Глиняный сосуд

Царство Гиппократа.

— Елена Николаевна, а что там с Еременко? — спросил профессор, глядя как ворона за окном клюет подгнившее яблоко.

— Поступил под утро субботы. Состояние ухудшилось в ночь на понедельник. Сейчас без сознания. Перевели на искусственную вентиляцию легких. Похоже на случай с Микулиным.

— Температура? — спросил Агаров, делая пометку в блокноте.

— Андрей, ты ходил в реанимацию? — спросила Елена Николаевна коллегу. — Какая у Еременко была температура?

— Тридцать восемь и восемь, Елена Николаевна, — ответил кардиохирург.

— В общем, ждем результаты посева, — резюмировал доктор медицинских наук. — Мы с профессором Таладзе личную ответственность взяли на себя.

— Понимаю, — озадаченно проговорила Елена. — Но инфекция инфекции рознь. У Микулина тоже течение болезни начиналось с поноса, а потом двухсторонняя пневмония подключилась.

— Скоро подавать заявку на будущий год, а у нас из десяти пациентов двое скончались на столе, трое умерли спустя полгода. Результаты не блестящие. Видит Бог, разжалуют до районной больницы. Упустим Еременко, пойдете вместе со мной колбы мыть — я не шучу.

— Не упустим, — добавила с улыбкой интерн Виктория и украдкой положила в чашку четыре кусочка сахара.

Елена Николаевна скептически посмотрела на нее и подошла к кофеварке.

— Все, я уезжаю на конференцию, — заявил начальник, остановившись в дверях. — Завтра планируйте шунтирование и замену митрального клапана.

Елена, откинув голову на спинку кресла, с закрытыми глазами пыталась вникнуть в разговор профессора с кем-то из родственников в коридоре.

— Пойдемте, покурим, — предложил худой хирург, проверяя в пачке количество оставшихся сигарет.

— Пойдем, — согласился полноватый Геннадий, оторвавшись от компьютера. — Слушай, Вик, сходи, пока что, измерь давление у Фадеевой.

— Хорошо, — ответила девушка в идеально выглаженном белом халате, вставая со стула и беря стетоскоп с манжетой. Оставаться наедине с Еленой Николаевной она не то чтобы боялась, но чувствовала себя в такие моменты неуютно. Особенно после неуместного вопроса насчет семьи и детей.

— Табу, — пояснила Вике подружка, медсестра Зоя. — Забыла предупредить. И не вздумай обижаться. Она этого не любит.

— Не собиралась я обижаться, — отвечала Вика. — Меня еще в детском доме отучили.

Да и как было обижаться, если ты работаешь в одном отделении с легендой и последней ученицей академика Щелокова, фотографией которого пестрели все форзацы учебников в университете.

Пробегая в первый день работы мимо гранитного барельефа с оттиском той самой фотографии, Вика с трудом верила, будто академик не только жив, но и благополучно работает на последнем этаже кардиологического корпуса, пока во время ночного дежурства не зашла в лифт и не столкнулась с ним нос к носу.

— Эта емкость надежней, — рассматривая сквозь толстые стекла очков кувшин, просипел старик. — Стеклянную банку не удержал. Пошел к патологоанатомам. Пока добрел —сердце тлеть начало. Еще немного — и догнало бы тело. Хорошо, кувшин с формалином нашелся.

Вика, как завороженная, смотрела то на кувшин с сердцем, то на человека из учебника. Старик замолчал, а когда кабина остановилась на последнем этаже, добавил:

— А ведь я с ним играл в шахматы. Как никто применял славянскую защиту.

— Давайте я помогу донести кувшин! — крикнула девушка, придя в себя.

Но врач уже растворился в сумраке коридора. Издали был слышен только его кашель.

Когда Вика рассказала об этой встрече коллегам, один из них, лирик в душе, многозначительно заметил:

— Мы каждое утро спешим в будущее, а академик, словно паровоз, возвращается в депо с воспоминаниями.

Поддерживала ли связь с учителем Елена Николаевна, никто достоверно не знал, но порой она куда-то пропадала, уезжая вверх на лифте, и так же неожиданно возвращалась обратно, чихая от пыли.

К ней шли в самых критических случаях, когда надежда оставалась не крепче паутины.

Консультировала она в порядке живой очереди. Для нее не имело значения, как растет хвост: из звонков по телефону, из писем на электронную почту или из устных просьб коллег. Блат и кумовство она на дух не переносила еще со студенческой скамьи.

— Любимчиков не должно быть! — повторяла врач во время перекура с хирургами. — Для каждого пациента ты обязан сделать все, что в твоих силах, и после либо распечатать выписку домой, либо эпикриз.

Когда в реанимацию поступил Максим Еременко и его начали готовить к операции, уважаемый терапевт, посмотрев на результаты обследований, отвела в сторону профессора и шепотом заверила:

— Отрицательная динамика. Вы не сможете запустить донорское сердце.

— Угу, — согласился профессор, еще переваривая домашний ужин, но продолжил обрабатывать руки дезинфицирующим раствором.

Операция длилась больше десяти часов, и, несмотря на некоторые эксцессы, прошла успешно. Пациент, которого в ту ночь несколько часов не решались класть на стол, в итоге позволил профессору сдуть с себя пыль недоверия коллег и прервать черную полосу в серии неудачных трансплантаций.

Под утро бригада хирургов ввалилась в ординаторскую и с вселенской усталостью в один голос объявила дежурившей Елене:

— Живой.

— Что? — спросила она сонным голосом, приподняв голову с папок.

— Жив, говорю, парень, — ответил Василий. — Уже зашивать стали, а сердце возьми и остановись. Никак давление не выходило на режим. Вы были правы на счет легочной гипертензии, Елена Николаевна.

Елена в тот момент как-то странно на всех посмотрела, а потом буднично спросила:

— Кофе сварить?

Весь день она ни с кем не разговаривала. Ходила то и дело в реанимацию. Даже медсестра Ольга Геннадьевна, которая и сама не отличалась расторопностью, заметила изменения в поведении врача.

— Что-то наша Елена Николаевна сегодня рассеянная, — все как один соглашались медсестры.

Дело было для нее нешуточным. Впервые произошел сбой системы «предварительного заключения», обнаруженной еще на третьем курсе института.

Во время экзамена пожилому преподавателю на глазах у комиссии стало плохо с сердцем, и студентка, мгновенно поставив диагноз, провела реанимационные действия.

Миф о непогрешимости «дара» процветал в царстве Гиппократа, до тех пор, пока медицинский представитель Еременко не отказался умирать на столе. Смерть как будто про него забыла. Не пришла во время нештатной ситуации при установке кардиостимулятора. Не появилась, когда открылась язва в желудке.

— Теперь инфекция, — думала Елена, вращая чашку по блюдцу. — Может быть, ошибка во времени? А как быть с колбами? Профессор просто так слова на ветер не бросает. «Я словно Стамбул разорван на части проливом…»

Она встала с кресла, подошла к столу и, открыв блокнот, набросала краткий план. Во-первых, дождаться результатов посева. Во-вторых, подключить специалистов из других отделений. В-третьих, в случае двухсторонней пневмонии, сделать трансплантацию легких. Потом немного подумала и вычеркнула третий пункт.

Допив кофе, кардиолог взяла стетоскоп и вышла из ординаторской. Подошла к сестрам на пост и дала указания, мол, как только придут анализы Еременко, срочно ее найти. Те кивнули.

— Игорь Васильевич, там мать Еременко просит разрешения пройти к сыну, — доложила медсестра Руслана. — Пустить?

— Руслана, ты знаешь правила лучше меня, — повернувшись к ней лицом, сказал реаниматолог. — Никаких посещений. Все вопросы к лечащему врачу.

— Хорошо, Игорь Васильевич.

Руслана подошла к стеклянной двери и, сделав небольшую щель, сказала матери:

— Извините, но к нему нельзя. Не беспокойтесь, он под присмотром. Давайте пакет. Я посмотрю, что можно, а что нельзя.

— Ну, пожалуйста, позвольте хоть на секунду пройти к нему!

— Врач не разрешил.

— Вы мать?!

— Мать, но это ничего не меняет.

— Ну, пожалуйста!

— Нет, — повысив голос, сказала Руслана и, взяв пакет, закрыла дверь.

Бледная женщина осталась стоять в длинном пустом коридоре. После бессонной ночи, проведенной в дороге, лицо ее осунулось и напоминало неглаженную сорочку.

— Мы ведь можем больше никогда не увидеть сына живым, — твердила она сбивчивым голосом сосредоточенному на ночной дороге мужу.

Отец зашел в квартиру первым: в его зрачках отразились разбросанные вещи, незакрытый кран в ванной, ошметки сухой глины на ковре. В зрачках матери стояла тень Кати.

— Вы не подскажете, где Елена Николаевна? Я — мама Максима Еременко.

Медсестра подняла голову и ответила:

— Где-то тут ходит. Видела ее совсем недавно. Походите по палатам. А, так вон она идет!

Женщина сразу кинулась к врачу.

— Елена Николаевна, здравствуйте. Скажите, как Максим? В реанимацию меня не пускают.

— Здравствуйте. Состояние тяжелое, но стабильное.

— А он хоть в сознании? — догоняя врача, спрашивала женщина.

Елена Николаевна остановилась.

— Давайте отойдем в сторону.

Они зашли за колонну.

— В общем, мы начали капать антибиотики. Ситуация очень тяжелая, но будем надеяться на лучшее.

— Это все его бывшая жена. Представляете, уже сплетни идут, что мой Максим ее бросил. Вы представляете? Вы бы знали, как он переживает! Не ест, не спит толком. Что-то все время бормочет под нос, записывает.

— Езжайте домой, выспитесь, — сказала врач спокойно. — Позвоните завтра.

— Вот, возьмите, — прошептала мать, протягивая сухой рукой несколько смятых купюр.

— Нет, не возьму, — сказала Елена Николаевна, отказываясь от денег. — Езжайте.

Был уже вечер, когда медсестра Зоя вклеивала в истории болезней результаты анализов. Дойдя до Еременко, она посмотрела на страницу с назначениями и крикнула напарнице, делающей уколы:

— Ольга Геннадьевна, там Еременко нужно антибиотик поставить внутривенно. Отнесите в реанимацию.

— Сейчас уколы доделаю и отнесу, — отозвалась та из палаты.

Ольга Геннадьевна прошла в процедурную, взяла из шкафчика банку с антибиотиком, капельницу, бинт, промывку и, положив все на поднос, направилась в реанимацию.

Как только двери лифта закрылись, из ординаторской, потягиваясь, вышла Виктория и подошла к подруге Зое.

— Все тихо?

— Да, Вик, все тихо.

— Покурить не хочешь сходить?

Зоя призадумалась:

— Да, пошли, но только в клизменную комнату.

— Мне без разницы. Угостишь сигаретой? Забыла купить.

Зоя, потрепав карманы белого халата, проверила, на месте ли пачка и ключи. Потом допила кофе и поспешила за Викой.

— Что это ты сегодня на дежурство осталась? — спросила Зоя, разгоняя дым руками. — Вроде бы не твоя смена.

— Дома делать нечего, а тут и время скоротаешь, и хоть какую-никакую копейку подработаешь. Я возьму парочку?

Зоя кивнула и искоса посмотрела на подругу:

— А может быть, из-за него?

— Из-за кого? — пряча четыре сигареты в карман, спросила врач.

— Ну, из-за Димы. Меня ведь не обманешь. Ты же только и ищешь повод, чтобы зайти к нему в палату.

Вика выдохнула дым на кончик сигареты и ответила:

— Ну, а если из-за него, то что?

— Где твоя гордость? Он же бросил тебя. А теперь покорми, подушку взбей, чаю принеси. Сейчас операцию сделают, и все заново начнется. Кобеля не исправишь!

Интерн раздавила окурок о край унитаза.

— Мы вместе росли в детском доме, а эта связь сильнее, чем у близнецов. Ладно, я сейчас в реанимацию схожу, посмотрю, как там Максим.

— А что с ним опять?

— В этот раз дело плохо. Может и до завтра не дожить.

Пациенты уже повылезали из берлог после ужина и уселись смотреть телевизор, с трудом показывающий первую программу из-за генераторов в подвале.

— Жалобы есть? — спросила Вика зрителей.

Все отрицательно закачали головой и лишь один дряхлый старичок, ожидающий шунтирования, пожаловался на то, что не видит смысла в дальнейшей жизни, мол, его сюда спихнули родственники.

Спустившись в реанимацию, Вика поздоровалась с Игорем Васильевичем, санитаром Вадимом и медсестрой Русланой. Надев маску, зашла в изолированный бокс. Реаниматолог открыл карточку больного.

— Ну как он? — спросила Виктория, наблюдая через стекло за медсестрой Олей, подключающей капельницу с антибиотиком. — Сколько язв на теле! — Дозаторы подключили.

— Что-то с сердцем?

— Приказ Елены. Плюс, ждем такролимус в капельницах. Таблетки он пока принимать не может.

— А есть жидкая форма? Первый раз слышу.

— Да, есть, директор уже дал распоряжение закупить несколько пакетов. Завтра должны привезти.

— Отторжения нельзя допустить.

— Сегодня сделали гастроскопию. Проверили язву. Рубец. А вот калий упал. Капаем.

Вышла Оля.

— Я могу идти? — спросила она у Вики.

— Да, Ольга Геннадьевна, можете идти. Спасибо.

— Можно мне сходить в нейрохирургию? Зоя пока подежурит, а я сменю ее к полуночи.

— Конечно, идите. Игорь Васильевич, я тоже тогда пойду обход в отделении проводить. Завтра с утра перед планеркой загляну еще.

— Хорошо, рад был увидеть подрастающее поколение, — с улыбкой сказал он.

На фоне белоснежного халата щеки девушки отчетливо покраснели, и она поспешила к лифту.

Словно огромная трехмерная шахматная доска мерцал в свете луны пятнадцатиэтажный корпус института. Там, где горел свет в окнах палат, операционных или кабинетов, были белые клетки. На черных же клетках больные скорее всего досматривали последние сны перед выпиской или смертью.

Медсестра шла по дороге, неся в пакете скромный подарок для медсестер, ухаживающих за матерью. Она не понаслышке знала от коллег, что тысячи взрослых детей не успели последний раз поговорить, попросить прощения, получить напутствие от родителей, и теперь дорожила каждым днем.

Поднявшись на лифте на седьмой этаж, медсестра поздоровалась с девушками на посту и пошла прямо по коридору. Повернула направо и зашла в комнату под номером четыре, где посетители могли спокойно смотреть на родственников через стекло.

Если те были в сознании, то с помощью листка и ручки можно было переговариваться. Правда, связь осуществлялась в одностороннем режиме. Пациентам, конечно же, авторучки не полагались. Только моргания и кивки.

Мать Оли лежала после инсульта уже больше недели. На операцию пока не решались, а консервативная терапия плодов не давала.

«Возможно, она и живет уже не для себя, а для меня, — думала дочь. — Даже в таком состоянии умудряется помогать».

Рядом с матерью на койках лежали еще двое. Всем известный в институте священник, иерей Михаил, почти год назад попавший в аварию, и второй, как потом выяснилось, виновник аварии, таксист Валерий.

«Может быть, мама с отцом Михаилом сейчас разговаривает? — подумала медсестра. — Отпустит ей грехи».

Очереди к отцу Михаилу по выходным никогда не иссякали. Навещали прихожане местного храма, приходили духовные чада и все те, кому он помог советом или делом. Люди были потрясены случившимся и сердечно желали батюшке скорейшего выздоровления.

На все вопросы нейрохирурги только разводили руками. Кто-то даже предлагал оплатить перевозку и лечение за границей, но после консилиума с зарубежными коллегами сошлись во мнении, что стоит надеяться только на чудо.

Оля и сама несколько раз заходила в храм при институте, где последние годы служил батюшка. Оставляла записки о здравии, ставила свечки, молилась за всех и даже за этого Валеру. Как-то медсестра спросила у подруг: «А кто-нибудь приходит к таксисту?»

— Дочь приходит, — ответила одна из них. — Ты, Оль, не представляешь. Тут пару месяцев назад положили женщину после аварии рядом с отцом Михаилом и этим Валерой. Прибежала ее дочь, вся в слезах и в крови. Кричала, чтобы мол, следили за женщиной, ухаживали, как за собой. Денег всем совала по карманам. Потом ей еще и плохо стало. Нашатырь давали.

— Ну и? — с интересом спросила Оля, заваривая пакетик цейлонского чая.

— А потом она как-то по татуировке опознала родного отца. Мать ей об этом говорила. Мол, на правой руке, в годы службы на речном флоте, отец набил щуку и якорь. Кустарная работа. Так вот, она увидела эту щуку с якорем и обомлела. Заплатила нам. Мы взяли у него пробу слюны и прядь волос — сама знаешь, в этом дефицита не испытываем.

— И?

— Сделали анализ на отцовство. Результат показал, что он ее отец с незначительной погрешностью.

— Да иди ты! — воскликнула Оля, ерзая на стуле.

— Вот так-то, подруга. Совпадение так совпадение! И ты ведь понимаешь, что мало того, что дочь нашла отца, так еще и мать ее, получается, встретила бывшего мужа. Правда, им так и не удалось поговорить. Скончалась, не приходя в сознание. Дочь грозилась всех под суд отдать, а потом целый день рыдала.

— Наши бабы не поверят, если рассказать. И что сейчас?

— Да ничего. Приходит теперь раз в месяц, обычно в пятницу вечером или в субботу рано утром. Посидит и уходит, нам оставляет целый пакет с деликатесами. Но самое трогательное — это смотреть записи.

— Записи?

— В реанимации есть камеры, которые пишут видео на случай, если появятся какого-нибудь рода эксцессы. Ну, ты понимаешь. Не в первый раз. Наш компьютерщик Толик за пузырь и банку красной икры показал, как архивные записи смотреть. У нас ведь у самих нет допуска. Только ты не проболтайся, иначе нас погонят в шею!

— Никому, — проводя рукой по рту, сказала Оля.

Они покопались в компьютере и, щелкнув на первый файл, запустили видеозапись.

— Присаживайся, подруга. Эта, вот, кажется, почти сразу после смерти матери.

— Да, она самая, — подтвердила другая медсестра Женя.

На мониторе появилось изображение реанимации и лежащих на койках больных. Камера смотрела сверху вниз. Секунд через двадцать внутрь вошла девушка в синей медицинской накидке и села на стул возле Валеры. Минут пять она, молча, сидела, а потом положила ладонь на его руку.

На мониторе ритм сердца резко запрыгал то вверх, то вниз.

— Видишь, реагирует?! Ну, мы с Женькой так думаем, а там кто знает.

— Да уж… — проговорила Оля. — Грустно как-то. Жаль ее. Молодая девушка и такое горе сразу. Отец — тоже ведь растение и неизвестно, очнется ли.

— Кстати, бывший муж этой, как ты выразилась, бедной Кати — ваш многострадальный Максим Еременко.

На экране телевизора крутилось видео недавно закончившейся операции. Проходил разбор полетов.

В ординаторской сидели хмурый профессор, положивший ногу на ногу, несколько уставших ассистентов-хирургов, интерн Виктория и Елена Николаевна, традиционно с чашкой густого кофе в руках.

— Кто мог подумать, что Казоряну помимо шунтов придется еще два клапана менять? — произнес профессор, обращаясь как бы ко всем, а на деле — оправдываясь перед Еленой. — Обследование такой информации не дало. Теперь его жена нас съест.

— Нас съест сам Казорян, когда придет в себя и узнает об этом, — иронично проговорил один из хирургов, включив максимальный обдув в кондиционере. — Он вообще не хотел ложиться на операцию.

— Не будь операции, через месяц или два Казорян слег бы с обширным инфарктом, — тоненьким неуверенным голосом пропищала Виктория. — Ведь так?

— Что скажете, Елена Николаевна? — обратился Агаров напрямую к коллеге.

Кардиолог молча отпила черной густой жидкости, напоминавшей разведенную водой глину, и отстраненно произнесла:

— Остыл….

— Как на Ваш взгляд, шансы у Казоряна теперь есть?

— Я с самого начала говорила, что их нет, — нарочито спокойно ответила она. — У Казоряна не только клапан, у него тромбофлебит, который через несколько месяцев забьет ваши шунты. Поставите стенты в шунты — тромбы забьют и их.

Несмотря на жару за окном Виктория накинула на худые плечи кофточку.

— Вы так думаете? — вновь уставившись в телевизор, проговорил профессор. — Тромбофлебит можно купировать разжижающими препаратами. Диету подберем. Бросит курить. Мы подарили ему лет десять, как минимум.

— Вам виднее, профессор, но я все сказала еще в прошлый раз на консилиуме. Просто ситуация с Еременко Вам головы затуманила.

— Причем тут Еременко? — спросил профессор раздраженно. — Кстати, как он? Есть положительная динамика?

Елена Николаевна подошла к интерну, приложила ладонь к ее лбу и ответила:

— Самостоятельно он пока не дышит.

— Предложения?

— Антибиотик работает, но утром мне сообщили о развивающейся почечной недостаточности. К тому же, судя по рентгену, в правом легком скопилась вода.

— Антибиотик токсичный, соглашусь. А посев пришел? Может быть, по чувствительности подберем что-то другое?

— Сегодня должны прийти результаты. Но если на нас свалится пневмония и почки, то парень может и не выдержать.

— Елена Николаевна, да сколько можно? — стал закипать профессор. — Где ваша компетентность? Вы что, не выспались сегодня?

Он кашлянул в кулак и продолжил:

— Раз мы взялись делать пересадки сердца, то берем на себя и всю ответственность. При подавленном иммунитете вполне естественно появление инфекций и других проблем, но на то мы и врачи, чтобы лечить. Почти двухвековая мощь института перед вами. Пользуйтесь. Недавно пришел новейший фильтр для чистки крови. Можно поставить его Еременко. Я договорюсь с директором.

— Как скажете.

— Ладно, я на конференцию. Завтра все операции по плану. Держите меня в курсе.

— До свидания, профессор, — пролепетала Виктория, еще глубже укутавшись в кофту.

Он ушел, а за ним, вытащив по сигарете, словно адъютанты вышли хирурги, оставив в ординаторской интерна и Елену.

Виктория открыла историю болезни Дмитрия Матвейчука, и стала внимательно изучать последние данные, лишь изредка поглядывая на Елену Николаевну.

— Хочешь, я дам тебе заключение по Матвейчуку? — спокойно спросила Елена, спустя несколько минут.

— Нет… — с дрожащим голосом проговорила Виктория, оторвавшись от папки. — Я не хочу ничего слышать, Елена Николаевна. Я врач и поставлю его на ноги.

— Кто спорит, Виктория, что ты врач? Просто как человек с большим опытом, могу дать оценку уже сейчас, не дожидаясь консилиума.

— Прошу вас, не нужно никаких выводов. Врачам, как и всем людям, свойственно ошибаться. С Еременко ведь Вы ошиблись.

И тут интерн вжалась в стул, боясь поднять глаза на Елену Николаевну. Руки попытались взять чашку, но затряслись, словно у солдата, чудом избежавшего пули снайпера.

— Еременко — это не ошибка, а исключение, — спокойно проговорила Елена, заметив на манжете сорочки кофейное пятнышко. — Я изучаю этот случай и, наверное, посвящу ему целый раздел докторской диссертации. Ни больше, ни меньше.

— Прошу, оставьте Матвейчука в покое, Елена Николаевна, — с надеждой на понимание проговорила Вика. — Он, как-никак, мой пациент. Ему на данном этапе предстоит замена двух клапанов и, возможно, пластика коронарного сосуда. Не стоит сгущать краски.

— А зачем ты с ним возишься?

— Елена Николаевна, прошу, не лезьте в мою личную жизнь, — осмелела Вика. — Я не ставлю профессию выше семьи, которой у меня никогда не было. Мне плевать, что говорят сестры и кто-либо еще. Они не знают, каково это лежать в холодной скрипучей постели, когда за три года удочерили почти всех, кроме тебя.

— Он умрет, — буднично проговорила Елена. — Мне очень жаль.

Вика с отрешенным взглядом уставилась на нее, мотая головой от невозможности произнести что-то в ответ. Слезы брызнули из голубых глаз и, прикрыв худое лицо ладонями, она выбежала из ординаторской.

— Что случилось, Елена Николаевна? — спросила через минуту зашедшая с листами медсестра Ольга.

— Кто-то, видимо, не ту профессию в жизни выбрал. Что там у Вас? Анализы?

— Да.

— Оставьте на столе.

Ольга уже пошла обратно к двери, как Елена ее окликнула:

— Может быть, выйдем покурить, Ольга Геннадьевна? Голова гудит. Сейчас бы где-нибудь в лесу оказаться.

— Насчет леса — не знаю, а вот по сигарете выкурить я не против.

Елена накинула на плечи халат, и они вместе вышли из ординаторской.

Разгоряченный ветер как обычно гонялся за пухом между мусорными баками, поддразнивая пару облезлых котов.

— Как там Еременко, Елена Николаевна? — спросила медсестра, раскуривая сигарету. — Говорят, хуже?

— Возможно, по посеву удастся подобрать другой антибиотик, а то у него развилась почечная недостаточность.

— Да вы что?

— Как бы пневмония не подключилась. Сейчас из-за кишечника отменила некоторые лекарства, но кто знает, как это повлияет на отторжение? Работа не легче, чем у хирурга. Одно неловкое назначение — и беда.

— Как жаль парня…

Кардиолог выпустила дым через нос и проговорила:

— Вы разве забыли, чему нас учили? Никакой привязанности к пациенту. Иначе — сгоришь.

— Помню, но все-таки, мы — живые люди из плоти и крови.

— Случай тяжелый, но я думаю, справимся.

Елена зевнула, потушила окурок о перила: несколько искорок приземлились на халат.

— А Вика-то чего со слезами выбежала? Все по Матвейчуку плачет?

— Молодо-зелено, — пожала плечами Елена.

— Бедная девочка. Сирота. Вместе с этим Матвейчуком в детском доме были. Считай, из одной миски кашу ели, одну игрушку на двоих делили. Нам, семейным, сложно их понять.

— Ольга Геннадьевна, профессия врача требует определенной доли выдержки. Таких Матвейчуков, Еременко, Шишкиных, Ивановых за карьеру может быть тысячи, и если всех любить, то от себя останутся одни клочья.

— Но если не любить, то тогда зачем вообще все это? — спросила недоуменно медсестра.

— Как зачем? Затем, что это наша обязанность. Спасти, дать шанс, вылечить, чтобы человек еще мог приносить пользу государству. Врач — это инструмент.

— Где же тогда в этой работе место Христу?

— Кому? — спросила та, словно первый раз услышала новое слово.

— Жаль, отец Михаил сейчас в коме. Вам бы с ним поговорить, а не со мной, дубиной стоеросовой.

— Это тот, что в нейрохирургии лежит? Наслышана.

— Вы сходите к нему. Не смотрите, что он без сознания. Он все слышит и поможет.

— Лучше пойду анализы разберу, — усмехнулась Елена.

В свете тридцативаттной лампочки Елена Николаевна сидела за столом в ординаторской и изучала анализы Еременко. Зазвонил рабочий телефон.

— Слушаю, — сказала врач, сняв трубку.

— Колокол звонит по тебе.

Кто-то загоготал, и связь тут же разорвалась.

Недоуменно вернув трубку на базу, она опустила голову в ладони и посидела так минут пять. Потом убрала анализы в историю болезни и, включила кофеварку.

— Больше ни о чем не думать.

В трудных ситуациях ей это часто помогало. Нужно было просто постараться ни о чем не думать какое-то время, но сегодня, как и насекомые за окном, целый рой мыслей кружил в голове. — Странный сегодня день…

Она подошла к двери и закрылась на ключ. Потом достала из пачки вторую за день сигарету, успешно следуя намеченному плану постепенно расстаться со студенческой пагубной привычкой и, чиркнув спичкой, закурила.

Тут же, незримо, она почувствовала рядом присутствие умершей матери.

— Да, мама, никак не пришью эту злосчастную пуговицу, — рассматривая халат, проговорила дочь. — Кстати, я почти бросила курить.

На секунду она задумалась, по привычке попытавшись разгладить рукой глубокий шрам у рта, потом вдавила истлевшую сигарету в пепельницу и, выключив свет, вышла из ординаторской.

Но, пройдя несколько метров по пластилиновому асфальту в сторону ворот, вдруг остановилась и посмотрела на пятнадцатиэтажный корпус института. Усыпляющий гул проносящихся по Садовому кольцу машин разбавило карканье ворон на высоких стволах.

«Я, наверное, сошла с ума…», — подумала врач, направляясь обратно в сторону корпуса.

Поднявшись на лифте в отделение нейрохирургии, она поздоровалась с медсестрами и, сославшись на рабочие моменты, узнала, как пройти в реанимацию. Мысль о том, что сама Елена, верившая в науку абсолютно и бесповоротно, может прийти к священнику, попросту не существовала в головах медсестер.

— Только там посетитель, но Вы не обращайте внимания, — пояснила, зевая, одна из них.

— Конечно, — ответила Елена, направляясь по коридору. — Я всего на одну минуту.

Кардиолог, открыв дверь, зашла на старый наблюдательный пост.

«Священник, судя по цветам и иконам — вот этот, слева от девушки. Икон-то сколько. Неужели заведующий разрешил?».

Девушка за окном почти не двигалась. Елена Николаевна посмотрела через стекло на мониторы.

«Пульс у обоих немного учащенный, — сказала она про себя. — Насыщенность крови кислородом ниже нормы… Ну и чем мне может помочь умирающий священник? Кажется, здесь я больше смогу ему помочь, чем он мне. Ау, батюшка? Помогите, а то запуталась совсем. Есть тут в нашем институте один пациент…»

Вдруг резко погас свет и включились резервные огни. Где-то в подвале заработали генераторы. В наступившем сумраке реанимация стала больше похожа на рубку космического корабля, с десятками мониторов и мигающих лампочек.

Елена Николаевна увидела, как девушка смотрит прямо на нее. Потом медленно встает и направляется в сторону смотрового окна. Врач пулей вылетела из комнаты по направлению к лифту.

На улице она подумала про себя:

«И чего я убежала?! Дура! Нервы. Жара. Хватит. Пора в отпуск».

Она приложила к турникету карточку и подошла к традиционной вечерней очереди перед эскалатором, движущейся медленно, словно фарш в мясорубке.

В вагоне напротив Елены сидел мужчина в рабочей одежде монтера подвижного состава и дремал. Фирменная сине-оранжевая куртка местами была запачкана сажей и маслянистыми пятнами, местами была зашита грубыми стежками. Бежевые ботинки представляли собой отдельный микромир с флорой и, возможно, даже фауной, судя по ошметкам грязи на подошве.

Из его сумки торчали газета и горлышко двухлитровой пивной бутылки. Его качало в такт с поездом, он кряхтел, и пожилая женщина, сидящая рядом, недовольно отвечала локтем. Человек пару раз приоткрыл правый глаз и продолжил дремать, не придав этому значения. На Елену он также не взглянул.

Она тоже не сразу заметила перед собой рабочего, блуждая в закоулках памяти, но потом поезд тряхнуло, и ее сознание включилось в настоящее. Посмотрев налево, потом направо, потом вверх на табло с текущей станцией, она опустила взгляд прямо на рабочего.

Ей хватило всего несколько десятков секунд, чтобы полностью просканировать данного пациента. Она переняла эту практику у академика Щелокова, который как-то просто перестал переключаться с работы на повседневность и всех людей, где бы он их ни встречал, стал видеть пациентами, ставить им диагнозы и тут же мысленно лечить.

«Так, — думала Елена Николаевна. — Не исключаю риск рака предстательной железы, судя по пивному животу и красному небритому лицу. Что еще? Ну, микроинфаркты, артрит коленных суставов, диабет, проблемы с печенью и почками. А ведь он мой ровесник почти. В одно время ходили в школу, наверное. Могли даже где-то пересекаться в детстве. Представляю, если бы вот это чудо весом в центнер сейчас ждало меня дома, требуя котлет и жареной картошки под пиво. Фу… Ужас! Такой ведь и ударить может!».

Вновь, по привычке, она разгладила шрам на лице. В памяти всплыла сцена ссоры матери с отцом, которая неожиданно переросла в избиение на глазах у дочери. Дочь попыталась защитить мать, но отец без всякого труда оттолкнул прямо на зеркало её хрупкое тельце.

Именно тогда произошел, пожалуй, первый случай аналитических предсказаний. Сидя дома за взятым в библиотеке вторым томом трудов академика Щелокова, она вдруг отложила книгу. Встала из-за стола и нашла в ящике медицинскую карту отца из поликлиники. Просмотрела ее в очередной раз, прошла в зал, где отец смотрел футбол и четко, как диктор произнесла:

— Папа, больше ты не обидишь меня и маму. Ты сегодня умрешь от инфаркта.

И вернулась к себе. Отец чуть не подавился кусочком вяленой рыбы. Он медленно встал, допил пиво на дне стакана, вытер ладонью пену с рыжих усов, вытащил ремень из заляпанных грязью брюк и, войдя в комнату к дочери, так ее выпорол, что она еще сорок дней не могла нормально сидеть.

Глубокие ссадины с оголившимися нервными окончаниями саднили и кровоточили, как сочится весной береза, если в ней сделать надруб топором. Но прошло сорок дней, и юная Елена Николаевна спокойно сидела за столом, поминая покойного отца холодцом вместе с мамой, бабушкой и соседями.

С тех пор в глубине ее души стали утверждаться два врача. Первый — это талантливый, тонко чувствующий врач, всегда готовый дать точный диагноз и назначить правильное лечение.

Второй же врач был следствием надломленной психики ввиду неспокойного детства, фундаментом которого стали непререкаемая правота, неумение прощать обиды и оскорбления, коих на своем веку Елена слышала немало.

Друзей у Елены практически не было, да и с теми, кто был, она быстро поссорилась. Единственным авторитетом, с которым она тоже умудрялась спорить, оставался академик Щелоков, с юности заменявший ей буяна-отца.

Десять лет жизни она отдала преподаванию на кафедре кардиологии. В конце концов, ее попросили уйти, после того как поняли, что скоро работать в больницах станет попросту некому. Сдать экзамен Елене было невозможно. Учи, посещай лекции — все бессмысленно. Некоторые студенты даже пытались звонить пожилой матери врача, чтобы та поговорила с дочерью, но когда Елена об этом узнавала, то добивалась их отчисления.

Проходили годы, и уже бывшие ученики «делали себе имя»: кто за границей, кто благодаря каким-нибудь открытиям. Знакомые имена однокурсников и учеников мелькали то там, то тут, в разных журналах появлялись их публикации, что сильно ее раздражало. Нежелание никого учить и открывать свои наработки общественности привели к тому, что она стала «легендой без легенды».

«Пора, — решила она, скромно отметив пятидесятый день рождения. — Ну что я, эту докторскую не напишу? Да за месяц управлюсь!».

И действительно, прошел месяц, и черновик диссертации уже лежал на столе академика Щелокова.

— Не хватает изюминки, — проговорил старик, когда дочитал работу ученицы. — Все очень хорошо изложено: четко, грамотно, профессионально. Не к чему придраться, но и оценят ее просто хорошо. Ляжет она в картотеку фонда под каким-нибудь номером. Воспользуется ею студент один раз — и все. Но, ведь как я понимаю, это не твой уровень?

— Нет, не мой уровень, конечно, — ответила тогда Елена, сжав тонкие губы. — А что не так?

— Говорю же, моя дорогая, изюминки нет. Изюминки! Вспомни, не было ли за твою практику какого-нибудь необычного пациента? С необычным течением болезни, с нестандартным методом лечения и так далее…

Елена открыла каждый пронумерованный ящик памяти в мозгу и ответила:

— Нет, учитель. Не было. Все пациенты либо умирали, либо выздоравливали. Мой метод еще не давал сбоя. На нем я и базировала свою работу.

— Ты — уникум, никто не спорит. Но, понимаешь, получается какое-то «яканье». Мол, я решила, я назначила, я вылечила. А ведь врач куется не только победами, но и поражениями, из которых он делает выводы. Через трудности пройти нужно, чтобы что-то толковое придумать. Понимаешь? Нет в твоей работе трудностей, с которыми бы ты справилась и вышла победителем. Вот чего не хватает! Примера для молодых ребят и девушек. Ты же сама знаешь, что твоя методика никому не по зубам, а пример нужен для всех.

Елена погрузилась в размышления. Ее ноги и руки затряслись, глаза хаотично забегали. Она не представляла, что столкнется с трудностями. Ведь это не ее метод. Трудностей она не знала со скамьи лектория.

Ей все давалось легко, порой экзамены ставились автоматом. Сами учителя советовались с ней по личным вопросам. Как так? Какие еще трудности? Какой пример? Разве она сама не есть этот пример?

В тот день она ушла расстроенная и подавленная. Академик так и не подписал рецензию, включив желтый свет вместо зеленого. Он, ее учитель, не дал зеленого света, хотя другие подписи уже давно стояли на листе. Удар ниже пояса.

— Вспоминай или жди эту изюминку, — эхом в ушах отражались слова академика Щелокова.

И вот, спустя пять лет Елена дождалась, но не изюминки, на которую ей указал вернувшийся ненадолго в реальность дряхлый академик, а своего главного кошмара в жизни — Максима Еременко.

Своим появлением он разом перечеркнул тридцать лет безошибочной врачебной практики, компетентности и уважения со стороны медицинского сообщества, начиная с санитаров и медсестер, и заканчивая терапевтами и профессорами.

— Как это может стать моей изюминкой?! — срываясь на крик, говорила она академику в его кабинете на последнем этаже. — Это же конец всей моей работе!!! Мне все придется делать заново. Еременко — не моя «изюминка», а нелепое чудо профессора Агарова!

— Я же говорю, что нужно развивать тему. Возможно, придется очень серьезно перерабатывать весь материал и, скорее всего, на пару с профессором.

— Не буду я ничего переделывать. Это абсурд.

Академик долго молчал, а потом, впервые за всю практику повысив на нее голос, произнес:

— Тогда я вынужден дать отрицательную рецензию на вашу работу, Елена Николаевна, — обратился он к ней по имени-отчеству. — Если дать ход диссертации, полностью основанной на частном методе анализа, это может привести к тупику в развитии медицинской науки!

— Но позвольте…

— Я уверен, что у Вас есть другие наработки. Зациклиться на себе — прямой путь к поражению. Как Вы сами заметили, ошибаться нам свойственно. Думайте, решайте, но эта тема не годится.

Елена Николаевна выпученными глазами посмотрела на дряхлого академика и, не найдя подходящих слов, молча вышла из кабинета.

В трехкомнатной квартире (с видом на стадион имени Эдуарда Стрельцова) Елена Николаевна сидела на кровати, разглядывая поблекшие грамоты, похвальные листы, сертификаты, медали, значки с корочками. Она доставала их из большого пластмассового ящика, купленного на распродаже в гипермаркете, и те, что посмотрела, раскладывала рядом.

Голова раскалывалась от недосыпа и обилия выпитого за день кофе. Не помогли даже две таблетки аспирина. И вот, наконец насмотревшись на достижения и победы, она дошла до главной работы всей своей жизни — так и незаконченной, так и неодобренной докторской диссертации. Почти четыреста страниц впустую потраченного времени.

Она взяла стопку листов и взвесила их в руках:

— Тяжелая.

Потом подошла с ними к открытому окну и резким движением выбросила их наружу. Листы подхватил порывистый раскаленный ветер и мигом разметал по всему двору, словно листья. Вдалеке раздался раскат грома, всколыхнув в ней тени глубоких детских страхов, когда папа, посадив ее одну на катамаран в парке, пошел пропустить по кружке пива с друзьями.

Чиркнув зажигалкой, она, все еще борясь со страхом, подкурила сигарету. После затяжки отдало резкой болью. Елена провела рукой в районе живота, будто поглаживая кота. Боль стихла.

«Нужно суп какой-нибудь сварить», — подумала она равнодушно.

Врач вновь ощутила присутствие матери. Сделала еще затяжку — боль повторилась. Только теперь слабее. Спазм растекся по всему правому боку и исчез.

— Да, мам, видимо зря ты хранила эти никчемные грамоты и медали. Во мне стали сомневаться. Не ровен час, я начну сомневаться, в том, что существую. Кто-нибудь спросит: «Вы помните, жил такой врач, Бестужева Елена Николаевна?» — «Нет, не помним», — ответят они хором.

Мама незримо согласилась с дочерью. Листы диссертации летели к молчаливому стадиону и опускались на неухоженное поле.

Елена вспомнила, как единственный раз, маленькой девочкой, ходила с отцом на футбольный матч. От тысяч орущих глоток у нее тогда разболелась голова. В заплеванном туалете её вырвало. Отец весь вечер ходил дома злой, укоряя себя за то, что потащил с собой дочь, и жаловался на судьбу, что жена не родила ему сына, как другие хорошие жены своим мужикам.

Вдавив окурок в пепельницу и подойдя обратно к ящику, лежащему на кровати, врач произнесла нарочито весело:

— Изюминка говорите, учитель?

Она повертела в худых жилистых руках толстую зеленую тетрадь, к обложке которой скотчем была приклеена бумажка с названием: «Формула бессмертия».

— Будет вам новая работа, и Вы лично мне ее подпишете, академик Щелоков. Я не дам вам умереть!

Тонкие сухие губы сложились в некое подобие улыбки.

— Если я права и мне удастся довести начатое до конца, то вся тысячелетняя медицина поклонится мне.

Она остановила взгляд на одном абзаце и прочла:

«ДНК состоит из двух вертикально переплетенных между собой спиралей. Длина каждой из этих спиралей составляет 34 ангстрема, ширина 21 ангстрема. (Прим. 1 ангстрем — одна стомиллионная доля сантиметра)».

Елена взяла красную ручку со стола и перечеркнула абзац несколько раз.

Спустя час она разделась, аккуратно повесила одежду на спинку стула, и забралась глубоко под пуховое одеяло, сшитое еще бабушкой.

В пепельнице тлела очередная недокуренная сигарета, и лежали две обертки от аспирина, наполовину покрытые табачным пеплом.

Что ж, врачи тоже умирают.

— Поешь хотя бы бульон, — опустив вниз глаза, пролепетала Виктория. — Я его с утра варила. Тебе силы нужны, Дима.

— Не хочу я твоего бульона.

— Перед операцией белок нужен, железо. У тебя низкий гемоглобин.

Маленький худенький человек, больше похожий на недоношенного цыпленка, потер иссиня-зеленую кожу на правой щеке и недоверчиво спросил:

— И что экзекуторы решили со мной делать?

— Не говори так. Профессор многим помог.

— Так чего решили, я спрашиваю? — раздраженно повторил вопрос молодой человек. — Молчишь? Тогда проваливай из палаты. Как же ты мне надоела.

У Вики из глаз брызнули слезы, и она промямлила:

— Не говори так…. Я не виновата, что с тобой это случилось.

— Что вы решили?

— Операция назначена на послезавтра, — аккуратно нанизывая каждое слово на нить, произнесла врач. — Предстоит сделать большой объем работы, но профессор заверил, что все будет хорошо.

— Сложная операция… — задумчиво проговорил Матвейчук, несколько раз нехотя поводив ложкой в тарелке с бульоном. — И какие шансы?

Он начал по старой привычке буравить ее взглядом.

— Шансы всегда есть, — ответила та тихо.

— Ты скоро дырку в полу просверлишь взглядом.

— Не рычи на меня. Я не знаю, какие шансы, но они есть. Профессор обещал сделать все, что в его силах.

Она стала вытирать заплаканное лицо платком, и тут в ноздри залетел резкий шлейф духов:

— Всем привет! Что за шум, а драки нет? Я не помешала?

Дима повернул голову в сторону женского голоса, и на окаменелое лицо медленно стала наползать улыбка.

— Яна Евгеньевна! — вскрикнул он. — Неужели Вы все-таки приехали?

— Ну, можно просто Яна, — играючи сказала загорелая женщина лет сорока и поставила на кровать два пузатых пакета. — Ты же написал, что сильно заболел, вот я и прилетела сразу, как смогла.

Она села рядом и погладила в буквальном смысле бриллиантовыми пальцами немытый взъерошенный валик на голове цыпленка. Духами уже не просто пахло, а несло, хоть нос затыкай.

Вика отрешенно наблюдала, как незнакомая женщина легко и непринужденно щекочет Диму.

Дама вдруг осеклась и посмотрела на застывшую Вику.

— Кстати, как он, доктор? Вы же доктор, я не ошиблась? С ним все будет хорошо?

Вика не моргала и, кажется, даже не дышала. Манекен в медицинском халате.

Яна Евгеньевна несколько раз щелкнула пальцами в надежде вывести врача из транса.

— Доктор, ау?

— Да оставьте ее, Яна Евгеньевна. Наберут не пойми кого.

— Я тебе, Димочка, тут гостинцев привезла разных, — поворачиваясь к пакетам, сказала женщина. — Все как ты любишь.

Вика очнулась и медленно начала двигаться в сторону выхода. Когда врач уже шла по коридору, к ней подбежала Яна Евгеньевна и от всего сердца попросила быстрее поставить Димочку на ноги, сунув в карман белого халата несколько купюр, сложенных пополам.

— Хочу забрать его к себе, понимаете? — сказала она полушепотом, оглядываясь по сторонам. — Все документы на вылет давно готовы, а тут такое… Уж постарайтесь —деньгами не обижу. Сделайте все на совесть, а дальше он будет под присмотром.

Она еще немного постояла, держа врача за кисти рук цвета подвенечной белизны, а потом побежала обратно в палату. Вика же продолжила движение в сторону ординаторской, даже не обратив никакого внимания на временное препятствие.

Хирург Василий оторвался от компьютера и, повернувшись вполоборота, спросил:

— Елена сегодня выходной, что ли, взяла? Профессор все утро ищет. По Еременко хочет консилиум собирать.

Вика подняла заплаканные глаза, но ничего не ответила.

— Ты не знаешь, она сегодня придет?

— Не знаю, — вытирая салфеткой расплывшуюся тушь, ответила та.

Хирург повернулся к компьютеру и продолжил с усилием опускать пальцы на кнопки клавиатуры.

Зазвонил стационарный телефон. Вика сняла трубку:

— Кардиохирургия.

— Это Агаров. Елена Николаевна не появлялась?

— Нет, не появлялась.

— Странно. Сотовый тоже не отвечает.

— Что там у нас по Еременко? В реанимацию ходили?

— Все по-старому, профессор. Елена Николаевна должна была делать вчера назначения. Посмотреть историю болезни?

В трубке глубоко вздохнули.

— Да, посмотрите и зайдите ко мне, пожалуйста.

— Хорошо, — сказала врач вслед коротким гудкам.

— Что? — спросил Василий.

— Говорит, что телефон Елены не отвечает и просит зайти к нему с историей болезни Еременко.

— На нее это не похоже…

— Может быть, что-то семейное? — проговорила Виктория, рассматривая покрасневшее лицо в маленькое зеркальце.

— Может быть, хотя у нее, кажется, никого не осталось.

Она встала из-за стола и, открыв дверь, вышла в коридор. На посту взяла толстую папку с больничными выписками Еременко и, просмотрев последнюю страницу, пошла к профессору. Постучала в дверь. Зашла.

Профессор закрыл толстую книгу под названием «Доктор Гааз» и отложил в сторону.

— Я посмотрела. Добавилось только железо в уколах. Сегодня должны поставить фильтр.

— Ты вот что, пока Елены Николаевны нет, сходи в реанимацию и узнай, что и как. Я сегодня хочу консилиум созвать. Профессор Таладзе приезжает из Петербурга. Подумаем, что еще можно сделать такого, чего мы не сделали с Микулиным в прошлый раз.

— Хорошо.

— Почему глаза зареванные? — спросил он, пристально на нее посмотрев. — Кто обидел? Назови имя того, кому надоело жить!

Он улыбнулся.

— Никто, профессор. Все хорошо.

— Из-за Матвейчука что ли?

Она кивнула.

— Сделаем все, что в наших силах.

— Спасибо.

Зазвонил телефон. Профессор не стал снимать трубку, а нажал кнопку громкой связи:

— Слушаю.

— Здравствуйте, профессор. Заведующий отделением нейрохирургии беспокоит. К нам привезли Бестужеву Елену Николаевну. Мы не смогли найти никого из ее родственников, а нужно заполнить документацию, разобраться с формальностями.

— Что значит, привезли к вам?!

— Подозрение на инсульт. В данное время проводим реанимационные мероприятия.

— Так… Сейчас я сам приду. Родственников у нее не осталось.

— Хорошо, ждем.

Агаров посмотрел на интерна большими бегающими глазами и промолвил:

— Так, Виктория, беги в ординаторскую и срочно позови сюда Василия! Час от часу не легче!

— Но как же это?

— Беги за Василием, Вика.

Та выбежала.

— Спокойно… — сказал себе Агаров, встал из-за стола, взял листочек и что-то на нем написал.

Вошел хирург.

— Звали?

— Василий, поедешь сейчас на квартиру Елены Николаевны. Вот адрес. Сейчас она у нас в институте, в реанимации нейрохирургии. Узнай дома все и сразу позвони мне.

Василий взял в руки бумажку с адресом и понюхал.

— Да что ты ее нюхаешь? Беги уже!

— А как же операция после обеда?

— Отменяется. Послезавтра по плану Матвейчук. На сегодня все отменяется. Давай, поезжай.

Профессор выключил вентилятор, накинул на плечи белый халат, убрал в кожаный коричневый портфель какие-то бумаги из стола. Огляделся, чтобы ничего не забыть, и вышел следом.

На улице его окликнула какая-то женщина.

— Здравствуйте, профессор. Я — мама Максима Еременко. Извините, ради Бога. Как мой сын?

Не сбавляя шагу, тот ответил:

— Здравствуйте. Состояние тяжелое, но стабильное. Делаем все, что в наших силах.

— Он в сознании? С ним можно поговорить?

— Нет. Пока это невозможно. Извините, я очень спешу.

— Да-да, понимаю, — не отставая от него ни на шаг, проговорила она, запыхавшись.

— Уверен, что все будет хорошо, — ответил профессор, открывая дверь в главный корпус. Позвоните в ординаторскую завтра.

— Хорошо, обязательно позвоню! — ответила измученная женщина с бледным, как пепел, лицом. — Елену Николаевну спросить, да?

Профессор на секунду задержался в дверях и, не оборачиваясь, произнес:

— Нет. Спросите врача Викторию Сергеевну. Теперь она будет вести Максима.

— Да? А почему так?

Но профессор уже скрылся за дверью.

— Хорошо, я спрошу Викторию Сергеевну! — крикнула женщина вслед.

К ней подошел полноватый охранник, покрытый южным загаром, и с важностью хозяина положения попросил не стоять перед дверью, мешая движению людей. Женщина отошла в сторону и тут заметила, как прямо в ее сторону, разговаривая по телефону, идет молодая девушка в солнцезащитных очках.

Правый глаз матери Максима начал нервно дергаться, словно кто-то включил перемотку пленки назад. Она огляделась в поисках уголка, куда можно было бы спрятаться, но не найдя ничего лучшего, просто отвернулась лицом к стене, сделав вид, что читает объявление.

— Игорь, мы не имеем права упускать клиента, — проходя мимо женщины, проговорила девушка. — Немедленно бери его в разработку! Что? Разве я должна тебя учить, как это делается? Все, мне некогда.

Она убрала телефон в карман синего пиджака, бросила взгляд на стоявшую к ней спиной женщину и вошла внутрь.

Мама Максима еще больше осунулась. Она повернулась и медленно пошла обратно, в сторону Садового кольца. Ее впалые морщинистые щеки превратились в истоки нескольких ручейков, соленых, как морская вода.

— Обширный инсульт, как мы и предполагали. Левая сторона на импульсы не реагирует. Правая сторона частично сохранила моторику.

— Она будет жить? — сдержанно спросил профессор, глядя через стекло на обвешанную датчиками и трубками Елену Николаевну. — От меня можете ничего не скрывать.

— Может умереть через час, а может и через месяц. Сказать сложно. Ждем результатов анализов. Отек мозга уже начался.

— Она же еще вчера чувствовала себя хорошо, — пытаясь оттереть пятно геркулесовой каши с рукава, заявил Агаров. — Ни на что не жаловалась…

— Меня больше удивляет область поражения. Словно в нее попала пуля со смещенным центром тяжести. Странно, что ее вообще успели довезти.

— Извините, Антон Григорьевич, там пришла Екатерина Валерьевна. Просится пройти в реанимацию к отцу.

— Пусть подождет у кабинета. Я скоро буду.

— Хорошо, — сказала медсестра и ушла.

Зазвонил сотовый телефон. Профессор нажал на кнопку приема:

— Слушаю.

— Это Василий.

— Ну.

— В общем, она легла спать, забыв закрыть кран. Ее на кровати обнаружили. Соседи «МЧС» вызвали, когда затапливать стало. Дверь вскрыли — а там воды уже по колено. Воду откачали и квартиру опечатали. Соседи грозятся в суд подать, мол, они только месяц назад ремонт закончили.

— Хорошо, возвращайся, — приказал профессор.

— Антон Григорьевич, я пошел к себе. Работы много. Спасибо вам за оперативность.

— Да о чем вы! Постараемся удержать в этом мире. Она когда-то мою мать лечила после инфаркта.

Агаров пожал руку заведующему и пошел к лифтам. Антон Григорьевич еще раз посмотрел на показания приборов над головой почти безжизненного тела новой пациентки и тоже направился к кабинету.

Рядом с входом он увидел ожидающую девушку.

— Здравствуйте, Екатерина Валерьевна. Что-то Вы сегодня рано.

— Здравствуйте, Антон Григорьевич. Хочу попросить Вас присмотреть за отцом. Возьмите конверт. Это Вам и сестрам.

— Ну что Вы, Екатерина Валерьевна, не стоит. У нас и так хороший уход за больными.

— Все равно возьмите. От меня не убудет, а вам пригодятся.

— Ладно, спасибо, — сказал доктор, спрятав пухлый конверт в карман. — Если нужна будет помощь, то подсоблю, чем смогу.

— Буду иметь в виду, — приняла к сведению девушка, добавив к обворожительному голосу еще и ослепительную производственную улыбку.

Зазвонил ее телефон. Она посмотрела, кто звонит, и сказала врачу:

— Я тогда побежала, Антон Григорьевич, много работы сегодня. Держите меня в курсе, если что.

— Всенепременно.

— Что будем теперь делать? Нужно искать врача на замену, иначе зашьемся.

Профессор молча выпил два стакана минеральной воды и лишь после этого вскрыл свои мысли, словно комбинацию карт в покере:

— Во-первых, директор на планерке сообщил о грядущих сокращениях. Если мы никого не возьмем, то, возможно, нас на время оставят в покое. Во-вторых, Василий, отставить пораженческое настроение!

Он провел рукой по пояснице, как-то неестественно вытянулся и, сморщившись от боли, добавил:

— Виктория, временно возьмете пациентов Елены Николаевны. Хирурги будут оказывать посильную помощь. Что сможем — доплатим. Понимаю, будет тяжело. У Вас еще мало опыта для работы в отделении пересадки сердца, но именно такие ситуации делают из интернов настоящих врачей.

Интерн подобралась на стуле.

— Сейчас нужно продолжать работу, — добавил Агаров. — Это самое главное. Держите под контролем Еременко.

Начальник глубоко вздохнул.

— А что, если она все-таки умрет? — спросил один из хирургов, протирая шею мокрым платком.

На него посмотрели, словно он озвучил мысль, которую никто озвучить не решался.

— Умрет? — задумчиво переспросил Агаров. — Если это случится, то нужно будет продавать ее квартиру. Родственников у нее нет.

— А как мы сможем это сделать?

— Что сделать? — не понял Агаров.

— Продать.

— Квартиру Елена Николаевна записала на отделение. Грубо говоря, на медицину.

В этот момент заскрипела входная дверь, будто бы ее приоткрыл легкий ветер из окна, и поначалу даже никто не обратил внимания, что в проходе стоит «миф».

Живой «миф» института — академик Щелоков: невысокого роста, худой как палка, с белой, как сахарная пудра, длинной бородой, в белом, всюду штопаном заплатками, не по размеру большом халате.

Он был чем-то похож на настенные старинные часы викторианской эпохи с двумя подвешенными гирями. Этими гирями были его непропорциональные его телу руки. Руки, спасшие тысячи жизней на операционном столе.

— Добрый день, коллеги, — произнес низким грудным голосом старец медицины. — Можно к вам?

И не дождавшись ответа, вошел.

— Угостите маленькой чашечкой кофе, — разглядывая засиженную мухами корзиночку с печеньем, просипел старик. — Будьте так добры.

Виктория медленно встала и подошла к кофейнику. Налила в белую чашку Елены Николаевны черной смолистой жидкости и аккуратно, боясь приблизиться, поставила рядом с ожившей картинкой из учебника.

Потом, также, не отрывая взгляда, села обратно на стул.

Профессор Агаров встал и, подойдя к академику, пожал остов некогда большой и крепкой руки.

— Я слышал, беда у нас случилась? — спросил Щелоков, разглядывая Викторию. — Говорил я ей, научись отдыхать. Все работала и работала.

— Состояние тяжелое, — констатировал Агаров. — Но мы надеемся, что она выкарабкается.

Все сидели, не дыша.

— Вам не кажется, профессор, что ось Еременко — Бестужева несет в себе что-то трансцендентное?

Агаров почесал однодневную щетину на подбородке.

— Операция действительно была непростой. Пришлось сшивать аорты разных диаметров. А так, чтобы что-то необычное…

— Врачи — тоже люди, и они могут ошибаться, — сказала, вдруг осмелев, Виктория.

Щелоков внимательно посмотрел на интерна сквозь толстенные увеличительные линзы. Вику сразу вжало в кресло, и она стала похожа на маленького жучка под микроскопом.

Агаров кинул на нее хмурый взгляд, мол, куда ты, молодой ивняк, лезешь?

— А ты, дочка, далеко пойдешь, — проговорил Щелоков с отцовской теплотой. — Правильно ты сказала. Врач может ошибаться. Это делает его мудрее.

Ненадолго повисла гробовая тишина, разорванная зазвонившим стационарным телефоном. Агаров протянул руку и снял трубку:

— Кардиохирургия, слушаю.

Несколько минут он молчал, и было видно, как недоумение на его лице сменяется смирением и опустошенностью. Через полминуты он положил трубку.

Все смотрели на профессора. Он окинул всех взглядом, в том числе и Щелокова, после каждого глотка словно бы жевавшего кофе, и произнес:

— Только что, не приходя в сознание, скончалась Елена Николаевна.

Вика взвизгнула и тут же прикрыла рот ладонью. Василий и остальные хирурги только нервно поморгали. Зато академик, словно не услышав слов Агарова, встал, поклонился и, шаркая ногами по линолеуму в сторону двери, пробурчал себе под нос:

— Что ж, врачи тоже умирают.

Агаров молча встал со стула и вышел следом за академиком. За ним, взяв по сигарете, решили выйти и хирурги.

В ординаторской осталась только Вика. Она села на место Елены Николаевны и сняла туфли, освободив от заточения затекшие ноги. Поджала их под себя и отрешенно стала смотреть на частицу видимой из окна Москвы. Ту частицу, которую много лет подряд видела заслуженный врач столицы.

На секунду Вике показалось, что частица тоже внимательно смотрит на нее, словно изучая новое лицо. Интерну вдруг стало как-то неуютно сидеть в этом крутящемся кресле.

Она слезла со стула и босиком перешла на прежнее место, продолжая ощущать невидимое молчаливое осуждение по ту сторону окна.

Прошло всего несколько минут, как Елена Николаевна умерла. Всего лишь несколько ничем не примечательных минут, а человека, который был эпицентром жизни целого отделения, больше не существовало.

Она не просто ушла на больничный, уехала в отпуск, уволилась. Ее не было в принципе. Спроси сейчас спешащую за анализами медсестру, кто такая Елена Николаевна, и она, немного подумав, вспомнит:

— Так умерла она, говорят.

Спроси ее же через год — пожмет плечами и пойдет дальше.

«Конечно, врач жив в памяти пациентов. Но это до тех пор, пока они сами не умерли. А дальше? Пройдет десять, двадцать лет и что? Зачем Вы жили на этом свете, Елена Николаевна? А я зачем живу?».

Девушка почти не двигалась. Елена Николаевна посмотрела через стекло на мониторы.

— Пульс у обоих немного учащенный, — сказала она про себя. — Насыщенность крови кислородом ниже нормы.

Ну и чем мне может помочь умирающий священник? Кажется, здесь я больше смогу ему помочь, чем он мне. Ау, батюшка? Помогите, а то запуталась совсем. Есть тут в нашем институте один пациент…

И вдруг резко погас свет и включились резервные огни. Где-то в подвале заработали генераторы. В наступившем сумраке реанимация стала больше похожа на рубку космического корабля, с десятками мониторов и мигающих лампочек.

Тут Елена Николаевна увидела, как девушка смотрит прямо на нее. Потом медленно встает и направляется в сторону смотрового окна. Она не поверила своим глазам. К ней приближалась уже не девушка, а еле волочившая ноги старуха.

Врач и сама не заметила, как пулей вылетела из комнаты. Она вбежала в лифт, и, только вдавив кнопку первого этажа, немного успокоилась.

— Почему лифт так долго едет? — пришла в ее голову мысль спустя несколько минут.

Наконец двери со скрипом открылись. Впереди была непроглядная тьма.

— Это еще что такое? Этажом я, что ли ошиблась?

Она вновь зашла в кабину и уже хотела нажать на другую кнопку, как поняла, что их нет, а есть пазы для ключа.

— На цокольный этаж не похоже. Где все люди? Ау?

Кардиолог сделала неуверенный шаг, и в этот самый момент неподалеку скрипнула металлическая дверь. Следом послышались раздраженные голоса людей, тащивших что-то по полу.

Она осторожно выглянула из-за угла и, прижимаясь носом к холодной шершавой стене, увидела, как два человека, похожие на санитаров, тащили под руки обмякшее тело мужчины. Вскоре из тени показался третий человек и хриплым голосом крикнул вдогонку:

— Привяжите ему руки к кровати, чтобы не брыкался.

— Хорошо, Роберт Васильевич, — хором ответили санитары и затащили тело в единственную подсвеченную комнату в конце коридора.

— По-моему, нос сломал, паразит, — трогая переносицу, простонал пожилой врач. — Где эта сестра?! Почему ее все время нет на месте, когда нужно? Екатерина Валерьевна, ау?!

Из комнаты показались два санитара.

— Эй, остолопы, вы не видели нашу сестру?!

— Скоро должна подойти, Роберт Васильевич.

— Так, я сейчас поеду наверх, сделаю рентген. Кажется, нос сломан, а вы давайте коробки разгружайте в подсобке. Вечно, что ли, им там стоять?

— Как скажете, доктор. Нам то что? Сделаем.

— Вот давайте, делайте, старуху пока не отключайте. Бог с ней. Пусть лежит. Я запишу в журнал назначения. И еще. Бомжу поменяйте простыни, а то уже дышать нечем.

— А с юбилейными что прикажете делать?

— Пока ничего. Деньги возьмите с жены, как и договаривались: пятерку, а мужик пусть под капельницей полежит наверху. Я завтра его посмотрю. Думаю, сюда спустим. Старуха все равно не протянет до утра. Родственников у нее нет. Искать никто не будет.

— Хорошо, Роберт Васильевич.

Елена огляделась. Попыталась проанализировать возможности и варианты. Путь только один. Пока врач пишет назначения на посту, проскользнуть туда, откуда тот появился. В глубине непроглядной темноты должно было быть какое-то помещение. Только туда.

Она не дыша, начала идти дамкой в сторону спасительного островка, держа в поле зрения врача. Роберт Васильевич, насвистывая песенку и постоянно поправляя очки, делал записи в журнал.

Елена Николаевна двигалась черепашьими шагами, с неимоверным усилием отдирая ноги от пола. Ей казалось, что вот еще шаг — и врач обернется. Врач уставится на нее изумленными глазами и, возможно, закричит.

— А если нога отвалится? Отвалится, и словно ваза разлетится с громким эхом, ударившись о пол. Или сама начнет сейчас скрипеть, как железный дровосек.

Но вот путь пройден: она скрылась от любого взора в еще большей черноте второго коридора.

— А вдруг врач что-нибудь забыл? Если ему захочется сюда вернуться? Или санитары войдут?!

Елена сделала десяток шагов внутрь и увидела мерцание лампы. Пошла дальше, на свет. Послышался голос врача:

— Я ухожу. Оставляю все на вас.

— Хорошо, — ответили санитары.

Елена Николаевна разглядела несколько коек с больными и какую-то медицинскую аппаратуру.

— Стоять тут или спрятаться внутри? Но зачем прятаться? Зачем вообще здесь находиться?

Кардиолог двинулась дальше и остановилась рядом с одной из коек в попытках найти укромное место. Посмотрела на больного: мгновенно все ее нутро заполнилось дремучим страхом. Пациентом была она сама, только в молодости. Елена отшатнулась, задев стойки с капельницами, и чтобы не упасть, ухватилась за рукомойник.

Вдруг ее копия резко открыла один глаз, и одновременно с этим схватила врача за руку. Елена что есть мочи попыталась выдернуть запястье и убежать, но девушка обладала хваткой тисков. Она молчала, и лишь пристально, как-то осуждающе, смотрела одним открытым глазом. В голове Елены поплыл желеобразный туман, спустился ниже, к ногам, сделал их вялыми и слабыми.

— Где я?

Елена хотела крикнуть еще раз, но тут запястье отпустили. Она кое-как встала и на шатающихся ногах пошла обратно в коридор. Когда вышла, посмотрела по сторонам и решила идти не к лифту, а туда, где горел неяркий свет. Туда, куда санитары затащили человека.

— Что-то мне нехорошо, — подумала она, опираясь на стену. — Мне нужен нормальный врач, а не я.

Она доползла до двери.

В палате было еще две койки. На одной лежал тот самый человек, которого тащили, а на другой сидел мужчина с густыми черными усами и читал газету.

Елена пыталась не дышать, чтобы себя не выдать, и аккуратно смотрела в щель между дверью и стеной.

— Нет, нужно отсюда выбираться, — подумала она. — Это даже на кошмар не похоже.

В подсобке что-то упало на пол, послышался отборный мат санитаров.

— Что же тут так темно? — подумала она. — Разве можно экономить на освещении в медицинском учреждении?

Елена пошла обратно в реанимацию. Подошла к койкам. Присмотрелась. Ее молодая копия тихо постанывала с закрытыми глазами.

Не соображая, что она делает, врач сняла каталку с ножного тормоза, и покатила ее с телом на выход. Страх куда-то пропал. Может быть, она сама стала этим страхом?

— Хорошо, что колеса не скрипят.

Она подъехала к лифту и стала ждать.

Посмотрела на себя лежащую. Сравнила свои слегка морщинистые, покрытые из-за неумеренного южного загара пигментными пятнами, руки, с девственно-бледной кожей девушки.

— Зачем тебе эта молодость? — спросила Елена ту, что лежала на каталке, и со злости сбросила белую простыню на пол, оголив нескладное молодое тело.

— Нет! — надрывно крикнула она, увидев большой розовый, еще сочащийся шрам ниже пупка.

— Я не хотела от тебя избавляться…

Елена задернула сорочку и в складках кожи, расправляя одну за другой, нащупала старый блеклый шрам после кесарева сечения.

— Я не хотела тебя оставлять…

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — раздался сдавленный голос за углом.

Елена замерла. Прятаться было некуда. Тем более с каталкой…

Через несколько минут показался человек. Было видно, как он остановился и пытается разглядеть нечеткие силуэты возле лифта.

— Кто там? Это ты, Валера?

Елена проглотила собравшуюся во рту слюну.

Человек сделал еще несколько шагов и дрожащим голосом произнес:

— Вы кто?

Она всмотрелась в лицо. Голос и черты казались ей знакомыми.

Человек подошел совсем близко.

— Вы как сюда попали, женщина? Вы врач? У вас есть ключ?

И тут она вскрикнула:

— Еременко?!

— Откуда Вы меня знаете?

— Ты что, меня не узнал? Это я, Елена Николаевна. Твой лечащий врач.

— Еще один?

— Ты что, меня совсем не узнаешь?

Она придвинулась к нему вплотную.

— Посмотри на меня внимательнее.

Максим посмотрел.

— Нет, я Вас не знаю. Первый раз вижу.

Елена еще раз пристально посмотрела на Максима: на его шею, где не было шрамов от трубок, и потом отошла. Сев на корточки, она прислонилась спиной к каталке. Максим начал рассматривать лежащую обнаженную девушку.

— Ты случайно не знаешь, как отсюда выбраться и вообще, что это за подвал такой? — спросила Елена, а сама думала о другом.

— Если у Вас нет ключа, то никак. Нужно ждать, пока кто-нибудь не приедет, а на счет места…. Сам не знаю. Странное местечко, правда.

— Плохо, что не знаешь. Мне домой нужно. Работать нужно.

— Да я бы и сам с удовольствием унес отсюда ноги. У меня жена там, родители ждут. Работа стоит.

— Знаешь, Максим, это даже хорошо, что ты меня не знаешь. Могу говорить открыто. Я ведь была близка к тому, чтобы пойти ночью и выдернуть тебе дыхательную трубку. Мол, случайно сама выпала. Так эта вся ситуация меня довела. Точнее, они меня довели своими шутками и смехом за спиной.

Но потом, как-то сидела ночью на кухне, курила, и пришла в голову мысль, что раз есть такие неизведанные запасы в организме, то значит, я не ошиблась с расчетами. В ту ночь, благодаря тебе, я вернулась к своей зеленой тетрадке.

— О чем это Вы?

— Ну-ка задерни рубашку.

Он задернул.

— Шва еще нет.

— Какого шва?

— Подожди, — с каким-то вновь паническим страхом сказала она и подняла на него глаза. — Я же дома легла спать. Подожди, а когда это было?

Елена перевела взгляд на каталку, потом еще раз посмотрела в сторону молодого человека, но рядом больше никого не было.

— Максим? Ты где?

За углом послышалось гневная матерщина, гогот, рев скотов и зверей. Одни лаяли, другие — выли, третьи — хрюкали, как свиньи. Толпа неистовствовала, грозилась, скрежетала зубами, и вот-вот должна была показаться, как вдруг шум резко прекратился и стих до шепота. Елена с трудом оторвала руки от лица и увидела двух красивых людей, которые смотрели на нее с любовью.

Похороны известного врача.

— Вы всех обзвонили? — спросил профессор, копаясь в стопке с бумагами.

Он поднял голову.

— Всех, профессор, — утвердительно ответила Виктория.

— Академика Щелокова не забудьте позвать.

— Как бы его самого не пришлось следом хоронить, — с иронией пробубнил один из хирургов. — Выдержит старик-то?

— Он еще всех нас переживет, — ответил Агаров, наконец, откопав нужный листок. — Операционная готова для Матвейчука?

— Все готово, — заверил Василий.

— Тогда сразу после прощания в морге — на операцию. — Рад бы перенести, но боюсь, парень не доживет до завтра. Елена Николаевна нам бы такого не простила.

Виктория оторвалась от зеркала и нахмурилась:

— А хоронить тогда кто поедет?

— Вы, Виктория Сергеевна. Мы всех обзвонили. Кто захочет — тот приедет. Кстати, не пора ли идти?

— Минут через сорок, думаю, можно начинать подтягиваться.

— А где хоронить будут? — спросила Вика.

— Одна знакомая нашего заведующего нейрохирургией решила приобрести квартиру Елены Николаевны, — уточнил профессор. — Она же и предложила помочь с похоронами в Девушкино. Это под Москвой.

— Да, пока не забыл. Виктория Сергеевна, после похорон Вам нужно будет встретиться с Екатериной Валерьевной, так кажется, зовут ту девушку, и передать ей документы на подпись.

— Какие документы?

— Вот эти, — сказал профессор и положил перед носом интерна папку. — Пусть прочтет и подпишет при Вас.

— Что-то еще ей передать?

— Нет. Просто пусть прочтет и подпишет. Она в курсе. Так, ладно. Через двадцать минут выдвигаемся к моргу. И цветы не забудьте!

— Я на обход, — взяв в руки стетоскоп, сказала Вика, и тоже вышла.

Через несколько минут один из хирургов сказал другому:

— Слушай, а ведь теперь некому будет давать прогнозы.

— Справимся как-нибудь.

— А она по Матвейчуку что-нибудь успела сказать?

— Честно, даже не знаю.

В ординаторской стало тихо, но в этой тишине чувствовалось какое-то томительное напряжение, словно забыли выключить электрическую конфорку.

Над полуразрушенным собором гнездилась стая ворон. Это было похоже на грубые мазки художника по серому полотну. Раз — мазок, и стая взметнулась вверх, два — мазок, и она резко спикировала на ржавый купол.

— Начальник, к земле пора подавать. Печенкой чую, к полудню на Солнце будет холоднее, чем здесь.

— Семен Иванович, сейчас. Еще немного подождем, и будем закапывать.

— Кого ждем-то, хозяйка? Смотрите, я не шучу. Запах пойдет, все побежите прочь. Нужно было в ельник тело обернуть.

— Неужели никто больше не приедет? Не верю, чтобы к Елене Николаевне на похороны никто больше не пришел. Она стольким людям помогла…

Мужик, проведя платком по вспотевшей шее, вздохнул.

— Семен, там наша помещица мужиков собирает! — послышался крик какого-то пропойцы.

— Чего ей надобно? — облизывая край папиросы, спросил Семен. — Я вон видишь, делом занимаюсь.

— Сказала, что всех хочет к обеду видеть сегодня у своего дома!

— Приду, — угрюмо ответил Семен, вытаскивая из кармана пиджака коробок спичек.

Потряс его над ухом.

— Вам, наверное, нужно идти? — спросила Виктория.

— Ничего, — промычал Семен, закуривая. — Подождут. Валет вечно воду мутит, трутень.

Он сплюнул на землю крошки табака и посмотрел на тлеющий огонек.

— У вас тут и, правда, настоящая усадьба.

— Не Париж конечно, но жить можно.

— А что за помещица?

— Да Катька наша. Народ так прозвал. Деньгами могучими ворочает в городе. А тут ее родня жила: дед, бабка, мать. В общем, где не споткнись, везде ее корни.

— Вика, слушай, может пора хоронить? Звонили из ожогового центра, сказали, что застряли в пробке и не приедут. Из травматологии тоже не смогут. ЧП произошло на стройке какой-то большой. У всех причины для отказа одна лучше другой. Будто всю ночь придумывали.

Вика снова нервно одернула край белой сорочки и посмотрела на часы.

— Хорошо, закапываем, а то уже жарко становится.

— Вот, другое дело, — пробубнил Семен, плюнул в ладони и взял в руки лопату. — Эй, мужики, несите покойничка.

Водитель и трое санитаров вышли из тени кедра, взялись за веревки и аккуратно подтащили гроб к яме.

— Так, мужики, только не спешим. Плавно опускаем сначала верхний край, потом нижний. Аккуратно.

У Виктории зазвонил телефон.

— Да, профессор. Только начали хоронить. Нет. Хорошо, я позвоню по дороге обратно. Что? Постараюсь ее найти. Говорят, что она здесь где-то. Хорошо.

— Вытаскивай ремни. Так, товарищи врачи, речи пора говорить.

Виктория смутилась, но все-таки собралась с мыслями и начала:

— Елена Николаевна, мы все благодарны Вам за то, что Вы были для нас примером и ориентиром. Спасибо. Надеюсь, Вы услышите мои слова, где бы Вы сейчас не находились.

— И мне хотелось бы знать, где они все сейчас. Я по молодости один раз спать не мог. Крутился всю ночь. Потом в поту открыл глаза и побежал с фонарем на кладбище.

Раскопал первую попавшуюся могилу и кроме черепа и пары костей ничего не нашел. Разговариваешь вот так с человеком, выпиваешь, куришь, новости обсуждаешь, а через год смотришь — а от него «бедный Йорик» остался. Бестолково как-то все. Зачем человек живет, трудится, дом строит, если все равно помрет, рано или поздно? И дети его помрут, и внуки, и правнуки. Вон их сколько лежит. Полное кладбище. Был у нас тут раньше поп, так он все говорил, что истина в спасении души. Я как-то было попробовал жить по евангелию, да бросил. Трудно. Лень. Нам бы что полегче — записочку там оставить, или в прорубь зимой окунуться.

— Надеюсь, Вы нашу Елену Николаевну не будете ночью выкапывать? — недоверчиво посмотрела Виктория на Семена.

— Нет, начальник, не буду. Это я один раз дал маху. Перебрал с вечера клюквенной настойки. Так, кидайте по пригоршне земли, и начну закапывать, а то чую — пекло близко.

Виктория, водитель, санитары и еще несколько женщин кинули каждый немного сухой земли на крышку гроба, и Семен, отмахиваясь от оводов, стал закапывать. Работал он усердно и жадно, останавливаясь только чтобы вытереть пот со лба.

Вика стояла и смотрела на это поистине завораживающее зрелище. Она всегда думала, что смерть — это таинство между человеком и вечностью. А тут смерть была бабой — вредной, ворчливой, капризной и до боли знакомой. Плюх. Плюх. Плюх. Отражались в ее ушах комки глины.

— Так, хозяйка, закончил. Как привезут памятник, так скажите, подсоблю с установкой.

Вика вернулась из размышлений и ответила:

— Не беспокойтесь, Семен Иванович, памятник фирма установит.

— Ну что Вы, — приминая холм лопатой, сказал он. — Даже вспотеть не успел. Сейчас вот еще ельника накидаем сверху, и лежать будет мягче перины.

Вика кивнула санитарам, и один из них подал Семену большой серый пакет.

— Возьмите, это вам за помощь.

— Не стоило. Катька со мной уже расплатилась.

— Ничего страшного. Это лично от нас. Да, кстати, мне нужно переговорить с Екатериной Валерьевной по одному важному делу.

— Сочту за честь проводить. Тут недалеко. Через лошадиный могильник пройдем напрямик и выйдем к дому.

— Давайте лучше в обход пойдем, — немного смущенно сказала врач.

Вика перекинулась несколькими словами с коллегами и пошла в сторону соснового леса вместе с Семеном. Зарычал мотор «паза», со скрипом тормозных колодок тот стал разворачиваться на пятачке, чтобы не задеть подгнившие столбики с красными звездами и заросшие мхом дворянские могильные плиты.

— Нам есть с кем жить, но не с кем умирать… — запел, присвистывая Семен. — Кстати, доктор, у меня иной раз за грудиной как заболит, хоть вой на Луну. Что это такое?

— Без обследования сказать сложно. Вы приезжайте к нам в институт. Я договорюсь.

— Э, нет. В больницу я ни ногой больше. У меня свое лечение.

— Как знаете. Это что за здание?

— Это? Музей атеизма и библиотека в одном флаконе, а как читать перестали — так закрытая и стоит. А вон, кстати, и дом Катькин. Вон, где мужики толкутся.

Когда они подошли, то их взору предстал угрюмый, старый деревянный дом с резными ставнями и черная машина представительского класса. Окна в доме были заколочены, рядом с ним стояли мужики — такие же угрюмые, сутулые, небритые, словно дети этого дома. Семен сразу начал со всеми здороваться, рассказывать про похороны известного врача. Потом плюхнулся на выгоревший от солнца вереск и стал всем на обозрение показывать содержимое пакета. Он гордо озирался и, сопя, рассматривал кульки. Мужики столпились вокруг в надежде поживиться. Тут со скрипом отворилась дверь и на пороге появилась молодая девушка, грызущая яблоко. Она ловким движением руки поправила бежевое платье и громко сказала присутствующим:

— Товарищи, буду кратка. Так, я что невнятно говорю, Семен?!

— Да-да, Екатерина Валерьевна, мы внимательно слушаем, — ответил мужик, не отрываясь от кульков.

Катя бросила взгляд на Вику и продолжила:

— Кто хочет подработать?

— Все хотим, — хором отозвалось мужичье.

— А что делать-то нужно? — спросил Семен ехидничая.

— Скоро здесь начнется стройка особняка.

— Где начнется? — спросил Валет.

— Тут, — ответила Катя, топнув ногой. — Я хочу снести дом и построить на ее месте большой особняк. Вы мне нужны только как рабочая сила. Будете помогать строителям, носить, возить, делать то, что скажет бригадир. Если нет желания — то я найду других.

— А я говорил Толику, что все зря, — буркнул Валет. — Внучка будет приезжать, подлатают. Коту под хвост все пошло.

— Мы всегда готовы, хозяйка.

— Тогда старшим среди вас назначаю Семена. Все вопросы к нему. С тобой, Семен, мы потом все обговорим.

— Хорошо, Екатерина Валерьевна.

— Вопросы есть?

— А нельзя ли нам сейчас задаток?

— Я смотрю, у тебя уже есть задаток после похорон, так что обойдешься.

— Как скажете, Екатерина Валерьевна.

— Тогда все. Девушка, Вы ко мне?

— Да, я от профессора Агарова. Он просил подписать документы.

Вика передала папку Кате. Та взяла ее в руки, пробежалась глазами по листам и проговорила:

— Хорошо, подпишу, только мне срочно нужно ехать в офис. Вы, как я понимаю, с похорон?

— Да.

— С детства не люблю похороны, а за последний период их было что-то слишком много. У меня недавно бабушка и мать умерли.

— Соболезную.

— Вчера был их день, сегодня — уже наш. Вы на машине?

— Мы приехали на автобусе, но он уехал.

— А как же обратно? Здесь трудности с транспортом.

— Не знаю. На попутке, наверное.

— Так, давайте я Вас подвезу до города, заодно и документы отдам подписанные.

— Буду благодарна.

— Семен, я уехала. И не забывай телефон ставить на зарядку. Зачем я только тебе его подарила!?

— Как скажете, начальник, — ответил Семен, читая этикетку на бутылке с водкой.

— Ты мне трезвый нужен.

— Разве я пью? Только если стаканчик за обедом.

— Все, пойдемте. Да, кстати, а как Вас зовут?

— Виктория, — ответила интерн, следуя за Катей.

— Виктория. Хорошее имя: победа. И почему меня мать такими именем не назвала? Оно мне очень подходит.

Виктория вновь смутилась.

Они сели. Тихо запустился двигатель, и автомобиль, глотая рытвины подвеской, поплелся по проселочной дороге, давя лягушек и жаб.

Катя сразу погрузилась в череду телефонных звонков, а Вика прикрыла глаза.

— Что-то я устала сегодня, — подумала интерн. — День такой суетливый. Жизнь, смерть. Все смешалось.

Она посмотрела на часы.

— Операция уже должна была быть закончена.

Вика посмотрела на Екатерину Валерьевну, деловито разговаривающую по телефону.

— А ведь она почти моя ровесница. Странно. Я вот еще соплячка, можно сказать, а она — Екатерина Валерьевна. Квартиры покупает, машина дорогая, особняк строить собралась. С ума сойти можно. Хотя, что сравнивать. Когда у меня сводило желудок от голода, она, скорее всего, без желания давилась мороженым и конфетами.

— Игорь, завтра поедешь и все посмотришь на месте. Нет, ты туда поедешь после квартиры. Посмотри, что там и как. Все выкинь. Найми фирму. Пусть хлам вывозят на свалку. Мне ничего не нужно. Я перевезу свои вещи.

— Интересно, она замужем? У такой девушки и муж, наверное, должен быть соответствующий.

— Мария, увольняйте по списку всех, кого я Вам перечислила. Будем набирать новую команду. Да, всех. Я что, нечетко говорю? Что? Какого Сергея? Круглова? Кто это? И что? Всех, я сказала!

— Какой храм красивый. Сколько таких вот храмов по стране сейчас никому не нужных стоит?

— Извините, Виктория. Рабочие моменты. Все и всех нужно держать под строгим контролем, иначе бардак получается.

— Ничего, ничего. Красивый храм, правда?

— Какой храм? — подкуривая от позолоченной зажигалки сигарету, спросила она.

— Да вот, только что проехали.

— А, так это бывший молокозавод.

Вика хотела что-то сказать, но поступил входящий звонок на ее телефон. Звонил профессор.

— Да, — дрожащим голосом, проговорила Вика.

— Как все прошло?

— Еду домой. Меня Екатерина Валерьевна согласилась подвезти. Документы я передала.

— Хорошо. У нас тоже все прошло благополучно. Были, конечно, трудности, но пациент будет жить. Попозже к нему еще зайду, проведаю.

У Вики защемило в груди от радости.

— Спасибо, профессор.

— Завтра у тебя выходной. Отдыхай. Но сама понимаешь, скоро предстоит работать за троих.

— Понимаю. Постараюсь не подвести. Еще раз спасибо. До свидания.

Она нажала кнопку выключения связи и легонько улыбнулась. Екатерина Валерьевна вновь погрузилась в «совещание на колесах». Подперев голову рукой, Вика отвернулась к окну. За окном проносились заброшенные деревянные избы, осевшие в землю колодцы, остовы ржавых тракторов и комбайнов, купающаяся на речке ребятня.

— Ошиблись Вы, Елена Николаевна.

Поступил сигнал входящего сообщения. Вика, продолжая улыбаться, прочла:

«Вик, только что, не приходя в сознание, в реанимации скончался Матвейчук. Соболезную. Таня».