Городская Ромашка (СИ)

Глава 34

Раннее утро дышало холодом, и на молодой траве еще не высохла роса. На дороге от Соколиного перевала показался отряд из ста человек под командованием лесичанского воеводы. Мужчины быстро шли по влажной от вчерашнего дождя земле, вглядываясь в утренний туман, капельками воды повисший над холмами.

- Вон уже школу видно, - тихо, словно сам себе, сказал молодой Светел.

Мирослав тоже смотрел туда, на бревенчатое здание, пока пустующее - слишком рано, уроки еще не начались. А когда отряд обогнул холм, все Вестовое открылось его взгляду, и Мирослав сразу нашел глазами родительский дом, а потом - дом Тура. Еще не рассеялись серые сумерки, и на подворьях было пусто, но там, за бревенчатыми стенами, за занавешенными окнами, поселяне уже просыпались, готовились к новому дню. Бодро кричали петухи, и кое-где отзывались мычаньем коровы.

Возле школы Светел и Мирослав простились с лесичанским воеводой и вместе направились к дому старейшины. Светозар встретил обоих теплым приветствием и не задержал надолго. Мирослав успел увидеть, как Малина, младшая дочка старейшины, бросилась обнимать сына, а сам пошел по пустынной улице вниз, к реке, туда, где стоял дом его родителей.

А на дворе перед домом все было по-старому, ничего не изменилось. Все так же плотно утоптана дорожка, все так же стоит среди молодой травы широкий чурбан для колки дров. Мирослав задержался перед ступенькой, огляделся, бросил взгляд на занавешенные окна, и лишь после этого взошел на родное крыльцо и постучал.

Мать открыла дверь сразу же.

- Сынок!

Она долго-долго гладила ладонями его лицо, плечи, волосы, целовала, проливая слезы, отец же стоял поодаль, хмурил светлые брови, отчего-то не торопясь приветствовать сына. Обнимая плачущую от счастья мать, Мирослав встретился взглядом с глазами отца - такими же светлыми, как и его собственные, и что-то кольнуло в сердце… Знать не переменил отец мнения о своем непутевом сыне, все так же не считает его достойным, все так же холоден и неприветлив. Мирослав опустил глаза - в отчем доме он вдруг почувствовал себя неуютно.

- Не плач, мама, - тихо сказал он.

Любима подняла влажные от слез глаза, поглядела в лицо сына, потом быстрым жестом смахнула с ресниц соленые капли.

- Что ж это я… Ты, верно, устал с дороги, проголодался.

Улыбнувшись сыну, Любима тут же принялась накрывать на стол, а Вояр все так же стоял неподвижно, скрестив на груди руки.

- Здравствуй, отец, - сказал Мирослав. На миг ему показалось, что воевода не ответит.

- Здравствуй, - произнес Вояр. В голосе его не было ни тепла, ни радости.

Мирослав, чуть поколебавшись, нагнулся и положил на пол возле лавки свою дорожную сумку.

- Иди сюда, сынок, садись, садись, Мирославушка мой, - мать подхватила его под локоть и подвела к столу. - Вояр, и ты садись. Чего стоишь?

Поставив перед Мирославом полную миску борща, Любима и сама опустилась на лавку, напротив сына, глядя счастливыми глазами на его такое родное и любимое лицо. Воевода медленно подошел к столу и сел. Мирослав снова посмотрел на отца и, опустив глаза, нахмурился. Он действительно был голоден, и аромат материной стряпни будоражил аппетит, да только под грозным взглядом отца кусок в горло не лез. Но маму расстраивать не хотелось, поэтому Мирослав принялся за еду.

Вояр смотрел на сына, чувствуя легкое раздражение от того, что Мирослав, несмотря на явно заметную неловкость, все так же делает вид, будто не видит направленного на него взгляда отца, все так же спокойно ведет себя, будто бы кроме Любимы и нет никого в горнице. Хотя с отцом и поздоровался, как положено.

Воевода уже давно не находил с сыном общего языка - с того самого момента, как Мирослав выступил на Совете против уничтожения городов. Да и, правду сказать, не особенно-то старался Вояр понять мотивы его странного поступка. Кому, как не Мирославу, первому сделать шаг навстречу, понять и принять точку зрения отца? "Я понимаю, отец, просто я думаю, что должен быть и другой выход". Наивно. По-мальчишески наивно и глупо. Тогда воевода очень рассердился на сына и подробно объяснил ему, почему подобные рассуждения не только неправильны, но еще и опасны. После того, как вернулся последний из добровольцев и огласил на Совете, что города готовятся к войне, Мирослав сказал: "Ты был прав, отец". Слишком поздно он это признал, слишком поздно - Вояр уже знал, что из его сына никогда не получится настоящего воина. "Ты был прав, отец. Теперь у нас действительно нет другого выхода"…

Битва у Долины Ручьев могла бы многое расставить по местам, но этого не случилось. Воевода не знал, что произошло с его сыном, он не видел его во время боя, да и позже не мог понять, почему Мирослав с легкими на первый взгляд ранениями несколько дней пролежал пластом, не имея сил на то, чтобы подняться. Воевода случайно зашел в гостевой дом, где находились раненые, когда мать Тура с Сивером спасали жизнь его сына. Тогда-то Сивер и рассказал Вояру о том, что произошло во время битвы. Но, что бы не услышал воевода на рассвете, стоя над почти безжизненным телом Мирослава, сказанных им сыну накануне слов уже не воротишь, а слова были резкие, хотя с оглядкой на присутствие посторонних воевода Вояр и не сказал все, что думал. В первый же вечер после возвращения в Вестовое Мирослав напрямую спросил: "Скажи, отец, ты считаешь меня трусом?"

С того вечера они с Мирославом почти не разговаривали. Сыновнюю почтительность никто не отменял, и Мирослав по-прежнему оставался предельно учтив, но спокойная вежливость его порою казалась Вояру верхом двуличия: то, что Мирослав действительно считает себя не вправе сердиться на отца или обижаться на него, воеводе почему-то и в голову не приходило. И потому, даже после рассказанного Сивером, воевода так и не смог пересмотреть своего отношения к собственному сыну. К тому же Мирослав постоянно предоставлял отцу новые поводы для недовольства: взять, хотя бы, эту его дружбу с городской девчонкой Ромашкой. "Уж не жениться ли он на ней собрался? - в который раз спрашивал себя Вояр, замечая сына в обществе этой девушки. - С него станется…" А когда та самая Ромашка пошла следом за войском? Этот поступок сам по себе, безусловно, заслуживал всяческого осуждения, да ко всему прочему воевода знал, что на самом деле Ромашка пошла за его сыном. И это снова характеризовало и ее, и Мирослава не с самой лучшей стороны.

Мирослав скоро заметил, что его мать то и дело тревожно поглядывает на отца. "Вояр, Вояр, что ты…" шепотом говорила она, но воевода лишь раз ответил ей взглядом. Мирослав же сделал вид, будто не слышит и не видит ничего. Спокойно доел, отставил пустую тарелку, поднял глаза на мать.

- Ну, рассказывай, сынок, рассказывай, - попросила Любима. Она, ясное дело, чувствовала, как нарастает напряжение между мужем и сыном, сидящими друг напротив друга за столом, и старалась как-то разрядить обстановку. Да только говорить Мирославу отчего-то не хотелось.

- Мне и рассказать нечего, мама, - ответил он. - Мы разгребали склады, потом перекапывали землю, садили деревья. Вот и все.

- А нам говорили, что городские украли у вас оружие и напали, - покачала головой Любима.

- Было такое. Но это всего несколько человек. Остальные, наоборот, помогали нам.

- Да как же, - проворчал воевода, потом добавил громко. - От городских только и стоит ждать ножа в спину.

- Это не так, - мягко ответил Мирослав. - Среди горожан много хороших людей. Еще в то время, когда я жил в городе, они очень помогли нам с Ромашкой.

- Ну вот, опять, - недовольно произнес воевода. Ему было неприятно даже слышать имя городской девчонки. Но прежде, чем Мирослав успел хоть что-то возразить, Любима вмешалась, попыталась перевести разговор на нейтральную тему.

- А у нас тут все по-старому. Да, я-то недавно, дней пять назад, к тетушке твоей ездила, к Дарине - у нее двойня родилась. Девочки две. До чего пригожие, обе на одно лицо, и обе в матушку. А старший сын ее вроде как жениться надумал, девку себе нашел красивую да работящую. Дарина говорит - рукодельница знатная. Она и сама рада, что сынок себе такую женку выбрал. Что еще нового? К посевной вот готовимся. Хорошо, что ты вернулся, сынок, вовремя.

Любима замолчала, посмотрела на хмурое лицо сына.

- Ты устал, поди, - заволновалась она. - Может, отдохнешь, поспишь немного?

- Нет, мама. Спасибо. Я не устал.

Он все еще сидел за столом. Чувствовал - не хочет мать его пока от себя отпускать. Соскучилась ведь - почитай, полгода сына не видела, ну или около того. Глядит - не наглядится. И причитает тихонько, едва слышно, заботливым, материнским взглядом ощупывая его осунувшееся лицо и худощавую фигуру. Молоко перед ним поставила - парное, с первыми петухами надоенное - специально, для сыночка любимого. Мирослав сделал глоток из кружки и вытер губы - тяжелый взгляд отца не давал покоя.

- А Людмила, соседки нашей дочка, заходила давеча, о тебе спрашивала, - вдруг, словно вспомнив о чем-то, сказала мать. - Она-то едва ли не каждый день узнавала, нет ли новостей. Я ей сказала, что старейшина велел вас сегодня ждать, так что, может, зайдет поздороваться.

Мирослав кивнул, скорее в знак того, что услышал, но матери того показалось мало.

- Хорошая девушка эта Людмила, добрая, заботливая, да рукодельница какая. Ты подумай, Мирослав, подумай. Может, и посватаешься…

Ответить Мирослав не успел.

- Да не будет он думать, - раздался голос отца. - Видала же, с кем он ходит по вечерам? С городской девчонкой, которую летом с собой привел. Может, ты еще и посвататься к ней решил, да жениться без родительского благословения? Да только вряд ли теперь это у тебя получится.

Метнув взгляд на отца, Мирослав снова посмотрел на мать. Та покачала головой, вздохнула и произнесла:

- Не дождалась тебя Ромашка.

Парное молоко в кружке медленно остывало, а пальцы Мирослава все еще охватывали обожженную глину с разноцветным узором по ободку. Под пристальным взглядом сына Любима поспешно объяснила:

- Как войско из похода вернулось, так в дом их Сивер роднянский и зачастил. Недели не проходит, чтобы его на пороге не видели.

- Значит, по делу, - твердо сказал Мирослав.

- Ох, не знаю, не знаю. Звана-то его не спроста привечает, на чай приглашает да угощает - видно, присматривается, как к будущему зятю. Да и с самого возвращения ни разу Ромашка твоя не зашла, не спросила - как дела, какие новости. А Людмила-то заходила, волновалась. Видно сразу, любит тебя, по-настоящему любит. А городская - ну что с нее возьмешь! У них ведь и воспитание другое, и…

- Не надо, мама, - перебил ее сын.

- Что ты, Любима, ему говоришь! Разве ж ему понять, - вмешался воевода. - Не видишь что ли, сын наш уж и уважать себя перестал, да и семью свою, родителей своих ни во что не ставит. Слова твои ему в одно ухо влетают, в другое… Видать, совсем забыл, с кем мы век назад воевали, да и этой зимой чьи города разрушали. Забыл? Того и гляди, брататься с врагами начнешь!

Мирослав резко поднял голову и уперся взглядом в жесткое лицо отца. И медленно, без спешки, поднялся из-за стола. Виски его горели, но лицо оставалось спокойным, только в глазах появилось что-то новое, сразу же воеводе не понравившееся. "За что, отец? За что называешь меня предателем?" Вслух Мирослав этого так и не спросил - просто смотрел на отца, в то время как незаслуженная обида жгла изнутри сильнее любого пламени, мешая думать.

- Ох, ну что ж это такое, - горестно всплеснула руками Любима. - Вояр, что же ты… Мирослав!

Она подошла к сыну, обняла его за плечи, пытаясь вновь усадить на лавку, да только Мирослав остался стоять.

- Молчишь? - грозно спросил воевода.

Под его строгим, осуждающим взглядом сын подошел к двери, наклонился, поднял дорожную сумку и, закинув на плечо, вышел, бросив напоследок виноватый взгляд на Любиму, замершую с широко распахнутыми глазами, не на шутку перепуганную и едва не плачущую. Кружка с теплым, парным молоком, так и не выпитым даже наполовину, осталась стоять на столе.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, и на каждом подворье можно было заметить кого-то из поселян. Мирослав шел, хмурясь и глядя себе под ноги. Сейчас он не пытался разобраться в том, что именно заставило отца бросить ему в лицо подобные обвинения - для этого надо было хоть немного остыть, успокоиться, а сейчас… Сейчас Мирослав чувствовал себя так, будто его изваляли в грязи, и ощущение это заставляло самым постыдным образом прятать глаза, потому что скрыть бушевавшее внутри пламя он был бессилен. Одновременно он пытался запретить себе обижаться на отца, да только не слишком в этом преуспел.

Сперва в голове мелькнула мысль зайти к Туру, но Мирослав отогнал ее тут же - рано еще по гостям ходить. Да и Ромашка, вполне вероятно, спит еще, хотя… Помнится, она вставала, как и все поселяне, с петухами: не раз ведь, выходя с утра на укрытую росой траву, видел он ее светлую фигурку у колодца.

Пройдя по улице, Мирослав свернул на тропинку, ведущую в горы.

"Не дождалась тебя Ромашка…"

"Того и гляди, брататься с врагами начнешь!"

Ноги шли быстро, стремительно уносили его от поселка, так, словно их хозяин ожидал погони. На вершину Мирослав взошел почти бегом и остановился у края каменистого выступа, глядя на домики в долине, широкую ленту реки, серое облако леса. Отыскав взглядом родной дом на берегу, Мирослав усмехнулся горько: "Что ж это я, как дитя малое, из дому сбежал… Глупо ведь". Скинув сумку на землю, Мирослав опустился на корточки, глубоко вздохнул, пытаясь усмирить кувыркавшийся в груди комочек боли.

Как и раньше, он пытался понять отца, в который раз говорил себе: "Значит, заслужил. Значит, дал повод так о себе думать". Да только сегодня подобные размышления обрывались, вспыхивая по-детски наивным вопросом: "За что?" Но ответа на этот вопрос тоже не находилось. Анализируя собственные поступки с того самого момента, как заявил на Совете о своем несогласии с планом уничтожения городов, Мирослав, как ни старался, не находил ничего предосудительного в своих действиях. Но не мог ведь отец просто так обвинить его сначала в трусости, потом в предательстве? Значит, была за ним какая-то вина, какой-то проступок…

Хорошо, что теплый тулуп, в котором теперь было жарко, лежал, свернутый, в дорожной сумке, достаточно для этого вместительной. Мирослав вынул его, постелил на холодный камень и сел, опершись локтями о колени и положив подбородок на сложенные руки. Ветра, трепавшего его светлые с густой проседью волосы, Мирослав не замечал. Какое-то гадкое ощущение наползало на душу… Виноват ведь, и перед матерью виноват, что вот так, не успел поздороваться - и ушел, и перед отцом виноват: узнают люди, что сын из дома ушел, толки начнутся разные, разговоры.

"Да и с самого возвращения ни разу Ромашка твоя не зашла, не спросила - как дела, какие новости".

Мирослав лег на спину, глядя, как в светлом небе, где-то очень-очень высоко, бегут облака. "Зачем же ты так, мама…"

"Не видишь что ли, сын наш уж и уважать себя перестал, да и семью свою, родителей своих ни во что не ставит".

Он снова поднялся сел, подобрал с земли камешек и, с силой размахнувшись, бросил его вниз, с обрыва. Камешек несколько раз подпрыгнул на больших валунах, потом покатился по склону. Рука Мирослава нащупала новый камень, но вместо того, чтобы отправить его вслед за предыдущим, Мирослав сжал его в кулаке, сжал изо всех сил, так, что острые грани впились в ладонь.

"В Родень пойду. К наставнику. Вот только к Туру зайду да Ромашку повидаю…"

Мирослав спустился в поселок, когда время давно перевалило за полдень, и направился сразу к дому своего друга. Только взошел на крыльцо и уже занес руку, чтобы постучать, как услышал радостный бас прямо за спиной:

- Мирослав! Вернулся!

Он едва успел обернуться, как оказался в крепких объятиях рыжего великана.

- А мы и не знали! Это ж надо!

Хлопнув друга по плечу, Тур отворил дверь.

- Ой, Мирослав! - всплеснула руками тетушка Звана, возившаяся у печи. - Когда ж это ты вернулся? Сегодня, что ли?

- Здравствуйте, тетушка Звана, - улыбнулся Мирослав. - Да, вернулся сегодня.

- Насовсем хоть? - лукаво поинтересовалась мать Тура.

- На этот раз - да, насовсем.

- Дома-то был? - осторожно спросила тетушка Звана, покосившись на дорожную сумку, что все еще висела у него на плече.

- Был, а как же. Я ведь утром вернулся, рано. Первым делом к родителям пошел. Теперь вот решил и к вам заглянуть.

Брови женщины взметнулись вверх, но недоумения своего по поводу собранной дорожной сумки за плечами гостя она не высказала вслух.

- Ну что ж ты стоишь? Садись, садись к столу. Ты обедал? Может, покормить тебя?

- Обедал, - ответил Мирослав, отмечая про себя, что теперь уже и врет почти без зазрения совести.

- Ну хоть от чая с ватрушками не откажешься, а? Ватрушки свежие, а чай-то душистый, на смородиновых листьях заваренный!

- Не откажусь…

Мирослав сел за стол. Не раз до этого принимая угощение в доме Тура, сегодня он впервые отчего-то ощущал неловкость. К тому же Ромашки все не было видно. Дверь в ее комнату приоткрыта, но там темно и тихо… Мирослав рассеянно огляделся, потом, рассудив, что девушка наверняка гуляет где-то с подружками, решил пока о ней не спрашивать.

Вскоре, словно муха на варенье, прилетел на запах свежих ватрушек маленький Димка, поздоровался с Мирославом и, усевшись за стол, тут же засыпал гостя вопросами о приморском городе. Мирослав отвечал на вопросы Димки, Тура и тетушки Званы, рассказывал о том, как ходили к хуторянам, как садили деревья вместе с городскими… долго рассказывал. Да только, когда в окошках стало темнеть, уже не сдержался и спросил:

- А где же Ромашка? Поздно ведь…

Тур удивленно выпучил глаза и тут же звонко хлопнул себя по лбу.

- Так ведь нету ее! В Родень уехала, к Любомире.

На секунду Мирослав почувствовал разочарование оттого, что сегодня девушку не увидит, но вспомнил о том, что собрался в Родень идти и даже улыбнулся: "Ничего, значит завтра увижу".

- И давно уехала? - поинтересовался он.

- Да уже недели две, а то и больше, - тетушка Звана налила в свою кружку еще немного кипятка, осторожно подула на воду. - Вон Тур ездил к ней дней пять назад, проведать да гостинцев передать. Говорит, успехи делает наша Ромашка. Хвалит ее Любомира.

- Понятно, - негромко произнес Мирослав.

- Нам-то, помнишь, Любомира сказала, чтобы я после посевной Ромашку привез, - сказал Тур, доливая кипятку и себе. - Но передумала почему-то, Сивера за нею прислала. Вот он и передал, что Любомира Ромашку к себе ждет, а на другой день я сам ее и отвез.

Мирослав посидел еще немного, потом, спохватившись, что время уже позднее, засобирался. На поселок опускались первые сумерки, когда Мирослав попрощался с Туром на крыльце его дома и, как обычно, пошел по дороге вниз, к реке. Он не знал, был ли отец сейчас дома, и потому очень надеялся, что мать выйдет за чем-нибудь во двор: встречаться с отцом совершенно не хотелось. Но во дворе никого не оказалось, потому Мирослав, второй раз за сегодня, постучал в дверь родного дома словно гость.

И ему снова открыла мать, радостно вздохнула, увидев сына на пороге, но тут же улыбка, появившаяся было на ее красивом лице, погасла.

- Я в Родень пойду, мама. Ты не волнуйся. Наставник меня примет.

- Как в Родень? Зачем? - всплеснула руками женщина. Она быстро оглянулась туда, вглубь помещения, где Мирослав уже заметил воеводу. Вояр смотрел хмуро, но не подходил. Любима вновь поглядела на сына, отчаянно всматриваясь в его лицо, и все больше уверяясь, что это правда, и Мирослав действительно уходит.

- Что же ты, - прошептала она и замолчала. Потом вышла вместе с ним на крыльцо, закрыв за собой дверь в дом. Мирослав стоял перед нею, опустив голову, готовый к любым упрекам. Любима не стала уговаривать его остаться, не стала попрекать тем, что только вот вернулся - и снова оставляет мать.

- Тебя в дорогу собрать? - спросила она.

- Не надо, мама. У меня все есть, - Мирослав поправил ремешок сумки. - Я пойду.

Любима не сразу отпустила сына - шагнула ближе, обхватила ладонями его лицо, наклонила к себе и поцеловала, прощаясь. И потом долго смотрела ему вслед, стоя на крыльце, смахивая платком то и дело появляющиеся на глазах слезы.