Хулиганка для ботаника

Глава 60

Матвей лениво скользил взглядом по торжественно украшенному залу. Всё было с иголочки: хрустальные люстры, живые цветы, золотая окантовка в убранстве стен, официанты в безупречных костюмах сновали между столами, унося пустые бокалы и принося новые. В углу зала пела популярная группа — дорогая, модная, с идеальной хореографией и нарочито-праздничным репертуаром.

Пары кружились в вальсе, дорогие туфли скользили по паркету, бриллианты на шее и серьгах дам переливались в свете софитов. Вся университетская и околоакадемическая элита собралась здесь: деканы, профессора, амбициозные стартаперы, дети министров и главы крупных фондов.

Каждый из них стремился попасть в поле зрения Матвея Громова, сына того самого Громова — миллиардера, инвестора, короля технологического рынка. Кто-то вручал подарки, кто-то вёл разговоры, щедро приправленные лживыми похвалами и намёками на сотрудничество. Приятные улыбки, фальшивые комплименты — всё ради одной цели: зацепиться за нужную фамилию.

Матвей смотрел на происходящее как на театральную постановку — дорогую, затянутую, и откровенно скучную. Всё здесь было ради выгоды, ради выгоды и ради выгоды.

Стол, уставленный изысканными блюдами, не вызывал аппетита. Подарки — сверкающие, щедрые, вычурные — казались бесполезными, пустыми жестами.

Ничто из этого не грело его душу. Она, казалось, осталась где-то далеко. Где-то, где паяльник в руках, где искрит микросхема, где девчонка с розовыми волосами злится на собственную разработку, потому что у неё снова что-то пошло не так.

Он перевёл взгляд к входу. И снова не увидел того, кого так ждал.

Слова Валеры всплыли в голове неожиданно чётко, будто были произнесены только что:

«Ты видел, какая она счастливая? Как я могу это разрушить собственными руками?»

Тогда Матвей просто отмахнулся. Казалось — не о нём, не о них. Но теперь… теперь он впервые по-настоящему задумался. Если Алиса счастлива — пусть даже не с ним — разве он имеет право вмешиваться? Ломать её покой, снова затягивать в сложные, непонятные чувства, которые она, возможно, давно пытается заглушить?

В последнее время она была словно в тени. Исхудавшая, молчаливая, будто весь свет внутри неё медленно гас. И это причиняло боль. Ему. Глубокую, глупую, отчаянную.

Он почувствовал чей-то взгляд — острый, как иголка. Обернулся.

В дверях стоял Дима. Уверенный, расслабленный. Взгляд его скользил по залу в поисках... кого? Алисы?

Матвею не нужно было задавать вопрос — он и так знал ответ. Значит, она всё-таки пригласила его. Значит, они — это всё ещё они. У них отношения.

Грудь сжала болезненная тяжесть. Громов-младший машинально отошёл в сторону, туда, где было чуть меньше людей, — к барной стойке.

— Американо, — коротко бросил бармену.

Коктейль с лёгкой горечью и цитрусовым привкусом не освежал, а, наоборот, только подчёркивал внутренний привкус пустоты.

На душе скребли кошки. Большие, с когтями. И впервые за долгое время Матвею захотелось не блеска, не праздника, не словесной игры с потенциальными партнёрами. А просто — тишины. И Алису. Рядом.

— Сын, — голос Алексея Иннокентьевича прозвучал за спиной, как всегда уверенно, с едва уловимой ноткой строгости.

Матвей не обернулся сразу. Лишь медленно поставил бокал на барную стойку и только потом повернул голову. Серые глаза, обычно внимательные и цепкие, сейчас были потемневшими, как мутное стекло — в них что-то угасло. Жизнь будто ушла, оставив за собой только вежливую маску безразличия.

— Что-то случилось? — уточнил отец, нахмурившись. Он был мастером читать людей, особенно собственного сына.

Матвей усмехнулся без радости.

— Она не пришла, — сказал он просто, без пафоса, без драматизма. Словно говорил о погоде. Но отец понял: эта «она» — значит слишком много.

Внутри Матвей ощущал, как замыкается ещё один круг.

Очередной отказ. Очередное молчаливое «нет».

Он вспоминал, как раньше всё получал легко. Привык к согласию, к принятию, к безусловному одобрению.

До тех пор, пока в его жизни не появилась она — розоволосая хулиганка, которая могла фыркнуть, отвернуться, не ответить. Которая могла довести до бешенства, и в тот же миг — заставить сердце биться, как в первый раз.

А сейчас — просто не пришла.

— Может, ещё подойдёт, — предположил Алексей Иннокентьевич, но это прозвучало слишком формально, как утешение, которое говорят, зная, что оно ложно.

Матвей вздохнул и одним глотком допил остывший кофе.

— Мне больше нечего тут делать, — тихо бросил он, отводя взгляд от зала.

Отец шагнул ближе:

— Останься. Праздник же в твою честь.

— Это формальность, — голос Матвея звучал спокойно, но жестко. — Всем тут нужен ты. А на меня… всем наплевать.

И прежде чем Алексей Иннокентьевич успел что-либо сказать, Матвей развернулся и сделал шаг к выходу. Шёл медленно, но уверенно, как человек, потерявший что-то важное — и больше не желающий играть по чужим правилам.