с другом и приглашая в комнату, смотрел еще отчужденно.

— Пишу вот брошюру…

— Я знаю об этом вашем задании. И вижу — захватило оно вас.

— А как же: самая что ни на есть злоба дня — Государственная — не народная, нет! — Го-су-дар-ствен-на-я дума. — Шлихтер покосился на недописанную страницу на столе. — Да садитесь же, дорогой Глеб! Знаете, получил весточку с Полтавщины. Увы, там кадеты добились успеха на выборах уполномоченных. Поддержали их крепко националистические партии… Ох, не нравятся мне эти национально-автономические перегибы! Знаете, в Лубнах после высочайшего манифеста некие братья Шеметы — я знаю их, любопытные люди — издали газету «Хлiбороб». Подумать только, первая в России газета на украинском языке!

— Так это же великолепно, Сашко, Это тоже победа!

— С одной стороны. Они даже, представьте себе, нашу железнодорожную забастовку поддержали. Этот «Хлiбороб» уже прикрыт, а братья привлечены к дознанию. Вот, полюбуйтесь, как старый знакомый, «Киевлянин», — Шлихтер порылся в бумагах на столе и подал много раз складывавшуюся, очевидно, присланную по почте газету, — возмущается, что этот «революционно-социалистический листок» стал органом «Лубенской республики». Но куда же гнут «социалисты» Шеметы. Обвиняют весь русский народ в солидарности с царским правительством в отношении украинского народа!

Кржижановский с интересом слушал и с нежностью смотрел на друга.

— Познакомьте меня с уже написанным.

— Пожалуйста, если хотите…

Глеб Максимилианович взял небольшие листочки, исписанные мелким круглым почерком.

Шлихтер занялся другой стопкой бумаг. Это были наброски большущей статьи — целой книги — для журнала «Образование», в которой следовало подвергнуть критике эсеро-меньшевистские аграрные программы, защитить марксистско-ленинскую тактику большевиков по крестьянскому вопросу. Уже несколько раз подбирал Александр заглавие к этой статье. И сейчас взглянул на черновой вариант: «Современная община и аграрный вопрос…» Подумал: «Нет, наверное, не стоит менять».

Почти шесть лет работы, результат личного исследования 459 типичных крестьянских хозяйств в Николаевском уезде Самарской губернии, систематизации материалов земских статистиков. И вот материал почти готов. Товарищи торопят с публикацией: как раз то, что нужно сейчас! Шлихтер, заканчивая не менее срочную статью о Думе, уже почти редакторским взглядом нет-нет да и пробежит по «Современной общине…». Там изменил, там добавил, а там вычеркнул…

Вот и сейчас, пока Кржижановский читает, Александр вдруг схватил исписанный карандаш и на обратной стороне одного листка быстро набросал вставку:

«Так сухим и бесстрастным языком немых числовых величин отвечает проснувшаяся деревня тем, кто борется с ее пробуждением карательными отрядами и стремится смертоносным треском пулеметов заглушить ее крик: «Земли!»…»

Уже хотел отложить в сторону этот листок и пробежать таблицу № 13 с перечнем продовольственного потребления хозяйств, как вдруг опять схватил карандаш и дописал:

«Сомнений нет: освободительная армия российской революции может с уверенностью рассчитывать на неизбежную солидарность с ней со стороны представителей сермяжной Руси, ибо понимание одного из лозунгов ее: «Земли для крестьян!» — должно быть доступно уму крестьянина, очевидно, в такой же мере, в какой свойственно его желудку требование пищи».

Жаль, не успелось с этой статьей к пятому году: в Киеве так не хватало аргументированных мыслей по крестьянскому вопросу!

Кржижановский, просмотрев черновик статьи о Думе, осторожно положил его на стол, тонкими пальцами подравнял страницы. Раздумчиво произнес:

— Наверное, Ильич останется довольным… Кстати, завтра на митинге у Паниной он намерен выступить. Я же и шел к вам с этим.

Александр оторвался от рукописи. Горячая волна ударила в сердце. Завтра?..

Огромный зал Народного дома графини Паниной в Петербурге казался не таким уж и большим от заполнивших — нет, переполнивших — его людей. Они сидели в креслах и на подоконниках, толпились в проходах, сгрудились перед невысокой сценой. И только там, на сцене, президиум из нескольких человек был не стеснен. Да с больших портретов между высоченными окнами недосягаемо и задумчиво взирали на это беспримерное собрание Пушкин, Гоголь, Толстой…

Владимир Ильич стоял в толпе недалеко от сцены. Впрочем, здесь немногие знали, что этот невысокий лысый человек в коричневом костюме — Ленин. Он передал в президиум записку с просьбой предоставить слово и подписался: «Карпов». И теперь нервничал, тихо обращаясь к находившейся рядом Надежде Константиновне:

— Как ты думаешь, не затерялась моя записка?

— Почему ты такой беспокойный сегодня? Я проследила, все в порядке. Успокойся.

Были у Ильича причины волноваться: ведь это его первое публичное выступление на открытом митинге в России! Да еще в такой момент, когда кадеты и через газеты, и на собраниях, и на митингах изо всех сил обрабатывали общественное мнение, готовясь к соглашению с придворной кликой. Большевики постарались, и в Народный дом пришло немало рабочих. Вот тут-то, на их глазах, и надлежало выиграть сражение с кадетами Огородниковым и Водовозовым, «народным социалистом» Мякотиным и меньшевиком Даном, ломавшими копья за блок с кадетами!

Вдруг Вера Рудольфовна Менжинская наклонилась к Ленину и прошептала:

— Шлихтер… Вон, в среднем проходе, пробирается в нашу сторону.

Владимир Ильич порывисто повернул голову и сразу же произнес:

— Помашите ему.

Она несколько раз взмахнула рукой.

Шлихтер не сразу понял, почему его зовут, но кто-то из окружающих, показывая одними глазами, чуть слышно проговорил:

— Ильич…

Александр энергичнее заработал локтями, пробираясь, как на маяк, на ласково-приветливую улыбку человека, сразу же показавшегося хорошо знакомым.

Крепкое, энергичное рукопожатие. И без обиняков вопрос:

— Записались?

— Нет.

— Запишитесь. Непременно! Вы все, конечно, знаете, но… вот, возьмите на всякий случай тезисы выступления.

Несмотря на чрезвычайное волнение от неожиданного знакомства, Шлихтер сразу же отметил, беря в руки небольшой листочек бумаги, как все продумано, заранее рассчитано!

Ленин, еще раз сильно сжав руку, произнес только одно слово:

— Рад!..

Шлихтер тут же пробежал взглядом текст тезисов. Все подчинено одному — разоблачению натиска на рабочий класс и крестьянство кадетов и правящей бюрократии. Все то, о чем и самому хотелось говорить.

А докладчик, достославный Водовозов, уже кончает выступление. Публика слушает с напряженным вниманием.

— Итак, нам не простит история, если мы неразумными, ультрареволюционными деяниями допустим разгон Государственной думы. Вспомните, каким долгим и трудным путем шли мы к власти, — да, да, я не боюсь произносить это слово! И вот мы…

Шлихтер невольно вспомнил…

…Уже в Финляндии он получил от друзей пачку выходивших в Киеве газет. С жадностью набросился на них, все еще живя тамошними недавними событиями. С удовлетворением увидел в «Киевском слове» статью Вакара «Две демонстрации» — убедительный анализ выступления киевских пролетариев и затем черносотенной «партии порядка». А в одном из ноябрьских номеров «Киевской газеты» прочитал любопытнейший отчет о первом заседании Совета делегатов рабочих города Киева. Там, между прочим, приводились слова какого-то оратора: «Рабочая социал-демократическая партия существовала и боролась задолго до 17 октября. У нее и тогда была определенная программа. А где же были тогда либералы? Они прятались под кроватью, а теперь пользуются результатами нашей борьбы…»

«Надо использовать этот факт и этот образ, если доведется выступить», — подумал Шлихтер. А Водовозов между тем заканчивал:

— Таким образом, сотрудничество правительства с обществом путем участия в министерстве представителей, пользующихся общественным доверием, неизбежно. Я полагаю, что моим докладом эта мысль подкреплена полностью. Благодарю за внимание!

Под умеренные аплодисменты он оставляет трибуну. Открываются прения.

— Нам известно, господа кадеты, о секретной миссии лидера вашей партии Милюкова к градоначальнику Трепову, — с места в карьер начал, видимо, еще неопытный, но прямодушный оратор, очевидно, представитель какого-то завода.

— Молодец, товарищ! Не в бровь, а в глаз! — возбужденно воскликнул Ленин.

Шлихтер почти не спускал с него глаз и любовался его необычайной живостью, мгновенной реакцией на каждый нюанс в речи говорящих, еле сдерживаемым желанием ринуться в схватку.

— Не извращайте! — завопил кто-то из «чистой» публики.

— Правильно!

— Хватит кровопролитий! Да здравствует конституция!

— Долой подлых обманщиков!

— Кто отдал приказ «патронов не жалеть»? Генерал Трепов!

— Позор Милюкову и компании!

Зал содрогался от выкриков. Наконец настойчивая жестикуляция председательствующего утихомирила его.

— Слово предоставляется члену Государственной думы от Костромской губернии Огородникову, — объявляют со сцены.

Это «левый» кадет, адвокат. Этот умеет говорить!

— О каком соглашении с правительством здесь идет речь? — в голосе оратора появляется задушевность, которая не раз располагала к нему публику на судебных процессах. — По инициативе одного из многих — я подчеркиваю: многих! — представителей власти состоялись всего-навсего частные переговоры осведомительного характера.

Шлихтер взглядывает на Ленина. Тот — весь внимание, и в то же время хитроватая улыбка не сходит с лица, в глазах слегка затаенный смешок. Суровое лицо Александра, возмущенного и Огородниковым, и тем, что то в одном месте, то в другом раздаются возгласы «Браво!», теплеет.

Чуть поодаль какой-то раскрасневшийся рабочий говорит другому, молодому, но с сединой на висках:

— А, пожалуй, правильно: переговоры и соглашение — вещи разные.

Тот, с сединой, нерешительно повел плечами. Слово предоставляется следующему сладкопевцу.

— Что же со мной? — заволновался Ильич. — Может, не записали? Надо бы узнать.

Один из окружающих его товарищей пробирается на сцену. Возвратившись, с веселым возбуждением говорит:

— Сейчас объявят!

И действительно, следующее слово предоставили Карпову.

Он взошел на трибуну быстро, с чуть склоненной вбок головой. Слегка подался вперед. Лишь немногие в зале, знавшие, что это Ленин, застыли в ожидании. Остальные смотрели довольно равнодушно, не предвкушая ничего интересного от очередного рядового выступающего.

Владимир Ильич заговорил не очень громко, но звонко, чеканя слова, и сразу привлек любопытные взгляды к своей приземистой фигуре.

— По словам выступавшего здесь Огородникова, не было соглашения, были только переговоры. Но что такое переговоры? — Он склонил голову в другую сторону. — Начало соглашения. А что такое соглашение? Конец переговоров.

Шлихтер застыл, восхищенный столь простой, но такой ясной формулировкой сущности спора. И тут же обратил внимание, что изумленно замер весь зал. В полнейшей тишине Ленин очень кратко анализирует классовые интересы буржуазии в данный момент.

— Разоблачение партии кадетов есть не простая руготня, а необходимое, наиболее целесообразное средство отвлечения широких народных масс от половинчатой, робкой, стремящейся к сделке со старой властью либеральной буржуазии.

«Нет, после такой речи я не выступлю, — думает Шлихтер. — После такого трибуна нужно только принимать решения и действовать! Так вот он какой — Ильич…»

Публика дружно аплодирует. Наиболее рьяные кадеты молчат.

— Крестьянам мы скажем: учитесь, товарищи крестьяне, чтобы, когда настанет момент, вы тоже были готовы поддержать революционное движение.

Аплодисменты усиливаются. Шлихтер мысленно возражает: «Ну почему же, крестьянскими волнениями, кажется, охвачена вся Россия»… Но тут же давно не дающая покоя мысль: «Да, да, стихийность… И влияние большевиков очень незначительное. Что мы в Киеве практически сделали по связям с селом? Так мало, ничтожно мало…»

Мысли мелькают быстро, еле успевают за динамической речью Карпова.

— Наша задача, — оратор жестикулирует, прохаживается по сцене, но пронизывающий взгляд его ни на мгновение не отрывается от аудитории, — приложить все усилия к тому, чтобы организованный пролетариат сыграл и в новом подъеме, и в неизбежной грядущей решительной борьбе роль вождя победоносной революционной армии!

Что поднялось в зале! Столько возгласов одобрения, такой овации не ожидали даже большевики, знавшие о готовящемся выступлении.

И вдруг Шлихтер уловил, что в массе поползло не то вопросительное, не то утвердительное:

— Ленин… Ленин…

Он переглянулся с товарищами. В их взглядах увидел тревогу: не слишком ли опасно для Ильича?.. Видимо, в публике был кто-то, имеющий достаточно оснований догадаться, кто этот выступающий, и, может, в порыве добрых чувств не удержался от того, чтобы не назвать уже довольно широко известного литературного имени Ульянова.

А между тем с трибуны зачитывался проект предложенной Карповым резолюции:

«Самодержавное правительство явно глумится над народным представительством…

Неизбежна решительная борьба вне Думы, борьба за полную власть народа…

Собрание выражает уверенность, что пролетариат по-прежнему будет стоять во главе всех революционных элементов народа».

Александр увидел, как один рабочий тут же снял с себя красную рубаху, разодрал ее, привязал к палке лоскут и, взобравшись на кресло, стал размахивать этим знаменем.

Большевистская аргументация Ильича завоевала огромный митинг, и он подавляющим большинством голосов принял эту резолюцию.

Еще долго радостно взволнованные рабочие толпились в вестибюле Народного дома, на улице возле него. Уже сегодня понесут они в рабочие кварталы страстное слово революционной правды.

Теперь Шлихтер знал: встречи с Лениным станут частыми. Это огромная удача, что их жизненные пути, наконец, пересеклись!

Уже полгода с лишним Александр благополучно обитал в Сауна-Лахти под Выборгом. Сюда из Петербурга перебралась и Евгения с детьми. До Питера — рукой подать. Ничтожные формальности на границе, и ты уже в России. Большевики вовсю использовали эту возможность. К примеру, «загулявшая парочка» — и прямо на корзинах с бомбами, даже не всегда упрятанными в санях, — с веселым шумом проносилась под полосатым шлагбаумом. О подобных «проделках» Шлихтер наслышался и от Красина, и от Игнатьева.

Однажды Евгения принесла домой кипу газет и с порога закричала:

— Ты посмотри, как ополчились эти Милюковы, петрункевичи, бланки и прочие!

Александр нетерпеливо схватил газеты. Да-а, вся буржуазная пресса обрушилась на левую социал-демократию за выступление у Паниной против кадетов!

А Евгения, аккуратно повесив светлое демисезонное пальто, быстро прошла к окну, за которым серел не по-весеннему хмурый день. Увидев в ее руках еще какую-то газету, он спросил:

— Что там?

Она заиграла бровями:

— Тебя читаю!

— Уже есть? — Его сразу же охватило внешне едва заметное волнение, какое обычно бывает, когда увидишь напечатанной свою работу.

Конечно, его статью не могли задержать в редакции. Это злободневный отклик на только что опубликованные в «Деле народа» первые одиннадцать пунктов «Объяснительной записки комиссии по аграрному вопросу». И статья начинается так:

«Чего может ожидать сельскохозяйственный пролетариат от «крестьянской трудовой группы» членов Думы?»

И глубокий знаток жизни крестьянина с сокрушающей иронией вскрыл сущность предлагаемых в «Записке» «благодеяний».

«Какая в самом деле «широкая» перспектива для всех, кто жаждет «крестьянского» счастья!

— Нет лошади? Сущие пустяки. Получай 50 рублей и иди с миром.

— Нет плуга? И этому пособим…

Но мы не сомневаемся в том, что батрак, руководимый самой логикой неподкрашенной действительности, может в ответ на предложение «ссуд и пособий» спросить у составителей «аграрного закона»: «Скажите, кто будет погашать эти ссуды и кто мне даст денег для уплаты процентов по ссудам?»

За чтением газет Шлихтеров застала Вера Менжинская. Утомленно усевшись в единственное в этом доме кресло, она сообщила:

— Завтра «Волна» дает ответ на все нападки на нас.

Ее не спросили — чей: по тону ясно, что Ленина.

— Ответ резкий, я читала. И твердый знак, которым подписан материал, не оставляет сомнений в решительности автора! Он констатирует, что речи социал-демократов у Паниной «взбаламутили это загнившее болото»… Вот так: болото, да еще загнившее!

Менжинская поправила на висках прическу и вопросительно посмотрела на дверь в соседнюю комнату.

— Никого, — моментально отозвалась Евгения.

— Передаю вам просьбу, — продолжала Вера. — Подготовьте, пожалуйста, свой план организации типографии для нелегального издания. Что нужно, сколько, кого привлечь, связи, сроки… Одним словом — все!

Шлихтер постучал пальцами по колену.

— Кое-что, видимо, нам необходимо уточнить с ЦК…

— Согласна с вами, — поднялась Менжинская. — А вы все же готовьте пока предложения!

Августовское небо уже густо усеяли звезды. Даже оживленный Выборг затих. Прибыл ночной поезд из Петербурга, и к утру, может быть, появится, рассыпая искры, еще какой-то товарный…

А Сауна-Лахти и подавно поглощен тишью и теменью. Однако каменистая дорога к нему все-таки просматривается. И София Тодрия уверенно остановилась возле четвертого слева деревянного домика. Приблизились и шедшие за ней несколько мужчин.

— Думаешь, здесь? — негромко спросил один из них на диковинном здесь грузинском языке.

Она подалась вперед и протянула руку в темноту.

— Вот же и «бараний лоб» слева от калитки! Действительно, почти под домом неровным светлым пятном выделялся камень-валун. А сквозь задернутые занавески из двух окон пробивался свет лампы.

— Сильвестр, пойдем! А вы, товарищи, подождите здесь.

Сильвестр Тодрия поставил свой саквояж возле калитки и пошел за Софией.

На условный стук в дверь появился худенький долговязый подросток. Присмотрелся.

— Входите, пожалуйста, — пригласил уже мужающим голосом.

Сумрачные сени и сразу же комната, показавшаяся ярко освещенной, хотя горела только одна керосиновая лампа, возле которой сидел мужчина в расстегнутом пиджаке и читал газету.

Сдержанно обменялись приветствиями.

— Садитесь, — мальчик указал на стулья. — Но мамы дома нет.

Вошедшие еле заметно и настороженно переглянулись.

— А тебя как звать? — гортанно спросил Сильвестр.

— Сергей.

— У тебя и сестра есть?

— Нет, братья… два.

— Все правильно, — улыбнулась София, — мы пришли куда нужно. Так ведь, Сережа?

— Да, — он тоже улыбнулся, хотя глаза все еще пристально, по-взрослому серьезно разглядывали гостей. — Мама…

Мальчик не успел договорить: мужчина резко положил газету на стол и живо проговорил:

— Да, товарищи, я к вашим услугам! Могу вас проводить. И не будем мешкать… хотя, я понимаю, вы с дороги.

— А вы знаете, куда нам нужно? — с тенью недоверия спросила София, но улыбнулась доброй, чуть горделивой улыбкой.

Проводник ладонью потер щеки, явно пряча лукавую усмешку.

— София Павловна, — он сделал паузу, подчеркнув этим, что знает прибывшую, но лица грузин остались невозмутимыми. — Мы ждали вас завтра, потому Евгения Самойловна осталась в типографии. Там и Енукидзе. Сейчас мы туда пойдем. Но — вопрос: сколько вас всех?

— Шестеро.

— Разделитесь, и остальные пусть идут за нами по двое-трое на максимально большом расстоянии…

Провожающий давал еще какие-то конспиративные советы, а София, удивляясь его осведомленности, не могла отогнать от себя мысль: «Что-то в нем знакомое! Не виделись же, кажется, никогда… Или была какая-то случайная встреча?»

— Сережа, — незнакомый протянул клочок бумаги, — отдашь маме или отцу — все равно. И скажешь, что завтра к вечеру приду. Ну, друзья, тронулись!

Со света на дворе какую-то минуту вообще нельзя было ничего увидеть. Только сразу же дохнуло пьянящей легкой волной ветра с озерной влаги. Первыми вырисовались из темноты звезды и вдали тусклое зарево от газовых уличных фонарей Выборга.

Затем Сергей увидел, как темные фигуры сошлись, пошептались о чем-то и направились к городу…

Так в Финляндии появились большевики-грузины, наборщики и печатники из бакинской искровской подпольной типографии «Нина», нынче работающие в легальной петербургской электропечатне «Дело» — София и Сильвестр Тодрия, Вано Стуруа, Вано Болквадзе, Караман Джанш и Макарий Гогуадзе. По поручению ЦК техническую часть выпуска нелегальной газеты в Выборге возглавил Семен Енукидзе, приглашенный Красиным.

В день приезда наборщиков Евгения по просьбе Семена задержалась в типографии. Это была отдельная комната, арендованная в типографии местной шведской буржузной газеты (финские социал-демократы посодействовали этому, а в своей подпольной «шлепалке» постоянного приюта не гарантировали). Александр уехал в Петербург — нужно было привезти окончательный ответ о готовности печатания там газеты с изготовленных в Выборге матриц.

Домой они возвратились почти одновременно на следующий день к обеду. Евгения только собралась стряпать, когда вошел муж.

— Так ты знаешь, кто у нас был вчера? — бросилась она к нему, но неожиданно повернулась, подбежала к столу и вытащила из-под скатерти маленькую записку. — Ильич!

— Его связной передал в комитет, что Ленин приедет в Выборг, да понимаешь, не успел я… Зато с печатаньем все улажено окончательно! Так о чем он с тобой говорил?

Она рассмеялась:

— Я ведь тоже дома не ночевала! Мы с Енукидзе все подготовили, что могли, к приезду бакинцев, а они как раз и заявились среди ночи.

— Прекрасно! — Шлихтер оживился. — Значит, не сегодня-завтра начнется… Постой, а кто же их от нас проводил в типографию?

— Ленин! — Ее лучистые глаза стали совсем веселыми. — Он, оказывается, сидел у нас, ожидая тебя или меня, а потом и ушел с ними. И знаешь, — рассказывая, она уже возле плиты управлялась с кастрюлей, — в типографию не зашел, остался инкогнито. Мы все там изрядно перетрусили: что за неожиданный проводник?! Говорю: «Может, Ильич? Он должен вот-вот появиться». А Соня Тодрия твердит: «Да нет же, я его раньше видела, не он. Но, — говорит, — кто-то из близкого круга, вот встречала где-то и все!» Я только дома убедилась, когда записку прочла: он…

— Вот видишь, Женютка, что такое искусный грим!

— А голос? Такое характерное произношение и сумел скрыть… Талант, Сашко, талант! У тебя вот всегда одно и то же выражение лица — удивляюсь, как тебя до сих пор никто не опознал.

— Ну, ладно, — добродушно заворчал Александр, прочесав бороду, — над кем бы ты подтрунивала, если б не я!

Он подошел, заглянул в кастрюлю.

— Что тут у тебя — скоро дело будет? Ты готовь побольше да повкуснее, раз Ульянов придет… может быть, и с Надеждой Константиновной.

— Они вдвоем здесь?

— Кажется. Кстати, тебе сообщили, что он теперь Иван Иванович?

Владимир Ильич появился, когда солнце коснулось колючих верхушек елей на западе. Шлихтеры услышали, как он веником тщательно обметал дорожную пыль с круглоносых ботинок. Отворив дверь, ожидали его в сенях. Переступив порог, он развел руками и с улыбкой проговорил:

— Что ж, не взыщите, но я снова к вам!

— Не взыщите и вы, дорогой Владимир Ильич, но вчера мы никак не могли быть дома, — взяв под руку, проводил его в комнату Шлихтер.

— Что в Питере? Я все-таки на сутки отстал здесь без связи. Позволите? — он повернулся к хозяйке, показывая, что хочет снять пиджак.

— Конечно, чувствуйте себя свободно. Как дома, — она кивнула на мужа, который был в застиранной домашней рубахе с подвернутыми рукавами.

Александр ответил кратко:

— Все на местах. Бумага на весь тираж приготовлена. Беспокоятся, как будут получаться стереотипы.

— Ну, батенька, Леонид Борисович знал, кого приглашать на работу. Вот Евгения Самойловна видела: не так ли?

— Да, профессионалы! А вы, кстати, почему сами не зашли вчера в типографию?

Ленин расхохотался.

— Догадались, значит? Но ничего: зато свой грим вчера я надежно испытал!

Он был в темном парике, в очках с круглой металлической оправой. Бритое лицо мало чем напоминало известного в эмиграции лысого человека с рыжеватой бородкой.

— Так рассказывайте, Александр Григорьевич.

— А вы садитесь, Владимир Ильич. Может, я сразу и на стол накрою? — предложила Евгения.

— Нет, нет! Надя меня накормила перед дорогой. Сначала — о деле.

Он не перебивал, и Александр рассказал все до малейших подробностей о типографии, о рабочих, о наиболее рациональных, на его взгляд, способах доставки газетных материалов… Хотел спросить: может, не нужно говорить столь пространно? Ведь многое известно и от Белякова — первого разведчика в местных типографиях, и от вездесущего Красина, и от непревзойденного мастера печатного дела Семена Енукидзе, который был у Ильича на «Вазе»… Да и Евгения совсем недавно в Петербурге имела обстоятельную беседу с Ильичей. Но вопрос так и не задал. Ясно же, накануне выпуска первого номера «Пролетария» Ленину необходим всесторонний анализ.

Наконец Александр умолк. Ильич прошелся по комнате, задумчиво глядя под ноги. Затем снова сел и заговорил с нескрываемой радостью:

— Ну что ж, «Пролетарий» нам удалось подготовить. Постановление большевистских делегатов Четвертого съезда партии выполнено. Пусть теперь меньшевики остаются со своим «Социал-демократом»!

Шлихтер, со свойственной ему сдержанностью, заметил:

— Однако первого номера еще нет…

— Это вопрос нескольких дней, Александр Григорьевич! Кстати, перед выпуском соберем на «Вазе» редколлегию газеты — вы оба обязательно будете. И знаете, Евгения Самойловна, буду предлагать редколлегии утвердить вас официально и техническим секретарем редакции, и корректором.

Шлихтер с гордостью взглянул на жену и, помолчав, заговорил со сдержанным волнением:

— Владимир Ильич, и позвольте мне… Я уже давно хотел просить…

— Говорите, говорите, — заинтересованно откликнулся Ленин, вопросительно поглядывая на обоих. Евгения почти все время разговора стояла сзади мужа, облокотившись сложенными на груди руками о спинку стула.

— Я уже выполнил не одно задание — и ЦК, и ваше. Судите сами, насколько удачно. Однако и вы, и Петербургский комитет, по сути, лишаете меня возможности работать в массах.

— Вы считаете, что ваши статьи — это не работа в массах? Или ваше участие в подготовке печатного органа нашей партии?..

Шлихтер встал, прошелся от стола к двери. Повернулся и, щурясь, шутливо спросил:

— А правда ли, что супруга некоего Карпова с большим трудом отговорила его от продолжения выступлений, подобных состоявшемуся в Народном доме Паниной?

Евгения улыбнулась. Ленин захохотал:

— Аргумент веский, ничего не скажешь! Но вот вам другой довод: тот Карпов внял голосу разума и подчинился ему. Ну?..

— Однако же я не ровня тому Карпову, — молвил Александр.

— «Не сотвори себе кумира» — знаете эту заповедь? Все мы — частица партии, и, как таковую, ее нужно беречь. А без основательного подполья мы пропадем, и вам необходимо как можно дольше продержаться в нем. А почему, собственно, молчит жена? — Он изобразил на лице гримасу недовольства.

Евгения потрогала безупречную прическу.

— Для этого есть две причины.

— Первая?

— Я вполне разделяю мнение мужа, что большевистская агитация живым словом в низах необходима как кислород, но ее явно недостает. А, во-вторых… вспомним дедушку Крылова: и кому же в ум пойдет на желудок петь голодный?

Ленин потер руки:

— Что ж, отказаться от угощенья — обидеть хозяйку!

Она сразу же направилась в кухню. А Ильич близко подсел к Шлихтеру и, время от времени прикасаясь кончиками пальцев к его плечу, заговорил:

— Я думаю, когда мы несколькими номерами «Пролетария» проделаем брешь в стене меньшевистской оппозиции, пустим через этот пролом в комитеты рыцарей во всех доспехах — таких, как вы, и вас в том числе, Александр Григорьевич. Отвоюйте тогда делегатов на наш съезд. Пятый. Помогите на руинах нынешнего ЦК создать ЦК большевистский. Вы согласны?

— Я хочу этого!

— Вот и прекрасно! Но у меня к вам еще одна просьба есть. Приватная, так сказать… Вы, говорят, довольно хорошо изучили Выборг. А я новичок. Хотелось бы познакомиться с ним поосновательней.

— Приглашаете гидом?

— Считайте так. Походить хочется…

— Ваше предложение очень кстати, — шутливо отозвалась от плиты Евгения. — Сашко совсем превратился в книжную закладку!

— Спасибо за приглашение, Владимир Ильич, — загорелся Александр, — будем вдыхать побольше кислорода по украинской поговорке: «Друзьям на здоровье, врагам на безголовье!»

Гостиница «Бельвю» — недалеко от выборгского вокзала. Небольшая, тихая. Чаще ее называют «Немецкой»: ее владелец немец Константин Францевич Эренбург. Здесь и снял номер Иван Иванович со своей замкнутой женой. Ни хозяин, ни постояльцы не нашли в этой паре ничего примечательного. Она домоседка, а он часто один уходит куда-то.

И в этот день после обеда он ушел один. Когда по булыжной Рыночной площади подходил к Круглой башне, возведенной из каменных глыб, навстречу ему направился мужчина примерно такого же возраста. Они обменялись рукопожатиями.

— А погодка для прогулок — как по заказу! — Владимир Ильич радостно подставил лицо солнечным лучам.

Некоторое время они шли молча, поглядывая по сторонам. Наконец позади остались кривые узкие улочки старого города с массивными каменными постройками. И тут же начались гряды, усыпанные валунами, поросшие темно-зелеными елями, золотистой сосной, высоченными лиственницами, сказочно могучими дубами.

Поднялись выше, и перед взором простерся Выборг.

— А вон там, видите, — Ленин показал рукой, — если не ошибаюсь, гора Папула. Финские товарищи рассказывают, что совсем недавно на ней собирались сотни рабочих с красными флагами, после митингов устраивались оттуда шествия…

Шлихтер заметил:

— Да у вас об этом городе сведений немало! Какой же я для вас гид?..

Ильич довольно рассмеялся.

— Ведь здесь живет товарищ, более того — друг, с которым мы в Шушенском три года ссылки коротали, путиловец Оскар Энгберг. Он мне там еще нарассказывал о здешних местах и нравах. Видели у Надежды Константиновны серебряную брошку в виде книги. Это он изготовил из крышки своих часов и подарил…

Обходя валуны, они не спеша продвигались в сторону бывших укреплений. Не знойный, но хорошо прогретый воздух был напоен хвойным запахом. Дышалось легко. Разговор перескакивал с одной темы на другую, был непринужденным, но все равно возвращался к самому главному, о чем заботились в эти дни и Ленин, и многие большевики, — к газете.

— А что, Владимир Ильич, правду говорят, что в первый же день приезда в Петербург вы пошли па братскую могилу жертв девятого января?

— Было… — Ленин остановился. Лицо его посуровело. — А что в Киеве, — после октябрьского расстрела?

Шлихтер глубоко вздохнул.

— Меня до сих пор терзает мысль, что я преждевременно уехал за границу.

— Уверен, что нет. В тюрьму и ссылку снова попасть еще успеется!

— Вы знаете, на другой день после расстрела на Думской площади я как мог изменил свою внешность и побывал в нескольких моргах. Тогда многие так ходили, искали своих близких…

Шлихтер умолк. В памяти возникло холодное помещение, серые каменные лежаки. На них трупы в позах, в которых застигла их внезапная смерть. Как вот этого — скрючившегося в три погибели, маленького, с узким лицом, напоминающим мордочку хорька. Так это же филер Вася, Василий Ханенко. Да… Волк брал-брал, пока и самого не взяли.

Ленин тоже долго ничего не говорил. Затем, как бы освободившись от чего-то, громко и живо произнес:

— Вот в «Пролетарии» и нужно будет как можно глубже осветить опыт пятого года! Без такого анализа нам не удастся разоблачить меньшевистско-кадетско-эсеровские идеи.

Путники остановились около приземистого валуна. Ильич удобно уселся в выемку, напоминающую кресло. Шлихтер, как-то незаметно для самого себя, тихонько запел протяжную и грустную украинскую песню:

Ой, не ходи, Грицю,

Тай на вечорницi…

И тут же умолк. Но Ильич живо откликнулся;

— Пойте, пойте! Великолепные песни вашего народа! А почему же это Грицю заказано ходить на вечерницы? — спросил совсем серьезно.

Александр несколько смущенно, но с улыбкой ответил песней же:

Бо на вечорницях -

Дiвки чарiвницi.

Шлихтер не мог подумать, что через некоторое время Владимир Ильич иронически использует в своей статье слова из этой песни, адресуя их одному несостоятельному социологу…

Внезапно Ильич спросил:

— Так что у вас получилось там, в Гельсингфорсе?

— Увы! — Шлихтер встрепенулся и бессильно развел руки.

Свеаборг — это крепость на островах Финского залива у входа в гавань Гельсингфорса, база русского балтийского флота. Там в июле 1906 года, в ответ на разгон Думы, назревало вооруженное восстание моряков, которое, как предполагалось, рабочий класс должен был поддержать всеобщей забастовкой.

— По ситуации того момента, — тихо произнес Ленин, — я считал Свеаборгское восстание преждевременным. Нельзя было бессмысленно истреблять силы, могущие стать ударными в хорошо подготовленном вооруженном восстании. Но, ввиду того что поступило экстренное сообщение о возможности немедленного взрыва в Свеаборге, мы созвали Исполнительную комиссию Петербургского Комитета РСДРП и решили послать большевиков, имеющих опыт руководства массами. Им поручалось в случае полной невозможности остановить взрыв, принять самое деятельное участие в руководстве движением. Я рекомендовал направить туда вас, Александр Григорьевич, с вашим опытом работы в массах.

— Я был потрясен доверием, которое мне оказала партия, — сказал взволнованно Шлихтер. — Но не так сталось, как гадалось…

Ленин поднялся с валуна и расправил плечи.

— Не могу долго сидеть на месте, пошли! — И он указал рукой на лес, будто прорубая ладонью просеку. С кромки берега взвились чайки и с гортанным криком помчались, будто гонимые ветром. Ильич проводил их взглядом охотника.

— Углядели где-то косяк рыбы, — сказал он, прищурясь. — Знаете, на зорьке они кажутся совершенно красными.

Шлихтер понял, что Ленин дает ему время, чтобы собраться с мыслями. Мигом, как в калейдоскопе, пронеслись события.

…17 июля газеты принесли в Сауна-Лахти известие о том, что в Свеаборге вспыхнуло восстание. Вся душа его встрепенулась, как при звуке боевой трубы.

В тот же день к Шлихтеру прибыла секретарь большевистского центра Вера Рудольфовна Менжинская.

— Ильич просит вас немедленно выехать в Гельсингфорс и поручает вам руководство Свеаборгским восстанием. Ни одна листовка, ни одно воззвание, ни одно мероприятие не должны проводиться в жизнь без вашего согласия. События развиваются молниеносно, и вы должны выехать немедленно!

Александр и Евгения, провожавшая его на вокзал, чуть ли не бегут, чтобы попасть к первому отходящему из Выборга поезду.

В Гельсингфорсе Черта (Богомолова), к которому должен был явиться Шлихтер, не оказалось. Шлихтер связывается с руководителями штаба восстания, но было уже поздно…

— Двадцатого июля военный совет восставших под ураганным огнем карателей принял решение прекратить безнадежную борьбу, — решил нарушить длительную паузу Шлихтер. — Мне было тяжело не только потому, что восстание сразу же было подавлено, но и потому, что я не выполнил вашего задания.

— По независящим от вас причинам, — глухо сказал Ильич. — На днях закончился военно-полевой суд над тысячью матросов и солдат. Десятого августа расстреляны сорок три руководителя Свеаборгского восстания. В том числе и наши друзья Емельянов и Коханский! — Он вынул из бокового кармана пикейного пиджака сложенную вчетверо бумажку. — Из камеры смертников дошло письмо большевикам от кронштадтского моряка Николая Комарницкого. Прочитайте, пожалуйста, вслух!

«Товарищи! — с трудом разбирая почерк, начал Шлихтер. — Остается несколько часов до расстрела. Все спокойны. Мысль о близком переходе в вечность нас не пугает. Около окна стоит часовой и плачет. Служащие со слезами приходят прощаться и просят на память ленточки и кокарды. Все поняли отлично, что мы восстали за счастье народа, желая ему лучшей доли. Да пусть правительство знает, что скоро, скоро настанет расплата и поднимется русский народ против своих угнетателей, пойдет добывать себе свободу. Если не расстреляют сегодня — конец завтра пришлю…»

— Смертник заботится о живых! — воскликнул Шлих-тер.

— Это потрясающий документ, — молвил Владимир Ильич. — Сокрушительный удар по всем тем, кто после подавления восстания кричит о безнадежном поражении. Свеаборг и Кронштадт показали настроение войск. Восстания подавлены, но восстание живет, ширится и растет!

Оставшийся отрезок пути до окраины Выборга они прошли молча.

Усталый возвратился в Сауна-Лахти Александр. Как и ожидал, ребята были дома, а Евгения снова задерживалась в типографии или на явке. Не сегодня-завтра Ленин сдаст в набор свои статьи для первого номера «Пролетария». Где-то незримо налаживался четкий механизм передачи материалов в газету, ее транспортировка в другие комитеты партии, тревожно ждавшие каких-то перемен. Пока что даже кадетская печать подхватила рекомендованный меньшевистским ЦК (после разгрома в июле первой Думы) лозунг: «За Думу как орган власти, который созовет Учредительное собрание». Революционное настроение масс сдерживалось.

«Наше внутрипартийное министерство, то есть ЦК нашей партии, перестало выражать волю партии», — говорил Ленин. Но ЦК избран партийным съездом. Чтобы переизбрать его, нужен новый съезд. И Ленин, внешне обычно спокойный, торопил, торопил…

Евгения возвратилась поздно. Дети уже спали. Она заглянула к ним, задержав взгляд на Боре, чему-то улыбавшемуся во сне. Умылась и, подойдя к мужу, читавшему за столом, сзади оперлась ладонями о его плечи.

— Ну, Сашко, рассказывай, как день прошел.

Он, не оборачиваясь, положил свою широкую ладонь па ее руку:

— Восемнадцатого октября пятого года, выйдя на балкон Киевской думы, я, помню, подумал: это же главная удача моей жизни — подняться на такой гребень революционного шторма. А сегодня, Женютка, скажу так: главная удача — это то, что судьба свела меня с Ильичей!

Шлихтер снова и снова перечитывал книгу Владимира Ильича «Развитие капитализма в России». Он тщательно проработал ее, изучил еще тогда. Но сейчас готовил пространное предисловие к издаваемой в Петербурге книге Росси «Крестьянское движение в Сицилии» и по книге Ленина, как по компасу, сверял свое направление.

На столе — «Постановления съездов Крестьянского союза» и номера журнала «Крестьянское дело» с приложениями, «Сын Отечества» за несколько лет, книги Глеба Успенского…

Сейчас, перед сдачей рукописи, перед тем как благословить ее на выход в свет, придирчиво, как бы чужую, перечитывал в ней каждую фразу. Кажется, рукопись готова.

Пусть читатель задумается над иллюзорной надеждой эсеров решить один из важнейших вопросов переживаемого момента — крестьянский, оставляя в неприкосновенности все социальные условия современного капиталистического производства.

Нет, господа, «трудового уравнивания» всех крестьян пе существует! Не видите вы или не хотите видеть, какая в обществе дифференциация. И идеологические воззрения различных групп крестьян находятся в зависимости от той роли, которую каждая из них занимает в процессе сельскохозяйственного производства. И тут уж не до маниловщины…

И как это не осмыслить готовых статистических данных, опубликованных самим Министерством внутренних дел?! Как не понять из них, что быть крестьянину союзником пролетария в революционной борьбе!

Шлихтер встал, заложил руки за голову, потянулся. А взгляд уставших серых глаз все еще не мог оторваться от рукописи, как от любимого дитя, отправляющегося в самостоятельное странствие. Наконец, оторвавшись от стола, Александр решительно вышел во двор.

Лето кончалось. Где-то под Лубнами, на Лысой горе — скифском кургане, вероятно, уже выгорела трава от августовского зноя. А может быть, уже начались «воробьиные ночи»? Правду ли говорят, что в эту пору в воздухе появляется столько электричества от беспрерывных гроз, что воробьи замертво падают на землю? Кто знает? Но красотища неописуемая, эти ночи! Сашко еще ребенком старался не закрывать глаза при вспышке молнии: обычные предметы — хаты, деревья, заборы — в феерическом свете приобретали сказочный вид, и казалось, что ты видишь совершенно другой мир, полный таинственности…

Бабушка истово крестилась и сердито кричала на любопытного внука:

— Отойди от окна, окаянный!

Александр улыбнулся воспоминанию, полной грудью вдохнул чистый сауна-лахтинекий воздух.

На деревянных воротах крупно вырезано: «Villa Vasa». Удобное место. Приехал в Куоккалу поездом, немного прошелся лесочком вправо от станции, и вот она, дача «Ваза» — новый двухэтажный, мрачноватый, несмотря на обилие окон, рубленый дом. За забором, среди редких сосен, — сарай, баня и небольшой пруд.

Сюда почти ежедневно рабочий-путиловец Марков привозил из Питера газеты. Здесь забирал у Владимира Ильича письма к товарищам, статьи. Связной что надо: конспиратор, большевик. А теперь сюда, к Ивану Ивановичу, протянулась еще одна ниточка — из Выборга.

Договорились так: один-два раза в неделю за материалами для «Пролетария» будет приезжать Евгения, а время от времени — Александр, возвращаясь домой из Петербурга.

В этот раз Шлихтер появился здесь неожиданно. Евгения сообщила ему:

— Все материалы набраны, приблизительно сверстаны, но нет еще одной статьи Ильича. Поезжай-ка к нему с утра, Александр!

Не впервые Шлихтер переступал порог «Вазы», на арендных началах принадлежавшей большевику Лейтайзену. Только по вопросам, касающимся выпуска «Пролетария», собирались несколько раз. Здесь, особенно по воскресеньям, бывали Красин и Владимирский, Дубровинский и Луначарский, Авель Енукидзе и Лядов… Однажды заявился с огромным арбузом товарищ Камо. Шлихтер и сам как-то организовал приезд сюда, к Ленину, рабочей делегации из Питера и знал, что подобные посланцы приезжали также из Иваново-Вознесенска и Нижнего Новгорода.

Да, оживленными были комнаты этого гостеприимного дома. Здесь в столовой для нечаянных гостей на ночь оставлялись кувшин парного молока, хлеб и постель.

Александр Григорьевич никак не мог свыкнуться с такой оживленной обстановкой при строжайшей конспирации. Не раз, повидавшись с Лениным, с трудом отгонял от себя тревожные мысли о возможном внезапном изменении политического положения Финляндии, неожиданном провале, о все возрастающей опасности для вождя революции и его соратников очутиться в цепких лапах «родных» жандармских ищеек.

И сейчас, перейдя безлюдный двор, оказавшись в безмолвной прихожей, он ощутил возле сердца привычный холодок. Вдруг из комнаты на первом этаже показался спокойный, даже какой-то отрешенный Ильич.

— Я слышу, слышу, что пришли, — произнес он задумчиво. — Здравствуйте, Александр Григорьевич. Проходите вот сюда, проходите. Я знаю, что задерживаю. Виноват! Пишу. Садитесь. Вот. — Он собрал на столе несколько номеров правых газет. — Читали? Все равно еще раз взгляните, а я, простите, допишу.

И тут же сел за стоявший посреди комнаты обыкновенный кухонный стол. Склонился над недописанным тетрадочным листком, что-то проворчал про себя, и перо быстро-быстро побежало по клеточкам. Казалось, что не создается новая статья, а записывается что-то ранее подготовленное.

Шлихтер не удивился этому. По Выборгу знал, что, бывало, ходит, ходит Ильич с кем-то, говорит о том, о сем, природой любуется и в то же время, оказывается, вынашивает новую статью. Затем только бы примоститься где-то с карандашом и тетрадкой…

Взглянув на свои старые карманные часы, он углубился в чтение газет, стараясь понять, что же хочет обсудить с ним Ленин.

Прошло около часа. Владимир Ильич быстро встал. На лице уже улыбка.

— Утомил я вас? — спросил приветливо, пряча руки под мышки. — Извините, пожалуйста.

— Ничуть! А вот мы поторопили вас…

— И прекрасно! Хотя, вы видели, я как раз начал писать — благо все разошлись. Ну, теперь, Александр Григорьевич, рассказывайте, что в Выборге.

Шлихтер сообщил все что знал, затем и сам спросил:

— Так зачем вы мне эти газеты дали? По-моему, нового здесь ничего нет.

— Нового — ничего, это верно. — Ленин прищурил правый глаз. — И все-таки, не кажется ли вам, что старое преподносится здесь в более красочной оберточке?

— Так оно и есть, Владимир Ильич. Это понятно. Правительство-то из кожи вон лезет, чтобы показать, какое оно благодетельное: видите, мол, даже решило передать в руки крестьян часть казенных и удельных земель…

— Вот-вот, Александр Григорьевич. И это уже в некотором роде новое! Именно об этом написали бы вы статью, а? Ведь в крестьянском вопросе вам и карты в руки. Напишите в такой… манере, чтобы крестьяне могли по слогам прочитать.

— Популярную? Должно получиться! Правительство из страха перед крестьянами кричит: «Смотрите, какие мы благодетели!» Понятно: поднимется все крестьянство — где возьмешь солдат против него же?

— Совершенно правильно, вот так и пишите! Кстати, присмотритесь и вы еще к какой-нибудь финской типографии в Выборге. С петербургской электропечатней «Дело» дела плохи, «свобода» печати выдыхается, все идет к тому, что снова придется замуровывать героев-печатников в подполье… Нужен резерв.

— Отдельные заказы, мне кажется, удастся разместить в «Восточной Финляндии». Ее хозяин Густав Экхольм пользуется уважением финских эсдеков.

— Переговорите… осторожно пока. Ну, а теперь отправляйтесь! Приветствуйте всех. И самые сердечные пожелания «кротам» революции — товарищам грузинам! Очень симпатичные люди, не правда ли? И столько лет уже провели под землей…

— Какие же вы джентльмены? — с улыбкой во взгляде темных глаз вычитывала Евгения. — Лежебоки! Послали женщину за обедом, а сами лодырничаете!

— Зачем шумишь, Жена? — поднялся с земли тонколицый Караман Джаши.

— Ты опять за свое: не «жена» я тебе, а Женя, если уж запросто…

Все рассмеялись. Караман обратился к товарищам, лежавшим и сидевшим на траве:

— Скажи, Вано, скажи ты, Макарий, как ее называть?

— Жена! — в один голос ответили те.

— Ну вот видишь… Зачем обижаешь меня?

— А если мой Сашко тебя на дуэль вызовет, что тогда запоешь? — нарочито не сдавалась Евгения.

— Дуэл?! — Караман засверкал глазами, хватаясь за пояс на черной рубашке, хотя никакого кинжала на нем, конечно, не было. — Давай дуэл, Думаешь кавказский дижигит испугался?

Все хохотали. Уже не раз затевался подобный шуточный разговор из-за того, что грузины в слове «Женя» никак не могли выговорить букву «я».

Они всегда обедали в обнесенном глухим забором дворе типографии — тихом, зеленом. Соня Тодрия ушла за обычной здесь едой — ржаным хлебом, картошкой и молоком. Принесла и рыбу.

Черный, курчавобородый Сильвестр Тодрия, муж Софьи Павловны, подложив под голову камень, смотрел черными, блестящими глазами прямо на солнце.

— Эй, Сильвестр, я думала, что только орлы могут смотреть на солнце! — пошутила Евгения.

— Мы, грузины, живем по соседству с орлами. А с кем поведешься, от того и наберешься! — ответил неторопливо Тодрия, и все заулыбались, прищелкивая языком. — Не могу на него наглядеться. Ты знаешь, когда мы были в Баку «конягами», поверишь, месяцами не вылезал из подпольной «шлепалки».

Рабочие, еще в Баку печатавшие «Искру», прекрасно понимая величайшую важность новой работы, избегали появляться на людях лишний раз. И у них возникло ощущение, подобное тому, от которого никак здесь не мог избавиться Шлихтер. Они знали, что в декабре прошлого года чрезвычайный сейм выработал законы о гражданских свободах, и сенат пока не позволял русской политической полиции вторгаться в пределы Великого княжества Финляндского. На фоне общего положения в России это выглядело внушительно и в то же время настораживало какой-то непрочностью, временностью.

Наконец возвратилась с полной корзиной веселая Соня Тодрия.

— Нет Александра? — поинтересовалась сразу же.

— Если статья написана, к вечеру появится. Будем ждать, — ответила Шлихтер.

Она села обедать вместе со всеми.

— Хорошая еда тем плоха, что она скоро кончается! — сказал Караман.

Заглянул финн Коссонен, постоянный рабочий этой типографии, молчаливый, даже угрюмый, но необычайно отзывчивый человек. Хозяин считал его присутствие в арендованной комнате достаточным, чтобы самому туда не заглядывать. Выбор оказался более чем удачным: Коссонена рекомендовали и местные социал-демократы. К нему иногда наведывалась жена, светлоглазая Кристина. Никто не понимал, о чем они говорили, но все с удовольствием угощались принесенными ею знаменитыми выборгскими кренделями. И сегодня Вано Болквадзе пошутил:

— Лучше бы Кристина пришла.

И все-таки сквозь шутки и смех просвечивало нетерпение.

Разговаривая, никто не обратил внимания, что на улице перед типографией послышался стук конских копыт и колес легкого чухонского экипажа. Он на минуту утих, затем снова раздался и быстро отдалился. Тут же из дверей, ведущих во двор, показалась статная фигура Шлихтера.

— О! Ну что? — почти все бросились ему навстречу.

Он молча вынул из внутреннего кармана пиджака несколько сложенных пополам листков в клетку, протянул секретарю.

— Кротам революции — самые сердечные приветы!

Евгения с укоризной остановила мужа:

— Сашко, товарищи могут обидеться.

— Ты что, Женя, — сразу же возразил Стуруа. — Ильич называл нас так еще в письме в «Нину», когда мы его лично не знали. И не обижались — правильно говорил! — Он четким движением согнутого указательного пальца провел по узким усам под горбатым носом.

— Веселое слово услышать — очень хорошо, — серьезно заметил молчавший Макарий.

Стуруа, обращаясь к Шлихтерам, продолжал:

— Кроты, наверное, и то на свежем воздухе чаще бывали! Как Семен сказал одному в Москве, принимая на работу: «Будешь выходить из подвала полтора раза в месяц».

— Это как же? — удивился Александр.

Грузины, знавшие эту историю, рассмеялись, а Вано разъяснил:

— То есть три раза в два месяца! Теперь засмеялись и Шлихтеры.

— «Нину» еще называли «всероссийской печкой», которая согревает весь российский пролетариат.

— Да, меткое слово — это очень хорошо, — как бы про себя повторил Макарий.

— Кстати, не забывать: Ильич интересовался, не испытывают ли наши гости в чем нужды, — вспомнил Александр.

— Что ты ему ответил? — спросил Стуруа. — Почему не сказал, что ждем больше работы?

— А вы пока не сетовали…

— Ай, послушай, Вано, — весело воскликнул Тодрия, — напрасно такое говоришь: сам болтаешь, а работа стоит. Пошли, кроты. Это тоже «всероссийская печка», ей нельзя гаснуть…

Пропустив вперед Евгению и Софию, все теснясь вошли в помещение. Здесь, несмотря на открытые дверь и окно, стоял неповторимый запах типографского сплава, краски и бумаги.

Листы из ленинской ученической тетрадки разошлись по рукам наборщиков, сразу же притихших, сосредоточенных.

Прислонившись к дверному косяку, стараясь никому не мешать, Александр стал наблюдать за таинством рождения газеты, первого номера Центрального органа большевиков. Номера, который из глубокого большевистского подполья тысячам членов партии в России и за границей принесет слово правды, станет призывным набатом!

— Набор отменный, вот еще разочек посмотрим, и можно готовить матрицы, — чуть-чуть севшим голосом наконец произносит Макарий.

— Товарищи, — встрепенулся Шлихтер, — пока там матрицы, давайте сделаем оттиск да и получим первую газету!

— Правильно говоришь, Сашко! — Караман по привычке хотел хлопнуть его по плечу, но вовремя взглянул на перепачканную краской руку. — А то печатать будут в Питере, а нам что достанется?

Макарий Гогуадзе приготовил сырую бумажную массу для матриц, одновременно поглядывая то на открытую сушилку, то на ручной станок для отливки стереотипов.

— Да, Женя, у нас ведь пустое место для даты оставлено, — спохватилась Соня.

— Правильно. Что ж, завтра матрицы будут на Фонтанке, послезавтра — печать. Набирайте: понедельник, двадцать первого августа тысяча девятьсот шестого года…

Оттиснуты полосы. Все сгрудились вокруг них, на время оставив каждый свое дело. Взоры устремлены на первую полосу.

— Полетел наш орел клевать царского двуглавого… — сверкая огромными черными глазами, сказал Сильвестр Тодрия, разглаживая пятерней кольца волнистой бороды.

— Включите свет!

— Вот это веселее, — бросил кто-то.

— «Перед бурей», — вслух прочитал Шлихтер заглавие статьи Ленина, поставленной передовой, и умолк, взволнованный.

— Читайте, читайте! — послышались голоса.

Александр взял страницу в руки. В полнейшей тишине звонко, несмотря на тесноту в комнате, зазвучал его голос:

— «Прошел месяц со времени роспуска Государственной думы. Прошла первая полоса военных восстаний и забастовок, которыми пытались поддержать восставших. Кое-где начало уже ослабевать рвение начальства, применяющего «усиленные» и «чрезвычайные охраны» правительства от народа. Все яснее выступает значение пройденного этапа революции. Все ближе надвигается новая волна…»

Покоренные простыми и проникновенными словами Ильича, все не сводили глаз с читавшего уже проглоченную в процессе набора статью.

— «Пусть сильнее грянет буря!» — торжественно прозвучали горьковские слова.

Стуруа, опытнейший подпольщик, в «искровский» период заведовавший в Баку экспедицией главной типографии ЦК, забыв об измазанных руках, порывисто обнял Шлихтера, словно это он написал статью, и воскликнул с увлажненными глазами;

— Хорошо, Сашко, хорошо!

— Товарищи, товарищи! — вдруг оживилась София. — А теперь наш гимн!

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Александр и Евгения вопросительно переглянулись. Но тут же сдержанно зазвучали грузинские гортанные голоса:

Пусть пыль от свинца нам отравит дыханье.

И краска здоровья умчится с ланит…

Здесь выделился исполненный грустной решимости голос Софии:

Пусть жизнь наша будет сплошное страданье

И в юные годы, не вспыхнув, сгорит…

Запели чуть громче. Шлихтеры, не зная слов, уловили несложный мотив и голосом поддержали поющих.

Но пост не покинем пред кассой наборной,

Спокойно в грядущее будем взирать!

Свинцовые буквы рукою проворной В могучее…

Александр неожиданно угадал конец строки и вместе со всеми закончил ее:

…слово мы будем слагать!

И снова минутная тишина, словно продолжение торжественной клятвы, только что выраженной в нехитрых словах песни.

Пока плавиться гарту в котле и сушиться матрицам, Александр и Евгения вышли во двор. В сумерках посмотрели друг на друга с нежностью и грустью: ей, техническому секретарю, предстояло не меньше чем на два дня снова уехать на «Вазу» к Ильичу и в Петербург и печатникам.

— Займись в воскресенье ребятами, — тихо проговорила она.

Из Петербурга, из Департамента полиции пошла ориентировка начальнику Полтавского губернского жандармского управления:

«Из полученных агентурным путем сведений известно, что в гор. Лубнах имеет намерение выставить свою кандидатуру в Государственную думу некий А.Г. Шлихтер, революционный агитатор, говоривший во время октябрьских беспорядков противоправительственные речи в Киевской городской думе…»

Через некоторое время помощник начальника Полтавского губернского жандармского управления в Лубенском, Пирятинском и Прилукском уездах доложил своему шефу:

«При сем представляю агентурную записку на мещанина г. Лубны Александра Григорьевича Шлихтера, докладываю, что, по имеющимся сведениям, упомянутый Шлихтер в настоящее время проживает будто бы в Швейцарии и за появлением его в г. Лубны установлено наблюдение».

Знал бы тогда об этих документах разыскиваемый! Наверняка не произнес бы свое обычное «веселого мало», а до слез посмеялся над такой «прозорливостью» недреманного ока.

В конце 1906 года по поручению большевистской части ЦК РСДРП Шлихтер едет в Москву для участия в кампании по выборам во вторую Государственную думу. Он входит в состав Московского комитета партии под фамилиями Апрелев и Евгеньев…

«Здравствуй, милая моя Женютка! Доброго здоровья, дорогие Сергуша, Темурка и Борисик!

Москва — большая и орешек довольно крепкий, скучать, право же, некогда, но в свободную минуту предаюсь думам о вас и успел уже, однако, крепко соскучиться.

Как я благодарен И.И. (и прошу передать ему это) за предоставленную мне возможность открытых выступлений перед самыми различными аудиториями! То ли избирательные, то ли профессиональные или любые другие собрания — это же столько направлений, убеждений, характеров (или, наоборот, беспринципности и бесхарактерности), что сразу видишь массу такой, какая она есть в действительности. И когда лицезреешь, как на твоих глазах начинает преображаться эта масса, — ей-богу, проникаешься еще большей любовью к ней, и сам явственно ощущаешь, словно у тебя вырастают крылья.

Между тем, не всегда так случается… Бывает, уходишь с говорильной трибуны без удовлетворения. И одна из причин этого, в чем не раз убеждаюсь, работая в литературной группе комитета, отсутствие у здешних большевиков своего основательного, постоянного издания, в то время когда кадеты обладают огромным легальным пропагандистским аппаратом.

Зато видела бы ты, как здесь читают «Пролетарий»! Один рабочий, в пылу полемики, вытащил из пиджака экземпляр газеты настолько зачитанный, что, когда с чувством потряс им перед лицом оппонента, газета почти рассыпалась в его руках…

Да, Женя, «Пролетарий» стал светочем для пролетариата. Настолько глубокий и в то же время — простой, доходчивый и, я бы сказал, зажигательный «Проект обращения к избирателям» в восьмом номере. А приложение к этому же номеру «Кого избирать в Государственную думу?» — яснее и не скажешь о главных партиях в предвыборной борьбе. Ты знаешь, что я не любитель цитирования и чтения там, где есть возможность поговорить своими словами, глядя публике в глаза. Но позавчера на собрании, где было человек триста рабочих, не удержался и прочитал им всю эту листовку с незначительными пояснениями. И что ты думаешь? Характеристики — не в бровь, а в глаз — восприняты были самым лучшим образом.

Ты понимаешь, куда сложнее — в самом комитете, в чисто партийных схватках… Но, конечно, многие здешние меньшевики если и не «перевоспитаются», то войдут вместе с нами в левый блок. Еще повоюем! И, опять же, как ни тщится «Социал-демократ», но думская кампания тоже убедительно служит делу созыва экстренного партийного съезда. Я смотрю, как читается реплика «Пролетария» на статьи Плеханова и Мартова против съезда, и у меня не остается тени сомнения в победе большевиков, в нашей победе. Я горд, что мы с тобой в этой сечи стоим плечом к плечу в передовой шеренге. Постарайся это чувство как-то передать нашим ребятам вместе с моим сердечным приветом. А Борисику скажи, что я ему уже купил деревянную лошадку на колесиках — такую, как была у Темурки и осталась в Киеве.

Вот и все на этот раз. Письмо передаю с оказией и ожидаю, что у тебя тоже таковая случится. Не забудь всем передать сердечные приветы!

Твой Сашко».

Позже, в феврале 1907 года, подводя итоги выборов в Петербурге, Ленин отметит: «Процент голосов, поданных за левый блок, составил 13 проц. по Москве. В Петербурге почти вдвое больше — 25 проц.». И объяснит: «В Москве ни одна ежедневная газета не печатала списков выборщиков левого блока… не было бюро справок и заполнения левых списков… большинство мелкобуржуазных обывателей поверило кадетской басне о черносотенной опасности».

И все же:

«Саратов, Нижний — первая победа; Москва, Петербург — первый натиск. Довольно, господа кадеты! Приходит конец обманыванию городской бедноты либеральными помещиками и буржуазными адвокатами. Пусть Столыпины с Милюковыми ругают «красную тряпку». Социал-демократия стоит на своем посту с красным знаменем перед всеми трудящимися и эксплуатируемыми».

Прочитает эти строки в «Пролетарии» Шлихтер и словно ощутит в своей широкой и сильной ладони простое древко этого красного знамени.

И снова этот однообразный перестук вагонных колес…

Поворошить бы память или, наоборот, в мечтах унестись в будущие времена. Такое состояние всегда овладевало Александром, когда он оказывался в поезде. Но на этот раз его собственный небольшой кожаный саквояж не давал покоя — он на весь вагон благоухал яблоками…