Гракх Бабёф и заговор «равных»

4.1. Восприятие деятельности «равных» государством и обществом

Как же выглядела деятельность Бабёфа в глазах властей? Как воспринимало заговор бабувистов французское, главным образом парижское, общество? Что оно знало о нем, как реагировало на пропаганду «равных»?

Ответы на эти вопросы мы найдем в выдержках из газет и донесениях правительственных агентов, изданных А. Оларом. Если в марте, судя по этому источнику, бабувисты обращали на себя не слишком много внимания, а осведомителей беспокоили роялисты, шуаны и иностранцы, то в апреле, когда начала действовать Тайная директория, следы деятельности «равных» стали появляться в донесениях и в прессе все чаще.

Так, 3 апреля одна из газет сообщила о появлении бабувистских листков в солдатской среде: благонамеренные гренадеры 38-й полубригады отдали их генералу{538}. 7 апреля агент Мезонсель (тот самый, которого окружные агенты считали одним из немногих патриотов в центральном бюро) отрапортовал об установлении личности и адреса оратора, читавшего толпе «Трибун народа»{539}. 10 апреля, в день выхода из печати № 5 «Просветителя народа» агенты уже были осведомлены о содержавшемся в нем призыве сплотиться вокруг Конституции 1793 г.; обнаружили они и расклеенные во многих кварталах Парижа афиши «Анализ доктрины Бабёфа» с такими же лозунгами{540}. День спустя текст этого произведения Буонарроти был распространен уже по всему Парижу: в Сент-Антуанском предместье плакат с ним привлек значительную толпу народа; чуть подальше женщина читала издание маленького формата, а когда правительственный агент вырвал сочинение из ее рук, это вызвало негодование окружающих. Согласно очередному рапорту, в ночь на 12 апреля «Анализ доктрины Бабёфа» снова появился на стенах домов Сент- Антуана, но уже утром часть афиш была сорвана; тем не менее в большинстве случаев этот текст вызывал одобрение, если его читали вслух, особенно в рабочей среде{541}. 17 апреля «Анализ доктрины Бабёфа» был расклеен на рынке{542}.

По-прежнему привлекало внимание агента Мезонселя кафе Китайских бань: сначала он сообщил о пении там антиправительственной песни Марешаля, потом о драке (правда, ни о ее поводе, ни о политических пристрастиях участников в доносе не сказано), потом о возмущении посетителей законом от 27 жерминаля, запрещающем политические сборища и карающем смертью за призывы к изменению режима, а также о том, что собравшиеся «с жаром говорили о Конституции 1793 года»{543}.

Успех распространяемых в Париже агиток заставил газетчиков заговорить о тех, кого мы сейчас называем бабувистами, но которые в то время не осознавались таковыми и именовались на разные лады. Антиякобинский Courrier républicain (Республиканский курьер) аббата Понселена сообщил о том, что «пантеонисты совсем осмелели, сбросили маски и хотят вернуть кровавый скипетр, вырванный у них 9 термидора»{544}. Le gardien de constitution («Хранитель конституции») Ж.Б.М. Жолливе отмечал, что крайние патриоты готовят новое восстание, свободоубийственный проект которого подготовлен редакторами «Друга народа» Р.Ф. Лебуа, «Просветителя» и L'Orateur plébéien («Плебейского оратора», редактор Антонель. - М.Ч.)»{545}. Gazette de France («Французская газета») сделала вывод о слабости правительства, если то не предпринимает против Бабёфа ничего, кроме срывания афиш с его именем{546}. Courrier républicain от 18 апреля сообщал: «Если правительство хочет убедиться в существовании нового якобинства, или, вернее, нового кордельерства, пусть заглянет в кафе Китайских бань. Здесь вожди и агенты орлеанистской группировки раздают свои инструкции»{547}. Courrier républicain был не единственным органом, приписывавшим «равным» ложные политические взгляды. Так, судя по сообщению Le Censeur des journaux («Цензора газет»), бывший депутат Конвента Луве назвал «Трибуна народа» и «Просветителя народа» роялистскими газетами. Le Censeur des journaux оспаривал это мнение, однако считал указанные издания столь же опасными, как роялистские{548}. Осведомители, готовившие отчет по газетам, выдвинули версию, что Journal de Perlet («Газета Перле», не имеющая отношения к Бабёфу), вероятно, издается тем же автором, что и «Просветитель народа»{549}.

24 апреля личный состав правительственных осведомителей изменился: на смену Мезонселю и его коллеге Астье пришли Бреон и Лимуден. Выше мы говорили о том, что из-за увольнения первых двоих переживал агент шестого округа Фике, который, по-видимому, получал через них какую-то информацию; он же занес Лимудена в списки «шуанов»{550}. Эта перестановка отразилась на содержании отчетов: похоже, что новые агенты стремились скорее угодить начальству, а не ознакомить его с реальным положением вещей. Сторонники равенства на время исчезли из донесений, переполненных сообщениями о благонамеренных гражданах, поддерживавших Директорию.

Первое сообщение Бреона и Лимудена, относящееся к заговору «равных», появилось лишь 2 мая: «Развратители общественного мнения, люди, называемые якобинцами, или пантеонистами, которые хотят устроить революцию несмотря на авторитет закона, в другое время были бы достаточно наказаны презрением; но бдительность должна настигать их повсюду и предавать трибуналам. Их убежища скрыты, их эмиссары способны, кажется, уйти от любого расследования; это люди, которые вводят в искушение слабые умы, и восстание в полицейском легионе, очевидно, было делом их рук - по крайней мере, таково практически всеобщее мнение... Не менее опасны священники, пропагандирующие католический культ»{551}.

На следующий день агенты так описывали причины общественного недовольства богатством членов правительства: «Здесь видно влияние тех, кто бегает от казармы к казарме... этих завсегдатаев кафе Кретьена и Китайских бань... В толпе говорят о том, что назревает какой-то заговор»{552}.

7 мая агенты сообщили о появлении своеобразного филиала кафе Китайских бань в таверне на улице Гранд-Бательер, на Монмартре{553}.

9 мая они зафиксировали еще одно происшествие: «Вчера около половины десятого вечера на Новом мосту было найдено два экземпляра Конституции 1793 года, один неподалеку от другого: случайность это или умысел? В кафе, в местах общественных гуляний не сомневаются: правительство на месте, министерство бдит, вооруженные силы внушительны, и уверенность в сохранении порядка, хотя бы в личных интересах руководителей государства, успокаивает умы. Народ сознает, что многочисленные анархисты{554}, рассеявшиеся и укрывшиеся в Париже, втайне делают свое дело, что у них тоже есть своя полиция, своя директория, свои бюро, но народ спрашивает себя - есть ли у них вооруженные силы, есть ли у них опора? Полицейский легион распущен, остался только класс необразованных людей, но исход прериальского восстания послужил ему уроком»{555}.

Эти слова были написаны всего за день до ареста заговорщиков.

Мы уже знаем, что «равных» разоблачили после предательства Ж. Гризеля. Однако он был не единственным информатором властей. В РГАСПИ хранится несколько копий документов из Национального архива Франции - сообщения от разных граждан, желавших предупредить правительство о готовящемся восстании. Эти доносы являются ценным источником сведений о том, как парижане восприняли заговор «равных».

4 мая (15 флореаля) муниципальному офицеру 8 округа Пинатилю (Pinatile) поступил донос от жены мебельщика Лера (Lerat) с улицы Маргарит: «Моя рука дрожит, описывая ужасы, которые вы сейчас узнаете. Постарайтесь помешать террористам или якобинистам реализовать их заговоры»{556}. Внимание гражданки Лера привлекла совершенная 11 флореаля у некоего Фурнассе (Fournasse) с улицы Маргарит покупка жердей, на которые должны крепиться картонки с надписью «Конституция 1793 года или смерть». Речь идет о тех самых плакатах, что упоминались в инструкциях окружным агентам «равных»! Лера сообщала, что заговорщики, которые обычно заседают в кафе Китайских бань, должны собраться ближайшей ночью в 3 часа в Сент-Антуанском предместье. Их число она определяла в 15 000 человек, а вождем считала некоего Вакре (Vacrét), чулочника со все той же улицы Маргарит (он действительно участвовал в предприятии и был помощником агента Казена). Заговорщики ударят в набат, перебьют директоров и восстановят Комитет общественного спасения, предупреждала она{557}.

Два дня спустя министру полиции пришло сообщение от гражданина Тайера (Tailleur). Он доносил, что 4 мая (15 флореаля) подслушал на Елисейских полях разговор на немецком языке и решил, что это кто-то из заговорщиков отчитывался перед своим главарем. Подробности автор письма соглашался воспроизвести только устно и просил о личной аудиенции{558}. Имеется также более подробный рассказ этого Тайера, составленный 6 мая то ли во время аудиенции, то ли вместо нее. Из него следует, что от говоривших по-немецки Тайер узнал, что у заговора есть один большой начальник в Париже и много маленьких (которые, вероятно, могут находиться в других городах). Один из этих начальников - генерал, которого Директория торопит ехать (на фронт? - М.Ч.), а тот тянет время и прикидывается больным. Также Тайер сообщал о некой женщине, живущей в секции Французского театра, которая совместно с братьями, один из которых парикмахер, скопила 200 тыс. ливров: правда, как это соотносится с заговором, непонятно. А что касается тех троих, что говорили по- немецки, то в дальнейшем они будут встречаться еще, но уже в других городах: Нанси, Страсбурге и т. д.{559} Сложно, конечно, сказать, имеет ли это странное сообщение вообще какое-либо отношение к бабувистам, однако власти посчитали, что это так, раз поместили доносы Тайера вместе с другими сообщениями о «равных». Даже если наш знаток немецкого был не вполне адекватным человеком (а такое впечатление как раз и складывается от его рассказа), все равно, его сообщение - это свидетельство царящего в обществе беспокойства, ощущения, что что-то затевается, вновь пробудившейся мании заговоров.

Еще одно предостережение властям датировано 6 мая. Его не подписавшийся автор не только сообщал о существовании антиправительственного комплота, но и рассказывал, что заговорщики планируют перебить директоров, министров и часть членов Советов: так, чтобы от них осталось около 100 человек. В дополнение к Военному комитету, который уже есть у заговорщиков, будет воссоздан Комитет общественного спасения. Места, где соберутся бунтовщики, уже намечены, будущие правители и военачальники выбраны. На следующий день должны вернуться уполномоченные, отряженные узнать обстановку на местах. Вождями заговора автор рапорта считал бывших депутатов Конвента П. Л. Бантаболя, Д.Т. Лесажа-Сену (Le Sage-Senout) и Л. Лекуантра из Версаля, сын которого якобы должен возглавить войска инсургентов. Далее сообщался еще ряд подробностей будущего восстания и излагался вероятный расклад сил. Среди заговорщиков автор называл некоего Шамборана (Chamborand), Ф. Лепелетье и жену герцога Орлеанского{560}.

«Друг ваш и родины» - так подписался еще один сторонник правительства, пожелавший остаться неизвестным. Он тоже составил донос 6 мая, отправив его затем директору Ларевельеру-Лепо. Якобинцы, предупреждал автор письма, собираются вернуть себе власть. Место их собраний - кафе Китайских бань. С ними заодно военные всех званий, расквартированные в Париже и в Гренельском лагере. Заговорщики распространяют газету «Просветитель народа», издаваемую Бабёфом. Отметим, что доносчик знал, кто скрывается под псевдонимом Лаланд, но самого Бабёфа не называл вождем или участником заговора. Единственная фамилия, которая фигурирует в доносе, - некто Боверсен (Beouversin), занимающийся вербовкой солдат{561}.

Информация еще об одном доносе дошла благодаря сохранившемуся письму министра полиции Ф.А. Мерлена (из Дуэ) министру юстиции Кошону. Мерлен сообщал о том, что от служащего бюро по фамилии Гуйо (Guyot) поступили сведения о людях, занимающихся агитацией в казармах и планирующих через 8 дней, то есть 14 мая (еще одна версия даты начала восстания!), свергнуть Директорию{562}.

Муниципальная администрация г. Майенна, 26 апреля обнаружившая посылку с бабувистскими изданиями, 6 мая проинформировала об этом Директорию, сравнив в своем донесении Бабёфа с шуанами{563}.

Еще один анонимный рапорт, датированный 8 мая (19 флореаля), уже упоминался выше, когда речь шла о дате выступления. Его автор писал, что заговорщики отказались от своего плана, ряд пунктов которого сочли неосуществимыми. Однако план уже распространен: надо искать его в Сент-Антуанском предместье. Среди заговорщиков - Казен и Дерэ; также следует обратить внимание на бывшего депутата Конвента П.Л. Бантаболя{564}. Как мы помним, двое первых действительно были бабувистскими агентами в округах Парижа; Бантаболь, о котором доносчики упоминают уже второй раз, вращался в бабувистских кругах{565}, но свидетельств его активного участия в заговоре нет.

А знали ли «равные», что властям известно об их предприятии? Оказывается, знали. Прежде всего, об этом говорит принятие уже не раз упомянутого закона от 27 жерминаля IV, согласно которому смертью каралась любая пропаганда, направленная против Конституции 1795 г., - как роялистская, так и со стороны сторонников Конституции года 1793. Подобное нововведение не могло быть ничем иным, как реакцией на ощущающуюся властью опасность.

Три дня спустя после этой даты, 19 апреля (30 жерминаля) Жермен побывал на аудиенции у Барраса, и тот, по его словам, долго разглагольствовал об опасности, в которой находится родина, и имел бесстыдство приписать имеющие место брожения (очевидно, спровоцированные «равными») - роялистам. Затем Баррас, осыпав Жермена похвалами, сказал, что знает, что тот связан с демократами и что демократы готовят движение. Он поинтересовался, что, по мнению Жермена, они могут сделать, и сказал, что если якобинцы восстановят террор, то рано или поздно сами падут его жертвами{566}. Одним словом, уже за три недели до ареста и задолго до доноса Гризеля бабувисты получили предостережение от правительства и намек, что им пора остановиться.

Итак, Директория получала предупреждения о заговоре. Но эта информация была такой же путаной, искаженной, как и представления народа о бабувистах. Доносчики недооценивали роль в заговоре «равных» одних людей и преувеличивали роль других; включали в число участников комплота посторонних людей; отождествляли сторонников Бабёфа то с одной, то с другой, далекой от них политической группировкой; принимали на веру и воспроизводили самые разные слухи о повстанцах. Таким образом, несмотря на активную пропаганду, развернутую бабувистами, в обществе не было сколько- нибудь четкого понимания того, что именно они из себя представляли. Правительство же еще задолго до объединения с монтаньярами рассматривало бабувистов как нечто с ними единое и думало об опасности якобинского, а не коммунистического переворота.

4.2. Арест бабувистов и его общественный резонанс

4 мая (15 флореаля) 1796 г. агент «равных» в Гренельском лагере Гризель донес президенту Директории Л. Карно о готовящемся заговоре. Два дня спустя он имел разговор с министром полиции Кошоном, после чего власти начали готовить арест бабувистов. Первая его попытка состоялась 8 мая: полиция опоздала, явившись на квартиру Друэ, когда заговорщики, заседавшие в ней перед тем, уже разошлись. Вторая была удачнее: 10 мая (21 флореаля) полиции удалось схватить две группы бабувистов - одну, заседавшую у столяра Дюфура, и вторую, собравшуюся у портного Тиссо на улице Гранд-Трюандери и включавшую самого Бабёфа{567}.

На следующий день сообщение об этом аресте появилось в правительственной газете Le Moniteur universel («Всеобщий вестник»). На первый раз все ограничилось просто списком схваченных лиц{568}, причем неполным: в нём, например, отсутствовала фамилия Дидье; не было и других, менее известных бабувистов. Зато все бывшие депутаты Конвента из числа недавно объединившихся с Тайной директорией, которые попались в руки полиции, были упомянуты: Леньело, Рикор, Амар; фамилия Друэ шла в списке первой; был также упомянут Одуэн, так много критиковавшийся Бабёфом летом и осенью 1794 г. и не имевший отношения к заговорщикам (его арестовали по подозрению в связи с ними, но практически сразу выпустили{569}). Так что очевидно: поначалу заговор рассматривался как детище бывших монтаньяров, и именно они интересовали полицию в первую очередь.

Однако уже через несколько дней, когда сыщики изучили бумаги, захваченные у Бабёфа, им стала ясна его ведущая роль в заговоре. Содержание этих бумаг сразу же стало публиковаться в «Монитере»: сначала в пересказе, намеренно составленном так, чтобы сгустить краски, а затем в виде целых документов. Разумеется, власти печатали не те тексты Бабёфа, которые были посвящены «совершенному равенству» или перераспределению благ в пользу бедных, а его заметки о тактике собственно силового захвата власти. Таким образом, правительство с самого начала старалось формировать общественное мнение определенным образом. Заговорщиков весьма ожидаемо объявили «друзьями короля»{570}. Если выше мы говорили о том, как Бабёф пытался повернуть себе на пользу предубеждение провинциалов против столичных жителей, то теперь власти попытались сыграть на обратном и сообщили о том, что «Акт о восстании» включал «призыв к тем, кого они называли преследуемыми и скрывающимися патриотами из департаментов, то есть чужаков, приехавших в Париж, чтобы сеять здесь беды и беспорядки; чужаков, которые, будучи преследуемы властью общественного мнения, приехали, чтобы спрятать в этом большом городе позор, которым они покрыли себя дома при ужасном режиме террора»{571}.

Немецкий путешественник Ф. Мейер, побывавший во Франции в 1796 г., написал о том, что после разоблачения заговорщиков парижская полиция задержала и допросила всех иностранцев{572}. Поскольку понятия «иностранец», «приезжий» (например, из соседней провинции) и «чужак» обозначаются во французском языке одним словом, эта мера как раз и могла быть результатом того, что властям стало известно об активных попытках Бабёфа вовлечь в свою деятельность провинциалов. Хотя возможно, правительство допускало, что бабувисты каким-то образом связаны с заграницей: в таком случае власти, несмотря на то что о заговоре им было известно не первый день, довольно плохо представляли себе характер и цели Тайной директории и ее создателей. Также Мейер отметил, что арест бабувистов не произвел особого впечатления на парижан{573}. Однако упоминавшиеся отчеты правительственных агентов Бреона и Лимудена говорят совсем о другом.

В день ареста бабувистов Бреон поместил в своем донесении прогноз реакции общественного мнения на это событие: добрые граждане обрадуются и восславят Директорию, анархисты станут говорить о «контрреволюции», роялисты будут довольны, что за решеткой оказался арестовавший короля Друэ{574}. Однако последующие дни показали, что такой прогноз излишне упрощал ситуацию. Уже в отчете за 11 мая отмечалось: «Нет ничего более непостоянного, более противоречивого, чем мнение об обнаруженном и раскрытом комплоте. Одни сомневаются в его реальности, но в то же время заявляют, что Бабёф на допросе сделал признания, точно указывающие на существование намерения и даже плана свержения нынешнего порядка; другой, дабы убедить, что комплота не существовало, разглагольствует о глупости, невежестве и трусости Бабёфа, который фигурирует как главное действующее лицо заговора. В одном кафе говорят, что Баррас не чужд этому заговору, в другом - что министр внутренних дел... измыслил сей заговор, дабы задавить патриотов»{575}.

Предместья молчат, отмечал агент, но от того ли, что доверяют правительству, или от того, что постоянно патрулируются вооруженными силами? Просвещенные люди ждут документальных доказательств вины бабувистов{576}.

К донесениям Бреона и Лимудена близко послание некоего военачальника, копия которого хранится в фонде 223 РГАСПИ, но, к сожалению, не содержит имен ни автора, ни адресата. Письмо начинается обращением «Гражданин министр!» Автор полагал, что заговорщики подавлены, но не уничтожены: «Моя маленькая армия провела всю прошлую ночь под открытым небом. Я организовал патрули для поддержки правительства. Рабочие предместья Антуан демонстрируют лучшие принципы и сидят тихо. Хотя в этом же предместье арест современных катилин произвел большую сенсацию»{577}.

Вернемся опять к Бреону и Лимудену. «Наконец-то люди начинают раскрывать глаза, заговор больше не сказка и не роман»{578}, - говорится в донесении Бреона от 12 мая. По мнению агента, больше всего радости в связи с арестом Бабёфа выказывают якобинцы; равнодушные просто отмечают, что правительство исполнило свой долг; мерзавцы, не имеющие смелости поднимать голос против республики, ограничиваются тем, что считают арест заговорщиков не вполне конституционным. И снова упоминание о Баррасе: «Говорят потихоньку, но так, чтобы было слышно, о том, что Баррас вызывает подозрение у своих коллег»{579}.

Спустя еще день те же агенты сообщают: «Не похоже, чтобы в реальности заговора все еще сомневались»{580}. Многочисленные патрули и слухи о том, что аресты радикалов продолжаются, заставляют парижан сидеть смирно. Слухи не напрасны: арестован Морель, распространявший газеты «Трибун народа» и «Просветитель народа»{581}.

14 мая «Монитор» опубликовал ряд документов, захваченных при аресте у Бабёфа, и Бреон докладывал, с какой жадностью их читают: сомнений в реальности заговора не остается совершенно{582}. На следующий день, по сообщению Лимудена, внимание парижан все еще приковано к этим документам: одни читатели «Монитора» испуганы перспективой анархии и резни, другие же боятся, как бы раскрытие заговора не бросило тень на них самих. Нервозности в обстановку добавляет слух о составленных заговорщиками проскрипционных списках{583}. В отчете от 16 мая снова отмечается, что неверие в заговор сменилось страхом перед анархистами и грабителями и что, по мнению рабочих, «лучше жить как жили, а этих мерзавцев отправить на эшафот»{584}. Общественное мнение склонялось в пользу казни бабувистов{585}.

В течение нескольких следующих дней страх сменился любопытством и состраданием. Если верить отчету от 17 мая, Друэ - единственного из заговорщиков, кто, кроме Бабёфа, был знаком публике, - жалеют, хотя и не уверены в его невиновности{586}. 18 и 19 мая на улице говорят о безумии обоих революционеров{587}.

С 20-х чисел мая заговор бабувистов уже меньше занимал парижан. В связи со скорой отменой ассигнатов цены взлетели неимоверно, хлеб, и без того дорогой, за несколько дней подскочил в цене с 37 до 80 и даже 100 ливров за фунт, так что отчеты Бреона и Лимудена наполнились сводками с рынков и сообщениями о том, как всюду обсуждают только стоимость продуктов{588}. Мнения о Бабёфе еще находили отражение в отчетах, но, несмотря на попытки агентов обобщать сказанное, теперь такие мнения выглядели разрозненными и одно страннее другого. Несколько раз сообщалось о том, что заговорщиков осуждают{589} и слово «Бабёф» даже стало обидным эпитетом{590}. За последователями Бабёфа предлагалось установить слежку{591}. В то же время поднимались голоса, хотя и реже, в пользу Бабёфа и его сообщников: велись разговоры о том, чтобы их освободить; вышла брошюра в поддержку Бабёфа{592}; в действиях Друэ не видели явного состава преступления{593}. Продолжали ходить слухи о связи с заговорщиками кое-кого из высокопоставленных лиц{594}. Некоторые считали Бабёфа роялистом{595} и даже английским агентом{596}. Несколько раз Бреон и Лимуден сообщали, что Бабёфом перестали или почти перестали интересоваться, но его имя вновь и вновь появлялось на страницах отчетов. В течение всего прериаля парижане продолжали говорить и строить домыслы о заговоре «равных».

Еще более красноречиво о «заговоромании» и «арестомании», охвативших Францию в конце весны - начале лета 1796 г., говорят полицейские документы, копии которых хранятся в фонде 223 РГАСПИ. Их можно разделить на две группы.

Первая - доносы. Множество французов, в том числе не всегда психически здоровых, возжелали помочь Директории и полиции разделаться с врагами Отечества.

Некто Лапейр (La Peyre) 11 мая написал министру полиции, рекомендуя обратить внимание на торговца Мерсье (Mercier) с улицы Орти, который настроен против правительства и в пользу Конституции 1793 г. Лапейр считал, что он причастен к заговору. Особенно подозрительным доносчику казалось то, что Мерсье уже несколько дней не появляется в лавке. Далее Лапейр сообщал о Боссейе (Bosséyé), офицере из Каркассона, поклоннике Старого порядка{597}. Очевидно, доносчик не видел большой разницы между потенциальным участником заговора «равных» и роялистом.

В тот же день гражданин Жанфр (Genfre) уведомил министра полиции о подозрительных собраниях, которые ежедневно происходят на улице Герен Буассо, у некоего Батиста с 5 до 6, а потом с 10 до 11 вечера{598}. Далее мы еще вернемся к этой информации.

Обращает на себя внимание письмо, направленное 13 мая Карно, председателю Директории, неким Паразолем (Parasol, затем Parazol), заключенным тюрьмы Бисетр. Оно озаглавлено «Собрание в доме в окрестностях Парижа большого числа террористов, неприсягнувших священников, роялистов, эмигрантов или лиц, настроенных в пользу эмиграции, многочисленных бывших террористов с юга и из Марселя». Если верить Паразолю, то чуть ранее к нему пришел портье его дома и рассказал о раскрытии заговора Бабёфа, а также о том, что в их доме живут четыре террориста, о чем раньше боялся и заикнуться. Также визитер якобы рассказал о разговоре с другим портье, в доме которого тоже собираются злоумышленники: тот так возмущен их еженощными заседаниями, что собирается оставить свою должность - до того ему надоели эти заговоры против Республики. Затем Паразоль приходил к довольно неожиданному выводу: помимо четырех террористов, обитающих в его доме, существует еще 20 террористов, живущих ещё в 5 домах по 4 человека в каждом. Далее он расписывал подробности жизни заговорщиков, их распорядок дня, советовал, когда лучше устроить облаву, и просил о личной аудиенции{599}. Письмо не оставляет сомнений в том, что Паразоль оказался в Бисетре неспроста - там помимо преступников содержали и умалишенных, к каковым он, очевидно, и принадлежал. Вероятно, так же подумал и Карно, оставивший это письмо без ответа. Тогда 15 мая Паразоль вновь написал Карно, настаивая на существовании 24 террористов{600}. Судя по всему, автор был неграмотен: его письма написаны разным почерком, вероятно, под диктовку, и даже орфография его фамилии в них различается. Любопытна «симметричная» структура воображенного Паразолем заговора: она очень соответствует рациональному духу XVIII в. Возможно, Паразоль был одним из тех, кого исследователь истории безумия М. Фуко вслед за писателем С. Мерсье назвал «помешанными на уме» - нахватавшихся идей Просвещения прожектеров, живущих в своем маленьком «геометрическом» мирке из вымышленных принципов{601}.

Комиссар Директории по 8 округу Парижа (подпись неразборчива) написал 12 мая директору Ребелю о том, что некий чулочник Кадро (Cadros) прячет у себя дома четырех генералов, в том числе участника заговора Россиньоля. Генералы, по слухам, готовятся поднять восстание следующей ночью. Опасным комиссар счел и генерала Сантерра (на самом деле не имевшего отношения к бабувистам): тот вызвал его подозрение тем, что стал слишком часто появляться на улицах предместий, где прежде не имел привычки гулять{602}.

13 мая о раскрытии заговора уже знали в Суассоне. Художник А.Ж. Маршан (Marchand) поспешил засвидетельствовать свою лояльность местным властям. Послание он начал с того, что, используя риторику II года, восславил рвение и неустанную работу Директории и выразил желание поскорей увидеть за решеткой «всех тех мерзавцев, кто хочет превратить Францию в большое кладбище». Маршан доносил о поступлении по почте пакетов с подстрекательскими текстами, среди которых сочинение Бабёфа «Окрик французского народа на своих угнетателей». Кроме того, он сообщал, что подозревает некоего Жорре (Jorré) в симпатии к террористам{603}.

В тот же день, 13 мая, некто Жубан (Jouben) доносил Кошону о подозрительном поведении своего знакомого Тевено (Thevenot), приложив в качестве доказательства записку того со словами о близости счастья и призывами быть смелыми{604}.

Интересен написанный также 13 мая донос Кошону Ж.-Б. Армана из Мезы, прежде депутата Конвента, а теперь члена Совета старейшин. Арман сообщал, что за 2 или 3 дня до раскрытия заговора его кухарка встретила человека в гражданской одежде, которого прежде видела в форме полицейского легиона. На вопрос «почему он так одет?» тот ответил, что легион был расформирован и выдворен из Парижа, но более тысячи полицейских вернулись, укрылись у якобинцев и получили от них гражданскую одежду. Бывший легионер поведал кухарке, что он и его товарищи поднимут восстание через несколько дней и перебьют депутатов с министрами, не пощадив никого. Как бы заранее оправдываясь, Арман писал, что поделился этой историей уже со многими коллегами, вот только сообщить министру полиции никак не получалось. Далее он добавлял, что бывший мэр Парижа Паш, по словам их общего знакомого, тоже высказывается в пользу Конституции 1793 г.{605} И писал это тот самый Арман, которого, как уже отмечалось выше, Бабёф в одном из номеров «Трибуна народа» назвал не только своим единомышленником, но и вдохновителем своей коммунистической программы. Не этот ли опасный «комплимент» заставил бывшего депутата продемонстрировать лояльность Директории при помощи доноса, чтобы избавиться от возможного подозрения?

Странное письмо отправил 14 мая министру полиции некто Фуркад (Fourcade). Он заявил, что знает, каков был план заговорщиков: они якобы планировали рассеяться по городу без документов (cartes de sûreté), быть арестованными, собраться в большом количестве под крышей одной тюрьмы, а потом перерезать охрану и начать тем самым восстание. Исходя из вышесказанного, Фуркад советовал Кошону помещать не имеющих документов в разные тюрьмы{606}. Не исключено, что эта идея, автор которой, как и Паразоль, мог быть не совсем психически здоровым человеком, является отголоском слухов о тюремных заговорах 1792 г. (когда подобный слух породил сентябрьскую резню заключенных) и 1794 г. (когда по сфабрикованным обвинениям в тюремных заговорах были казнены многие «подозрительные»). По сообщению М. Фуко, вторая половина XVIII в. вообще была отмечена своеобразной «эпидемией страха» перед обитателями тюрем, больниц и домов для умалишенных{607}.

В тот же день гражданин Загу (Zagu) после беседы со своим знакомым Брюне (Brunet) пришел к убеждению, что тот - пособник заговорщиков, о чем Загу немедленно отписал Кошону{608}.

Гражданин Наверре (Naverréz) 15 мая сообщил Директории, что, стараясь послужить родине, он по собственной инициативе ходит по кафе и паркам подслушивать разговоры. В своем длинном доносе он не называл ни одного имени, но смешал в одну кучу иностранцев, роялистов и «анархистов»{609}.

В тот же день, 15 мая, гражданин Фрамуа (Framois) доносил Кошону, что на подозрительном собрании в доме возле Тюильри, напротив бывшего Комитета общей безопасности, участники обсуждали недавно раскрытый заговор и хвалили Конституцию 1793 г. Руководителем антиправительственной группы Фрамуа считал Шарля Шеврийона из департамента Ньевр{610}.

Доносы шли не только от рядовых граждан, но и от представителей власти на местах. 16 мая Кошону написали администраторы департамента Сена и Уаза, приложив к письму документы, якобы доказывающие связь с заговорщиками комиссаров Директории в коммунах Фонтенбло, Море и Немур. Вожаком местных бунтовщиков назывался некий Феррю (Ferru), который несколькими днями ранее был в Париже и председательствовал на собрании в кафе Кретьена. Но главное, по мнению доносчиков, все местные заговорщики были знакомыми (familiers) Леонара Бурдона. Кроме того, в близости к левой оппозиции авторы письма подозревали и Л. Лекуантра{611}.

Нашелся бдительный гражданин и в Санлисе: 16 мая аноним сообщал Кошону, что некто Мотле (Motelet) подозрительно часто ездит в Париж, а некто Кэн (Quint) - якобинец, и посему оба могут быть причастны в заговору{612}.

Гражданин Крон (Crone), общественный обвинитель департамента Па-де-Кале, сообщал 19 мая Кошону, что раскрытый заговор имел ответвления и на подведомственной ему территории. Он информировал министра полиции о многолюдных собраниях «сподвижников Лебона» в Аррасе, Бетюне и Сент-Омере, о коих стало известно еще три месяца назад. Теперь же, докладывал Крон, злодеи совсем обнаглели и нападают на мирных граждан. Протоколы полиции, наблюдавшей за ними, свидетельствуют, что эти люди провозглашали возвращение террора, эшафоты, убийства должностных лиц. Обвинитель называл фамилии Таффуро, Тулотта (Toulotte) и Коша (Coches). В заключение он не забыл добавить, что направляет письмо министру, руководствуясь не партийным духом, а любовью к родине{613}. Все перечисленные Кроном лица действительно были близки к Бабёфу и общались с ним в период его тюремного заключения в 1795 г. Они будут подсудимыми на Вандомском процессе, который их оправдает{614}.

В тот же день к Кошону обратился Мало (Malo), начальник эскадрона, командир 24-го полка драгун - бывшего полицейского легиона (chef d'Escadron commandant le 24 régiment de Dragons, cydevant Legion de police générale). Он сообщил о том, что накануне вечером повстречал трех человек: бывшего секретаря Комитета общей безопасности, облаченного в форму национальной гвардии, секретаря Приера из Марны и некого человека в сером рединготе. Они пытались вовлечь Мало в ряды сторонников Конституции 1793 г., но тот не поддался. В своем доносе он сообщал все имевшиеся у него сведения о подозрительной троице, называя этих людей «анархистами»{615}.

Герен (Guerin), капитан легкой пехоты, вышедший в отставку и только что прибывший в Париж из Итальянской армии, сообщал 19 мая Кошону, что население от Ниццы до Осера отнюдь не преисполнено любовью к родине. Все, кого он встретил по дороге с фронта, роптали на правительство и особенно на мандаты - новые денежные единицы, выпущенные с связи с обесцениванием ассигнатов и также быстро утратившие ценность. Хозяйка одного из трактиров, где Герен остановился вместе с товарищем, узнав, что они покинули армию и идут в Париж, видимо, приняла их не за тех и предложила остаться вместе с пятнадцатью десятками волонтеров, у которых здесь сборный пункт. Отставные военные не восприняли эту информацию всерьез, но теперь, узнав о раскрытом заговоре, Герен подумал, что трактирщица могла быть с ним связана, и поспешил уведомить о том власти{616}.

К концу мая поток сообщений о пособниках заговорщиков - настоящих и мнимых - ослаб, но не иссяк. 25 мая мировой судья Этампа переслал Кошону документы о предпринятом там преследовании шести человек, уличенных в получении на почте пакетов с бабувистскими сочинениями{617}.

28 мая гражданин Боном (Bonhomme) обратил внимание Кошона на некоего Дюмулена из секции Бонсонсей, который по ночам устраивает у себя собрания, чтобы попытаться продолжить дело Бабёфа{618}. 17 дней спустя Кошон передал это письмо председателю суда кантона Париж, отметив, что оно может пролить свет на заговор «равных»{619}.

Множество поступавших в полицию доносов, связанных с заговором «равных», могли навести на мысль, будто сеть подпольной организации необъятна, как сама Франция. По-видимому, у правительства такое впечатление и сложилось: за волной доносов последовала волна арестов. Соответственно, вторая обширная группа источников в фонде 223 РГАСПИ, освещающих общественную реакцию на разоблачение «равных», - это обращения к властям тех, кого справедливо или несправедливо заподозрили в содействии Бабёфу.

13 мая некто Гарен (Garein), назвавшийся бригадным генералом{620}, узнав, что его имя включено в список людей, намеченных к аресту в качестве пособников Бабёфа, сразу же написал в Директорию. Гарен возмущенно заявил, что не имел и понятия о заговоре, потребовал от донесших на него представить хоть малейшее доказательство его вины, описывал свое бедственное положение, отмечая, что не имеет даже сапог, и, наконец, выражал надежду на восстановление справедливости в отношении себя{621}.

7 июня похожая история произошла с неким Лербоном (L’herbon). Он узнал, что его имя обнаружено в каком-то бабувистском списке рядом с именем земляка Бабёфа, прокурора-синдика департамента Эна П. Потофе, который подозревался в участии в заговоре. Лербон также писал в Директорию, заявляя, что не причастен к комплоту, поскольку «ярый враг роялизма и анархии», как и его жена, они оба были жертвами «тирании Робеспьера и Сен-Жюста»{622}.

20 мессидора к Директории обратился учитель пения Феликс (Felix). Он писал, что не понимает, почему в конце флореаля был выдан ордер на его арест в связи с делом Бабёфа. Феликс клялся, что не знаком ни с кем из заговорщиков и не занимался ничем, кроме музыки, что могут подтвердить его ученики{623}. Это письмо попало к Кошону, а тот переслал его директору обвинительного жюри Парижа А. Жерару с пометкой, что ничего не слышал об ордере на арест Феликса{624}. Очевидно, учитель пения стал жертвой чьей-то злой шутки или был захвачен общей манией разоблачений и арестов.

Нечто подобное можно сказать и о гражданине Коломбе (Colomb). Он обратился к Кошону с петицией, заявив, что несправедливо обвинен в связи с Бабёфом, и попросив отменить ордер на свой арест{625}. Министр переслал петицию председателю обвинительного жюри департамента Сена, но тот ответил, что ничего не знает об этом ордере{626}.

Обвиняемый в связи с заговором Филипп (Philippe) из Нанси подготовил специальный мемуар, чтобы оправдаться. Он не ограничился заявлением, что далек от идей «равных», а подробно расписал, чем занимался в последнее время, и составил список свидетелей{627}.

Таким образом, разоблачение бабувистов стало настоящим потрясением для французского общества. Страну охватила мания заговоров и разоблачений; даже сидельцы домов для умалишенных не остались в стороне от общего движения. Какие только взгляды не приписывали Бабёфу - вот только его доктрина «совершенного равенства» никого не интересовала!

4.3. «Охвостье» Бабёфа

10 мая были арестованы не все бабувисты. От преследования удалось уйти Дебону Лепелетье и Марешалю (ни в книге Буонарроти, ни в доносах Гризеля он не упоминается как участник собраний заговорщиков: видимо, вскоре после отклонения его «Манифеста равных» и незадолго до разоблачения поэт отошел от «равных»). Антонель был арестован несколько позже. Остались на свободе бывшие окружные агенты и те, кого они успели вовлечь в организацию. Информация о том, как повели себя эти люди после ареста Бабёфа, может пролить дополнительный свет на структуру заговора и дать дополнительный материал для оценки его перспектив в контексте современного ему общества.

Арестованный Жермен хотел узнать у своих товарищей на воле: «Ежедневно ли собираются общество у Кретьена и посетители Китайских бань»?{628} Эту записку перехватили тюремщики, обнаружив в одной из пуговиц его редингота, но и дойди она до адресата, ответ на заданный вопрос вряд ли обрадовал бы Жермена.

П.Н. Кретьен, содержатель заведения, носящего его имя, бывший якобинец и присяжный трибунала, после раскрытия заговора попытался вместе с пятью патриотами бежать из столицы, чем навлек на себя подозрение и был задержан. На допросе он показал, что боялся ареста, хотя, по собственным словам, не только не имел никакого отношения к заговору, даже не знал о нем, разве что слышал имя Бабёфа{629}. Бодре (Baudrais), хозяин кафе Китайских бань, не поддался панике, но растерял своих посетителей. 31 мая правительственный агент Бреон доложил, что Бодре очень раздосадован тем, что никто к нему не заходит: уже 8 дней как в кафе не было ни одного патриота{630}.

И все же сторонники Бабёфа оружия не сложили.

Выше уже упоминался донос гражданина Жанфра о подозрительных собраниях у некоего Батиста. Этот донос не был результатом умопомешательства или стремления оговорить соседа. Сохранился еще один документ, свидетельствующий о том, что Батист с улицы Герен-Буассо намеревался освободить Бабёфа из тюрьмы. Это - протокол допроса от 12 мая некоего Луи Гато (Gatau), который сообщил, что знакомый накануне отвел его к Батисту, где собрались полтора десятка человек, имен которых допрашиваемый не запомнил. Они говорили, что хотят восстановить Конституцию 1793 г., перебить членов правительства и советов, спасти Бабёфа и Друэ. Для этого предполагалось захватить два склада с военной амуницией и склад оружия, которое раздали бы народу Выступление планировали как раз на 12 мая{631}.

Сохранились сведения еще об одной попытке освободить Бабёфа: ее предпринял Блондо, друг Лепелетье и бывший боец полицейского легиона. Он, по словам французского историка Р. Леграна, продолжал активную деятельность вплоть до июня, когда устроил банкет, на который собрал драгун и посвятил их в свои планы. В компании нашлось двое доносчиков, так что и эта попытка освобождения Бабёфа не реализовалась, а Блондо попал за решетку и присоединился к другим обвиняемым на Вандомском процессе{632}.

По сообщению Шьяппы, бабувистские брошюры продолжали выходить на протяжении всего лета 1796 г., женщины по-прежнему раздавали их в казармах, но открыто объявить себя последователем Бабёфа никто не решался{633}. Информацию о массовой раздаче бабувистских листовок у ворот Сен-Мартен и на мосту Нотр-Дам в конце мая 1796 г. удалось найти Роузу{634}.

Автором одной из таких брошюр был Ф. Лепелетье, попытавшийся оправдать заговорщиков и защитить принципы равенства от критики{635}. Другую - «Фракции и партии, конспирации и заговоры; о нынешнем заговоре» - издал Паш. По мнению Буонарроти, он был единственным, кто открыто защищал в печати дело и принципы «равных»{636}.

Если верить Шьяппе, в конце мая группа бабувистов попыталась поднять бунт в мастерской Сент-Элизабет на улице Тампль. Люди, назвавшие себя восставшими предместьями Марсель и Антуан, попытались увлечь за собой работниц этих мастерских, шивших солдатские рюкзаки. В последующие дни газеты сообщали о найденных рядом с местом событий флаге с надписью «Место сбора плебейской армии № 1» и плакатах со словами: «Конституция 1793 года. Свобода, Равенство, Общее счастье»{637}. Когда несколько дней спустя в Республиканской типографии началась забастовка, Директория квалифицировала ее как «заговор против конституционного правительства», видимо, тоже приняв за дело рук «равных»{638}.

В начале лета 1796 г. агенты Директории также сообщали о нелегальных собраниях, участники которых могли быть идейно близки к бабувистам. Так, 27 мая появилась информация о сборищах «анархистов» в кафе Мадлен в предместье Сент-Оноре. По словам агентов, эти люди конспирировали в пользу Конституции 1793 г.{639} 4 июня поступило сообщение о четырех революционных комитетах, расположенных в районе Рынка, предместьях Сен-Марсо и Сен-Жермен и на Монмартре. По словам полицейских, на руках повстанцев имелось 20 000 ружей{640}.

Роуз считал что, роль лидера организации после ареста Бабёфа перешла к Казену{641}. Видимо, это мнение основано на том, что Казен - единственный из видных участников заговора, о деятельности которого после ареста Бабёфа сохранились сведения. 9 июня на улице Верт (Сент-Антуанское предместье) он, пытаясь объединить силы бабувистов, организовал секретное собрание делегатов от разных округов Парижа. В донесении агента Лимудена сообщается о многолюдном сборище, участники которого были в гражданском, но с саблями. Гражданин Казен, «весьма дурной субъект», читал им сочинения Бабёфа и его защитников{642}. Вскоре после этого Казен был арестован.

1 июля имел место еще один инцидент, который должен был насторожить власти. В этот день произошли беспорядки на рынке, участники которых принялись продавать продукты по назначенным ими самими ценам, но делали это, по сообщениям прессы, «в интересах факции анархистов». В толпе были слышны профессиональные ораторы, которые поносили Директорию и пытались настроить солдат в пользу Друэ и Бабёфа{643}. Сложно сказать, была ли эта спланированная попытка освободить заключенных или просто стихийные волнения.

Существует интересная версия о проявлении бабувистской активности в конце лета 1796 г. По словам Шьяппы, в ночь с 27 на 28 августа бабувисты инсценировали демонстрацию роялистов в надежде испугать республиканцев и поднять волну демократического движения. Они шли по городу, взрывали петарды и выкрикивали «Да здравствует король!» Успеха эта акция не возымела{644}. К сожалению, книга Шьяппы не отличается хорошим справочным аппаратом, и поэтому установить, какой источник позволил историку сделать однозначный вывод о бабувистском характере этой демонстрации, не представляется возможным. Любопытно, что Бреон в своем отчете охарактеризовал этот инцидент как «новые поползновения роялизма или анархии, или первого и второй вместе взятых»{645}: он не только не видел принципиальной для правительства разницы между указанными группировками, но и допускал их союз. Развернувшаяся в обществе дискуссия о том, была ли демонстрация устроена левыми и правыми, может служить еще одной иллюстрацией того, насколько двусмысленной и неопределенной выглядела позиция бабувистов на французской политической сцене и в глазах общественного мнения.

Последним аккордом бабувистского движения стала попытка поднять восстание в Гренельском военном лагере в ночь с 10 на 11 сентября 1796 г. Остававшиеся на свободе сторонники «равных» попытались проникнуть туда, чтобы устроить братание с солдатами. Власти, заранее узнавшие об этих планах, жестоко пресекли подобные поползновения: 20 человек были убиты на месте, 132 — арестованы и преданы военному суду, который вынес 32 смертных приговора, в том числе бывшему мэру Лиона Бертрану и трем бывшим депутатам Конвента, - Жавогу, Кюссе и Юге (тот самый Юге, которого один из бабувистских агентов занес в списки контрреволюционеров!). Они были признаны виновными в попытке восстановить Конституцию 1793 г.{646} Потомок одного из этих депутатов, Ж. Жавог, в своей статье о гренельском деле отметил парадоксальность восприятия современниками тех событий: якобинцы увидели в них заговор роялистов, а роялисты - происки террористов{647}. В подобной ситуации едва ли стоило ожидать того, что рядовой обыватель сумеет разобраться в хитросплетениях борьбы революционных фракций.

Означает ли нападение на Гренельский лагерь, что работа Тайной директории и ее агентов все-таки принесла определенные результаты? И да, и нет. Изучив предоставленные окружными агентами списки патриотов, журнал учета подписчиков на газету «Трибун народа» и список бабувистов, участвовавших в нападении на Гренельский лагерь, А. Собуль обнаружил, что эти перечни не совпадают{648}. Иначе говоря, читатели Бабёфа отнюдь не обязательно были его сторонниками; а те, в ком агенты видели опору будущей революции, могли просто не знать Бабёфа и его идей; и наконец, люди, реально взявшие в руки оружие, далеко не всегда относились к первым или ко вторым. Даже при самом беглом взгляде на материал, отмечал Собуль, в среде бабувистов выделяются столь разные группы, что само это общее наименование оказывается неопределенно широким{649}.

По сообщению Шьяппы, отдельные последователи Бабёфа проявят себя еще и в начале XIX в.{650} Впрочем, если в 1796 г. их с трудом отличали от других группировок, то тогда сделать это будет еще сложнее.

4.4. Бабувисты в тюрьме

Во время ареста Бабёф не сопротивлялся: по сообщению полицейского Доссонвиля, он, хотя и имел оружие, не попытался применить его, а только воскликнул: «Дело сделано! Тирания, так тирания!» Казалось бы, он понял, что все кончено, и сдался. Но два дня спустя «Трибун народа», уже столько раз менявший свои взгляды и успевший создать столько коалиций, сделал Директории очередной политический сюрприз. Он написал ей письмо весьма неожиданного содержания.

В этом письме заключенный внезапно заговорил с властями на равных и даже с позиции силы:

«Вы убедились воочию, что моя партия вполне равносильна вашей! Вы убедились воочию, сколь велики ее разветвления! Я более чем уверен в том, что это повергло вас в трепет»{651}.

Далее Бабёф писал, что его многочисленные сторонники не сложат оружия, а его изгнание или казнь не обезопасит Директорию, а, напротив, разозлит радикалов:

«Неужели вы хотите, чтобы на следующий день после моей казни мне были воздвигнуты алтари рядом с теми, где ныне поклоняются как славным мученикам Робеспьерам и Гужонам?»{652}

Ниже речь шла о том, что, расправившись с радикалами, власти останутся один на один против более опасного врага - роялистов. Не лучше ли Директории объединиться с партией Бабёфа? В конце концов, она вовсе не такая кровожадная, как ее изображают клеветники. Патриоты «хотели идти другими путями, а не теми, которыми шел Робеспьер»{653}. Их вполне устроят мирные перемены, и если директора начнут править «по-народному», то левой угрозы для них больше не будет. «Я подумал, что в конечном счете вы же не всегда были врагами этой Республики»{654}, - откровенно рассуждал Бабёф. В итоге он делал своим врагам выгодное предложение - объединиться:

«Я вижу возможность только одного разумного решения - заявите, что не было никакого серьезного заговора... От своего имени я бы тоже дал вам тогда гарантию, столь же всеобъемлющую, как и моя откровенность. Вы знаете, каким я обладаю влиянием на эту категорию людей, я хочу сказать - на патриотов. Я использую его, чтобы убедить их, что, поскольку вы народ, они должны быть заодно с вами»{655}.

Это последнее, самое потрясающее свидетельство невероятной политической гибкости Бабёфа появилось, конечно, в экстремальных условиях и было попыткой пойти ва-банк, когда терять все равно уже нечего. Однако, учитывая всю прошлую политическую биографию Гракха, чего-то подобного вполне можно было ожидать; особенно этот эпизод похож на ситуацию осенью 1795 г., когда после восстания 13 вандемьера Бабёф, сидя в тюрьме, точно так же предложил властям свои услуги и союз против роялистов в обмен на свободу. Тогда он действительно вскоре вышел из заключения и теперь, возможно, ждал повторения чего-то подобного.

Представляется также, что данное письмо не стоит рассматривать исключительно как проявление неуместной хитрости или попытку сделать хорошую мину при плохой игре. Ведь в нем Бабёф, по сути, сказал правду относительно своей цели, попытки реализации которой были описаны в предыдущих главах: не заговор кучки коммунистов он организовывал, а широкую коалицию демократов самого разного толка. Современный французский историк П. Серна счел это письмо предательством, увидел в нем в первую очередь признание существования заговора и обозвал Бабёфа «народным болтуном», а не трибуном{656}. В то же время Серна справедливо поставил вопрос ребром: «А что, если заговор был не Бабёфа?»{657}

Именно в этом сам Бабёф стал пытаться убедить полицию чуть позже, во время допросов. Он заявил, что не является ни главой, ни одним из авторов заговора, существование которого все-таки признает. Бабёф подчеркнул, что комната, где его арестовали, не принадлежит ему, равно как и бумаги, обнаруженные там: это место собраний своего рода комитета демократов, а изъятые документы принадлежат им всем. В заговоре Гракх, по его собственным словам, играл вторую роль: вождям комплота понадобился «направитель (directeur) общественного мнения», и он согласился им стать; детали же заговора ему якобы неизвестны{658}. Что это? С одной стороны, попытка выгородить себя, тем более нелепая, что в начале допроса Бабёф признает написанное ранее письмо Директории. С другой - довольно честное признание о том, кем Бабёф видел себя по отношению к тому, что совсем недавно считалось идеальным мерилом всего и беспристрастным, никогда не ошибающимся судьей.

* * *

Несмотря на то что руководители «равных» находилась в заключении, к ним понемногу поступали сведения об оставшихся на свободе соратниках и настроениях общественности. Новости эти были неутешительными. 14 мая жена агента связи Дидье передала ему суп, в котором плавала гильза с запиской внутри. «Ваш арест не возымел эффекта, которого ожидали», - писала женщина. То же, по словам жены Дидье, касалось афиш и прокламаций{659}. Друг Жермена в перехваченной охраной записке писал ему, что на воле все плохо: луидор стоит 20 000 ливров, народ громко жалуется, уличные сборища многочисленны, но выльется ли это во что-нибудь - неизвестно{660}. Два месяца спустя тема реакции общественного мнения на происшедшее по-прежнему фигурировала в переписке заключенных. «Действительно ли правительство всемерно старается и клевещет, чтобы очернить нас? - писал на волю Дарте. - Преуспело ли оно в этом? На чьей стороне общественное настроение? Неужели патриоты попрятались по своим подвалам?»{661}

Что касается Бабёфа, то о состоянии коммунистического движения и общественном мнении он высказался в письме к Лепелетье от 15 июля 1796 г. Руководитель «равных» счел себя преданным. «Они... изображали меня жалким и безумным мечтателем или тайным орудием врагов народа»{662}, - писал Бабёф об оставшихся на свободе соратниках, довольно точно воспроизводя то восприятие его самого и его заговора, которое нашло отражение в отчетах правительственных агентов. «А я, между тем, был достаточно деликатен, чтобы никого не назвать по имени, - продолжал он, - я только счел правильным указать на всю коалицию демократов Республики в целом, потому что, во-первых, считал полезным поразить ужасом деспотизм, и, во-вторых, потому что полагал, что для любого демократа было бы оскорблением, если не представить его участником начинания, столь для него обязательного, как восстановление Равенства»{663}. Думается, что эти слова Бабёф, независимо от его намерения, объясняют ситуацию, в которой он оказался и на которую жалуется: стремление создать максимально широкое объединение патриотов, даже претензия на обязательность участия в нем всех приверженцев левых взглядов, привели к тому, что Гракх собрал вокруг себя людей, зачастую не разделявших или даже не понимавших его взглядов. Странно было бы ожидать от этих чужих людей каких-то революционных подвигов после разоблачения заговора. Бабёф, словно священник, назвал бывших товарищей «отступниками от нашей святой доктрины»{664}. Но могли ли отступить от доктрины те, кто не разделял ее с самого начала?

«Ты выразил свои законные опасения, - писал Бабёф далее, - что, может, к несчастью, настать день, когда в глазах французского народа его лучшие друзья, его самые пламенные защитники... окажутся его врагами»{665}. Лепелетье и Бабёф теперь начали осознавать трагическое недопонимание между «равными» и широкими слоями французского общества - недопонимания, на которое ранее указывал и Гризель!

Пять месяцев спустя Бабёф повторил те же мысли в письме П.Н. Эзину, своему другу, издававшему в Вандоме газету, освещавшую ход процесса над бабувистами. Бабёф писал: «Мы входили в этот штаб, но эта измена показала, что только мы были его душой. Как только нас не стало, наши заместители немедленно обратились в бегство»{666}. Только в тюрьме Бабёф понял, что разнородная коалиция патриотов, именуемая «равными», держалась или создавала видимость, что держится, на нем одном.

По сообщению Буонарроти, Бабёф и его товарищи готовили побег из тюрьмы, договорившись с приставленными к ним солдатами, но потерпели неудачу из-за несогласованности действий{667}. Этот малый заговор «равных» так же провалился, как и большой.

Последовавший затем Вандомский процесс, на котором Бабёфу и Дарте были вынесены смертные приговоры, неоднократно и во всех подробностях освещался в научной литературе{668}, а потому останется за рамками данной книги.

Таким образом, несмотря на отдельные проявления активности сторонников бабувистов после ареста их верхушки, в целом движение «равных» прекратило свое существование. Сидя в тюрьме, Бабёф и его товарищи постепенно осознавали, что широкой народной поддержки, на которую они рассчитывали, на самом деле у них нет.

Итак, мы могли убедиться, что невозможно говорить о бабувистах как о четко оформленной и сплоченной политической группировке. Даже верхушка «равных» не могла прийти к общему мнению по ряду принципиальных вопросов. А уж чем дальше от ядра заговора, тем меньше было ясности во взглядах его участников, меньше понимания происходящего и своей роли в нем.

Обращает на себя внимание то, что бабувистская организация была своего рода государством в государстве: она не только стремилась обзавестись собственными военными силами, но и держала агентов, обязанных регулярно доносить об общественных настроениях, как и Бреон, Лимуден, Мезонсель. Даже название штаба заговорщиков - «директория» - копировало название правительства. Это указывает на то, что, несмотря на все противоречия, и «патрицианское» правительство, и заговорщики-«равные» были детьми одной и той же политической культуры.

Нельзя сказать, что пропаганда «равных» оказалась бесплодной - некоторые их сочинения наделали довольно много шума и получили широкое одобрение. В обществе явно знали о подготовке нового революционного journée, но это не значит, что народ поддерживал заговорщиков или хотя бы четко понимал, кто те и чего хотят. Бабёфа и его сторонников считали якобинцами, анархистами, шуанами, орлеанистами, роялистами, но только не теми, кем они на самом деле являлись. Отчасти это было результатом необразованности масс, отчасти - пестроты политических сил, действовавших во Франции на протяжении всей революции. Но несомненна и «вина» самого Бабёфа: в стремлении усилить свой политический вес и обрести союзников, ему приходилось сглаживать острые углы своей коммунистической программы, из-за чего он и затерялся среди многочисленных противников Директории - правых и левых, идейных и стихийных. Союз с монтаньярами стал закономерным итогом его усилий по созданию коалиции левых сил - коалиции, к которой он так стремился и в которой растворилась специфика его собственной организации.

Общественная реакция, вызванная разоблачением заговора «равных», стала своего рода индикатором того, насколько нация готова была принять очередных своих «спасителей», каковых за время революции повидала вдоволь. Сначала в заговор не поверили. Но уже несколько дней спустя место неверия занял страх. Можно сказать, что общество разделилось на две части: одни боялись заговорщиков, другие боялись быть к ним причисленными. В результате в полицию хлынул поток доносов: в одних письмах содержалась действительно полезная для полиции информация, в других реальность смешивалась с вымыслом, третьи вообще напоминали бред сумасшедшего или таковым и являлись. Неудивительно, что за доносами последовали петиции с оправданиями: их посылали несправедливо заподозренные граждане или те, кто под впечатлением от происходящего возомнил себя таковыми.

Обращает на себя внимание то, насколько первые представления французов о «равных», проявившиеся в мае 1796 г., отличаются от позднейших, ставших результатом исторических изысканий. Общественность не интересовали ни Жермен, ни Дарте, ни Буонарроти. Кроме Бабёфа из вождей заговора упоминался только Друэ, известный народу по событиям в Варенне. Заговор воспринимался прежде всего как якобинский, в пользу Конституции 1793 г. При этом «равных» нередко смешивали с роялистами и орлеанистами: судя по текстам некоторых доносов, для их авторов все антиправительственные группировки, правые или левые, реальные или мнимые были на одно лицо и в равной степени могли быть связаны с Бабёфом.

Что касается коммунистической доктрины «равных», то она, похоже, не была известна в обществе и не воспринималась как специфическая черта, отличающая данный заговор от любых других.

Очевидно, Бабёф понимал, что его радикальные взгляды не найдут отклика в обществе, поэтому от их проповеди перешел к их затушевыванию, выставив на первый план популярный лозунг возвращения Конституции 1793 г. и объединившись с монтаньярами. Это и привело к восприятию его как якобинца, «анархиста», а также к тому, что в бабувизме были заподозрены люди, ностальгировавшие, быть может, по II году, но никак не связанные с «равными».