Глиняный сосуд

a.

Освободился столик у окна, и Алена сразу же села за него, не дожидаясь, пока уберут грязные тарелки.

Подошла рыжая официантка и забрала посуду.

Алена машинально посмотрела в сторону входной двери и увидела, как вдоль липких столиков, шла та, кого она ждала. Алена открыла меню, закрыла, снова открыла. Потом поправила воротник рубашки, стряхнула несуществующие крошки с джинсов.

Девушка села и тут же выдала порцию критики:

— Ну и место Вы выбрали! Притон какой-то!

Держа незажженную зажигалку в сантиметре от сигареты, девушка добавила:

— Сразу скажу, у меня мало времени на пустые разговоры. Выкладывайте, что вам нужно и разойдемся.

Алена не ответила, разглядывая ее бледное, изможденное отсутствием сна, но по-своему красивое лицо.

— Угощайтесь, — пододвигая пачку дорогих сигарет, сказала девушка.

— Бросаю.

Подошла, полноватая официантка с кофейным пятном на фартуке и, вытащив из-за уха огрызок карандаша, небрежно процедила:

— Слушаю.

— Мне чашку зеленого чая, — поправив сережку в носу, сказала девушка.

Прокол, видимо, был сделан совсем недавно, и никак не заживал.

— А Вы так и будете сидеть, ничего не заказывая?

— Мне тоже чай.

Официантка недовольно фыркнула и удалилась. Алена проводила женщину взглядом, потом, повернув голову в сторону собеседницы, увидела, что и та смотрит на нее.

Алена поднесла правую руку ко лбу, на несколько секунд коснувшись короткой седой челки.

Принесли напитки.

— Можно мне называть Вас просто Катей?

Девушка кивнула, погрузившись в телефон.

— Катя, Вы очень нужны ему сейчас. Все его родные погибли. Сам он заживо гниет, и никому нет до него дела. Когда я ненадолго уехала из института по делам, хотели даже отключить от аппарата искусственной вентиляции легких. Профессор заступился.

— Игорь, немедленно поезжай на объект в Девушкино и разберись, что там за проблемы. Строительство особняка не должно останавливаться из-за чьей-то нерасторопности. Реши все проблемы и позвони мне.

Катя отключила связь.

— Извините. Рабочие моменты. Так что Вы говорили?

Алена уже хотела повторить то, что сказала, как Катя закатила глаза и вновь стала с кем-то ругаться по телефону.

За окном разыгралась очередная пылевая буря, людей чуть ли не сбивало с ног порывами ветра. Многие искали убежища в магазинах, аптеках. В кафе «Босфор» китайский звоночек над дверью не стихал. Люди все заходили и заходили. Кто-то стеснительно стоял в проходе, а некоторые уселись за столики, открыв меню.

Пролетали обрывки газет. Ворону сорвало с сухой ветки клена и унесло. Пластиковые бутылки ударялись о припаркованные машины.

— Извините еще раз. У меня просто очень много дел. Строительство дома, работа.

— Катя, он сейчас находится между жизнью и смертью. Ему нужна забота и любовь. Вы как-никак его жена. Может, будете сидеть с ним попеременно со мной? Мне одной тяжело. Медсестрам он не нужен.

— Во-первых, бывшая жена, — раздраженно заметила Катя, покрутив ложечкой в чашке. — Он первый предложил развестись. Его никто не заставлял. Какие после этого могут быть ко мне претензии? Во-вторых, Вы, собственно, кем ему приходитесь?

— Никем…

— И она еще смеет будить мою совесть, — с нервной улыбкой возмутилась Катя. — Если Вы никто, то какая Вам разница? Вам-то он зачем такой больной? Мой совет: оставьте Максима в покое и дайте ему спокойно умереть. Я считаю, что это негуманно — силой удерживать уходящую жизнь.

— Катя, но…

— В общем, ладно, — перебила Алену девушка. — Пустой разговор, а время — деньги. Если он Вам так нужен — сидите тогда, а меня попрошу оставить в покое.

Катя нервно вдавила в пепельницу четверть оставшейся сигареты, достала кошелек из крокодиловой кожи и кинула на стол сложенные пополам и перевязанные резинкой банкноты.

— Вот, возьмите. Больше ничем помочь не могу.

Посыпались монеты.

— Теперь еще и кошелек покупать новый. Что за день сегодня такой?!

Она затолкала его в сумку и ушла не попрощавшись.

Сквозь окно Алена увидела, как Катя, с трудом справляясь с ветром, прикрыв лицо ладонью, открыла дверь черного представительского «катафалка». Бутылки, обрывки газет, яблочные огрызки, окурки летели все интенсивнее. Банановая кожура упала Кате на голову. Она с отвращением сбросила ее, как если бы ей на голову села летучая мышь. Села в машину, запустила двигатель, дворниками смахнула песок с лобового стекла и сорвалась с места.

Алена достала из забытой пачки сигарету, закурила и продолжила смотреть на улицу. Буквально на десяток секунд к стеклу приклеился обрывок газетной статьи (видимо, в газету заворачивали копченую скумбрию), и она сумела прочесть несколько фамилий, выделенных жирным шрифтом: Джон Рокфеллер, Эндрю Карнеги, Генри Форд, Корнелиус Вандербильт, Стивен Жирар, Джон Джейкоб Астор.

На Александре Генри Стюарте обрывок унесло очередным порывом ветра.

b.

— Катенька, просыпайся. Есмин скоро обед подаст.

Раздался стук в дверь.

— Хватит трясти. Хочешь, чтобы я раньше времени развалилась на части? Иди лучше посмотри, кого там принесло.

Катя не без труда подняла с пола второй том «Мертвых душ» Гоголя, сняла очки, зевнула. Подбежал старый пес, подставляя голову.

— Что-то этот сон стал повторяться с пугающей частотой, — гладя собаку по загривку, констатировала она. — Видимо, опять сердце шалит.

Муж, шаркая тапками, вернулся, и по старой привычке доложил:

— Сосед просит немного бумажных денег взаймы, до завтра.

Старуха хлопнула себя морщинистыми ладонями по негнущимся коленям.

— Значит, я работала всю жизнь как Сизиф, а ему все должно с неба падать как манна? Пусть уходит. Нет у нас ничего. Как эти босяки вообще смогли купить дом в нашем районе?

Игоречек лениво ушел, потом вернулся, но не успел под скрип межпозвонковых дисков сесть в кресло, как в дверь вновь постучали.

— Сейчас он разделит судьбу Милона Кротонского, — ощетинился Игоречек.

Муж встал и со всей решительностью пошел к двери. Потом вернулся, и долго не решался доложить.

— Ты словно саму смерть увидел! Кто там опять?

— Катенька, за дверью стоит некто, Сергей Докучаев, — запинаясь, сказал муж. — Говорит, ему нужно с тобой срочно повидаться. Мол, это вопрос жизни и смерти.

Игоречек стал грызть на пальце заусенец.

— Не расслышала, кто пришел?

— Сергей Докучаев.

— Первый раз о таком слышу. Гони прочь. Еще заразу занесет в дом. Сегодня же на банкете переговорю с главой района. Если не принять мер, то так мы скатимся до плебеев.

— Правильно, я и сам собирался это сделать.

Он возвратился, сел в кресло, взял книгу, но трясущиеся руки выронили книгу на ковер.

В дверь вновь позвонили.

— Дадут мне сегодня отдохнуть или нет?!

Игорь встал, вновь сунул ноги в тапки, и, словно незрячий, пошел к двери, задевая все, что попадалось ему на пути. Посмотрел в окно.— там никого не было. Он открыл дверь и увидел на коврике заказное письмо и стопку листов с пометками. Взял в руки. Обгорелые края бумаги были заботливо подклеены скотчем.

— От Валерочки письмо, — вернувшись, сказал он. — И какая-то стопка листов. Ты ничего не заказывала?

Катя оторвалась от «Мертвых душ».

— Читай письмо, чего же ты медлишь!

Игорь положил бумажную кипу рядом с женой, надел очки, вскрыл конверт специальным ножом из слоновой кости, вытащил лист плотной бумаги и стал читать:

«Здравствуйте, родители.

Удивительно, как в Риме каждый день бываешь занят или кажешься занятым; если же собрать вместе много таких дней — окажется, что ничего ты и не делал. Спроси любого, да хоть Плиния: «Что ты сегодня делал?», он ответит: «Гулял, ел, спал, присутствовал на свадьбе». Один просил меня подписать завещание, другой — защищать его в суде, третий прийти на совет». Все это было нужно в тот день, когда ты этим был занят, но это же самое, если подумаешь, что занимался этим изо дня в день, покажется бессмыслицей, особенно, если уехать из города. И тогда вспомнишь: «Сколько дней я потратил на пустяки!»

С чувством грусти вынужден сообщить, что и в этом году я не смогу приехать. Неотложные дела. Целую. Обнимаю. Ваш сын Валера.

P.S. Отец, почта в Риме стала просить баснословные деньги за одно бумажное письмо. Знаю, что это низко для нас — пользоваться голограммой, но, может быть, ты разрешишь мне, в качестве экономии, иногда присылать вам обычные сообщения, а не бумажные письма?».

Игоречек взял с полки кедровую шкатулочку и положил сложенное письмо поверх других писем сына.

— Все-таки, римская бумага — самая лучшая, — заявил Игорь, нюхая письмо. — Дорогая, я отправлю Валерочке «Фауста», ты не против? Все равно мы его больше не перечитываем, а продав одну книгу, Валерочка сможет лет десять жить в Италии не зная хлопот. И еще, может, все-таки купим в дом устройство для голограмм? Как оно там называется, забыл. У соседей, кажется, есть такое, нужно у них спросить.

— Только через мой труп в нашем доме появится плебейское устройство! Ты хочешь, чтобы приличные люди над нами смеялись?

— Нет, что ты, Катенька, я ничего не хочу. Поступим, как ты считаешь нужным.

Трясущейся рукой Катя наколола на золотую вилку консервированный персик и, отправив его в рот, стала медленно жевать вставными зубами.

— Есмин, когда я, наконец, увижу кофе? — с негодованием спросила Екатерина Валерьевна, и впервые посмотрела на стопку листов. Прочла название. Что-то далекое кольнуло ее обленившееся сознание.

— Несу, хозяйка, — откликнулась служанка, и в этот же миг на весь дом раздалось эхо разбитой посуды.

— Уволю, — раздраженно процедила Катя. Она взяла стопку листов, встала с кресла и направилась к входной двери.

— Да брось ты, Катенька, у нас полно сервизов. Есмин — хорошая домработница.

— Подбери слюну, старый кобель. Я не для того ее нанимала на работу, чтобы она мои фарфоровые чашки била. Каждая чашка — целое состояние.

— Катенька, да у нас столько денег скопилось, что мы можем миллионами их покупать и разбивать.

Екатерина Валерьевна вышла на крыльцо, села на блестящие от полировки мраморные ступени. Немного посидела, чтобы успокоить сердце и нервы. Пахло розами. Она одобрительно оглядела машину, работающую на дизельном топливе, — символ их достатка и высокого положения в обществе, перевела взгляд на сосновый бор через дорогу. Все пихты, кедры, ели и сосны были как на подбор. Высоко в небе пролетела электрическая капсула, напоминающая морскую гальку. Катя скривилась.

— Кто вообще пускает этих жалких плебеев в район, где живут порядочные люди?

Рукопись свалилась с ног. Кряхтя, Екатерина Валерьевна подняла листы, собрала в кучу и принялась, наконец, читать:

Незаконченная Рукопись Максима Еременко.

1.

Пролог.

Дверь в сенях отворилась, и на улицу, отбрасывая медвежью тень, вышел старик. Кряхтя и сопя, он кое-как уселся на просевшие ступени, примостил рядом палку, и уже было полез в карман за кисетом, как увидел семенившего по дороге Ивана Громыко, по кличке Валет.

— Сейчас опять будет махорку просить, трутень.

— Здоров! — крикнул Валет, подходя к дому.

В его сухопаром теле, с рождения состоящем из одних только костей, каждое извлекаемое связками слово напоминало брошенный в водосточную трубу камень.

— Здоровее видали, да не испугались, — ответил дед Толя.

— Чего сердишься с утра? Опять камни в желчном пузыре мучают? Так я в этом не виноват. Лучше позови жену. Она завчера Гале закваски на хлеб обещала дать.

— Люба пошла в храм ни свет, ни заря, — постарался сказать дед Толик настолько утвердительно, насколько позволяла одышка.

— В храм?

— Объявление же неделю на почте висит. Священник из Москвы приехал проповедь читать. Любка, нет, чтобы яблоки в банки закатывать, помчалась на паперть.

— Слушай, не видел, — почесав лысую голову пальцами, оправдывался Валет. — Я со спиной маялся.

Образовалась пауза. Дед Толя принялся выковыривать опилки из кепки, а Валет достал из кармана рваную пачку папирос «Полет» и, с досадой вытряхнул из нее табачные крошки.

— А ты чего не пошел? — спросил Валет, убирая смятую пачку в карман. — Может, чего толкового скажут.

Дед постучал палкой по колену и промолвил:

— Что толку идти? Раньше хоть председатель по делу говорил, а теперь кому? Отговорились все. Ты, кстати, моего пса не видел? Второй день дома нет.

— Нет, не видел.

— На хлеб и воду посажу, как вернется.

— И что совсем не страшно помирать? — спросил Валет. — Ты же, Толик, бидоны с молоком в алтаре грузил.

— А чего мне бояться? — не сразу и без желания ответил старик. — Я — человек с рождения подневольный. Где разливали молоко — там и грузил.

Мать говорила, что Бога нет, отец с фронта писал, что Бога в окопах не нашел, и председатель все время повторял, что нет этого Бога вашего.

— А теперь на погосте возле храма лежат, а сверху тургеневские лопухи растут.

Валет понял, что ляпнул лишнего, и от греха подальше отошел на несколько десятков шагов назад.

— Ты мою мать и отца не трогай, — ответил Толик, покрываясь пятнами на эрозивной от казахских ветров коже. — Они идеей жили. Это тебе не окурки по селу собирать.

— Ладно, ты только не волнуйся, Толик. В нашем возрасте вредно. Что уж и сказать ничего нельзя? Я же пошутил.

— Шутят бездари, а я спину гнул с десяти лет.

— Язык мой — враг мой, — несколько раз ударив себя по губам, подумал Валет. — Сейчас понесет деда: дочке квартиру в городе купил, себе дом построил, сервант от похвальных грамот пухнет.

— Дочке квартиру в городе купил! Себе дом построил! Сервант от похвальных грамот пухнет! Перед людьми мне не стыдно.

Толик закашлял в кулак. Валет поднял с земли бычок, обнюхал его со всех сторон и щелчком отправил в крапиву, упирающуюся верхушками в небо.

— Иди по-хорошему, — вытирая платком пот со лба, промолвил Толик. — Знаем мы вас. Всю жизнь ворчите на государство, а сами палец о палец не ударили. Будь председатель жив, он бы тебе все мослы пересчитал палкой.

Когда от Валета остались лишь следы на песке сорок первого размера, дед Толя сидел и радовался, что смог защитить идеалы, впитанные с молоком матери. И даже не уродившийся в этом году табак, которым он набивал обрывок пожелтевшей газеты «Правда», не портил ему настроения.

— Кто, если не я?! — думал он, рассматривая потрескавшуюся ладонь. — Нет, все правильно сделал.

Он поджог от спички самокрутку, разогнал больших болотных комаров, и еще раз посмотрел на ладони: на желтые от никотина пальцы-сосиски, на многолетнюю, возможно еще казахстанскую, грязь под ногтями.

— Неужели и правда, зря прожили мы жизнь? — спросил он так тихо, словно испугавшись своего же вопроса. — Сколько людей растворилось в полях, на лесозаготовках, в карьерах, за баранкой полуторок — и все зря? Нет, не может этого быть…

Сердце тяжело застучало. Двумя бесчувственными пальцами он смял край окурка, и, бережно положив его в карман, стал вставать со ступенек.

— Куда я дел банку с солидолом?

Через десяток заколоченных домов, Валет вышел на перекрестье улиц и подошел к колодцу, намереваясь промокнуть кепку в ведре.

— Как ты сюда попала? — спросил Валет, пытаясь выкинуть многоножку из ведра.

Он заскользил глазами по зыбкому перекрестку, на пятачке которого ютились десятиметровый обелиск павшим в Великой Отечественной войне односельчанам, продуктовый магазин с проросшей внутри березой и автобусная остановка невнятного, как оконная замазка, цвета.

Подбежала черная дворняжка с торчащими ребрами, обнюхала заштопанную штанину человека и покорно улеглась в ногах.

— От меня тебе толку не будет, — сказал Иван и стал размышлять на предмет короткой дороги к храму. — Возвращайся лучше к деду Толику. Тот хотя бы хлебом накормит.

Пес неодобрительно загавкал и убежал прочь.

— Вот и я того же мнения.

Пройдя узкой извилистой тропой сквозь сосновый бор, он увидел ржавый купол храма без креста, с покосившейся на запад колокольней. Тут же, рядом, возле складов, на консервации стояли два молоковоза. Наследие последнего председателя, сбежавшего от народного гнева в неизвестном направлении.

Только Валет миновал машины, как со спины его окликнули. Тело по инерции сделало еще несколько шагов, а голова, часто живущая отдельной жизнью, повернулась. На траве сидел Семен и любовался в начищенную лопату.

— Куда путь держите, Иван Олегович? — спросил паренек и ловким движением руки выдернул волос из оттянутой ноздри. — Неужели на проповедь попа?

— Здорово, Сеня, — сказал Иван Олегович. — Да, вот иду послушать.

— Не верю я во все это.

— А во что же, позволь спросить, сейчас верит советская молодежь?

— В песок маслянистый под ногами, в то, что все погорело в огородах без дождей, в то, что совхоз закрыли. Вот в голос священника верю. Слышите, какой он громкий? А в то, что говорит, не верю. Бога придумали люди.

— И зачем же, скажи-ка мне?

— Может быть, чтобы людям было не так страшно умирать.

— А людей тогда кто придумал?

— В школе про обезьян говорили, но это сущая глупость. Обезьяны разумнее людей себя ведут. Я с сестрой в зоопарке видел.

— Вам, молодым, рано думать о смерти, а мне, старику, пора бы начинать готовиться. Грехи к земле тянут.

— Думать о смерти? А чего о ней думать, Иван Олегович? Я, как молокозавод прикрыли, только о ней и думаю, закапывая покойников. Вот в них верю, потому что они теперь — мой хлеб.

— А чего ты лопату начистил? Хоронят кого?

— Инструмент должен всегда находиться в чистоте. Может, Вы сегодня помрете.

— Это верно говоришь, от такой жары и помереть можно, — почесывая горбинку на переносице, пробубнил Валет. — Картошку только копать хорошо. Быстро сохнет. Ты еще не начинал копать? Галя все сентября ждет, а я ей говорю, что до бабьего лета только выжившие из ума тянут. Дожди начнутся — и поминай картошку лихом. Совсем из ума выжила. Ладно, заговорился я. Пойду, лучше послушаю.

— Бывайте, Иван Олегович, — проговорил Сеня в спину удаляющемуся старику.

Валет, будто отгоняя мух, перекрестился, открыл калитку и пошел, виляя между покрытыми мхом дворянскими надгробиями, к храму, на громкий голос священника:

«Братья и сестры! Христиане теперь спасаются только терпеливым перенесением скорбей и болезней.

— А что значит быть христианином? — спросил нескладный, собранный как бы из разных деталей, старик с тростью. — Любка, ты не знаешь?

Любка отрицательно замотала головой. Словно рябь, по беззубым запавшим ртам, пробежал смех.

— «Блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень». 136-й Псалом царя Давида. Поясняю. Только зарождаются лукавые, нечистые, блудные, тщеславные, горделивые мысли — сразу разбивайте их о камень. Камень — Христос. Вот, если кратко, одна из черт христианина. Борьба с самим собой. Дух творит себе форму. И если наш дух не будет соответствовать Евангельской любви, то тогда и форма выльется в новый 1917.

— Что, и Рахата тоже любить? — спросила одна из женщин с перекошенным от инсульта лицом.

— Да, попил Рахатик кровушки. Продал даже наши тени.

— Бог, который унижался перед творением — это безумие, — просипел сквозь гнилые зубы мужик в серой спецовке. — Гончар просит прощения у чашки.

— Однажды моего отца позвали исповедовать в строжайшей секретности чиновника, у которого дома произошел бунт одичалой совести, — стал говорить священник. — Еле успели вытащить из петли. Родные сказали, что за ужином отец оглядел семью, комнату полную утвари, дефицитные яства на столе, свой шелковый халат, а потом, как резаный поросенок закричал: «Зачем все это?!».

Где-то вдалеке раздался приглушенный раскат грома.

— Неужто дождь будет?

— За лесом гремит.

— Поздно. Все погорело уже.

— Так уж ничего? — запротестовал нескладный старик с тростью. — Нашему селу больше трех сотен лет. Кто только по этим улицам не ходил. Дворяне, крестьяне, матросы.

— Какие матросы, дед? Здесь отродясь матросов не было.

— Ты не дерзи, — зашипел на него старик. — Я знаю, что говорю. Мой дед был отставным матросом и при царе лесничим службу нес. Каждый камель был подписан.

— Да околесицу твой дед нес, — ответил тот, многозначительно сплюнув на землю.

— Понимаете, — проговорил священник. — Господь пришел спасать не камни, а души. Здесь уместно вспомнить второе послание апостола Павла к коринфянам: «Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам».

— Эх, а все-таки приятно пожить подольше, — сказала тощая старушка.

— На момент встречи с Богоматерью и спасителем, старцу Симеону было триста шестьдесят лет, — кротко упрекнул священник. — Прожил он эти сотни лет в наказание за сомнения.

— Триста шестьдесят лет, ты погляди!

— Да ты, бабка, не знаешь, чем занять день до вечера, а все туда же. Валет, ай да в карты перекинемся?

Валет отмахнулся рукой.

В этот самый момент мимо храма, чуть не задавив тощую курицу, пронесся красный «Опель».

— Окаянный человек! — чихая от поднявшегося пылевого облака, прохрипела одна из женщин. — Кто же так ездит? А если ребенок выбежит на дорогу?

— Давно я говорил, нужно разобрать ветряную мельницу и проложить путь напрямик. Какой в ней теперь толк? Странно, что она до сих пор не остановилась.

— Это к Любке поехала дочка с зятем. Эй, Любка, кажись к тебе поехали.

— А? — встрепенулась Любка.

— Беги к дому. Твои вон поехали.

Пожилая женщина вскочила со скамейки, поклонилась отцу Михаилу и побежала догонять пыльный хвост от машины.

— Скажи зятю, чтобы не носился так! — крикнул ей кто-то вслед. — А то гвоздей насыплю на дорогу!

Сигнал машины снова раздался на всю округу, но из дома никто не показывался.

— Посигналь еще, Кость, что они там, заснули, что ли?

— Мам, можно я к Ире сбегаю?

— Какой Ире? Мы всего на пару часов приехали. Я не собираюсь торчать тут до ночи. Еще платье нужно забрать из химчистки.

— Ну мам!

— Нет, я сказала. Сейчас убежишь — а потом ищи ветра в поле. Кость, да посигналь ты еще раз! Что ты как вареный сегодня?!

— Да сигналю я.

— Куда они подевались все?!

— Бабушка идет!

— Ну, наконец-то.

— Здравствуй, Лидочка, — пытаясь отдышаться, сказала бабка. — Здравствуйте, Костя. Мне сказали, что вы проехали мимо храма, вот я сразу же и прибежала. А дед дома должен быть. Вы надолго?

— Да на пару часиков, мам. Решили заскочить перед поездкой к морю. Косте за заслуги путевку в хороший санаторий дали.

— А мы с дедом пельменей вчера налепили. Я из яблок варенье сварила. Яблок в этом году народилось много. Оставайтесь или Катьку оставьте. Поживет с нами, хоть щеки красными станут.

— Да куда мы ее оставим, мам? — наблюдая за играющей с черным щенком дочерью, проговорила Лида. — Билеты куплены. Там загорит и накупается, а сюда мы ее привезем на пару недель, перед школой.

— Ну, хорошо, давайте помогу отнести вещи в дом. Что тут на жаре стоять!

— Рубашку отцу достала в универмаге. Кость, ты чего смотришь как баран на новые ворота? Бери пакеты в руки и тащи внутрь. Кать, да оставь ты эту собаку. Еще блох нам перед морем не хватало.

— Мам, смотри какой милый щеночек. Давай его возьмем к себе?

— Ни в коем случае. Рыбки, попугай, кот, теперь еще и собака!

— Ну мам…

— Нет, я сказала.

Катька, насупившись, вбежала по ступенькам, словно играя в классики. Машина похожая на раскаленную доменную печь, осталась медленно остывать под палящим солнцем, в надежде, что ее больше никто никогда не потревожит.

— Эй, дед, ты чего залежался сегодня, а? Гости приехали.

— Что-то мочой тут пахнет, — на ушко жене прошептал Костя.

— Толь?

— Мам, смотри, какая рубашка, — копаясь в пакете, проговорила Лида.

— Толь, а Толь, — теребя рукой деда, сказала баба Люба. — Ты чего залежался-то?

— Мам, а где банка с консервированными персиками?

— Ты скоро лопнешь от этих персиков. Кость, что ты столбом стоишь? Иди посмотри, что с папой.

Костя подошел и приоткрыл деду веко. Взял за запястье.

— Пульс не прощупывается, — уставившись на всех, проговорил Костя.

Валет отпил теплой воды из белой эмалированной кружки и продолжил:

«Я вот не пойму, отец Михаил, где столько денег взять на ремонт? Кому сдалось наше село, если вся страна, глядишь, скоро развалится на куски? Потом собирай ее, как Степана Ильича, ключом.

Степан Ильич молча погрозил пальцем Валету.

— Такую страну проспали, — просвистел золотой фиксой бывший комбайнер. — И когда только у Союза ноги подкосились, не понимаю?

— Колосс на глиняных ногах.

— Да если бы вот такие бездари, как ты, меньше народное добро пропивали, то не подкосилось бы ничего, — с укором произнес нескладный дед Степан Ильич. — Стыдно должно быть перед теми, кто эту страну лепил в голодные годы революции.

— Стыдно? А таким как ты, дед, не было стыдно перед теми, кто двуглавого орла лепил? Там ведь тоже кровь лилась, и не малая.

— К Толику нужно пойти и всем миром разобрать его терем. Разве не так, товарищи? Кровлю с куполов снял, подвал из усадебного кирпича выложил, стекла — и те ночью поснимал для веранды.

— Да разве только у Толика? — запротестовала одна из женщин. — Все потихоньку таскали на двор.

— Отец, а что ты так уцепился за наше село? В городе ведь ловчее. Там тебе и водопровод, и электричество. Чего ты нас никак в покое не оставишь? Дал бы уже дожить спокойно.

— Мой дед служил в усадьбе еще до революции и был расстрелян по ложному обвинению. Как рассказывал отец, приговор привела в исполнение местная защитница революции.

— Знаем мы эту защитницу, — с отвращением сказал Валет. — Она моего отца отправила стланик заготавливать в вечную мерзлоту.

— Это ты о ком, старый? — спросила женщина, сидевшая рядом.

— Как о ком? Что, забыли мать Толика?

Небольшая стая ворон слетела со скелета обгоревшей сосны, и переместились на ржавый купол.

— Да, лютая была баба, а смерть видимо, еще лютее.

— А кто ж знает, какая у нее была смерть? — промычал под нос Валет. — В тридцать восьмом году с концами баба пропала. Может в Москву на повышение уехала, да там и осталась?

— Что, и мужу ничего не сказав? И сына бросив? Нет. Много знала, видимо.

— Времена революционной романтики прошли, а в эпоху бюрократического строительства социализма такие люди все равно бы не вписались. Тесно. Скучно. Противно.

— Так что, получается, Вы наш, местный? — спросил комбайнер отца Михаила.

— Мой дед родился и служил здесь, но сам я москвич.

Тут до людей донеслись крики:

— Беда! Отец, Михаил, не уезжайте, прошу вас! Муж помер. Отпеть ведь нужно, а кроме Вас — некому, — прокричала Люба на одной ноте.

Все, встрепенувшись, повернули головы, и увидели запыхавшуюся односельчанку.

— Как так помер? — ошалело проговорил Валет. — Я ведь только что с ним разговаривал…

Когда народ разошелся по домам, и стало тихо даже по деревенским меркам, отец Михаил, промочив горло водой, оставшейся на дне кружки после Ивана Громыко, неспеша перекрестился и подошел к еще пахнувшему краской стенду, надел очки с перевязанной дужкой, и стал бегло читать историю храма.

— Господи, дай сил.

— Что это Вы там бормочите?

— А, Сеня. Спасибо, что стенд вкопал. Благое дело сделал.

— Сегодня еще покойник на мою шею свалился. Теперь копай яму по жаре. Не мог подождать до октября!

— На все воля Божья. Каждый служит на своем месте.

— Что, и могилы копая?

— Кто-то же их должен копать.

— Вот как сестру первую закопал, так и остановиться не могу. Почему ваш Бог сироту не спас из петли?

— Она сделала выбор, Семен. Бог настолько уважает нашу свободу, что у человека есть выбор — он может сказать Богу «нет». Насильно в рай не затащишь. Поищи дома или в библиотеке «Братьев Карамазовых», и прочти главу «Великий инквизитор».

— Нет никакого Бога.

— Вас с сестрой крестили? — пропустив возражение мимо ушей, спросил священник.

— Бабка, втайне от родителей, — буркнул Семен. — А я своего согласия не давал. Зачем мне это?

— Если ты, правда, хочешь помочь сестре, то поступи так, — сказал батюшка осторожно, взвешивая каждое слово. — В крещении человеку дается только семечко. Начни это семечко бережно выращивать в себе. Во-первых, живи по Евангельским заповедям. Во-вторых, используй исповедь как инструмент для прополки сорняков в душе, миропомазание и молитву — как воду и удобрения. Спустя какое-то время ты обязательно увидишь, что у тебя ничего не получается, что ты немощен духом. Нет сил, жить по Евангелию, нет сил, бороться со страстями в душе. И вот только тогда ты поймешь, зачем нужен Христос. Придет смирение и понимание, что без Бога очистить свою душу от страстей не получится. Благоразумный разбойник на кресте увидел себя настоящего, понял это и покаялся.

По мере очищения души, по мере того, как новый человек в тебе будет заменять ветхого человека, начни молиться за сестру, чтобы Господь облегчил ее страдания. Не слушай никого, кто запрещает это делать. Мать какого ребенка больше любит? Самого больного, самого слабого, а Бог есть любовь.

Семен махнул рукой, отошел метров на десять, остановился, повернулся и крикнул:

— Канистру с бензином возле молоковозов заберите.

— Спасибо, Семен, — сказал священник и перекрестил его.

Парень вновь махнул рукой и трусцой пошел по тропе.

Отец Михаил ехал на старенькой белой «Ниве» по дороге в сторону дома деда Толи, как уже издали приметил пыльный столб, поднимающийся вверх. «Нива» съехала на обочину.

Глядя в зеркало заднего вида, батюшка перекрестил красный автомобиль, и, включив первую передачу, не спеша, объезжая рытвины и ямы, поехал дальше.

Миновав храм, «Опель» начал захлебываться и, не доехав всего нескольких метров до мельницы, окончательно остановился, будто кит, испуская пар из-под капота. Матерясь, водитель вылез из машины, швырнул окурок в горелую траву, открыл капот и начал разгонять пар.

— Слушай, Кость, почему я не удивлена? Вечно с тобой что-то случается. Что за день сегодня? Ну, куда ты уставился?

— Мам, может хватит кричать? — зевая, сказала Катька, приоткрыв один глаз. — Меня что-то разморило.

В окно залетела муха. Она стала нарезать круги в салоне машины, пока Катька не отправила ее взмахом ладони обратно.

— Прикрой окна, дорогая, а то, кажется, скоро дождь начнется, — сказал муж, наблюдая за черным горизонтом. — Наконец-то смоет пыль.

— Какой еще дождик? На небе — ни облачка.

— Ну, выйди и посмотри, какая туча ползет.

Лида сняла солнечные очки.

— Тогда чего мы стоим, а? — крикнула она так, что с ее лица сбежали все краски.

— Сейчас немного остынет вода в радиаторе и поедем. Хотя нам, все-таки, лучше было бы остаться на похороны. У тебя кошки на душе не скребут?

— Какие еще кошки? Я с детства не выношу покойников, слезы, черные платки, причитания и холодец. Не понимаю, как людям кусок в горло может лезть? Потом, после моря, приедем на сорок дней.

— Жеваная копировальная бумага, а не небо.

Семен усердно выкидывал комья мокрой глины, не обращая внимания на ливень. Он попытался думать о разговоре со священником, но в голове ворочались мысли, тяжелые, словно набухшие от воды бревна. Наконец он сдался, и на память прочел вслух любимое с детства четверостишье Александра Блока:

Похоронят, зароют глубоко,

Бедный холмик травой порастет,

И услышим: далеко, высоко

На земле где-то дождик идет.

2.

Катя и ее глиняный сосуд.

Семен Иванович немного постоял, опершись на самодельную ольховую трость, и медленно поволочился через дорогу к соседскому трехэтажному дому. Две потрепанные временем ивы, растущие по бокам крыльца, склонились к земле и как бы с почтением встречали того, кто верой и правдой служил неживому организму всю жизнь, тому, кто видел особняк в радужные времена и теперь, на закате. Кроме него жилище давно никого не ждало и мало того, не желало видеть.

Широкие стеклопакеты больше чем на половину закрывались рольставнями, подобно опущенным векам покойника. Во время дождя грязь на рольставнях становилась влажной, потом высыхала, вследствие чего получались причудливые разводы, на которые оседала новая грязь.

Штукатурка повсеместно отваливалась, покрывалась мелкими и большими трещинами, словно морщинами на старческом лице. Трещины забивало листьями и прочим сором. Сточные трубы напоминали заросшие густыми волосами ноздри старика. Однажды, после сильного урагана, сорвало покрывшуюся ржавчиной спутниковую антенну, и, вслед за ней, куски черепицы, отчего крыша превратилась в плешивую голову.

Особняк еще во время закладки фундамента превратился в новый символ времени, затмив руины древнего храма и разрушенной усадьбы. По сути, это и был новый храм, на который приезжали посмотреть со всей округи. Его строили около пяти лет, а отделочные работы из голубой глины длились и того больше, но до логического завершения дело не дошло. Несколько раз проект менялся, менялись и архитекторы. При закладке фундамента затронули подземный родник. Пошла вода. Хозяйка отказалась переносить дом с родного участка, и строительство продолжилось.

С тех пор подвал весной заполнялся водой, а зимой, при желании, в нем можно было кататься на коньках, благо позволяла высота потолка. Когда дренажный насос окончательно вышел из строя, тухлая вода, раздутые, как грелки, жабы и плавунцы по праву заняли свое законное место. Ландшафтные дизайнеры в свое время превратили близлежащую территорию в цветущий сад, по приказу заказчика вписав в общую композицию старые дедовские яблони. Сейчас же деревья и кусты разрослись ввысь и вширь, забивая иголками и шишками всю округу. Во время все того же урагана, в одну из пораженных короедом сосен, попала молния. Вспыхнул пожар. Остов дерева повалился на сгнившие перекрытия гаража, почти в лепешку смяв давно не использовавшийся и покрытый пылью раритетный автомобиль.

Семен Иванович еще помнил день, когда состоялось торжественное заселение. Даже на Пасху народу съезжалось меньше. Хозяйка на угощения не поскупилась. Да и как можно забыть, если тебя взяли работать садовником?

— Выбор обдуманный, — хвастался перед мужиками хмельной Семен. — Во-первых, живу через дорогу, а во-вторых, меня еще шпаной знал дед Толик.

Со временем обязанностей у Семена становилось все больше и больше, к косьбе травы и подрезанию сучков добавилось колка дров и розжиг камина, чистка фонтана, профилактика дренажного насоса в подвале, подметание гранитных дорожек, замена лампочек, если их разбивал болезненный ребенок выстрелом из рогатки, мытье машины. С понедельника по субботу садовник ночевал в чулане, а в единственный выходной — воскресение, ходил по селу, собирая сплетни, или с лопатой в руках делал обход кладбища. Лишь вечером выходного дня он, наконец, запирался у себя в избе, и при мерцающем свете лампы, подаренной хозяйкой, читал.

Часть книг досталась от покойной младшей сестры, часть — от отца. В основном, труды по земледелию и агрономии. Книги лежали везде: на грубых самодельных дубовых полках, в шкафу, стопками на столе и на полу, под столом, на печи, на подоконнике. Некоторые почти новые, не засиженные мухами, а большинство, конечно, с отслоившимися переплетами, обгорелыми страницами и покрытые пылью.

Семен Иванович сел на ступени некогда помпезного крыльца, положил трость и достал из пачки сигарету. Скрипнул засов. Черная массивная дверь наполовину отворилась. Понесло плесенью. Из двери по частям начал показываться человек: сначала трость, потом сморщенная рука, нога, и, наконец, голова. Он огляделся, и только после того, как удостоверился, что никого поблизости, кроме старика, нет, выполз полностью, прикрыв за собою дверь. Человек, не спеша, как черепаха, подполз и примостился рядом. Со стороны это напоминало две статуи в Летнем саду, одетые в фуфайки.

Старуха сняла давно нестиранную косынку, обнажив седые волосы, больше похожие на щетку для мытья посуды. Достала из кармана пиджака гребешок и слегка причесалась, посыпав черную юбку кожными струпьями. Потом кое-как взяла артритными пальцами подарок из портсигара старика, сунула в уголок рта, между двумя морщинистыми складками, и подкурила от газовой позолоченной зажигалки.

— Слушай сосед, ты когда собираешься помирать? — попыталась пошутить старуха, погрузившая лицо в серый дым. — Меня, что ли, пережить захотел?

Дед потушил окурок, смяв его о ступеньку.

— Сам давно хочу понять, каково это, когда тебя закапывают.

Зажужжала муха, попавшаяся в сети паука. Дед стал кашлять. Организм еще сопротивлялся.

— Персиков хочется консервированных, — проговорила Екатерина Валерьевна.

— В саду несколько яблок упали. Может, Вам принести?

— Нет, не хочу яблок. Дед с бабкой столько банок с желе закатали, что до сих пор не поела. Плесневелые стоят.

Она попыталась сплюнуть, но слюна, пропитанная никотином, растянулась и повисла, будто паук на паутине. Старуха достала из кармана сальную тряпку и вытерла рот. Сигарету она жадно выкурила до самых подушечек пальцев, еще несколько раз затянувшись для верности.

— Зимой топить печь чем думаете? — соскабливая ногтями плесень на дряблом подбородке, прошипел старик.

Старуха ничего не ответила, словно заснула на ходу.

— Ладно, Екатерина Валерьевна, пойду к себе. Почитаю немного. И, вот еще, возьмите.

Он высыпал все папиросы из портсигара ей на юбку. Она проводила соседа взглядом, до калитки и закрыла глаза. Над домом каркая, летали жирные вороны.

— Екатерина Валерьевна? — прозвучал жеманный голосок. — Как я рад, что застал Вас дома! Вы неуловимы. Похвально для вашего почтенного возраста. Хотя, о чем это я? Для женщины возраст заканчивается в двадцать пять лет.

Человек, каким-то образом не приводя при разговоре в движение ни один мускул лица, расхохотался в одиночку, но поняв, что старуха не реагирует, продолжил, надев на лицо другую маску:

— В общем, ближе к делу, Екатерина Валерьевна. Я представляю попечительский совет. Буду заниматься проблемами стариков, инвалидов, детей-сирот. Зовут меня Павел Максимович. Знаю, как тяжело одной в таком возрасте, и я готов оказать посильную помощь. Совершенно бесплатно. Вот каталог предоставляемых услуг. Ознакомьтесь. Ах, да. Давайте я лучше сам прочту. Или может быть…

Полноватый человек выдавил из себя все красноречие и выложил козырь, словно бы тюбик, из которого выдавливают мазь, боясь что-то оставить. Старуха по-прежнему отрешенно смотрела в сторону, но стоило подойти к ней вплотную и подставить ухо к голове, то можно было разобрать шум работающих старческих извилин. Что-то щелкало. Какая-то мысль зародилась под пучком сальных седых волос.

— Может быть, мы пройдем в дом? — с надеждой спросил Павел Максимович, заглянув старухе прямо в остекленевшие глаза. — А то больно жарко становится.

— Ты…?! — дрожащим голосом, произнесла Катя. — Ты жив…?!

Семен Иванович сидел у окна с включенной лампой, локтями опершись о стол, чтобы меньше чувствовать боль в спине, и с увеличительным стеклом читал Чехова, «Палату №6». Он оторвал взгляд от потрепанной книги, и сквозь давно немытое, заклеенное пластилином стекло, посмотрел на соседку, так и сидевшую, под слепым, как и она, небом.

— Старая дура, — сказал он, протирая тряпкой очки. — Отстроить такую домину и жить на старости лет одной. Ладно, мне природа здоровья не дала, прятался от девок. Я столько земли не перекидал лопатой, сколько она денег! Не понимаю, что с ней такое произошло?

Засвистел чайник.

— Слышу, слышу, сейчас.

Чайник надрывался и свирепел, требуя, чтобы на него, наконец, обратили внимание. Крышка затанцевала по горлышку чайника.

— Да иду, иду, — сказал старик, еще раз посмотрев в маленькое окошко, и поспешив к дровяной плите.

Когда он вернулся, держа полотенцем эмалированную кружку, на крыльце уже никого не было.

3.

Катя читает свой дневник.

— Кто мертв? — опешив, спросил Павел Максимович. — У меня все анализы в порядке.

— Но как, Максим?! — с неподдельной радостью спросила старуха.

— Меня Павлом зовут. Максимом звали моего отца, но это не имеет никакого отношения к делу, Екатерина Валерьевна.

— Сын…, — повторила старуха за помощником, словно впервые слышала такую комбинацию звуков.

Она с трудом поднялась со ступеней, взяла палку и, шаркая ногами, пошла в дом. Павел Максимович проводил ее взглядом, соображая прикидывая дальнейший план действий.

— Заходи, — донесся из темноты приглушенный голос старухи.

Павел Максимович для приличия постучал кулаком в дверь, набрал в легкие промозглого воздуха и вошел. Дом сморщился, словно вдохнул табачного дыма, и зачихал.

Горшки, книжные шкафы до потолка, репродукции картин, трехъярусная люстра, вазы — все застыло в пыли и саже, как жуки в янтарной смоле. Источником сажи, скорее всего, была печка-буржуйка и кирпичный камин, в котором кто-то неумело вывел трубу от печки. На полу лежал персидский ковер, точнее, уже не ковер, а подгоревший вспенившийся омлет, наступать на который не хотелось. На ковре стоял круглый, массивный дубовый стол, покрытый засаленной, в нескольких местах порванной, скатертью. На столе расположилась стеклянная квадратная пепельница с множеством старых и свежих окурков разной длины, а так же, выделяющаяся из общего фона, чистая фарфоровая тарелка и чашка с позолоченной окантовкой.

Взгляд Павла Максимовича остановился на заваленной хламом изогнутой лестнице, уходящей наверх. Сложно было представить, что когда-то по ней поднимались люди.

— Лестницей не пользуетесь, Екатерина Валерьевна?

Послышалось падение ложек из соседней комнаты, возможно кухни, судя по приколоченной табличке с нарисованным половником. Старуха не отвечала.

— Наверное, не слышит, — подумал он и прошел на кухню, тут же вляпавшись ногой во что-то мягкое и склизкое.

Приглядевшись, Павел глазами отделил старуху от деревянного стола и заботливо забормотал:

— На улице еще день. Может, открыть окна и проветрить? Впустим свежего воздуха.

Старуха, молча, накачала с помощью насоса воздух в примус и, чиркнув спичкой, зажгла слабенький огонь в горелке. Подождав секунд десять, она повернула маленький вентиль подачи топлива, и пламя стало разгораться сильнее.

— Кофе хочу сварить, — сказала она, повернув голову в сторону заваленной грязной посудой раковины. — Люблю свежий кофе. Без всего теперь могу прожить, кроме трех вещей.

— Каких вещей, позвольте поинтересоваться? — с интересом спросил Павел Максимович, достав из кармана пиджака блокнот. Екатерина Валерьевна перевела взгляд на примус и ответила под сморщенный нос:

— Без кофе — раз.

— Так, — царапая карандашом по бумаге, пробубнил он.

— Без сигарет.

— Два, — поправляя очки, процедил Павел.

— И без консервированных персиков, — закончила она перечислять и поставила на горелку литровую кастрюльку, покрытую копотью.

— Интересный набор.

— Обычный набор, — сказала она, всыпав в кастрюлю несколько ложек коричного порошка из стеклянной баночки.

В том, как бабка варила кофе, было что-то завораживающее, и, с другой стороны, отталкивающее, больше похожее на возню жука среди муравьев. Она заглянула в медный ковшик, потом — в кувшин. Взяла его и поболтала рукой.

— Думаю, хватит, — сказала старуха и влила мутной воды в кастрюльку. Потом покопалась в раковине и, вытащив из-под сковородки ложку, принялась мешать варево.

— Екатерина Валерьевна, а Вы не хотите покинуть дом? Он вот-вот рухнет.

Бабка, продолжая помешивать кофе, окинула взглядом кухню. Потом ответила:

— Дом не отпускает. Он слишком многое для меня значит. И я для него. Много сил, нервов и денег потрачено. Да и зачем ехать? Меня все устраивает. Сама себе хозяйка.

— Но в Вашем возрасте тяжело ухаживать за такой громадиной. Я смотрю, электричество Вам отключили. А дрова где берете?

— Думала, печка никогда не пригодится, но топить камин у меня больше нет ни сил, ни средств, а печка даже на сушеных коровьих лепешках тепло дает. Зимой только ею и спасаюсь.

— Трубу нужно удлинить в дымоход. Коптит. Все стены в саже.

— Зато тепло, — сказала черепаха и закрутила вентиль подачи топлива. Пламя погасло. Она достала с полки чашку, дунула в нее и, взяв голой рукой кастрюлю, налила черной густой жидкости.

— И не горячо ей, — подумал Павел.

— От старости и никотина нервные окончания атрофировались, — рыкнула она, словно прочитала его мысли. — Пойдем в холл.

Старуха прошла мимо Павла с дымящейся кастрюлей в одной руке и чашкой в другой. Павел последовал за ней. Подойдя к столу, Екатерина Валерьевна налила немного кофе в золотую чашку. Повисла пауза. Над столом пронеслась жирная муха. Спустя некоторое время хозяйка налила из кастрюли вторую порцию кофе. Помяла между пальцами папиросу, подаренную соседом, и с неподдельным интересом сказала:

— Расскажи мне об отце, Павел Максимович. Сделаешь старухе большое одолжение.

Она сняла фуфайку, оставшись в восточном халате, и Павел заметил, что старуха полнее, чем казалась в начале.

— А почему, собственно, Вы привязались к моему отцу? Какое он имеет отношение?

Старуха жадно затянулась рыхлыми, словно кусок поролона, легкими, и сказала:

— Я была его женой, — выдержав некоторую паузу, ответила Екатерина Валерьевна. — Первой женой, как понимаю?

— Женой, — разглядывая кофейные капли на дне кружки, протянул помощник.

Слово «жена» в произношении Павла Максимовича показалось ей чуждым и непонятным.

— А как Вы можете утверждать, что я сын Вашего бывшего мужа?

Она молча сделала затяжку, откашлялась, и двумя пальцами аккуратно потушила сигарету, сохранив окурок на худшие времена.

— Сейчас, — сказала старуха и медленно встала из-за стола.

— Я никуда не тороплюсь, — пробурчал Павел, протирая очки подкладкой пиджака.

— Вот и хорошо.

Бабка подошла к книжному шкафу и задрала голову.

— Подойди сюда, Павел Максимович.

Он встал с табуретки и подошел к высоченным горбунам.

— Еще пару лет сырости — и книги погибнут.

— Книги хорошо горят. Я топлю ими, когда совсем нечем.

— Самое дорогое топливо, о котором я слышал.

— Помоги-ка мне лучше достать вон ту коробку.

Павел Максимович передвинул лестницу на колесиках, аккуратно залез на самый верх и достал коробку.

— Тащи вниз.

Спустившись, он сдул с коробки пыль, создав вокруг себя маленькое облачко, но это не помогло. Пришлось дополнительно протереть крышку рукавом пиджака.

— Пошли к столу.

Старуха на ходу попыталась надеть на сгорбленную переносицу очки, но вышло неуклюже. Павел улыбнулся, наконец, поняв, кого же ему так напоминает Екатерина Валерьевна — черепаху.

— Даже страшно открывать, — просипела «черепаха» и сняла крышку.

Посмотрела внутрь и одним движением опрокинула содержимое. На стол упали десяток пожелтевших фотографий, пачка перевязанных резинкой писем, толстая тетрадь и кольцо. Павел остановил бег кольца ладонью.

— Вот мои доказательства, — проговорила она, ковыряясь в носу. — Сердце-то как забилось. Ничего, пора разогнать тину в сосудах.

Кончики пальцев на руках и ногах, впервые за много лет получившие порцию венозной крови, стало покалывать. Голова будто отделилась от шеи и поплыла вдоль стола. Екатерина Валерьевна закрыла глаза ладонями.

— С Вами все хорошо? — вертя в пальцах золотое обручальное кольцо, спросил гость.

— Да, сейчас пройдет.

Она открыла глаза и взяла украшение в руки.

— Неужели у меня были такие тонкие пальцы?

«Черепаха» бережно положила кольцо на стол и взяла две фотографии. Отложила их и взяла две другие.

— Вот она. Посмотри, и ты все поймешь.

Павел Максимович взял фотографию.

— Конечно, там он намного моложе, чем ты сейчас, но сходство явное. Это последняя наша совместная фотография, кажется, на юбилее его мамы.

— Красивая пара.

Она посверлила помощника взглядом и с долей надежды спросила:

— Правда?

— Красивая пара, что тут говорить.

— Ну-ка вставай, подойди к зеркалу.

Он в очередной раз поднялся с табуретки и лениво подошел к огромному зеркалу, покрытому грязью и пылью.

— Протри чем-нибудь. Вон, юбку возьми. Она все равно мне уже ни к чему.

Помощник взял юбку, ничем не отличающуюся от половой тряпки, и протер зеркало. Полностью отчистить, конечно, не получилось, но черты лица в нем стали различимы.

— Теперь посмотри на фотографию и на себя.

Павел Максимович сделал так, как она велела.

— Похожи?

— Сходство есть.

— Знаешь, я уже не помню, когда последний раз смотрелась в зеркало. Ужас, что стало с лицом. Засечка на засечке.

— Это все, что осталось от брака?

Она показала позолоченную зажигалку, которой подкуривала сигареты.

— А это, как я понимаю, дневник?

— Да, но я давно в него ничего не записывала. Как сын умер, так и бросила.

— Сочувствую. Я вот регулярно сердце проверяю. Пью шиповник, бананы ем.

— Да пройденное это. Скоро уже самой помирать. Если хочешь, можем почитать дневник. Одна бы я ни за что не взяла его в руки. Страшно даже вспоминать пережитое, но с тобой, может, справлюсь.

— Мне торопиться некуда.

— Пойду, сварю еще кофе. Там кажется, осталось в банке немного.

— Давайте помогу?

— Никому не доверяю варить кофе. Мне рецепт передала мать, а ей — ее мать.

Бабка по частям встала, и так же по частям, нога за ногой, рука за рукой, поплелась на кухню. Павел Максимович остался сидеть за столом, с интересом разглядывая миг между прошлым и будущим, запечатленный на плотной бумаге.

— Так ты мне не рассказал про отца, — донесся хриплый голос старухи. — Как он? Что с ним? Жив или мертв? Хотя, о чем я? Конечно, мертв. Времени-то сколько прошло.

— Мне нечего про него сказать. Я не знаю отца.

— Не слышу, что ты говоришь? Иди, помоги воды налить.

Он встал и направился на кухню. Пришлось снова напрячь зрение, чтобы отделить силуэт жука от муравейника. Они взяли большое ведро и доверху наполнили кастрюлю мутной водой.

— Эх, перелили. Ну, ничего. Ставь ведро.

Екатерина Валерьевна слила лишнее прямо на пол и вновь зажгла примус от спички. Покачала насос. Открыла вентиль подачи топлива. Пламя осветило полумрак.

— Так что ты там бормотал себе под нос? Думаешь, у меня слух, как у девочки?

— Говорю, что мне нечего сказать. Я не знаю отца и никогда не видел. На сопроводительной бумаге было только имя и отчество.

Бабка повернулась лицом к гостю.

— Вот как. Ну, фамилия твоя настоящая — Еременко.

— Еременко, — пробуя на вкус каждую букву, проговорил он. — Фамилия Иванов мне больше нравится. А Вы давно с ним развелись? Может быть, Вы — моя мама?

— Нет, сынок, к сожалению, не я. Мы развелись давно, и детей у нас с ним не было. Знаешь, сейчас кофе доварится, сядем и почитаем дневник. Может, станет яснее.

— Кстати, раз теперь известна фамилия, можно попробовать узнать о его судьбе.

— Разыскать получится только информацию по нему. Самого его уже нет в живых. В этом я уверенна.

— Вы его еще любите?

— Кого? — спросила старуха испуганно.

— Моего отца.

— Бери кастрюлю, и пойдем в зал — приказала она.

— Люблю ли его я? Все равно что сказать: «У меня рак».

Они уселись за стол и налили каждый себе горячего напитка. Екатерина Валерьевна поискала окурок побольше, и, раскурив сырой табак, открыла потрепанную линованную тетрадь.

— Знаешь, я и сама несколько раз думала начать поиски, а потом закрутилась, забегалась, будто и не было никакого Максима. Но, однажды, когда уже многое сама пережила, просыпаюсь ночью с испариной на лбу и спрашиваю себя, а вспомнил ли он обо мне в последние минуты жизни? Простил ли он меня? Мне стало так страшно.

— И Вы никогда с ним больше не виделись?

Старуха повернулась в сторону угла, поросшего паутиной. Было в ее повороте головы нечто странное и загадочное. Уже не от мира сего. По крайней мере, так показалось Павлу.

— Только если во сне, — ответила бабка, продолжая буравить угол. — Мне часто снится сон, где я еду в машине на заднем сидении. Рядом сидит молодой человек с работы, с которым я встречалась после развода. За рулем шофер, лица, понятно не видно, но я точно знаю, что это Максим. Окликаю водителя, дергаю за плечо, но он не поворачивается. Тогда силой пытаюсь повернуть голову, но та на ощупь словно глиняная. Я начинаю истошно кричать. Голова водителя трескается и сон обрывается.

— Ладно. Готов слушать?

— Угу, — поднеся чашку ко рту, ответил помощник.

Мой второй дневник (два раза подчеркнуто зеленой ручкой)

Запись №1. Ну вот, мне двадцать два года. Интересно, сколько еще впереди? Я вновь решила начать писать дневник. Второй по счету. После расставания с Антоном, первую тетрадь сожгла в мангале, листочек за листочком, потом аккуратно собрала весь пепел лопаткой и закопала недалеко от озера, где мы впервые поцеловались. Жаль, конечно, что все так закончилось. Хотя, к этому и шло. У нас было много недоброжелателей. Я приревновала, он тоже. Вот и конец.

Зачем начала писать новый дневник. Не знаю, но, наверное, так проще жить. У тебя как бы появляется друг, который никогда не предаст и не обманет. Только он будет знать все твои сокровенные тайны. В моей жизни произошли изменения. Я устроилась на работу и скоро, наконец, стану дипломированным специалистом. Хорошие перспективы (абзац, зачеркнут несколько раз наискосок).

Запись №2. Познакомилась тут недавно с парнем, по совету мамы. Живет в одном доме со мной. Никогда его не видела раньше, если честно. Вспоминаю поцелуи и объятия ночью в подъезде с Антоном. Нужно что-то с этим делать.

Запись №3. Ужас! Зачем я только пошла с ним?! Это самое ужасное свидание в моей жизни! Каждое слово из него приходиться тянуть. Не удивлюсь, если он еще девственник. Мама, ты не умеешь выбирать женихов.

Запись №4. (Зачеркнуто несколько раз наискосок).

Запись №5. Я не отвечаю на его сообщения. Все пытается извиниться. Что же мне так не везет на парней?

Запись №6. Скучно сидеть дома. Все-таки решила сходить с ним куда-нибудь. Как он раздражает своей нерешительностью. Ужас.

Запись №7. Нет, я больше не знаю этого Максима Еременко. Если из меня когда-нибудь будет сыпаться песок, то он будет последним, о ком я вспомню.

Екатерина Валерьевна отложила тетрадь в сторону и отрешенно уставилась на входную дверь. Павел почесал затылок и спросил:

— Это про отца, если я правильно понимаю?

Она молча кивнула.

— Кто бы мог подумать. Последний человек, о ком вспомню…

— Судя по дневнику, Вы были не очень хорошего мнения о моем отце.

— Эй, молодая Катенька, слышишь меня? — не обращая внимания на вопрос Павла, спросила старуха. — Чего ты добилась? Куда ты отвернулась? Стыдно, понимаю. Так вот, послушай. Я сделаю все, чтобы найти его и извиниться. Нужно будет, перед костями встану на колени. Если у тебя не хватило сил сказать ему то, что должна была, то это сделаю я. Найду как-нибудь силы. Мне Павел поможет. Ты спрашиваешь кто такой Павел? Ах, да, ты же еще не знаешь. Это сын Максима, дорогая моя. Сын, но не твой.

4.

Катя готовится отправиться в город.

Семен Иванович положил несколько сухих поленьев в печь, подравнял угли кочергой и закрыл чугунную дверцу. Проверил юшку и пошел к столу. Попытался вновь вникнуть в смысл рассказа Чехова «Пари», но льющиеся с потолка ручьи и снующие туда-сюда по телу клопы мешали сосредоточиться.

— Все-таки, нужно было по лету помыть окно, — оторвавшись от пожелтевшей книги, пробубнил старик.

Он отпил из отцовской алюминиевой кружки травяного чая и поморщился.

— Остыл…

Катая между пальцами окурок, он поднес к уху коробок. Потряс. Достал последнюю спичку и, чиркнув ею о стену, закурил. Желтый дым вышел из легких вместе с начавшимся кашлем. Пришлось встать, надеть на впалые плечи латаную фуфайку, и с зажженным остатком сигареты в уголке рта, выйти на улицу. Туман был настолько густой, что соседский особняк существовал лишь в памяти. Семен Иванович уже собирался идти ложиться спать, как увидел черный дым из печной трубы соседского дома.

— Что это она, на ночь, глядя, решила топить? Замерзла, поди, помещица недобитая.

Он выкинул бычок в массивные заросли крапивы, сплюнул желтую слюну и вернулся в дом, плотно закрыв дверь. Как был в фуфайке, так и лег на скрипучую кровать. Посмотрел на выцветшую фотографию покойной сестры, совсем еще юной, улыбающейся. Потом закашлял, повернулся на бок, поджал ноги и заснул.

— И эти книги сжигать? — спросил Павел Максимович. — Они вроде еще ничего. Пыль только сдуть и можно читать.

— В печь. Дров все равно нет. Так что остались только книги.

Она взяла книгу с полки, провела рукой, стирая тонкий слой пыли и прочитала:

«Академик Щелоков. Наука о сердце. Том 1. 1964 год».

— Старая книга, — выглядывая из-за плеча Кати, проговорил Павел Максимович. — Сейчас таких уже не печатают.

— Сейчас вообще ничего не печатают, — спокойно ответила она. — Помню, коллеги подарили на день рождения. Но я так и не притронулась к ним. Сначала было некогда, потом желание читать отпало. Думала, может сын врачом станет.

Катя смахнула с себя крошки измельченного растения из семейства пасленовых.

— Нам нужно план составить, поэтапный. Что мы в первую очередь посетим, что — во вторую, а что — в третью. Не может быть, чтобы в городе нигде не осталось следов моего отца.

— Во-первых, нужно попробовать наведаться в квартиру, где он раньше жил, и где жили его родители. Может, там узнаем что-нибудь. Квартиру матери я после ее смерти сразу же продала. Не могла в ней больше находиться. А он, как я понимаю, остался жить в том доме. Интересно, стоит ли еще этот маяк коммунизма?

— А Вы там больше не были?

— Нет, не была. Моя жизнь резко закрутилась вокруг работы, ремонта в новой квартире и, чуть позже, строительства особняка. Потом нужно само отделение, где ему делали операцию, навестить.

— А если ничего не найдем? — разглядывая очередную книгу, спросил Павел. — Куда дальше?

— А дальше не знаю. В любом случае, если мы все-таки собираемся вернуться в пасть города, то сначала я должна навестить могилы родных. Кто знает, может быть, назад уже не вернусь. Поможешь дойти до кладбища и прибрать могилы? Я давно там не была.

— Конечно, о чем речь. Сходим, навестим, приберемся.

— Тогда сейчас оденусь, возьмем веник и пойдем.

— Сейчас? На улице уже ночь и дождик моросит. На кладбище вся земля размокла. Утонем по уши.

— Сейчас или никогда. Иначе я вообще никуда отсюда больше не выйду.

— Ну хорошо, пойдемте сейчас, — смирился Павел. — У Вас хотя бы фонарь есть?

— Только керосиновая лампа.

— Может быть, тогда книг подкинем в печь, чтобы после возвращения погреться?

Она посмотрела на тлеющую бумагу в печи, потом на стопку книг, валяющуюся на полу, и ответила:

— А вот тома академика Щелокова и кинем в печь, — сказала Екатерина Валерьевна, направляясь в сторону кухни. — Хорошо должны гореть. Настоящая бумага, старая, без всяких пропиток.

Повисло молчание. Старуха начала копошиться на кухне в поисках керосиновой лампы. Павел Максимович смотрел в печь, наблюдал, как тлеют труды писателей и ученых, тела которых давно уже истлели в земле.

— А какая у нас главная цель? — крикнул, чтобы услышала Екатерина Валерьевна помощник.

— Цель? — послышался задумчивый голос хозяйки дома. — Так странно. Когда-то я тоже такой же вопрос задавала подчиненным. Найти следы, которые приведут нас к могиле твоего отца и моего первого мужа.

— А что будет, когда найдем?

— Что ты говоришь?

— Что будет, когда найдем?!

— Что значит, что будет? — держа в руках керосиновую лампу, удивленно спросила бабка. — Ты обретешь место, куда сможешь приходить с цветами, сможешь поговорить с отцом. Я тоже поговорю, о своем. Мне есть что с ним обсудить.

— Прощения хотите попросить?

— Называй это как хочешь. Я просто должна закончить дела, перед тем как закончится жизнь. Привычка. Не оставлять ничего незаконченного. Мне долгое время казалось, что я поставила точку, но теперь уверена, что это было многоточие.

— Почему многоточие?

— Потому что ты — уже вторая точка.

Они механически шли, опустив головы, не видя ничего вокруг, словно кроты, вслепую прокладывая ход под землей.

— Екатерина Валерьевна, зря мы пошли ночью на кладбище, — проговорил помощник укоризненным голосом. — Я, когда темнота сгущается, боюсь до мурашек.

— Вроде, с этой стороны можно зайти. Вон, где гаражи стояли.

— Лучше утром такие походы устраивать, на сытый желудок.

— Тихо! Там, кажется, кто-то есть.

— Да кто там может быть в такой дождь? Хороший хозяин собаку гулять не выведет. Сторож, если только.

— Не знаю кто, но там точно кто-то ходит. Вон, смотри, свет от фонаря мельтешит: то вверх, то вниз. Давай подождем здесь, пока уйдет.

— Я предлагаю в дом вернуться.

— Что ты за трус такой? Кажется, уходит. Пошли потихоньку между соснами. Если меня не подводит память, там должна быть калитка. Справа от нее все мои и лежат. Я им хорошее место выбивала. Пойдем.

Разгребая крапиву пухлыми руками, Павел Максимович нехотя посеменил за «черепахой».

5.

Катя размышляет о бренности жизни, убирая могилы родных.

— Где-то тут должны быть, — прошепелявила старуха. — Свети под ноги. Что ты светишь в небо?

— Свечу, Екатерина Валерьевна. Только в кромешной тьме ничего не увидеть.

— Заросло-то как, не пройдешь, — разгребая бесчувственными руками ветки крапивы, сказала она. — Семен по молодости смотрителем на совесть работал. Чисто было, что кухонный стол, а сейчас — сплошной бурьян.

— Екатерина Валерьевна идите сюда. Я, кажется, нашел. Вы говорили, что Ваша девичья фамилия — Терехова?

Старуха подняла голову от заросшей черно-зеленым мхом плиты и посмотрела на скрывающийся в промозглом тумане силуэт Павла.

— Что ты мог найти, крот? — скептически произнесла та, идя в его сторону.

— Вот, смотрите сами.

Екатерина Валерьевна подошла к серой плите, почти наполовину скрывавшейся в крапиве. Павел вырвал несколько крупных веток, а остальное притоптал ногой.

— Посвети-ка.

Павел приблизил коптящую лампу ближе.

— Да, действительно, мы пришли, — сквозь грудное сопенье произнесла она. — Слева, вот здесь, должны быть и остальные.

— Кто-то недавно положил цветы на могилу.

— Они искусственные.

— Терехова Лидия Анатольевна, — проговорил помощник, читая табличку. — Сорок восемь лет. Мало так.

— Хватит болтать. Рви крапиву.

— Кажется, сейчас польет, Екатерина Валерьевна, — произнес Павел, посмотрев на гуталиновое небо. — Нужно было какой-нибудь плащ взять из дома.

— Вон те ветки тоже рви.

— А где ограда? Одна калитка осталась.

— Украли, наверное. Все ведь брошено. Мне, видимо, стоило хоть иногда приходить сюда. Была ограда, точно помню. Семен устанавливал. Так, сколько у нас получается могил в ряду?

Павел Максимович сосчитал:

— Пока что пять. А, нет, вон еще шестая, в лопухах. Только там табличку украли.

— Пять и должно быть. Шестая могила пустая. Она для меня.

— И кто тут лежит из Ваших родных?

— Мать, отец, сын, дед и бабка. Отчим похоронен в другом месте. Одна я никак не нагуляюсь. Заждались, небось? Ничего, скоро и я к вам присоединюсь.

— Судя по датам, и отец, и мать, и ваша бабушка почти одновременно умерли? Что с ними такое случилось?

— Сначала отчим погиб в аварии. Мать умерла в реанимации спустя несколько недель или месяцев точно не помню уже. За ней следом пошел отец, с которым я толком не успела познакомиться. Нашла его лежащего в коме после другой аварии. Он очнулся, но почти сразу умер. После вторых похорон не выдержало сердце у бабушки. Последним умер сын.

— Получается, весь Ваш род тут лежит?

— По материнской линии — да, — с дрожью в голосе ответила старуха. — Правда, еще прадед не вернулся с войны. Какая-то немецкая баронесса времен Бисмарка убила топором, когда тот золотые ложки в ее доме в карман прятал. Ну, так, по крайней мере, говорили, а прабабушка пропала без вести. Я даже ее фотографию никогда не видела. Она в почете была, но вот пропала еще до начала войны, возвращаясь ночью из города. Тогда времена были темные.

— Сейчас не светлее, — осматриваясь по сторонам, ворчал Павел. — Может, пойдем обратно в дом? Или еще хотите побыть с родными? Я что-то совсем озяб.

— Тут мой дом, — проговорила старуха, указывая рукой на ряд могил.

— Глупости говорите, Екатерина Валерьевна. У нас еще дело впереди, не забыли? А пока у человека есть дело и цель, он живет. У ваших родных все дела давно закончены, а у нас — нет.

Старуха всматривалась в темную даль, втягивая сырой воздух сморщенным, как старая промерзлая картошка, носом.

— Слушай, а пойдем обратно выйдем через центральные ворота? Мне интересно, стоит еще храм или нет. Когда я проводила лето у бабушки, то с подружками мы любили играть там в догонялки.

— Может быть, все-таки вернемся, как пришли? А то еще заблудимся, или этот, с фонарем, встретится?

— Мы аккуратно пройдем. Мне эти места знакомы.

Павел сел на кучу сорванной травы.

— Отдохну немного.

Старуха присела рядом и достала из кармана мятую сигарету соседа. Покрутила ее в пальцах, вложила между губами. Потом так же молча достала из кармана позолоченную зажигалку и закурила. Легкий дымок стал подниматься изо рта вверх и виться, словно девичья коса. Павел тяжело вздохнул и произнес:

— Может, от дыма хоть комары разлетятся. Злые такие стали. Как они вообще в ненастье летают?

Старуха облизала сухие губы и, причмокнув ввалившейся челюстью, произнесла:

— Сейчас бы горячего кофе чашку проглотить, а то кровь без него совсем густеет.

— Я бы тоже не отказался. У Вас дома еще остался кофе?

— Нет, и купить негде. Магазин закрыли. Машина с продуктами больше не ездит. Даже пенсию не привозят. Хорошо хоть старик со своего огорода подкармливает. Город про нас забыл.

Старуха, шмыгая носом, держала сигарету по-армейски.

— Скажите, Екатерина Валерьевна, что Вы так держитесь за этот дом? Как вообще в нем можно жить? Кости дворян в склепах комфортнее лежат. Дров нет, электричества нет, в подвале вода тухлая стоит.

Спутница вдавила окурок в мокрую траву, и, выдохнув клубок табачного дыма, надсадно произнесла:

— Ты еще не старый. Тебе проще рассуждать. Я тоже была такая. Казалось, что горы могу двигать. Вон, посмотри на третью могилу справа от тебя. Это лежит мой отец. Он ушел от нас с мамой, когда мне было всего три года. Я его почти не знала, и умер он, успев перекинуться со мной всего несколькими фразами. Видимо, даже не понял, кто перед ним сидит. Может быть, подумал, что я медсестра или сиделка. Целая жизнь прошла. Но знаешь, что самое интересное?

— Что? — спросил Павел, закрыв одну ноздрю пальцем и высморкавшись в траву.

— То, что из всех этих дней я помню не больше десятка. Например день, когда мой отец подкидывал меня на руках, а я хохотала на всю улицу. Прошло столько лет, а я помню, как родной, но незнакомый человек подкидывал меня на руках. Это же уму непостижимо! Столько событий, а запомнила я лишь это. Поэтому держусь за дом. Он — один из таких дней. На что я только не шла, чтобы сохранить его за собой. Правда, это привело к тому, что я уже забыла, как выглядят другие этажи и комнаты, существуют ли они вообще…

— Новое место помогло бы отвлечься.

— Для меня все остальные места чужие. Я стара, чтобы куда-то переезжать. Трухлявое дерево бессмысленно пересаживать. Не приживусь больше нигде.

— А если перебраться обратно в город? — пролепетал Павел Максимович. — Там хотя бы будет уход врачей. Здесь-то что?

— Людям только кажется, что они в городе живут. Больницы, набитые брошенными стариками, воющими от боли — хуже кладбища. Там все ненавидят друг друга за то, что они такие же старые и больные, как и ты.

— Хм…

— Вот, посмотри на могилы. Здесь лежат чьи-то матери, дочери. Каждая из них мучилась во время родов. В поту, тошноте и болях каждая думала, что уж из ее-то ребенка выйдет толк, а теперь вот все лежат рядышком, в безмолвии.

— И Вас это раздражает? — ковыряя в ухе пальцем и время от времени вынимая его, чтобы разглядеть добытое, спросил помощник.

Старуха посмотрела на него заиндевевшими глазами, которые были еле различимы в складках лица, потом провела рукой по черепу обтянутому тонкой кожей и сухо ответила:

— Мне сложно объяснять и формулировать мысли без кофе. Голова болит. От моего времени остается все меньше и меньше следов, а то, что еще осталось, никому не нужно. Как будто я и не жила.

Старуха обвела кладбище рукой и продолжила:

— Склад разрядившихся аккумуляторов.

Помощник чихнул, и ему пришлось сорванным лопухом вытирать под носом сопли. Трясущимися пальцами она достала вторую сигарету, но только с пятого раза смогла ее раскурить.

— Вот что такое человек, Павлуша, — постучала она о землю кулаком. — Земля — и ничего больше получается. Одни лопухи и искусственные цветы вокруг. Мой дед тоже считал себя по молодости сверхчеловеком, и что? Вон — лежит и молчит. Дед, а дед, ответь что-нибудь. Возрази мне. Скажи, мол, внучка — это все брехня. Что ты чушь несешь? Человек — это сила, внучка.

Она картинно сплюнула на землю.

— Слышишь, мам? Что ты сейчас думаешь о жизни? Ты ведь все учила меня, советовала, как жить, кого выбирать. Что сейчас скажешь? У тебя ведь было достаточно времени подумать в тишине. Молчишь…. Ну да. Сговорились с дедом.

— Дождь, — произнес Павел, подставляя пухлую ладонь. — И ветки сосен, слышите, как надрывно трещат.

— Пошли домой, Павлуша. Нужно к рассвету собрать все необходимое в дорогу. У деда одолжу немного денег и еды. Кое-что заложим в ломбард. Серьги, например мои, зажигалку и золотые часы.

Они встали с веток, отряхнулись, кто как смог, и поплелись по заросшей бурьяном тропинке в сторону центрального входа, поддерживая друг друга под руки.

Пройдя мимо десятка покосившихся крестов и плит, путаясь в крапиве, Екатерина Валерьевна и помощник уткнулись руками в рабицу. Старуха подняла голову кверху и уставилась в полумрак.

— Мать честная! Кажется, стоит.

— Кто?

— Собор, кто же еще. И, вроде даже ровнее, чем раньше, стоит.

Старуха закашлялась, и ей потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя.

— Ладно, Екатерина Валерьевна. Он-то стоит и еще может столько же простоит, а я окоченел совсем. Пойдемте.

Бабка почесывала свою макушку и качала головой.

— Хотя, раз сеткой обтянули, значит, все-таки, собираются что-то строить. Меня, когда сына хоронила, через центральные ворота не пустили. Сказали, что от вибрации трактора, который вез гроб, колокольня может обрушиться на людей. Пришлось объезжать. Тут, кстати, проход есть. Полезли. Я, может быть, последний раз на своих ногах прохожу в этом месте. Потом уже нести будут.

Металлическая сетка затряслась, и бабка растворилась в промозглом сыром тумане, как будто ее здесь и не было. Туман был таким тяжелым, что Павел почти физически ощущал его на своих плечах.

Он глубоко вздохнул, постоял немного, топча грязь под ногами, решаясь, идти или нет, и, все-таки нащупав рукой порванную рабицу, полез за старухой.

— И где она? Ау! Екатерина Валерьевна?! Вы где? Я Вас не вижу.

Старуха не отвечала.

— Что ты кричишь, как резаный поросенок? — послышался приглушенный голос бабки. — Иди сюда.

Павел прошел на голос еще десяток шагов и тут вспомнил, что забыл керосиновую лампу за сеткой. Наконец, он нащупал рукой шершавую мокрую стену, и ведя по ней рукой чуть не упал, когда не почувствовал опоры. Он посмотрел перед собой и вдруг понял, что пространство немного подсвечивается. Мерным, желтоватым светом. Он поднял голову и увидел под потолком свечную люстру с тремя зажженными огарками. Осмотрелся вокруг. Пахло красками, шпаклевкой, свежим деревом и воском.

— А теперь смотри, — гаркнула Катя, направив луч света на боковую стену.

На стене висела икона.

— Ну и что? Что здесь такого? Это же вроде бы храм, а не цирк?

— Я не сразу узнала лицо, но отчетливо поняла. Лицо знакомое. Вот только откуда? Прыгала с одной извилины на другую, словно заяц, как вдруг меня осенило. Точно! Это же тот мужик, что лежал с отцом в реанимации.

— Ну и что?

— Да что ты заладил: ну и что, ну и что?! А то! Почему его изображение на иконе? Он что, святой? Ерунда какая-то.

— Ну, раз изображен, значит, может и был святым. Нас с вами на иконах точно не нарисуют. Я в этом вообще ничего не понимаю. Может быть, решили сделать музей? Или еще что-нибудь откроют. Вы же говорили, что раньше тут был молокозавод. Может, они опять молоко будут производить.

— Молоко? Посмотри туда.

Она посвятила фонарем дальше по центру.

— Завод, говоришь?

Свет выхватил из сумрака закрытые целлофаном иконы: Иисуса Христа, Богоматери, ангелов; большой крест над воротами и несколько средних колоколов в открытых деревянных ящиках.

— Ну да. Точно не молоко собираются пастеризовать.

— Тихо. Ты слышал?

— Что слышал? Не пугайте меня, Екатерина Валерьевна.

— Тут кто-то есть, — сказала старуха, водя фонарем по дальней стене. — Там, кажется, кто-то стоит.

— Да вроде нет там никого, — неуверенно сказал Павел. — Пойдемте лучше отсюда. Мало ли, кто тут.

Старуха подождала, пока Павлуша выйдет из храма, неумело перекрестилась и прошептала:

— Достойное по делам моим я получила.

Она поспешила за Павлушей.

— Точно не знаю, но, кажется, вон туда надо идти.

— А если ворота закрыты на замок? — выводя что-то палкой на земле, перестраховался Павлуша.

— Тогда не знаю, — пожала она впалыми худыми плечами. — Должны быть открыты. Их никогда не запирали, сколько себя помню.

Наконец, спотыкаясь о мешки со строительными смесями, лавируя между кирпичными блоками и катушками с кабелями, они почти случайно вышли, несколько раз уткнувшись в ограду, к открытым чугунным воротам.

— Этот скрип я ни с чем не перепутаю, — почему-то горделиво сказала Екатерина Валерьевна. — Сколько раз просила Семена смазать ворота, а он, паразит, так и не смазал. У меня с детства от этого скрипа дрожь по всему телу пробегает.

— Пошли домой, пока не рассвело. Нужно одежду просушить и отдохнуть перед дорогой.

Семен Иванович ворочался на кровати и еле слышно стонал. Потом резко открыл глаза и уставился в потолок. Он провел ладонью по лбу, на котором выступила болезненная испарина, ощупал редкие, седые волосы. Старик дышал тяжело, как бы проверяя каждую порцию поступающего в легкие воздуха.

Его синяя костлявая рука ухватилась за боковую спинку кровати и, собрав все силы, он приподнялся. Посидел, немного свесив одну ногу. Потом кое-как встал и, шатаясь, доковылял до стола, где спичкой зажег керосиновую лампу. Не гася спичку, он сел на табурет и, покопавшись в пепельнице, нашел подходящий бычок. Сунул его в безжизненный рот и закурил. Стоило спичке потухнуть, как дед тут же закашлял.

Часть дождевых капель поглощала прохудившаяся крыша. Капли стучали по шиферу, хаотично, но при этом монотонно, словно нетрезвый барабанщик в каком-нибудь захудалом кафе разучивал новую песню. Остальная часть капель, по замыслу деда, должна была падать в заранее расставленные по полу тазы и кружки, но те все равно брызгами разбивались о пол, печку, стол и лежащие стопками плесневелые книги.

Семен Иванович отдернул желтую то ли от цвета ниток, то ли от грязных пятен, шторку, и посмотрел в маленькое окно. В доме напротив мерцали тусклые блики света.

— Что это она не спит? — хрипло проговорил старик, крутя в пальцах дымящийся бычок.

Внезапно дверь на четверть открылась и появилась старуха, опиравшаяся на трость. Она немного постояла, оглядываясь по сторонам, и стала медленно спускаться по ступеням.

Семен Иванович тут же потушил лампу и задернул шторку.

— Тьфу ты, несет неладная!

Сначала послышался скрип калитки, потом шаги, а следом — глухой стук трости в дверь. Старик потушил бычок и с неохотой поплелся к двери:

— Да слышу я, слышу, — прорычал он, сквозь темень сенцев.

— Семен, открывай. Дело есть.

— Какое у тебя дело может быть, старая дура? — пролетела в сморщенной голове старика мысль. — Тебе на кладбище нужно лежать горизонтально, а не о делах думать.

Он отодвинул влево задвижку, и с расчехленной дежурной улыбкой открыл дверь.

— Дело есть, — озираясь по сторонам, проговорила бабка.

Потом повернула к нему голову и добавила:

— Мне еда нужна какая-нибудь, совсем немного денег и твой дождевик. Только быстро. Рассвет скоро.

Глаза старика совсем остекленели, верхняя губа, было, шевельнулась, но тут же замерла.

— Ты чего застыл? Говорю мне очень нужно. Все верну. Я в город собираюсь ехать.

— В город?

— Дашь или нет? Времени мало.

— Дождевик дам. Остальное сейчас посмотрю.

— Неси все, что есть. Я в город еду. Слышишь меня? В город!

Но старик уже не отвечал, скрывшись в темноте. Были слышны только его шаркающие шаги. Потом что-то со звоном упало: то ли ковш, то ли кастрюля. Дед ворчал, сопел, кряхтел, кашлял, словно небольшой работающий завод.

— Семен, поторопись! — крикнула бабка что было мочи. — Вечно тебя подгонять нужно.

— Вот все, что есть, — показавшись из темноты, сказал он. — Мороженый минтай, пачка вафель, дождевик, немного монет.

Старуха непонимающими глазами посмотрела на холщевую сумку, из которой торчал рыбий хвост, потом на старика, и негодующе сказала:

— Ты смеешься? Какой еще мороженый минтай?! Я где, по-твоему, буду его жарить? А денег что, больше нет? Тут даже на проезд не хватит.

— Все, что есть, — подняв и опустив плечи, извинился он сквозь седую бороду. — А минтай хороший. До города не растает. Там можно сварить его или обменять. Сейчас такого хорошего минтая не сыщешь.

— Ладно, давай что есть. Это… Посмотри за домом. Тебе же не привыкать за ним смотреть? Я ненадолго. Туда и обратно.

— Хорошо, присмотрю. А зачем Вам в город?

— По делу, — сказала она, поправляя за спиной рюкзак, и немного подумав, добавила:

— Это, Семен, спасибо тебе за службу. Кто знает, может быть, последний раз видимся. Ты прости меня, если я как-то была груба или несправедлива к тебе.

— Да ну, что Вы такое говорите, Екатерина Валерьевна?

— То и говорю, — буркнула она и поползла обратно на дорогу.

— Екатерина Валерьевна, подождите, я сейчас, — сказал старик и скрылся в доме.

Но когда он вернулся, держа в руках несколько самокруток, старухи уже не было, только в тумане где-то был слышен кашель.

— Ну и погодка, — просипел старик. — Даже курить не хочется. И льет, и льет. Давно такого дождя не было.

Он прихлопнул рукой одного большого комара. Взял его за крыло и поднес к лицу, чтобы лучше рассмотреть.

— Эка, что за невидаль? Откуда только вы такие взялись? Сроду в этих местах не было таких больших желтых комаров. Ну что ты, бедняга, смотришь на меня? Не того ты выбрал. У меня и крови-то нет.

Комар по дуге отправился в лужу, а старик встал со ступенек, посмотрел на мрачный, кажется окончательно опустевший дом, и зашел обратно в сенцы.

6.

Катя не узнает город. Хуже того, он ей совсем не нравится.

…

— Павлуша, не нравится мне этот нынешний город. Я его совсем не узнаю. Дома какие-то глиносоломенные. Посмотри, у них даже окон и дверей нет.

Фуфайка, дождевик, сапоги — вся тяжелая одежда была давно сброшена за ненадобностью по дороге.

— Есть хочется, — поглаживая пухлый живот, простонал Павлуша. — Может, уже поедим?

— Ну, грызи минтай! Что я тебе, не даю что ли? — поправляя клетчатую юбку, протараторила бабка.

— Сырой минтай грызть?

— Ничего другого нет.

…

Толпа местных загудела. Застучала копьями о высохшую землю. Все стали показывать на полноватого человека с бородой.

— Вот чудак, — проговорила Екатерина Валерьевна и скинула с плеча рюкзак.

Человек держал зажженный фонарь в вытянутой руке и, повторяя, выкрикивал по-русски: «Ищу человека»!

Толпа в ответ закричала на непонятном языке, засвистела, замахала руками, а некоторые даже стали бросать в бородача камни.

— Павлуша, ты понимаешь, что они кричат?

Павлуша отрицательно скривил губы и развел руками. Старуха ослабила лямки рюкзака и, покопавшись внутри, достала кулек. Развернула. Открыла записную книжку.

— Вот. Улица такая-то, дом такой-то. Теперь вспомнила. И где же тут у них метро? Ничего не узнать.

Она подняла голову и увидела на крыше молодого смуглого парня в рваных лохмотьях, чем-то отдаленно напоминающих тунику или тогу. Он посмотрел на нее сверху вниз и оскалил рот. Потом что-то сказал на непонятном языке и кинул ей под ноги кирпич-саман.

— Мне бы до метро дойти, молодой человек.

Абориген вновь что-то сказал, только теперь громче, и кинул на землю второй кирпич.

— Мне не нужен кирпич. Мне метро нужно. Поезд такой, под землей по рельсам ездит.

Катя попыталась жестами объяснить, что такое поезд. Потом начертила пальцем на земле шпалы и рельсы. Абориген с интересом смотрел на рисунок (зрение у него, было видно, орлиное), одобрил, но в ответ лишь кинул под ноги третий кирпич.

— Ты что, больной? — огрызнулась Катя. — Русским языком говорю, не нужны мне кирпичи.

Человек, явно ругаясь, ушел по крыше. Между домами были некоторые открытые места. Видимо, они служили свалкой для мусора из кухонь. Валялись пищевые и растительные отходы, разбитая посуда, человеческие фекалии.

— Знаешь, Павлуша, а мне только сейчас пришла в голову мысль, что я не вижу ни машин, снующих туда-сюда, ни автобусов. Тебе это не кажется странным? Куда все делось?

— Не могу знать, Екатерина Валерьевна.

— Хоть бы одно дерево найти.

— Да, с зеленью у них явно дефицит.

Она села, облокотившись спиной к дому, к которому примыкала лестница.

— Странно все. Ни номеров, ни названий улиц. Как они теперь ориентируются в городе?

…

Кто-то поднял лестницу наверх и кинул кочерыжку

— Вот злодеи, — засыпая, пробубнила Катя.

Она огляделась по сторонам.

— Ладно, метро мы сегодня точно не найдем, если оно вообще тут есть. Придется снова идти пешком по жаре.

Они направились вдоль гряды серых грязных домов без окон и дверей, поворачивая головы то вправо, то влево.

— Нет, Павлуша, это что угодно, но не Москва.

Мимо прошла молодая женщина. Кожа, как и у большинства людей, была смуглой и сухой.

— Прости, дочка, не скажешь, как нам добраться до улицы Заводской, дом семнадцать, корпус два?

Девушка остановилась и негодующе уперла руки в толстые бедра. Потом стала ругаться на незнакомом языке и эмоционально жестикулировать руками.

— Что за люди здесь живут? Кого не спроси, никто ничего не знает, да еще обругать норовят.

Они постарались быстрее уйти от женщины, но даже пройдя несколько похожих друг на друга, как две капли воды, жилищ, они все еще слышали ее недовольный голос. Держа друг друга под руку, Катя и Павлуша протискивались сквозь узкие проходы между домами и везде на них сверху лились то помои, то падала кожура. На одном из пустырей за городом они случайно наткнулись на пятерых людей. Трое мужчин с длинными бородами стояли рядом, четвертый сидел в пепле и навозе, черепком отскребая струпья со своего тела. Пятый же находился чуть поодаль от остальных. Мужчины поочередно что-то говорили сидящему человеку, но тот непреклонно и укоризненно отвечал им. Потом и пятый вступил в диспут, разговаривая с сидящим человеком на повышенных тонах. Наконец, прокаженный возвел исхудавшие от болезни руки к небу, что-то громко воскликнул и стих.

Те, кто был рядом, смолкли. Катя и Павлуша переглянулись. Сидевший в струпьях человек вновь воздел руки к небу и еще громче вскрикнул. Горячий ветер стал набирать силу, поднимая с дороги песок, огрызки, черепки и камни. Раздался гром, хотя на небе не было ни облачка.

— Пойдем, отсюда, Павлуша, — проговорила старуха. — Все равно непонятно, что они говорят.

…

Попутчики вновь бродили, протискиваясь между домами, и, наконец, вышли к очередному небольшому дворику. Все лестницы были убраны: то ли из-за страха перед чужеземцами, то ли еще по какой-то неведомой причине. Старуха поправила за плечами рюкзак, а потом заглянула в сумку.

— Слушай, минтай совсем раскис. Оставлю тут. Может, кошки погрызут.

Они еще долго бродили, поддерживая друг друга под руки, отдыхали, если находили тень, вновь куда-то шли, совершенно не отличая одну улицу от другой, ибо все дома были словно нарисованы под копирку. Тут увидели кафе, вокруг которого росли приятные на вид деревья. В их кронах прятались и пели птицы, а справа от здания тек небольшой ручей. В лицо старухи подул тихий ветер, зашуршали листья на деревьях.

— Кафе «Босфор», — процедила сквозь зубы старуха, задрав голову кверху. — Ущипни меня, Павлуша.

Внутри воздух был свежим и благоухающим, несмотря на запах жареных кофейных зерен и карри.

— Мы еще закрыты, но раз вы пришли, могу угостить вас кофе с кардамоном.

Молодой человек белоснежно улыбнулся.

— Вы окажете большое уважение бабке, — проговорила старуха. — Мы давно не ели и не пили, и очень устали ходить по жаре. Никто нам даже чашки воды не предложил.

Он понимающе кивнул, указал на стол и скрылся за дверью. Скрюченное тело, забывшее умереть, минут пять безуспешно пыталось забраться на сиденье барного стула. Вернулся молодой человек, нажал на педаль внизу, и кресло опустилось до приемлемой высоты. Старуха, наконец, уселась и положила уродливые ладони на стол, словно кинула две кожаные перчатки. Огляделась по сторонам.

— Мне, наверное, самое место в таком кафе. Буду, как музыкальный автомат в темном углу стоять.

— Пока варится кофе, на стенде можно посмотреть работы моего отца.

— Пойдем, Павлуша, посмотрим фотографии. Может, хоть что-то родное увижу, а то мне от этого города как-то не по себе.

Они пробрались к стенду.

— Так странно. Это же мое время, Павлуша. Оно уже только на фотографиях и осталось.

Бабка водила головой вверх и вниз, и вдруг замерла, медленно поднимая указательный палец.

— Не может быть…

— Что такое? — спросил, зевая Павлуша.

— Третья справа. Вверху.

— Человек в пальто сидит, уставившись в окно. Что в этом такого?

— Это же твой отец, — проговорила Катя сбивчивым голосом.

Глаза ее стали влажными. Она что-то бормотала себе под нос, глядя на фотографию.

— Редкий снимок, — послышался голос молодого человека за спиной. — Пустое кафе. Зима за окном. Отец рассказывал, что фотографировал скрытно, чтобы не разбудить и не разрушить композицию. Видите, как необычно падает свет на лицо? В таком деле все решают секунды. Хотели бы… (На этом глава обрывается).

7.

Катя снова читает свой дневник.

— Павлуш, слушай, а хочешь, я еще дневник почитаю? У меня от кофе даже настроение поднялось.

Павел Максимович отпил горячего кофе, потом надкусил остывшую лепешку, испеченную из растертых корней камыша, катрана и ярмалыка и, сыпля изо рта крошками, сказал:

— Конечно, Екатерина Валерьевна. Читайте. Лучше посидеть здесь, чем по жаре плестись.

— А сколько времени? Мы, кстати, где ночевать-то сегодня планируем?

— Можете остановиться в кафе. У моего отца много свободных комнат.

— Сделаете большое одолжение, — произнесла старуха.

Помощник с набитым ртом тоже пару раз одобрительно кивнул.

— Ладно, почитаю дневник. Кажется, вот на этой странице в прошлый раз остановились. Павлуша, слушаешь?

Тот утвердительно промычал, подобрав жирным пальцем кусочек лепешки с липкой кедровой стойки.

Мой второй дневник (два раза подчеркнуто зеленой ручкой)

Запись №8. В моей жизни появился еще один человек. Многовато что-то мужчин за последнее время. Если не считать ужасного свидания с моим соседом по дому, Максимом, то после расставания с Антоном это первый серьезный кандидат.

Женский мир похож на кладбище разбитых сердец (зачеркнуто карандашом). Мужчину зовут Вячеслав. Он старше меня почти на десять лет. Занимает хорошую должность. Ездит на дорогой машине, живет в собственной квартире. Весь такой из себя холеный.

Да, нужно написать, где мы с ним познакомились. Все очень прозаично. Я сидела в кафе и пила кофе, а он сидел напротив, читал газету. Видимо, моя смущенная улыбка стала для него сигналом к действию. Подошел, представился и попросил разрешения составить компанию. Я не стала строить из себя недотрогу и кивнула, мол, пожалуйста.

Мы мило поболтали. Он в шутливом тоне расспрашивал, чем я занимаюсь по жизни, чем увлекаюсь. Потом предложил еще раз увидеться. В общем, я дала ему свой телефон. Он оплатил мой счет, и мы расстались. Теперь вот, как дура, жду его звонка или сообщения. Мама все интересуется, как прошло свидание с Максимом. А я что? Так и сказала, чтобы больше ты, мама, мне своих кандидатов не предлагала.

Запись №9. Вячеслав позвонил через неделю. Объяснил, что был очень занят по работе. Хочет встретиться и загладить вину ужином в ресторане. Я даже немного растерялась. А у меня есть для этого наряд? Говорят, что старые вещи тянут в прошлое своей энергетикой. Так что, Антон, тебя остается в моей жизни все меньше и меньше.

Запись №10. (зачеркнуто).

Запись №11 (зачеркнуто).

Запись №12. Купила себе новое зеленое платье. Надела красные туфли и накрасила губы ярко-красной помадой. В пятницу вечером, когда я уже собиралась выходить из подъезда, на телефон пришло сообщение от Максима, что, мол, нужно встретиться. Я сначала не хотела портить себе настроение и решила ничего не отвечать, но потом разозлилась и ответила. Написала, что мол, извини, но я уже встречаюсь с другим человеком. Захотелось его почему-то уколоть. Ответ не заставил себя долго ждать. Максим написал, что прямо сейчас выкинул приготовленный для меня подарок и пожелал удачи. Глупый. Интересно, что он там мог мне купить на свои-то гроши? Мог бы и не выкидывать, раз уж купил».

— И как прошло свидание с Вячеславом? Судя по дневнику, Вячеслав мог дать Максиму фору.

— Кобель оказался этот Вячеслав! Объявилась жена и рыдающим голосом заявила, что, на несчастье счастья не построишь, мол, он и от тебя уйдет, как ушел ко мне от первой жены.

— И как Вы поступили? — спросил молодой человек, протирая бокал.

— Никак. Попросила больше меня не беспокоить. В общем, вновь рыдала ночами, совсем разочаровавшись в мужчинах. Она прочла еще один абзац:

«Запись №13. (на полях стоят восклицательный и вопросительный знаки) «Катя, можешь не отвечать, можешь меня не прощать, но только прочитай внимательно сообщение и не делай поспешных выводов. С тех самых пор, как мы познакомились, моя жизнь обрела новый смысл. У меня появилась, наконец, цель. Появилось желание развивать себя и становиться лучше. И все это ради тебя одной. Стук капель о подоконник для меня, как стук каблуков твоих туфель о мостовую. Порыв ветра — и я купаюсь в твоих волосах. Пожалуйста, прости меня и будь со мною. Твой Максим».

— Сильно, — сказал молодой человек, дунув в бокал и осмотрев его со всех краев. — И что Вы ответили?

Старуха стала нервно чесаться, пытаясь согнать с кожи невидимых муравьев. Екатерина Валерьевна залпом выпила остатки кофе, но не стала сразу глотать, а как-бы прополоскала напитком рот. Потом проглотила и, закрыв глаза, несколько секунд молчала.

— Да-да, — продолжила старуха взбодрившись. — Помню это сообщение. Взвешивала каждое слово и все-таки согласилась увидеться еще раз. Скажу честно, не пожалела. Он и в правду, на время стал другим. Идем в это кафе, идем на этот фильм, завтра едем на пикник. Цветы, кофе, плюшевая собака в подарок. Любой девушке в двадцать лет нравятся такие мелочи. Дело дошло до того, что спустя месяц он сделал мне предложение. Если честно, то замуж я на тот момент не хотела. На мое решение сильно повлияла мама. Сказала, что лучше, когда любят тебя, чем самой мучиться.

— А почему на время? — спросил молодой человек, продолжая ласково улыбаться.

Старуха ухмыльнулась.

— Потому что его мать вечно лезла в наши отношения, — ответила она и закашляла.

Молодой человек поставил чистую белую чашку, налил из кофейника черной кипящей жидкости и всыпал сверху ложку молотой корицы.

— Только не размешивайте. Так вкуснее и полезнее.

— Спасибо.

Старуха полистала пожелтевшие страницы дневника и захлопнула его.

— Устала.

Она еще раз быстро пролистала страницы.

— Тут дальше есть пару записей по поводу моих изумительных впечатлений от свадьбы. Девчачий визг. Их можно пропустить. Потом видимо я забросила дневник и вернулась к нему гораздо позже. А вот сильная запись, на мой взгляд:

«Запись №16. Я не знаю, что со мной происходит. Это произошло как-то стихийно. Я даже не поняла, как. Вроде бы обычное рабочее общение. Улыбки. Корпоративный ужин. Все красиво. Пригласил меня на танец. Я не знаю, зачем согласилась. Хотя, что тут такого? Это ведь всего лишь танец? А потом леденящее душу шампанское на берегу моря. Шум волн. Песок и горячие поцелуи. Утром, когда проснулась с ним в одной постели, чуть не закричала. Прикрыла рот рукой и выбежала из комнаты. Сидела и курила на балконе сигарету за сигаретой. Я понимаю, что теперь моя жизнь не будет прежней. Мой начальник — замечательный мужчина. Тренинг продлили еще на две недели, и стало понятно, что я проведу все эти дни с ним. Это нечто большее, чем просто служебный роман. Мне уютно и спокойно. Мне весело. У нас много совместных проектов намечается. Что я пишу?!»

На пожелтевшие листы упало несколько соленых капель. Потом еще несколько. Молодой человек протянул старухе бумажный платок.

— Спасибо. Ох, если бы Вы знали, сколько я за всю жизнь пролила горьких слез…

— А дальше-то что было? — спросил Павел Максимович, вновь рассыпая крошки от лепешек.

Старуха уставилась на дно чашки, словно пыталась разглядеть в кофейной гуще свою судьбу. Потом отставила чашку. Небрежно пробежалась дальше по страницам. Несколько из них от ветхости упали на пол.

«Запись №25. Я бы назвала этот период жизни брачной катастрофой. Я не знала, как сказать мужу о моей новой любви. Так, видимо, сама судьба решила вмешаться. Максим заболел. Мне позвонили из больницы и сказали, что муж находится при смерти. Мол, приезжайте скорее. Пишут, что его будут перевозить в медицинский институт. И тут я словно бы разделилась надвое. Одна половина кричит, чтобы я немедленно все бросала и летела к мужу. Другая часть сидит и как-то со спокойствием на все это взирает.

Мне стало немного страшно от того, что мой разум склоняется ко второй сущности. Мол, сиди тут. Чего тебе нужно? Там серость, сырость, холод, проблемы, больной муж, а тут солнце и любимый человек рядом.

Запись №26. Я собрала вещи. Вылетаю. Начальник все понимает. Примет любое мое решение. А я хочу остаться здесь с ним…

Запись №27. Вылет задерживают на неопределенный срок. Сижу и плачу. Звонила в Москву. Говорят, готовят к пересадке сердца. Я не верю. Почему пересадка сердца?! Зачем пересадка сердца?! Он же был совершенно здоров, когда я улетала…»

— Понимаете, вылет тогда задержали, а когда прилетела, то к нему уже не пускали, — попыталась оправдаться Катя то ли перед собой, то ли перед молодым человеком.

Она резко смахнула рукой стакан со столешницы и тот, ударившись об пол, разлетелся на множество осколков.

— Вам, Екатерина Валерьевна, нужно прилечь на диван. Давайте я отведу вас в комнату для гостей.

Она согласилась, попыталась встать, но на ее плечи будто давили стоящие за спиной невидимые люди. При поддержке молодого человека, старуха пошла, задевая пустые столики.

— Посидите тут, Екатерина Валерьевна. Я сейчас схожу за вещами и вернусь.

Старуха тяжело задышала. Глаза ее, то закрывались, то открывались.

— Сидела бы сейчас спокойно на ступенях с дедом, горя бы не знала. Кого я собралась найти? Уже и черепков его не найдешь в земле.

Она вновь открыла дневник и стала, листая страницы, искать нужное место.

«Запись №32. Катя, я подаю на развод, как только выпишусь. Так будет лучше для нас обоих. Но я не сжигаю все мосты. Пусть моя нерешительность в этот раз сыграет положительную роль. У тебя будет больше месяца, чтобы подумать обо всем, осмыслить, решить. Месяц — это очень хороший срок, чтобы понять, хочешь ты быть со мной или нет. Я люблю тебя и всегда готов к диалогу».

Вернулся молодой человек.

— Понимаете, я тогда была взбешена. Как так? Разводиться? Я не сплю ночи напролет. Довожу себя до психоза, а он — подает на развод! Хотела даже позвонить немедленно. А потом так разозлилась, что просто согласилась. Не думала, что это все будет настолько серьезно. Думала, ну хорошо, месяц. Значит, действительно есть время подумать, взвесить, проверить наши с ним отношения. Была уверенна, что он извинится. Как так? Взять и подать на развод в такое непростое для нас время? Мне это показалось слабоволием с его стороны.

Молодой человек подложил ей под голову подушку, украшенную вышитыми птицами.

— Сейчас уже многое исчезло из памяти, но, кажется, я как-то заработалась, окунулась в новые проекты со своим начальником. Решила, что нужно взять паузу. Просто общались, решали рабочие моменты, строили планы. А в тот день с утра все пошло как-то не так. Обычные женские неурядицы на пустом месте. Завтрак. Совещание. Обед. Выезд на объект. Ужин. Совещание до ночи и небольшой фуршет. Разряженная батарея на телефоне. Дома свалилась на кровать без сил, поставила телефон на зарядку, и только закрыла глаза, как приходит напоминание. Точнее, сразу десять или двадцать уведомлений: «Решить насчет развода с мужем. Позвонить и все обсудить».

Я была так занята, что даже не смотрела в телефон. Когда читала напоминания, то официально мы уже были разведены. Точка. Осталось только поехать и забрать свидетельство. Помню, подошла к бару, и влила в себя четверть содержимого из первой попавшейся бутылки. Я тогда абсолютно не знала, что мне делать. Тысячи мыслей, как пчелиный рой, и от каждой мысли как от жала, больно.

Позвонить сейчас? Не звонить? Извиниться? Или махнуть рукой? Я не знала, что и как мне делать дальше. Матери звонить не стала. Боялась. До утра ждала от него звонка. Не могла поверить, что пунктуальный Максим не позвонит сам. Обычно он мой телефон разрывал звонками.

— Получается, семью разрушила гордость? Ни один из вас не решился пойти на примирение первым?

Старуха глубоко вздохнула и, словно продолжая оправдываться, продолжила:

— На следующий день позвонила начальнику и попросила побыть со мной. Я бы попросту не выдержала еще одной ночи в одиночестве. Потом у нас с ним все закрутилось еще сильнее. Мне стало как-то легко. Раз Максим решил развестись, то пусть так и будет. Окунулась с головой в новые отношения, в работу, и не могла подумать, что эта крохотная частица меня продолжит, словно хронический колит в кишечнике, жить своей жизнью. Я старела, а она — нет. Ждала, чтобы заявить о своих правах, чтобы теперь вынести мне обвинение. А какой смысл теперь искать? Непонятно, что искать, где, кого? Ничего больше не осталось от прежней жизни. Я же не археолог, в самом деле.

— Вы сожалеете об этом? — глаза его ласково смотрели на старуху.

Старуха шмыгнула носом, чихнула. Потом, как бы стесняясь себя, прошептала:

— Сожалею, но, видимо, спохватилась слишком поздно. У всего есть срок годности.

— Хотите, я угощу вас пастилой с ромашковым чаем? — спросил молодой человек, двумя руками обняв старуху за плечи.

— Что? Пастила? Я персики люблю консервированные.

— Персики? — задумался человек. — Хорошо, что-нибудь придумаем. Полежите пока что.

— Ох, зачем я только дожила до этого времени? — заворчала бабка, закрывая глаза. — Никогда бы не подумала, что город станет таким. Какие в нем были уютные бульвары, парки, сады… А теперь город напоминает сброшенный ящерицей хвост.

— Дневник Вам еще нужен?

— Нет, сожгите его, если не трудно, — попросила бабка, проваливаясь в сон.

Молодой человек пролистал дневник на последнюю страницу:

«Его не существует! Болезнь прогрессирует. Нужно срочно обратиться к врачу, пока не поздно. Он — мираж. Нужно срочно обратиться к врачу! Павлуши не существует!»

Молодой человек посмотрел на Екатерину Валерьевну. Она как-то обмякла. Изо рта на пол капала слюна. Он подошел к ней, взял за запястье. Пульса не было.

8.

Катя на экскурсии в странном музее.

В помещении был приглушен свет. Играла приятная мелодия, краем затрагивающая сознание.

— Заказывай что хочешь, дорогая, — проговорил Максим, заметно нервничая. — Сегодня твой день.

— Мой день? — с ехидным любопытством спросила Катя. — Хорошо. Тогда хочу спагетти вонголе.

— Конечно, заказывай.

Подошел официант и, незаметно от девушки, подмигнул Максиму. Тот, в свою очередь, подал ответный сигнал.

— Что желаете? — обратился к обоим посетителям официант.

— Мне, пожалуйста, спагетти вонголе.

— А мне — спагетти карбонара, — проговорил Максим.

— Хороший выбор. Наш шеф-повар готовит лучшие спагетти вонголе в городе.

Официант записал заказ в блокнот и удалился.

— Как прошел день, дорогая?

— Отлично, милый, — сказала Катя и вытащила тонкую сигарету из пачки. — Как всегда хлопоты и воздыхания.

— Воздыхания?

Катя захохотала.

— Как же я люблю, когда ты так реагируешь.

Максим смутился.

— Ты же знаешь, что твоя девочка всегда в центре внимания. Почему ты выбрал Тургеневскую площадь?

— Ну, ты сама слышала, что здесь готовят лучшую пасту в городе. К тому же мне показалось символичным поужинать рядом с тем местом, где я встречал тебя с работы на заре нашего знакомства.

Принесли еду. Официант поставил на стол тарелки. Сразу запахло чесноком и ракушками.

— Вино молодое, — сказал официант, наполнив бокалы. — Приятного аппетита.

Катя сразу с жадностью накрутила на вилку! пасту.

— Жутко голодна, — сказала она с набитым ртом.

Максим поднял бокал над собой и стал разглядывать вино. Тут музыка стихла. Максим поставил бокал на стол. Вышел из-за стола. Встал на колени и сказал:

— Катя, я тебя очень люблю. Будь, пожалуйста, моей женой.

Девушка чуть не поперхнулась.

— Э…

— Ты выйдешь за меня? — спросил Максим, держа в трясущихся руках открытую синюю коробочку.

Она дожевала кусочек мяса из ракушки, запила глотком вина и уставилась на него оценивающе.

— Ну же, соглашайся, чего ты ждешь? — послышался голос женщины за дальним столиком.

— Я на минутку, — сказала Катя, встала из-за стола и быстро пошла в сторону туалета.

— Плохая примета, — уверила женщина.

Максим стоял на коленях минут пять, потом встал, отряхнулся и сел. Достал из пачки сигарету, покрутил ее немного между пальцами и попытался поджечь. Несколько раз он щелкал дешевой пластмассовой зажигалкой, и только после третьего раза понял, что вставил сигарету в рот фильтром наружу.

Наконец дым тонкой струйкой стал подниматься к висящей над столиком лампой, словно загипнотизированный удав.

— У вас полный билет?

— Что, — спросила старуха, ошарашенная сценой.

— Проходите в следующую комнату, — указала женщина-контроллер. — Не стойте столбом!

Катя прошаркала дальше и увидела маленькое кафе с двумя сидящими за столиком людьми. Мужчина и женщина держались за руки и влюбленно смотрели друг другу в глаза.

— Игорек, ты думаешь, что ее будет так легко свалить? Если бы у вертихвостки за спиной не было покровителей, она бы так не прыгала. Я немного боюсь. Не хочу оказаться на месте Веры — потом вообще никуда не устроишься.

— Ничего, Ирочка, доверься мне. Я что-нибудь придумаю. Ее покровитель сейчас отправился в колонию по решению суда. Сама судьба нам помогает. Конечно, в лоб бить нельзя, но я не был бы Игорем, если бы не придумал какую-нибудь хитрую комбинацию. Есть у меня на примете один человек, Сергей Круглов. Знаешь такого?

— Знаю, — произнесла девушка, умиляясь тому, как уверенно ее воробышек произнес эти слова.

— Вот он-то нам и поможет, — отмахиваясь от назойливой мухи, сказал Игорь. — Комбинация будет многоходовой, комар носа не подточит.

— Я верю тебе, дорогой, — с нежностью в голосе произнесла девушка. — Эту выскочку нужно поставить на место, а то возомнила себя непонятно кем.

— Поставим, — сказал остроносый человек, поцеловав руку Ирины. — Верь мне. Мы ее так поставим, что она до конца дней не забудет. Ты еще будешь гордиться мной, любимая.

Катя, держась рукой за стену, поплелась в следующий зал. Там на стульчике сидел маленький мальчик. Комната была просторная и со вкусом обставлена. Из немигающих глаз мальчика на ладошки капали слезы.

— Почему ты плачешь, сынок? — спросила Екатерина Валерьевна. — Кто тебя обидел?

Мальчик не ответил. Он просто сидел, а капли слез на его бледном лице дрожжали, подобно воробьям на ветках. Катя прислушалась. За соседней дверью кто-то стонал.

— Проходите в следующий зал, — проговорила с улыбкой женщина-смотритель в красном бархатном жилете и с прической-луковицей.

Катя прошла. В следующем зале она увидела, как в постели лежат двое. Женщину она узнала. Как же было не узнать саму себя перед началом того неотвратимого времени в жизни каждой женщины, которое называется зима. Рядом лежал сытый и довольный мужчина.

— Круглов?

Катю затошнило, она была готова извергнуть все содержимое своего распухшего желудка на красную музейную дорожку. Вновь то мерзкое ощущение бессилия и обмана, будто ты самое жалкое существо на земле, о которое даже не стали марать ноги, а просто перешагнули. Круглов затянулся сигаретой, со смаком пустил пару дымных колец, потом рукой скинул с лоснящегося тюленьего тела упавший пепел, и довольно произнес:

— Мы с тобой, Катюха, такие дела провернем! Бумажки сами в карман посыплются. Вот только договорюсь на счет аренды. Кое-кому на лапу нужно будет дать. И бумаги подготовить. Сейчас продам твою квартирку — и дело в шляпе.

— Будь аккуратней, дорогой, — ответила Катя, сделав глоток розового шампанского. — И без обмана. Ты сам понимаешь, у меня больной сын на шее. Нельзя рисковать последними сбережениями.

— Катюха, о чем речь? Как говорят у нас на Кубани: «Шашкой не успеют махнуть, как все будет сделано».

Следующим был зал с персидским ковром на полу. За деревянным столом сидел худощавый болезненный парень и читал книгу. С кухни доносился звон и лязг посуды. Потом он стих и послышался женский голос:

— Может быть, нам продать особняк, сынок?

Парень со злостью отшвырнул книгу и закричал:

— Ты уже достала меня со своими проблемами!

— Но, сынок, кто еще меня поддержит, если не ты?

— Нет, мать, разбирайся сама. Меня тошнит уже от всего этого! Я точно уйду из дома.

— К кому? Кому ты нужен, кроме матери?

— Ничего. Найду кого-нибудь. Я уже взрослый.

Катя поняла, что увидит дальше. Ей не хотелось больше ничего видеть. Ее ноги поплелись обратно. Она подошла к женщине-смотрителю и спросила:

— А можно посмотреть все с самого начала? Хочу понять кое-что.

Женщина поправила луковку на голове и сказала:

— У Вас мало времени. Выберите что-то одно. Одну сцену на выбор.

— Одну? Тогда…

— Это сцена номер шесть. Идите мимо той комнаты, откуда Вы начали, и когда увидите табличку с номером шесть, заходите.

Катя снова прошла мимо отца, неподвижно лежащего в реанимации, и направилась вдоль по коридору, к двери с номером шесть.

— Никогда бы не подумала, что эта встреча будет так называться.

Катя дошла до нужной двери и, открыв ее, увидела четверых людей. Двоих взрослых и двоих детей лет пяти. Взрослые судачили о чем-то бытовом, а дети внимательно рассматривали друг друга. Мальчик подошел ближе на несколько шагов и протянул девочке камушек.

— Что это? — недоверчиво спросила девочка.

— Камень. Я его сам нашел. Правда, красивый?

Девочка повела плечами.

— Так себе. Видела и красивее.

— Хочешь, возьми себе?

Девочка покрутила его в пальчиках и положила камушек в карман.

— Спасибо. Тогда вот возьми жвачку мятную. Она очень вкусная и можно надувать пузыри, какие захочешь. Смотри.

Девочка надула большой розовый пузырь и лопнула его.

— Спасибо, — ответил мальчик, рассматривая в руках диковинный подарок.

Родители закончили спешный разговор и потащили детей в разные стороны. Те держали своих мам за руки, повернув друг к другу головы. Потом мама девочки увидела в руках дочери какой-то грязный камень и выбросила его в траву. Девочка еще раз оглянулась назад, но мальчик и его мама уже зашли в подъезд.

Катя вышла из комнаты. Она хотела плакать, но плакать было нечем. Вернувшись обратно в палату, где лежал отец, старуха вновь села на табурет и посмотрела на свою слежавшуюся кожу.

— Да, Максим, камушек-то я тот не сохранила. Совсем забыла про него.

Вдруг резко погас свет, включились резервные огни. Где-то в подвале заработали генераторы. В наступившем сумраке реанимация стала больше похожа на рубку космического корабля, с десятками мониторов и мигающих лампочек.

Катя испуганно оглянулась по сторонам и увидела, как за наблюдательным стеклом кто-то стоит. Старуха вгляделась в лицо, но не смогла узнать человека. Катя встала с табуретки и подошла к стеклу, но тот, кто стоял за перегородкой, рванул в темноту.

— Куда ты? Стой! Я лишь хочу поговорить!

Екатерина Валерьевна открыла дверь и вышла из реанимационного бокса. Никого не было, только послышался звук закрывающихся лифтовых дверей. Катя пошла на звук, пытаясь привыкнуть к темени, но зашла куда-то не туда. Вернулась.

Прошла еще немного и увидела светящуюся табличку. Лифт. Подошла ближе и нажала на кнопку вызова. Когда лифт поднялся, она зашла внутрь и стала искать кнопки, но тут двери закрылись, и она почувствовали резкий спуск вниз. Старуха сползла на корточки.

— Это сколько же этажей в здании, что так долго едет лифт?

И только она это произнесла, как двери открылись. Посмотрев вперед, старуха ничего не увидела. Протерла глазницы в надежде убрать белесую пелену, но это не помогло. Под водой черпать воду бессмысленно.

Катя нащупала перед собой пространство и сделала неуверенный шаг. Постояла немного. Отдышалась. Хотелось курить. Очень хотелось курить. Ее легкие, наконец, вспомнили, что она уже несколько дней не видела ни капли никотина извне. Ни капли смолы. Она сделала еще несколько шагов вперед и ударилась обо что-то ногой.

Потрогала.

— Каталка? — подумала она. — Да, кажется, каталка. Металлическая. Неужели нельзя было убрать из-под ног каталку?

Катя оттолкнула каталку в сторону и пошла наощупь, насколько позволяло зрение. Уткнулась в тупик. Повела правой рукой. Оказалось, что это не тупик, а поворот. Она повернула направо и пошла дальше. Тут старуха, наконец, различила слабое свечение слева и пошла на него.

— Палата, что ли?

Она зашла. Огляделась. Увидела еще одну каталку и несколько ламп. Ей вдруг жутко захотелось спать.

— Вот сейчас бы лечь и больше никуда не ходить. Как же я устала.

Бабка прикрыла за собой дверь. Противный скрип пронзил уши.

— Не могут смазать.

Катя забралась на каталку. Легла на спину и закрыла глаза.

— Кто я? — подумала она. — Я, что уже умерла?

Тут ей почудилось, или в действительности кто-то стал поворачивать ручку двери. Страх на долю секунды как всегда опережал того, кто стоял за дверью.

— Кто это мог быть? Может, это тот человек?! Кто там?

Дверь открылась. Силуэт в сумраке был почти не различим. Человек прошел несколько метров вперед. Что-то зацепил, и это что-то упало с треском. Катя пристально всматривалась в размытое пятно лица. Так потерявшийся ребенок ищет свою маму среди лиц в толпе. И тут она увидела, а точнее разглядела. Всего на одну долю секунды, но этого ей хватило.

Катя собрала в горле последние силы и произнесла:

— Максим, я здесь. Подойди ко мне.

«Черепаха» уже не думала о том, как он оказался в подвале, а приняла это как данность. Она искала его — и вот он нашелся. Тот, кто так любил ее, тот, кто желал ее по-настоящему.

Человек подошел к старухе и молча взял за руку.

— Максим, — еле выдавила она из себя. — Побудь со мной немного. Мне недолго осталось. Знаешь, Максим, я рада, что ты здесь, и что я могу снова чувствовать твою руку.

Видишь ли… Я прожила непростую жизнь, полную ошибок и разочарований. В моей судьбе почти не было светлых пятен. Она сыграла со мной злую шутку. У меня был сын. Он давно умер. Мои родители погибли. Чуть позже я нашла своего родного отца, но он ушел во второй раз, я даже не успела узнать его как следует. Все близкие мне люди уходили из моей жизни поспешно. В конце концов, меня это раздавило.

Просто выслушай меня. Я очень виновата перед тобой… Только поняла это слишком поздно. Ты представить себе не можешь, насколько поздно. Именно в тот день, когда ослепла. Я поняла, что больше никогда не смогу тебя увидеть и попросить прощения. За всю свою никчемную жизнь я даже не попыталась узнать, жив ты или нет.

Долгие годы я говорила себе, что твоя мать стала причиной нашего развода. Каждый день искала подтверждения этим словам, но, в конце концов, поняла, что сама во всем виновата. Но ты должен меня понять и простить. Я не могла тогда поступить иначе. Я была другой — молодой и глупой. Прости, ради Бога.

Человек все так же стоял молча, но Кате сквозь тьму показалось, что он утвердительно кивнул.

— Наклонись ко мне.

Человек склонил голову, и Катя надрывно, с омерзением, закричала. Павлуша был бледен, как известь. По его шее текли капли пота. Несмотря на холод, под его глазами хранились противные, вздутые, вызывающие отвращение мешки. (На этом глава обрывается).

9.

Глиняный сосуд разбился и оказался пустым.

Семен Иванович немного постоял, опершись на самодельную ольховую трость, и медленно поволочился через дорогу к соседскому трехэтажному дому. Растущие по бокам крыльца две потрепанные временем ивы, склонились к земле, и как бы с почтением встречали того, кто верой и правдой служил неживому организму всю жизнь. Тому, кто видел особняк в радужные времена и теперь, на закате. Кроме него жилище давно никого не ждало, и мало того, не желало видеть.

Он выкурил одну папиросу и подошел к двери. Звонок давно не работал. Он, из вежливости, несколько раз постучал. Никто не ответил. По привычке зажав нос, он зашел к соседке узнать, не случилось ли чего. Стоял жуткий запах горелой химии. Повсюду летал пепел. Рядом с камином, в котором догорало копившееся годами тряпье, он разглядел тело Екатерины Валерьевны, которое лежало на шубе. Глаза были открыты, словно до последнего она пыталась разглядеть приближение к ней смерти.

— Вот и сказочке конец…

Он сходил в сарай за тачанкой. Погрузил тело, прикрыл шубой и вывез тачанку на улицу. Дверь подпер палкой. Поковырялся в заросшем волосами ухе, вынул палец и посмотрел добычу, вытер о трико и, опираясь на палку, пошел к избе. Зайдя внутрь, он посмотрел на полуразвалившуюся печь, которая бы точно не пережила следующую зиму. Посмотрел на желтые от пота простыни, не менявшиеся годами. Посмотрел на пыльные полки с книгами.

И понял, что брать ему с собою нечего. Документы не к чему. Одежда нужна только та, что на нем.

Семен подошел к полке и, приблизив к ним очки, прошелся по затертым корешкам.

— Ага, — протянул он, стараясь не чихнуть. — Пожалуй, больше ничего и не нужно.

Старик расправил правую руку, но остановился, скованный болью.

— Словно обухом топора раздробили.

Держась левой рукой за правую культю, он подошел к столу и, покопавшись в пустых обертках, взял блистер просроченного анальгина. Зубами выгрыз последнюю таблетку, и немного постоял, разжевывая. Поискал глазами воды, но и в кружке, и в графине давно пересохло. Проглотил на сухую, набрав больше слюны.

— Теперь иди сюда, родная книжечка, — пересиливая боль, сказал старик.

Семен положил потрепанный сборник стихов А. Блока на стол. Потом вытащил из рамки выцветшую фотографию покойной сестры, где та по-прежнему как-то грустно даже скорее, тоскливо, улыбалась. Сложил фотографию пополам и положил в книгу. Его вдруг охватило странное чувство, будто он что-то должен был сделать, но так в суете житейской и не сделал.

Он поджег газету от спички и кинул на стопку книг, лежащих на полу. Открыл бутылку с жидкостью для розжига и вылил содержимое на пол. Огонь быстро стал пожирать жилище, не дав Семену попрощаться с домом.

Старик вернулся к тачанке, потянул носом, стер грязной от сажи рукой пот со лба, плюнул желтой от никотина слюной на руки, взял тачанку и покатил. С трудом нашел пустую могилу, в которой завещала себя похоронить соседка. Углубил ее, как смог. Завернул тело в шубу и стащил вниз. Сердце работало на износ. Еще час понадобился, чтобы закопать. Потом он долго вспоминал, говорила ли Екатерина Валерьевна что-нибудь про крест, но так и не вспомнил. На всякий случай положил на небольшой холм два прутика в виде креста.

После чего, с еще большим трудом, отыскал могилу покойной сестры, выкопал рядом ямку. Отбросил лопату. Сидя в могиле, закурил последнюю папиросу. Достал из кармана томик стихов. Открыл на той странице, где лежала фотография сестры, и стал читать стихотворение:

Он закрыл томик и спрятал обратно в карман. Голова вдруг стала пустой. Будто листы памяти сгорели в ведре: дни, месяцы, годы, встречи, слова, дела. Все сгорело безвозвратно, оставив после себя кучку пепла. Старик немного успокоился. Ему даже понравилось это новое ощущение легкости. «Но что это?» — увидел старик, разгребая пепел. — Семечко…?

— Если ты, правда хочешь помочь сестре, то поступи так, — застучали в ссохшейся голове старика слова священника Михаила. — В крещении человеку дается только семечко. Начни это семечко бережно выращивать в себе.

И тут Семен понял, что означает слово «поздно»

…

(На этом глава обрывается).

10.

Эпилог.

Катька открыла глаза и стала жадно глотать разреженный воздух. Из нее вырвался сдавленный и безумный смех.

— Кость, да она вся мокрая. Ты не заболела случаем? Успокойся. Тебе приснился кошмар. Сейчас уже поедем.

Костя дотянулся рукой до Катькиного лба.

— Ничего страшного. Это от жары.

— Так мы долго будем стоять?

Костя включил зажигание, выжал сцепление и носком ботинка нажал на газ. Машина без желания завелась.

— В самую бурю попадем.

— Да хоть в самый ад, только поехали уже.

— Скажешь тоже!

— Нужно ее врачу показать, — прикладывая смоченный водой платок на лоб дочери, сказала мать. — Я не хочу с ней на море возиться, как в прошлом году. Да не кури ты. Итак, дышать нечем.

Костя вмял сигарету в переполненную пепельницу и включил дворники (На этом эпилог обрывается).

c.

Катя дочитала последнюю обгорелую страницу, и вслед за другими листами кинула ее на пол крыльца, где стояла наполовину пустая чашка с кофе. Она допила кофе и вдруг разразилась страшным нечеловеческим хохотом.

— А вот и шиш тебе с маслом! А вот и не угадал! Все у меня замечательно и без твоего Бога, и без твоего прощения! Сама справилась. Сама всего добилась. И сын у меня здоровый. И карьера блестящая была. И муж любимый. И дом великолепный.

Продолжая смеяться, она не торопясь встала со ступенек, вошла в дом и не поверила своим глазам: горшки с засохшими цветами, книжные шкафы до потолка, завешенные картины, трехъярусная люстра, с которой свисала паутина, грязный персидский ковер на полу, вазы — все застыло в пыли и саже, как жуки в янтарной смоле. Гора грязной посуды в раковине, примус, луковая шелуха на полу. Окно было закрыто рольставней.

— Игоречек…? Есмин…?

Никто не отозвался. Ничего не понимая, не чувствуя ног, закрыв нос от зловония, она вышла обратно на улицу, с трудом справившись с дверью. Огляделась. Две потрепанные временем ивы, растущие по бокам крыльца, как бы склонялись перед ней. Машины не было. Напротив дома стояла брошенная покосившаяся изба с заколоченными окнами. Вокруг нее было густо забито крапивой и орешником. Больше ничего разглядеть не удалось, так как все остальное пространство заволокло непроглядным кисельным туманом.