Идеальная катастрофа. Седан, 1 сентября 1870 г.

Глава 1 Столкновение

Наиболее масштабным и опустошительным вооруженным конфликтом в Европе раннего Нового времени была Тридцатилетняя война 1618–1648 годов. Вернее, это был не один, а серия конфликтов в различных частях континента, тесно связанных между собой. Но не будем усложнять, тем более что нас в данном случае волнуют только два основных итога Тридцатилетней войны.

Во-первых, была окончательно закреплена независимость немецких князей от власти германского императора. Священная Римская империя германской нации — обширное государственное образование в центре Европы — являлась фактически союзом сотен независимых княжеств и вольных городов. Центральная власть пусть и не стала чисто номинальной, но ее реальное значение было невелико. Германская раздробленность оказалась долговременным фактором в европейской системе международных отношений.

Одним из главных победителей в Тридцатилетней войне стал западный сосед Империи — Французское королевство. Здесь полным ходом шел процесс строительства централизованного абсолютистского государства. Уже спустя несколько лет после окончания Тридцатилетней войны началась эпоха правления «короля-солнца», Людовика XIV. Будучи самым могущественным монархом Европы своего времени, он проводил политику расширения границ королевства. И одним из главных объектов французских притязаний были как раз территории Империи на левом берегу Рейна.

В течение следующих полутора веков этот шаблон оставался почти неизменным: Франция претендовала на ведущую роль в Западной Европе, левый берег Рейна оставался одним из главных направлений ее экспансии, а Империя в целом — одной из важнейших сфер внешнеполитических интересов Парижа. Именно в это время к королевству Бурбонов были присоединены Лотарингия и Эльзас — западные области Империи, населенные по преимуществу немцами.

Во второй половине XVIII века казалось, что эпоха французского доминирования подошла к концу. Париж проиграл Лондону борьбу за господство на морях и в колониях. С вековым противником, габсбургской Австрией, было заключено соглашение. Французы ничем не смогли помочь своему традиционному союзнику в Восточной Европе, Речи Посполитой, территорию которой делили между собой Петербург, Берлин и Вена.

Однако за этим затишьем последовала новая буря. После Великой Французской революции сначала республиканские, а затем наполеоновские армии маршировали и сражались на пространстве от Мадрида до Москвы. К 1808 году могущество Франции находилось в зените, а Париж фактически стал столицей всей континентальной Европы. Лишь Британия, опираясь на мощь своего флота, продолжала борьбу, однако платить за это приходилось высокую цену. Остальные противники были либо уничтожены, либо вынуждены склониться перед Наполеоном. Священная Римская империя германской нации была в 1806 году под давлением Бонапарта распущена своим последним императором. Подавляющее большинство немецких государств стали членами Рейнского союза, целиком подконтрольного Парижу.

В конечном счете попытка подчинить себе всю Европу закончилась провалом. В 1814 году армии Шестой антифранцузской коалиции, ключевую роль в которой играли Россия, Австрия, Англия и Пруссия, вошли в Париж. Будущее Европы решалось победителями на Венском конгрессе; Франция лишилась всех своих завоеваний начиная с 1792 года, а на ее престоле вновь оказались Бурбоны. Тем не менее, королевство осталось в «пятерке» великих держав, решавших судьбу Европы в последующие десятилетия. Германия же по-прежнему была раздробленной; почти четыре десятка государств, включая Пруссию и Австрию, оказались объединены в рамках Германского союза, при этом каждое из них сохраняло полный суверенитет. Берлин и Вена уравновешивали друг друга, а в случае агрессии извне государства Германского союза составляли единую оборонительную структуру. Суть этой системы заключалась в том, чтобы поддерживать мир и баланс сил в Европе в целом.

Несмотря на то что условия мира оказались для побежденной Франции сравнительно мягкими, в Париже не оставляли надежды на пересмотр соглашений 1815 года в свою пользу и старались использовать для этого любую возможность. Правда, большой войны в Европе французы все-таки избегали. В ходе Египетского кризиса 1839–1841 годов Франция оказалась в одиночестве против четырех других великих держав, и в Париже предпочли пойти на уступки.

Шанс вновь усилить свои позиции появился после европейских революций 1848–1849 годов. Во Франции была свергнута монархия и вновь установлена республика. Правда, ненадолго — в конце 1848 года президентом стал Луи Наполеон, племянник великого императора. Четыре года спустя он и сам провозгласил себя императором под именем Наполеона III.

Революции бушевали и в Центральной Европе. Здесь, в частности, со всей остротой встал вопрос о германском единстве. Однако Национальное собрание во Франкфурте-на-Майне так и не смогло взять в свои руки реальную власть; подготовленная им к весне 1849 года общегерманская конституция так и осталась текстом для будущих хрестоматий. В следующем году дело едва не дошло до австро-прусской войны из-за проблемы гегемонии в Германии; в роли арбитра выступил российский император Николай I, поддержавший Вену. В итоге Германский союз продолжил свое существование в прежнем виде. Правда, бесследно революция не прошла: большинство немецких государств обзавелись конституциями и парламентами.

Не менее значительным оказалось влияние событий 1848–1849 годов на систему международных отношений в Европе. «Европейский концерт», основанный на солидарности пяти великих держав, разладился. Вскоре дело дошло и до первой войны между ними. Стремление Николая I окончательно ослабить и поставить под контроль Османскую империю встретило решительный отпор со стороны Англии и Франции; в 1853 году началась Крымская война. Австрия, хотя формально и сохранила нейтралитет, примкнула к Лондону и Парижу и потребовала вывода российских войск из Дунайских княжеств — ультиматум, который в Петербурге были вынуждены принять. Из числа великих держав действительно нейтральной осталась только Пруссия.

Хотя все участники конфликта стремились ограничить его масштаб и война велась небольшими силами на нескольких периферийных театрах, последствия ее были весьма значительными. Россия, потерпевшая поражение и вынужденная в 1856 году заключить Парижский мир, уже не могла играть роль «жандарма Европы». Австрия, политика которой разочаровала всех без исключения игроков, оказалась в изоляции. От былой солидарности великих держав остались только воспоминания. Это открывало перед амбициозным Наполеоном III блестящие возможности.

Французский император не собирался оставаться в тени великого дяди; он стремился сделать свою державу лидером континентальной Европы. Впрочем, совсем уж наполеоновских планов он не лелеял и завоевать весь мир не пытался. Наполеон III понимал, что ресурсов Франции на это попросту не хватит. Однако расширить территорию своей империи, в том числе за счет левобережья Рейна, Бонапарт был не против.

Своим главным союзником Наполеон III обоснованно считал европейские национальные движения. XIX век не случайно называют эпохой национализма в Европе; по всему континенту представители образованных сословий требовали единства или независимости для своих народов. Для Франции это течение было совершенно безопасно, чего не скажешь о других великих континентальных державах, таких, как Россия или Австрия. Французский император рассчитывал, что национализм станет его союзником, и настойчиво формировал себе образ главного покровителя национальных идей в Европе. В идеале новые независимые государства должны были стать младшими партнерами Франции. Сбудутся ли эти расчеты, могло показать только будущее.

Началось все, по крайней мере, вполне достойно. В 1859 году Франция помогла Сардинскому королевству одержать победу над Австрией в скоротечной войне. По итогам кампании Вена была вынуждена уступить сардинцам Ломбардию. После этого в Италии начался подъем национального движения, и государства Апеннинского полуострова одно за другим присоединялись к Сардинскому королевству. В начале 1861 года было торжественно провозглашено создание королевства Италия. Франция в обмен на поддержку этих изменений получила от итальянцев Савойю и Ниццу.

Казалось бы, в Париже могли быть довольны достигнутым. Проблема, однако, заключалась в том, что Наполеон III по внутриполитическим соображениям вынужден был поддерживать светскую власть папы в Центральной Италии. В Риме находился французский гарнизон. Это неизбежно вело к конфликту с итальянским национальным движением, для которого «римский вопрос» носил принципиальный характер.

К тому же война 1859 года всколыхнула националистическую общественность в Германском союзе. Несмотря на то что формально Австрия выступала в роли агрессора и не могла апеллировать к помощи других немецких государств, вопрос общегерманской солидарности встал на повестку дня. В Берлине всерьез обсуждали возможность вступления в войну против Франции, и только быстрое завершение кампании положило конец дискуссиям. Для Парижа эти события, однако, стали серьезным предзнаменованием на будущее. Растущее немецкое национальное движение в середине XIX века чем дальше, тем больше считала именно Францию своим «наследственным врагом». Французам припоминались многочисленные военные вторжения — начиная с Тридцатилетней войны и заканчивая Наполеоновскими войнами. Песни с говорящими названиями «Они его не получат — свободный немецкий Рейн» и «Стража на Рейне» появились именно в это время и вскоре приобрели широкую известность.

И все же баланс 1850-х годов сходился в общем и целом благоприятно для Франции, чего не скажешь о следующем десятилетии. В 1861 году Наполеон III отправил в Мексику, охваченную гражданской войной, крупный контингент войск и посадил на престол страны своего ставленника. Поскольку в Соединенных Штатах в это время началась гражданская война, Вашингтон ничего не смог противопоставить Парижу. Однако быстрого успеха в Мексике добиться не удалось, кампания затянулась, и в 1867 году французы были вынуждены вывести войска.

Разрушенными оказались и надежды на стратегическое партнерство с Россией. Отношения Парижа и Петербурга на рубеже 1850-1860-х годов быстро улучшались. Однако в 1863 году в Царстве Польском вспыхнуло восстание. Традиционные симпатии французов к полякам и имидж Наполеона III как покровителя национальных движений не позволили Второй империи остаться в стороне. Вместе с Англией и Австрией Франция организовала дипломатическое давление на Россию. Восстание в конечном счете оказалось подавлено, а отношения между Парижем и Петербургом значительно ухудшились.

Однако главной внешнеполитической проблемой для Франции стало возвышение Пруссии. Государство, которое рассматривалось в качестве потенциального «младшего партнера» Парижа, превратилось в середине 1860-х годов в опасного противника.

Небольшое королевство Пруссия смогло невероятными усилиями прорваться в клуб великих держав Европы в середине XVIII века. Однако по всем параметрам оно оставалось самым маленьким и слабым в «пятерке». Насколько шатким являлось положение Берлина, показали Наполеоновские войны — практически в одночасье Пруссия была низведена до положения второразрядного игрока, целиком подконтрольного Франции.

Хотя по результатам Венского конгресса монархия Гогенцоллернов вернула себе статус великой державы, ее положение «первой с конца» сохранилось. На этом же конгрессе Пруссия получила «данайский дар» — Рейнскую провинцию, не только географически отделенную от основной территории страны, но и непосредственно граничившую с Францией и поэтому автоматически вынуждавшую Берлин противостоять любым экспансионистским поползновениям западного соседа. Прусские правящие круги отнеслись к такому приобретению с большим неудовольствием — они предпочли бы проглотить соседнюю Саксонию. Однако ресурсов для того, чтобы вынудить другие великие державы принять прусские требования, у Берлина не было. Только впоследствии выяснилось, что Рейнская провинция станет мотором экономического развития Пруссии в индустриальную эпоху.

В течение следующих трех десятилетий Берлин послушно двигался в фарватере Вены. Самым страшным врагом прусской правящей элите казалась европейская революция, для борьбы с которой требовалось сплочение всех консервативных держав. Расширения своей сферы влияния удалось добиться только в экономической области — в 1833 году был создан Таможенный союз, в который со временем вошли практически все германские государства, за исключением Австрии. Экономическая интеграция, центром которой стал Берлин, вскоре начала оказывать влияние и на политические процессы.

Революция 1848–1849 годов уничтожила старый Германский союз и позволила Пруссии предпринять попытку стать центром единого национального государства. Унизительное поражение, которое Берлин потерпел на этом пути в 1850 году, не привело, однако, к полному возвращению дел в Центральной Европе на круги своя. Австро-прусское сотрудничество, характерное для первой половины XIX века, стало уходить в прошлое. На повестку дня вновь, как в эпоху Фридриха Великого, выдвинулась борьба двух великих немецких держав.

1850-е годы стали временем быстрого экономического развития Пруссии; промышленная революция наконец-то в полной мере добралась до Центральной Европы. Во внутренней политике все было сложнее: на рубеже 18501860-х годов монарх и парламент схлестнулись друг с другом по вопросу военной реформы. Король Вильгельм I провел преобразования явочным порядком, в ответ либеральное большинство нижней палаты отказалось утвердить государственный бюджет. Кризис достиг своей высшей точки к 1862 году, когда главой прусского правительства был назначен опытный дипломат Отто фон Бисмарк, пользовавшийся репутацией ярого реакционера.

Впоследствии многие, включая самого Бисмарка, будут изображать его как убежденного сторонника немецкого национального единства, шаг за шагом реализовывавшего гениальный план объединения Германии вокруг Пруссии. В действительности цели нового главы правительства были иными. Во внутренней политике они включали в себя разрешение «конституционного конфликта» без серьезных потрясений, но и без значимых уступок оппозиции. Сделать это можно было только за счет активной политики в германском вопросе, поскольку либеральное и национальное движения были в рассматриваемую эпоху по сути одним и тем же. Внешнеполитическая концепция Бисмарка заключалась в том, чтобы, используя все благоприятные возможности, усилить положение Пруссии в Европе и сделать германские государства сферой ее влияния.

Несколькими десятилетиями раньше, после Венского конгресса, такие идеи были бы обречены на провал; «Европейский концерт» не допускал изменения в сложившемся балансе сил. Но теперь, после революции и Крымской войны, перед Пруссией и ее энергичным министром открывалось «окно возможностей». У Бисмарка, разумеется, не было никакого жесткого поэтапного плана достижения своих целей. Зато он прекрасно умел ориентироваться в быстро меняющейся ситуации, использовать благоприятные возможности и всегда держать в голове несколько вариантов действий.

Первый значимый шаг был сделан в 1864 году, когда Австрия и Пруссия совместно разгромили Данию, попытавшуюся вопреки международным соглашениям полностью присоединить к себе территорию Шлезвига. Северогерманские герцогства Шлезвиг и Гольштейн принадлежали датскому королю на правах личной унии, сохраняя полную внутреннюю автономию, — и это положение дел не устраивало в середине XIX века ни датских, ни немецких националистов. Попытка урегулировать конфликт на конференции великих держав в Лондоне — испытанный, хорошо зарекомендовавший себя инструмент — в условиях разлада «Европейского концерта» провалилась. Шлезвиг и Гольштейн стали совместным владением Австрии и Пруссии, и на повестку дня встал вопрос об их дальнейшей судьбе. Многим казалось, что наиболее логичным было бы создание нового государства, имелся и подходящий претендент на престол. Однако в Берлине подобные планы были отвергнуты; Бисмарк понимал, что независимые герцогства станут в дальнейшем поддерживать скорее Австрию, чем Пруссию, которая в результате не получит от своей победы никаких выгод.

Некоторое время вопрос судьбы герцогств в частности и австро-прусских отношений в целом оставался открытым. Сотрудничество казалось вполне возможным, и летом 1865 года Австрия и Пруссия заключили Гаштейнскую конвенцию о раздельном управлении Шлезвигом и Гольштейном. Однако ни в Берлине, ни в Вене не были готовы поступиться ради дальнейшей дружбы своими интересами в Германии. В итоге в обеих столицах зимой 18651866 годов были синхронно приняты решения в пользу войны. Началась дипломатическая подготовка конфликта.

Пруссии удалось заключить союз с Италией и обеспечить благожелательный нейтралитет России и Франции. Австрия смогла добиться союзничества всех значимых германских государств и обещанием дипломатической поддержки со стороны той же Франции. Наполеон III рассчитывал сыграть в предстоящей войне роль арбитра, укрепив свое влияние в Европе и — при благоприятном развитии ситуации — получив новые территории на левом берегу Рейна. Не только французский император, но и большинство наблюдателей рассчитывали на то, что война будет затяжной, и полагали, что у Австрии есть немалые шансы на победу.

В апреле-мае 1866 года стороны делали все более провокационные заявления. Бисмарк потребовал созыва общегерманского парламента, Австрия в ответ пригрозила передать вопрос северных герцогств на рассмотрение Германского союза. Одновременно происходила мобилизация вооруженных сил. Военные действия начались в середине июня. Пруссия и Италия сражались против целой коалиции, включавшей в себя Австрию и все более или менее значимые в военном отношении государства Германского союза. На южном театре военных действий итальянцы терпели предсказуемые поражения. Однако в Богемии, где сошлись в бою главные силы австрийской и прусской армий и решалась судьба всей войны, ситуация начала развиваться в неожиданном для многих ключе. Одержав серию побед в последних числах июня, пруссаки разгромили австрийскую армию в генеральном сражении при Кёниггреце 3 июля[1]. Прусские дивизии устремились к Вене. Наполеон III попытался вмешаться в происходящее, однако был, по сути, поставлен перед свершившимися фактами. 22 июля вступило в силу австро-прусское перемирие, а 26 июля был заключен прелиминарный мирный договор в Никольсбурге.

По условиям мира, Германский союз прекращал свое существование, и Австрия более не вмешивалась в дела германских государств.

Лидером на этом пространстве автоматически становился Берлин; только по настоянию французов Бисмарк согласился ограничить сферу влияния Пруссии территорией к северу от реки Майн. Зато в этих пределах пруссаки могли творить практически все что угодно. Ганновер, Кургессен, Нассау и вольный город Франкфурт-на-Майне были попросту аннексированы. Остальные княжества в начале 1867 года вошли в состав Северогерманского союза — конфедерации, в которой однозначно доминировала Пруссия. У Северогерманского союза была своя конституция и свой парламент — рейхстаг, сформированный на основе всеобщего, прямого и равного избирательного права. Фактически создавались структуры, которые затем должны были лечь в основу немецкого национального государства. С четырьмя княжествами, оставшимися к югу от Майна (Бавария, Вюртемберг, Баден и Гессен), были заключены военные союзы.

Победа над Австрией привела также к автоматическому разрешению внутриполитического конфликта в Пруссии. Как это часто бывает, победоносная война сильно повлияла на общественное мнение. Выборы в нижнюю палату прусского парламента проходили в день битвы при Кёниггреце, и консерваторам по их итогам удалось существенно потеснить либералов.

Более того, в рядах последних уже не было прежнего единства. Значительная часть либералов была готова поддержать Бисмарка, столь ощутимо воплощавшего в жизнь мечты немецкого национального движения. После войны в Пруссии был принят «закон об индемнитете» — парламент прощал правительство за то, что в течение нескольких лет бюджет не был конституционно одобрен. В дальнейшем умеренные либералы, объединившиеся в рядах Национал-либеральной партии, стали главной опорой Бисмарка.

Что хорошо для немца, то французу смерть — так можно было бы в данном случае переиначить известную поговорку. Внутриполитическая ситуация во Франции и так была непростой. Наполеон III прекрасно понимал, что, несмотря на весь внешний блеск, позиции его династии все еще непрочны. Как и покойный дядя, он зависел от постоянных успехов, которые обеспечивали императору поддержку внутри страны. В случае отсутствия оных трон легко мог зашататься — революции во Франции происходили регулярно, и об этом Наполеон III тоже не забывал. Либеральная оппозиция в стране усиливалась, и монарху пришлось идти ей на уступки.

События 1866 года были восприняты общественным мнением в Париже совершенно однозначно: как внешнеполитическое поражение Франции. В националистических кругах обрел популярность лозунг «мести за Садову» (так французы называли сражение при Кёниг-греце). Пруссия воспринималась как новый опасный соперник. Сам Наполеон III был поначалу более оптимистичен: он все еще надеялся, что сотрудничество с Берлином позволит Франции сделать выгодные приобретения. Бисмарк не спешил развеивать эти иллюзии. Однако уже весной 1867 года попытка французского императора купить у голландского короля Люксембург была фактически сорвана Пруссией. Отношения между Берлином и Парижем серьезно ухудшились.

Это ухудшение еще не делало войну неизбежной, однако с вероятностью вооруженного конфликта приходилось считаться. Во Франции началось спешное проведение военной реформы. Однако Наполеон III попал в ту же ситуацию, что и прусский король несколькими годами раньше: парламентская оппозиция не была готова согласиться с тем, чтобы император «превратил Францию в казарму», как выразился один из либеральных лидеров. «Ваша политика превратит ее в кладбище», — пророчески ответил на эти слова военный министр. Как бы то ни было, полностью реализовать запланированное не удалось.

Одновременно Париж начал активные переговоры с Веной и Римом о возможном военном союзе против Пруссии. Осенью 1869 года правители трех держав обменялись письмами, содержавшими расплывчатые обещания взаимной поддержки в случае войны. На большее рассчитывать не приходилось — в Вене после двух проигранных войн сильно сомневались в необходимости участвовать в еще одной, а у итальянцев никаких серьезных претензий к Берлину не было в принципе.

Тем временем и у пруссаков не все обстояло хорошо. Надежды на то, что интеграция южногерманских монархий пойдет ускоренными темпами, не оправдались. Более того, во второй половине 1860-х годов к югу от реки Майн усиливалось скептическое отношение к объединению под эгидой Пруссии. Партикуляристы получили большинство в местных парламентах, представители национального движения оказались в меньшинстве. Вопрос о создании немецкого национального государства, казалось, вновь отодвигался в неопределенное будущее.

К новому кризису во франко-прусских отношениях привели события на Пиренейском полуострове. В 1868 году в Испании вспыхнула революция, которая привела к свержению Бурбонов. Новые правители страны, тем не менее, не желали установления республики и стали искать подходящего кандидата на трон. Одним из возможных претендентов стал Леопольд из династии Гогенцоллерн-Зигмаринген. Несмотря на то, что принц носил ту же фамилию, что и прусский король, он приходился последнему весьма отдаленным родственником. Тем не менее, Зигмарингены считали обязательным получение санкции Вильгельма I на принятие испанского предложения. Прусский король колебался, справедливо опасаясь дипломатического кризиса. Бисмарк, однако, пустил в ход все инструменты для того, чтобы убедить и своего монарха, и самого принца в необходимости пойти навстречу испанским просителям. Весной 1870 года ему, наконец, удалось добиться успеха.

В первых числах июля история с приглашением немецкого принца на испанский престол стала достоянием общественности. Во Франции она произвела эффект разорвавшейся бомбы. В Париже звучали громкие заявления о том, что национальная безопасность поставлена под угрозу, и Франция будет при необходимости сражаться, чтобы не пустить Гогенцоллерна на мадридский престол. Историки до сих пор спорят о том, действительно ли Бисмарк с самого начала использовал «испанский вопрос» для развязывания войны с Францией. Глава прусского правительства не мог не понимать, что активно продвигаемая им комбинация вызовет болезненную реакцию в Париже. Бисмарк принимал во внимание вероятность конфликта и не считал войну большой проблемой.

Однако представлять французов невинными жертвами прусского коварства тоже было бы совершенно неверно. В Париже хватало «ястребов», стремившихся укрепить позиции Франции военным путем и поквитаться с Берлином за все неудачи последних лет. К их числу принадлежал и новый министр иностранных дел герцог Грамон. Именно поэтому французский посол в Пруссии Бенедетти, отправившись в курортный городок Эмс на переговоры с отдыхавшим там Вильгельмом I, не удовлетворился простым снятием кандидатуры принца Леопольда. По указанию из Парижа, он потребовал от прусского монарха дать гарантии того, что ни один Гогенцоллерн никогда больше не будет претендовать на испанский престол.

По меркам XIX века это был уже явный перебор. Однако Грамону и его единомышленникам в Париже не нужна была рядовая дипломатическая победа. Они хотели действительно масштабного унижения Пруссии или войны. Крови жаждали и в Берлине — Бисмарк и представители военной верхушки приходили в ужас от мысли о том, что Вильгельм I может оказаться слишком уступчивым. Желания сторон, таким образом, совпадали, и это делало конфликт практически неизбежным.

Вечером 13 июля в Берлин из Эмса пришла телеграмма, содержавшая информацию о последних переговорах Вильгельма I и Бенедетти. Недолго думая, Бисмарк переписал ее таким образом, что она приобрела оскорбительный для французов оттенок, и в таком виде передал в прессу. В Париже только того и ждали. Сам Наполеон III не хотел войны, но был слишком ослаблен хронической болезнью, чтобы противостоять «ястребам» в своем окружении. 15 июля французский парламент одобрил военные кредиты. В этот же день военный министр Лебёф заявил, что армия «архиготова». В Париже и Берлине практически синхронно были отданы приказы о мобилизации. Наконец, 19 июля Франция официально объявила Пруссии войну[2].

Французы начали борьбу в явно невыгодных условиях. Ни одного реального союзника у Парижа не было, чего не скажешь о Берлине. Поскольку именно Франция выступила в роли агрессора, на стороне Пруссии оказался не только весь Северогерманский союз, но и южнонемецкие монархии в силу заключенных ранее оборонительных договоров. Последние сомнения правителей в Мюнхене, Штутгарте и Дармштадте были сметены национальным движением. Франко-прусская война, таким образом, с самого начала превратилась во Франко-германскую. Бисмарку удалось также обеспечить благожелательную позицию России; в Петербурге согласились оказать давление на Австрию с целью заставить Вену сохранить нейтралитет. Российские правящие круги были отнюдь не в восторге от усиления Пруссии, однако через поддержку Берлина лежал самый короткий путь к отмене унизительных статей Парижского мира 1856 года.

Несмотря на все это, победа немцев вовсе не казалась современникам гарантированной. Французская армия пользовалась в те годы репутацией сильнейшей в Европе. Несмотря на введение всеобщей воинской повинности, она оставалась по своей сути профессиональной — срок службы составлял пять лет, и многие после его окончания оставались на «сверхсрочную». При желании от военной службы можно было откупиться, выставив вместо себя «заместителя». Ежегодный призывной контингент и, соответственно, число обученных резервистов были невелики. «Мобильная гвардия», которая должна была объединять в своих рядах всех мужчин призывного возраста, не попавших в ряды армии, и давать им начальную военную подготовку, по факту существовала скорее на бумаге.

Офицерский корпус французской армии состоял в значительной степени из бывших солдат — каждый рядовой по-прежнему носил в своем ранце маршальский жезл. Однако подавляющее большинство старших офицеров являлись воспитанниками военных училищ. Поскольку за время существования Второй империи французская армия успела поучаствовать в трех больших войнах (не считая непрерывной по своей сути кампании против повстанцев в Северной Африке), многие офицеры имели боевой опыт. Сомневаться в храбрости и профессионализме как офицеров, так и нижних чинов не приходилось.

Самых лестных оценок заслуживало и вооружение французской пехоты. После Австропрусской войны 1866 года, в ходе которой было убедительно продемонстрировано превосходство скорострельных казнозарядных винтовок, по личной инициативе Наполеона III началось спешное перевооружение французской армии. Винтовка системы Шаспо была одним из лучших образцов ручного огнестрельного оружия своего времени. По всем основным параметрам она значительно превосходила свою потенциальную соперницу — прусскую «игольчатую винтовку» системы Дрейзе, которая готовилась отметить 30-летний юбилей на военной службе. Так, эффективная дальность стрельбы винтовки Дрейзе составляла 600 метров, Шаспо — около 1200. К 1870 году было изготовлено более миллиона новых винтовок, что с лихвой покрывало потребности французской армии. Вооружение во многом определило и тактику французской пехоты. Если в Итальянской кампании 1859 года ставка делалась на массированную штыковую атаку, то теперь — опять-таки по опыту Австро-прусской войны — планировалось использовать все преимущества тактической обороны, предоставляя противнику атаковать под градом пуль.

Вторым козырем французской армии должна была стать митральеза — своего рода предшественница пулеметов. Ее принятие на вооружение лоббировал лично император. Выглядевшая как обычная полевая пушка, она имела в стволе 25 каналов винтовочного калибра. Скорострельность митральезы составляла около 200 пуль в минуту. Задача заключалась в том, чтобы уничтожать вражескую пехоту на дистанциях от 500 метров до полутора километров. На испытаниях митральезы показали себя с лучшей стороны, однако были у них и недостатки: «пучок» пуль летел слишком кучно и был эффективен, в первую очередь, против плотных построений противника. Главная проблема, однако, заключалась в том, что митральеза была секретным оружием и имевшиеся экземпляры поступили в войска только после начала войны. В результате практическое применение митральез не было отработано, что не могло не сказаться на их эффективности в бою.

В отличие от пехоты, артиллерия не могла похвастаться новой материальной частью. Денег на все у французского военного министерства попросту не хватило, и армия отправилась на войну с дульнозарядными бронзовыми орудиями, значительно уступавшими как по точности, так и по дальности стрельбы стальным казнозарядным пушкам Круппа. К тому же дистанционные взрыватели французских снарядов оказались менее удачным решением, чем контактные взрыватели у противника. В отличие от французов, пруссаки после войны 1866 года сделали основной упор на модернизацию и улучшение боевой эффективности артиллерии. В Берлине понимали, что винтовке системы Дрейзе пора на пенсию, однако ресурсов на то, чтобы перевооружить пехоту одновременно с артиллерией, попросту не было.

Прусские военные порядки были в 1867 году распространены на весь Северогерманский союз. В значительной степени их приняли и южногерманские государства. В Пруссии существовала всеобщая воинская повинность с относительно коротким (трехлетним) сроком службы в армии. Система комплектования была территориальной: каждый корпус получал новобранцев с определенной территории, называвшейся корпусным округом. Это существенно ускоряло и упрощало призыв резервистов в случае мобилизации. При подготовке солдат акцент делался на дисциплину и развитие навыков, необходимых в бою. Одним из преимуществ прусских солдат считалась их практически стопроцентная грамотность. Последняя, однако, была часто весьма условной (можно ли считать грамотным человека, который способен кое-как нацарапать свое имя?) и в реальности не играла столь существенной роли на поле боя.

Путь «из рядовых в маршалы» в прусской армии был практически невозможен. Офицерский корпус комплектовался из представителей образованных сословий — для вступления в его ряды надо было сдать специальный экзамен. Несмотря на то что к 1870 году примерно половина офицеров не принадлежала к дворянскому сословию, именно дворяне задавали тон и формировали менталитет офицерского корпуса. Составляющими этого менталитета являлись чувство долга, готовность к самопожертвованию, преданность монарху и — не в последнюю очередь — высокая степень самостоятельности.

Прусские офицеры не боялись проявлять инициативу, даже если она противоречила приказам вышестоящих инстанций.

Именно эту самостоятельность некоторые исследователи будут считать впоследствии основной причиной прусских побед. На деле у нее имелась и своя обратная сторона — командиры подразделений, считая, что им на месте виднее, нередко игнорировали распоряжения верховного командования и тем самым ломали его планы. Однако общий баланс, несомненно, был позитивным.

Стремление к интеллектуальному развитию было характерно отнюдь не для всех прусских офицеров — как и в любой армии, в прусской хватало «лихих рубак», с презрением смотревших на «книжных червей». Однако обучение в Военной академии считалось очень престижным и способствовало быстрой карьере. В целом нужно сказать, что хотя для кандидатов в офицерский корпус существовал определенный социальный ценз, после вступления в его ряды все оказывались в одинаковых условиях. Дальнейшая карьера зависела уже не от денег и титулов, а исключительно от выслуги лет и способностей офицера. Единственным значимым исключением из этого правила были представители правящих династий, хотя и им приходилось пройти все ступени карьерной лестницы.

«Мозгом армии» считался Большой генеральный штаб. Руководивший им с 1857 года генерал Гельмут фон Мольтке смог превратить этот второстепенный орган, пользовавшийся репутацией клуба ученых офицеров, в нервный центр прусской военной машины. Ключевую роль в этом процессе сыграла, опять-таки, Австро-прусская война 1866 года. Подготовка стремительной победоносной кампании была целиком и полностью заслугой Мольтке и его сподвижников. Шеф Большого генерального штаба выполнял и функции главного военного советника короля на театре военных действий. Разгром австрийской армии оказался в первую очередь его победой. После 1866 года никто уже не ставил всерьез под сомнение ни авторитет Мольтке, ни положение Большого генерального штаба.

Чем же занимался «мозг армии»? В его ведении находились, в первую очередь, составление мобилизационных планов и стратегическое планирование. Кроме того, он обобщал опыт минувших кампаний и собирал информацию о потенциальных противниках. Большой генеральный штаб оказывал также большое влияние на подготовку командного состава прусской армии. Он имел своих «представителей на местах» в виде штабных офицеров корпусов и дивизий. С началом боевых действий шеф Большого генерального штаба почти автоматически становился главным военным советником монарха — по сути, фактическим главнокомандующим.

Во второй половине 1860-х годов Мольтке и его команда играли ключевую роль в осмыслении кампании против Австрии. Одержанная победа не стала поводом закрыть глаза на ряд серьезных недостатков. Множество проблем было обнаружено в использовании артиллерии и кавалерии, требовали дальнейшего совершенствования система организации снабжения и полевая медицина. В 1869 году была выпущена «Инструкция для высших офицеров» с изложением основ оперативного искусства. Решить все проблемы за несколько лет не представлялось возможным, однако прогресс к 1870 году был налицо.

Во Франции ничего даже отдаленно похожего на прусский Большой генеральный штаб не было. Так называемое «депо военного министерства» являлось фактически исполнительным органом, не имевшим монополии на стратегическое планирование. Мобилизация французской армии также была подготовлена не так хорошо, как в Северогерманском союзе. Более того, в соответствии со сложившейся практикой полки французской армии периодически перемещались по стране, чтобы не обзаводиться слишком тесными контактами с местным населением. Делалось это исходя из внутриполитических соображений: лояльность армии, ее способность подавить любой мятеж была одной из важнейших опор Второй империи. В результате, однако, большинство подразделений дислоцировались вдалеке от своих призывных пунктов, и процесс мобилизации затягивался еще сильнее.

Сравнивая между собой две военные машины, которым предстояло сойтись в смертельной схватке летом 1870 года, трудно сделать однозначные выводы. Вернее, сделать их нам легко — ведь мы знаем, чем все закончилось в итоге. С позиции современника задача выглядела куда более сложной, поэтому многие в Европе настроились на долгую войну. Даже прусские офицеры, не сомневаясь в конечной победе, считали, что она будет куплена дорогой ценой, и были готовы к возможным поражениям на начальном этапе.

Однако реальность вновь, как и в 1866 году, оказалась совершенно иной.