Хулиганка для ботаника

Глава 23

Холодный воздух резал кожу, но Алиса его не чувствовала. На уличной спортивной площадке, почти опустевшей к вечеру, она стояла перед тренировочной грушей, вцепившись в перчатки, будто хотела разорвать их на части. Сердце стучало в висках, в груди — колотилась пустота.

С глухим звуком кулак врезался в резину. Потом ещё один. И ещё. С каждым ударом Алиса пыталась выбить из себя не злость — нет, злость она берегла — а то ощущение, что всё снова рушится. Что всё, чего она добивалась с таким трудом, снова уходит из-под ног, как тонкий лёд весной.

Матвей был прав. Он говорил об осторожности, о том, что репутация важна… а она что? Бездарно, глупо, как всегда — сорвалась. И теперь всё. После такой сцены Алексей Иннокентьевич наверняка сделает доклад, и не только он. На глазах у преподавателей, других студентов… Да они с радостью спихнут её обратно в ту дыру, из которой она выбралась. В триста шестую школу. Туда, где у неё не было ни будущего, ни даже надежды на него.

Алиса снова ударила. И снова. Кулак резанул по воздуху, грушу качнуло. Боль отозвалась в запястье, но ей было плевать.

— Чёрт… — процедила она сквозь зубы и со злостью пнула грушу, как будто могла стереть её с лица земли.

Глаза предательски щипало. Алиса вскинула голову, пытаясь проглотить эту волну. Нет. Не сейчас. Не здесь. Если она сейчас заплачет — всё, тогда точно конец. Тогда победит он. Победят они.

Груша покачнулась, словно насмехаясь, и Алиса снова ударила. Резко, зло, как будто весь мир был перед ней — и она могла выбить из него хоть каплю справедливости.

— Давай, Алиса, давай… — выдохнула она себе под нос. — Только не сломайся. Не смей.

Она видела их всего пару раз — и каждый из них оставил след, будто ожог. Не шрам даже, а нечто глубже, внутри.

Отец… Грубые руки, запах перегара, искажённое гневом лицо. Он не разговаривал — приказывал. А когда Алиса не слушалась, поднимал руку. Первый раз — когда она не убрала со стола вовремя. Второй — когда не захотела идти в магазин среди ночи. А дальше она уже сама не помнила, что было поводом, а что — просто привычкой.

Мать… Тонкая, сухая, с нервными руками и голосом, натянутым как проволока. Она не била — нет, но слова её резали сильнее пощёчин. «Ты как отец, такая же злая…», «Никому ты не нужна, и мне не нужна…» — это Алиса помнила дословно. Как пластинка, заевшая на одном треке.

Она снова ударила грушу. Раз — за ту зиму, когда мерзла на лестничной клетке. Два — за день рождения, о котором никто не вспомнил. Три — за каждое «ты не такая, как надо».

Руки устали. Боль в костяшках казалась правильной, заслуженной — как будто именно её она и должна была чувствовать, а не ту, другую, что стояла комом в груди.

Алиса медленно опустила руки. Прижалась лбом к груше. Глаза закрылись сами. Тишина. И только в груди — знакомая пустота, холодная и глухая.

— Надо дышать, — прошептала она себе. — Просто дышать.

Но даже воздух в этот момент казался тяжёлым.

Кто-то откашлялся, и девушка чуть скосила глаза и увидела Алексея Иннокентьевич, который с вежливой улыбкой спросил:

— Мы можем с вами поговорить?

Алиса едва заметно вздрогнула. Она не оборачивалась сразу — просто стояла, прижав лоб к груше, будто надеялась, что та примет на себя весь её вес, все её мысли, всё, что расползается внутри.

— Чёрт, — тихо прошептала она, едва слышно.

Её сердце дернулось, но не от страха — от злости. Злости на себя, на жизнь, на тех, кто снова вторгся в её мир, пытаясь в нём что-то сломать, перекроить, при этом даже не удосужившись понять, что за человек перед ними.

Она медленно выпрямилась, провела рукой по лицу, стирая пот и ту предательскую влагу, что почти пробилась на глаза.

— Говорите, — не оборачиваясь, произнесла она. Голос был ровный, но в нём звенела усталость. — Если пришли сказать, что я недостойна — давайте. Лучше сразу.

За спиной послышались шаги — неспешные, аккуратные. Алексей Иннокентьевич остановился чуть поодаль, не нарушая дистанцию.

— Я не собираюсь вас упрекать, Алиса. Просто хочу понять, — мягко сказал он.

Она наконец обернулась. Лицо у неё было упрямым, подбородок чуть вскинут, губы поджаты. Но глаза… В глазах бушевало всё: гнев, усталость, и — будто в самом-самом глубоком слое — отчаяние.

— А что тут понимать? — с усмешкой сказала она. — У меня такая семья. Некоторые приносят в колледж пироги от мам, а у меня — сотрясение от отца. Всё просто, правда?

Алексей Иннокентьевич на мгновение замолчал. Он смотрел на неё внимательно, будто взвешивая слова, не торопясь с выводами.

— Я видел многое за свою жизнь, Алиса. И, поверьте, знаю, как непросто приходится тем, кто прорывается из того... из чего вы, очевидно, вышли. Я не пришёл осуждать вас. Я пришёл понять — готовы ли вы бороться дальше. Не руками. А вот здесь, — он коснулся пальцами виска, — и здесь, — положил руку на грудь, — где живёт характер.

Алиса молчала. Она хотела быть резкой, колкой. Хотела оттолкнуть его, как отталкивала всех, кто делал вид, что понимает. Но что-то в его голосе... в его спокойствии… останавливало.

Она лишь чуть пожала плечами:

— Я всё равно никому не нужна. Таких, как я, в умные колледжи не берут.

Алексей Иннокентьевич чуть наклонил голову, и его голос стал твёрже:

— Таких, как вы, берут туда, где ценят силу духа. Вы впечатлили многих. Не боевыми приёмами — а тем, как держитесь. Несмотря ни на что. Не торопитесь ставить на себе крест, Алиса. Возможно, вы удивитесь, кто всё ещё за вас.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив после себя тишину… и искру надежды, едва заметную, как свет далёкой звезды.

Алексей Иннокентьевич остановился, будто что-то вспомнил, и вернулся на пару шагов назад. Лицо его потемнело от внутреннего чувства вины, а голос стал тише, но не менее твёрдым:

— Знаете… Я ведь ещё и хотел извиниться, — он провёл рукой по затылку, будто пытаясь стряхнуть груз слов, — В НеоПолис мы берем ребят из самых разных социальных групп. Это наш принцип — давать шанс. На новую жизнь. На развитие. На выход из того, где было темно, грязно, и не по их вине.

Алиса молча смотрела на него, не двигаясь. Слова будто проникали сквозь кожу, вызывая болезненное, но живое эхо.

— Когда мы понимаем, что ребёнка воспитывают не родители, или когда они не участвуют в жизни, — продолжил он, — мы… ищем их. Привозим. Только на один день — показать. Не всегда, но иногда это работает. Иногда отец или мать, увидев, чего добился их ребёнок, меняются. А иногда — это просто акт… закрытия гештальта, что ли.

Он тяжело вздохнул, и впервые в его голосе послышалась усталость:

— В вашем случае… я забыл отменить эту просьбу. Забыл. Мы планировали… потом, когда вы окрепнете, когда сами захотите. Но время вышло, всё сработало по шаблону. И вышло — вот это.

Он замолчал.

Алиса стояла, сцепив пальцы в кулаки. Щеки горели от стыда — не перед ним, нет — а перед собой. Она снова почувствовала себя той девчонкой из триста шестой школы, которая мечтала просто исчезнуть.

— Я не ждал, что вы их сбросите с лестницы, конечно, — Алексей Иннокентьевич вдруг усмехнулся, коротко, без злобы. — Но, знаете… возможно, вы сделали то, на что у многих не хватает сил. Отрезали. До конца. А это тоже… шаг. Не все они красивые, но иногда — необходимые. Давайте я заплачу вам, в качестве извинений, — мужчина достал бумажник, но Алиса его остановила, сказав:

— Я не возьму денег. Сам факт, что меня оставляют в НеоПолисе огромный подарок.

Он кивнул и развернулся:

— Не сдавайтесь, Алиса. Никому. Даже самой себе.

И ушёл, оставив за собой ветер, тишину… и ту самую искру. Едва заметную. Как свет далёкой звезды, что всё равно освещает путь.