Идеальная катастрофа. Седан, 1 сентября 1870 г.

Вместо эпилога Причины и альтернативы

Августовская кампания 1870 г. подняла авторитет германской армии на недосягаемую высоту. Легенда о безупречной и непобедимой прусской военной машине родилась в 1866 г. при Кёниггреце, однако приобрела свой окончательный вид после Седана. Между тем, как мы уже могли убедиться, вопрос о причинах стремительных побед немцев выглядит куда менее банальным, если знать неприглядную правду, скрывавшуюся за фасадом блестящей легенды. Подбор высших командных кадров диктовался отнюдь не только военной целесообразностью и оказался достаточно неудачным; прусское военное руководство раздирали скрытые, а порой и явные конфликты. Прусская пехота была вооружена гораздо хуже, чем ее противник, а ее тактика в наступлении неизбежно приводила к высоким потерям, особенно среди офицерского состава.

Собственно, только численное превосходство позволяло немцам выдерживать высокий уровень потерь; в большинстве августовских сражений французы терпели поражение, столкнувшись на поле боя с превосходящими силами противника. Однако сложности с восполнением этих потерь возникли довольно быстро. К этому добавлялся еще ряд существенных проблем. Недостаточно энергичная разведка приводила к тому, что немецким командующим часто было неизвестно местоположение противника, даже находившегося на расстоянии считанных километров от их войск (как это было 18 августа). Это приводило ко множеству ошибочных решений как на тактическом, так и на стратегическом уровне. Преследование противника после успешно выигранных сражений практически не осуществлялось, что лишало немецкие войска значительной части плодов победы. К этому добавлялось множество других недостатков: от многочисленных «военных туристов», создававших дополнительную нагрузку на перенапряженную систему снабжения, до системы медицинской помощи, явно не справлявшейся с потоком раненых после крупных сражений.

Однако, как уже говорилось выше, на войне побеждает не тот, кто лишен недостатков, а тот, у кого их в конечном счете оказывается меньше. О многочисленных проблемах французской армии уже не раз упоминалось; фундамент катастрофы был заложен еще в процессе мобилизации и развертывания. Фатальное влияние на конечный результат оказали, однако, два фактора. Первый — это неупорядоченная система руководства армией, отсутствие сколько-нибудь внятной стратегии, оборонительный менталитет и фатальная безынициативность французского генералитета. Второй — необходимость руководствоваться не военными, а политическими соображениями. Прусский король имел не только и не столько лучшую армию, сколько гораздо более прочный тыл, нежели французский император. Перед Вильгельмом I не стоял вопрос сохранения династии, у него не было необходимости сообразовывать движение своих армий с требованиями общественного мнения.

К этому, конечно, добавлялось множество других факторов. Наличие у пруссаков эффективного органа стратегического планирования и руководства операциями, инициативность и профессионализм немецких офицеров, превосходство крупповских орудий, наконец, полководческий талант Мольтке — все это сыграло свою роль в том, что августовская кампания закончилась убедительной победой немцев. Но могла ли она закончиться иначе?

В 1896 г. немецкий майор Герман Кунц опубликовал книгу под названием «Мог ли маршал Базен спасти Францию?». В ней он пришел к выводу: если бы в последних числах августа Рейнская армия совершила из Меца прорыв на юг и спасла хотя бы половину своих солдат за Луарой, а Шалонская армия вместо самоубийственного марша на восток отошла к французской столице, «война неизбежно приняла бы совершенно иной оборот, чем это произошло в действительности». В данном случае мы не будем подробно останавливаться на альтернативах, имевшихся у Базена[5]. Посмотрим, что изменилось бы в том случае, если бы иначе действовало командование Шалонской армии.

В общем и целом мы можем говорить о двух основных сценариях: французы успевают прорваться на восток до подхода 3-й и Маас-ской армий с юга — или вовсе не затевают авантюру с походом к Мецу. Необходимо сразу оговориться, что оба этих варианта представляются не слишком вероятными в силу наличия объективных факторов, по которым ситуация развивалась именно так, как это было в действительности. К примеру, радикально ускорить движение французских корпусов можно было только при иной системе снабжения и организации маршей (здесь следует, скорее, рассматривать вариант, при котором немцы слишком поздно заметили бы маневр Мак-Магона). Тем не менее, называть эти сценарии совершенно нереальными тоже нельзя.

Проще всего, на наш взгляд, обстоят дела с «восточным» вариантом. Если бы Мак-Магону удалось переправиться через Маас и приблизиться к Мецу, его стратегическое положение от этого не слишком бы улучшилось. Даже если допустить воссоединение Рейнской и Шалонской армий, их положение в конечном счете оказалось бы незавидным. Мак-Магон и Базен находились бы в северо-восточном углу Франции, испытывая огромные проблемы со снабжением и будучи отрезанными от остальной страны превосходящими силами немцев. Поскольку ожидать чудесного исцеления французской армии от всех своих недостатков не приходилось, все с высокой степенью вероятности закончилось бы Седаном еще большего размаха где-нибудь в районе Лонгви или Тионвилля. Представить себе вариант, при котором французы, уступая немцам в скорости передвижений и уровне организации, громят их армии по частям, более чем затруднительно.

Более интересной представляется «западная» альтернатива — ситуация, при которой Шалонская армия все-таки отходит в район Парижа, фактически списывая осажденного в Меце Базена со счетов. Трудно сказать наверняка, к каким внутриполитическим последствиям привело бы это решение и как реагировали бы парижане на неудачи своего императора в условиях приближения противника. Спектр вариантов здесь слишком широк, а переменных слишком много. В любом случае, как показала революция 4 сентября, основания для опасений у Евгении и Паликао действительно имелись.

В чисто военном отношении, однако, отход Шалонской армии к Парижу был наиболее разумным вариантом. Штурмовать французскую столицу немецкие армии не могли, сил для того, чтобы установить вокруг нее блокадное кольцо при наличии в столице 150-тысячной группировки профессиональных солдат и офицеров, у них тоже не было. На театре военных действий возникала по большому счету патовая ситуация — по крайней мере, до капитуляции Меца. Это время французы могли использовать для создания к югу от Луары новых армий. Чем в таком случае закончилась бы кампания, сказать сложно, однако в начале осени 1870 года стратегическая ситуация была бы явно куда более благоприятной для французов. Более благоприятными могли в итоге оказаться и условия мира; однако никакая сила уже не могла изменить тот факт, что Франция проиграла эту войну, а Германия — уже объединенная — одержала победу.

В итоге имеет смысл согласиться с генералом Шериданом, писавшим в мемуарах, что успехи немцев «во многом состоялись благодаря промахам французов, чьи глупые ошибки значительно сократили войну; впрочем, даже если бы она продолжилась дальше, итог, на мой взгляд, был бы тем же самым».