Игра в любовь с форвардом

ГЛАВА 14

РИЗ

— Я готовлю яичницу, — говорит Джефф, когда на следующее утро я захожу на кухню. — Вы, ребят, будете?

Его взгляд метнулся за мою спину в поисках Твайлер. Присмотрись, приятель, ее здесь нет. Когда я проснулся, ее не было в моей постели, а ее сторона матраса была холодной.

Могло произойти только одно: я ее спугнул.

Рид поднимает взгляд от тарелки с хлопьями, морщинка пересекает его лоб.

— Кэп, где Твай?

— Ушла. — Направляюсь прямиком к кофе, радуясь, что кто-то уже заварил его.

— Пожалуйста, скажи, что не убил ее прошлой ночью.

— О чем ты, черт возьми?

Беру чашку и наполняю ее до краев. Черный. Без молока. Как и сказала Твайлер.

— Просто слышал ночью весь этот шум из твоей комнаты, и он не был похож на твои обычные звуки секса, так что…

— Подожди, — говорит Джефф, забирая свою тарелку и усаживаясь за стойку. — Мне интересно, в чем разница между звуками убийства и звуками секса. Опиши, пожалуйста.

— Господи Иисусе, — бормочу я, зная, что нет никакого способа остановить их, когда они начинают нести всякую чушь с утра пораньше.

— У вас у всех есть характерные звуки, — говорит Рид, как будто следить за особенностями звуков секса своих соседей — это совершенно нормально. — Аксель любит грубость и определенно выбирает шумных партнерш, так что перевернутая мебель и подобные звуки, доносящиеся из его комнаты, не стали бы сюрпризом. — Он переводит взгляд на Джеффа. — Ты любишь хорошенько потрахаться у стены, братан. В половине случаев я думаю, что ты можешь пройти сквозь нашу общую стену. Я даже перестал что-либо вешать на нее, потому что все падает и пугает меня до чертиков.

— Ты уверен, что это не привидение? — Спрашиваю я, поддразнивая его.

Он закатывает глаза, как будто это нелепо.

— Риз обычно довольно тихий, если не считать скрипа его матраса и легкого стука спинки кровати. — Он пожимает плечами, но затем указывает на меня ложкой. — О, не могу забыть, как кто-то, кем бы она, черт возьми ни была, выкрикивал его имя, как будто он только что забил шайбу в ворота и зажглась лампа.

— О, Риз! — Аксель стонет высоким голосом с дивана в другом конце комнаты. Блядь. Я его даже не заметил. — Не останавливайся! У тебя такой потряяяяясныыыый язык.

Они все смеются, Рид роняет голову на стойку и трясется всем телом.

— Охуенно смешно. — Я прислоняюсь к стойке. — Ничего не могу поделать, когда я ублажаю цыпочку языком, она хочет поклоняться мне, как высшей силе. Это дар. — Делаю еще глоток кофе, чувствуя, как мой мозг медленно просыпается. — И перестань слушать, как все трахаются. Это жутко.

— Серьезно, чувак, — говорит Джефф, едва скрывая усмешку, — стены здесь тонкие, но надевай наушники, как и все мы.

Рид пожимает плечами, давая понять, что наушников не будет, потому что он извращенец.

— Как бы там ни было, — говорю я, чувствуя необходимость прояснить ситуацию, даже если это и ложь, — я ее не убивал. Твай просто пришлось уйти пораньше. Ничего особенного.

Хотя это кажется особенным. Я просил многих девушек уйти после того, как мы занимались сексом. Ни одна из них не уходила, пока я не выпроваживал.

— Наверное, не хотела устраивать прогулку позора из поместья средь бела дня, — говорит Аксель, вытягиваясь на диване. Он поправляет свои черные боксеры в области промежности. В остальном на нем ничего нет, татуировки выставлены на всеобщее обозрение. — ДиТи не из тех девушек, которые с почетом носят значок с надписью «я трахалась этой ночью».

Хм. Возможно, он прав.

Потому что прошлая ночь была потрясающей. Не первая ее часть, когда она появилась в слезах и обвинила меня в том, что я знал о связи Нади с квотербеком. И даже не вторая, когда я лег спать с диким стояком, беспокойный и неспособный заснуть, из-за чего и свалился с ебанного кресла. Но то, что было потом, когда она оседлала мою задницу и провела руками по всему моему телу? Черт возьми, да. Я все еще чувствую, как ее горячая маленькая киска прижимается к тыльной стороне моих бедер. Что еще хуже? Какой влажной она была, когда я перевернулся и мой член уперся ей между ног.

Два толчка. Вот сколько бы это заняло.

Поэтому я должен был положить этому конец, пока не опозорил себя и не травмировал ее на всю жизнь.

Погруженный в свои мысли, выхожу из кухни, оставляя парней наедине с их бессмысленной дискуссией. Сегодня воскресенье, а это значит, что у нас только одна тренировка — в два.

OneFive: Доброе утро, Солнышко. Представь мое удивление, когда я проснулся и обнаружил, что моя кровать пуста.

Я даю ей минуту на ответ. Возможно она спит. Или в душе. Или переосмысливает все свои решения за последние двадцать четыре часа.

Динь!

InternTwy: Извини. Рано проснулась и не смогла снова заснуть. Решила, что вернусь домой и разберусь в ситуации с Надей.

OneFive: Как все прошло?

InternTwy: Ее не было дома.

OneFive: Мне жаль. Уверен, вы с ней с этим справитесь.

InternTwy: Возможно.

Захожу в свою комнату, смотрю на сломанное кресло и беспорядок на постели. Для двух людей, которые не занимались сексом, мы оставили слишком большой разгром в комнате. По привычке заправляю покрывало, попутно ища свою толстовку, но ее нигде нет.

OneFive: Так… у нас все в порядке? После вчерашнего вечера? Потому что, возможно, мне понадобится, чтобы ты связалась с Ридом и заверила его, что я не совершал убийства прошлой ночью.

InternTwy: Сделаю:)

После душа, завязываю шнурки на кроссовках, чтобы идти на тренировку, и снова проверяю телефон. Последнее сообщение висит, как неразорвавшаяся бомба. Смайлик — это ведь хорошо, да? Но она определенно не ответила на мой вопрос.

Так у нас все в порядке?

С такой загадкой, как Твайлер Перкинс, черт меня побери, если б я знал.

Я почти дошел до арены, когда мой телефон начал звонить. Я разблокировал его, не глядя, надеясь, что это Твайлер.

— Риз! Отличная вчера была игра, сынок. — Папа. Я пытаюсь скрыть свое разочарование. — Два гола и голевая передача.

— Спасибо. Думаю, мы сыграли хорошо. — Вхожу на арену, но останавливаюсь в вестибюле перед раздевалкой, чтобы продолжить разговор.

— Это ты играл хорошо, и, если будешь продолжать в том же духе, я смогу увидеть, как ты доберешься до «Замороженной четверки».

Папа разбирается в хоккее. Он лучше, чем кто-либо другой, знает, что нужно для того, чтобы попасть на чемпионат, а затем и выиграть его. И он, черт возьми, знает, как тяжело надо работать, чтобы попасть в НХЛ. Он не лжет, поэтому комплимент от него много значит.

— Знаю, что расставание с Шэнной прошлой весной далось тебе не легко, но если результатом будет лучшая концентрация и чемпионский сезон, то оно того стоило. То, что ты выбрал переход в качестве свободного игрока значит, что тебе нужно быть лучше остальных.

Папа считает, что причина, по которой мы с Шэнной расстались после проигрыша в «Замороженной четверке» прошлой весной, в том, что я хотел сосредоточиться исключительно на хоккее. Отцу не известно об ультиматуме, который она мне поставила, и это так отчасти потому, что я побоялся, что если он узнает, то может согласиться с ней. Он не полностью согласился с моим решением отказаться от участия в драфте, но, в конечном счете, уважал его.

Быть свободным игроком рискованно, но также это дает много власти.

— Победа в чемпионате заставит больших парней постучаться в твою дверь, — добавляет он. — Включая «Нью-Йорк».

— Надеюсь.

— И было бы разумно сделать перерыв в отношениях на этот год. Женщины, как бы сильно мы их ни любили — отвлекают.

Здесь есть негласное дополнение: еще они крадут мечты. Знаю, что отец сожалеет о том, что его так рано связали по рукам и ногам. То же касается рождения ребенка и ответственности. Даже после травмы он мог бы пойти на больший риск в тренерской работе, если бы у него не было семьи, которую приходилось тащить за собой.

Мы поговорили еще немного, переведя разговор с моей команды на его. Он тренировал «Харрикейнз» пятнадцать лет и знает толк в воспитании молодых спортсменов.

— Видел бы ты этого пацана, — говорит он, имея в виду четырнадцатилетнего парня по имени Джонни. — Быстр как молния и отлично управляется с клюшкой.

— Звучит, будто ты нашел чемпиона, — говорю я, радуясь, что его команда набирает обороты.

Аксель и Рид входят в дверь, внося с собой поток солнечного света.

— Ладно, пап, мне, наверное, пора. Тренировка вот-вот начнется.

Мы прощаемся, и я иду за парнями в раздевалку.

С той минуты, как мы вышли на лед, тренер работает с нами так, что можно подумать, будто это мы проиграли с разницей в четыре очка, а не наоборот.

— Сейчас не время расслабляться. Это была всего лишь одна игра. У нас осталось еще три предсезонных матча, а затем целый сезон. Я хочу, чтобы вы не просто побеждали. Я хочу, чтобы вы были безупречны. — Он ударяет кулаком по планшету. — Давайте выйдем на лед и зададим темп, который выведет нас в плей-офф!

Пока тренер заставляет наши яйца попотеть на льду, я все время ощущаю присутствие Твайлер на скамейке запасных. Она занята, своими основными задачами, такими как раздача воды или льда, и осмотром травм, полученных в первой игре. Пит по-прежнему страдает паранойей из-за своей лодыжки, а нос Кирби — это чертова катастрофа. Все его лицо багрово-зеленое, и тренер Грин заставляет его отсиживаться, придерживаясь протокола о сотрясении мозга.

Я изо всех сил стараюсь не зацикливаться на ней.

Стараюсь и проигрываю!

Трудно сказать ощущает ли она мое присутствие. Она ни разу не оторвалась от своей работы, чтобы найти меня на льду. Но это не мешает мне любоваться тем, как ее темные волосы собраны в пучок, как она одета (в свою старую толстовку с капюшоном и спортивные штаны). Теперь, когда я знаю, как она выглядит полуобнаженной — гладкая кожа, сиськи приятного размера, киска, которая идеально устраивается на моих бедрах, — я хочу снять остальные слои одежды и исследовать то, что под ними.

— Кейн!

Шайба пролетает в футе от меня, вырывая из мечтаний.

— Вытащи голову из задницы и начинай играть!

К тому времени, как тренер заставляет нас отрабатывать катание по линиям, я уже обливаюсь потом и у меня болит все тело. Кладу руку на спину, когда мы съезжаем со льда и направляемся вниз по туннелю.

— Тебя всё ещё беспокоит спина? — спрашивает Твайлер, наконец заметив меня, когда я прохожу мимо. В её глазах мелькает искра вины. — Давай я посмотрю?

— Может, позже, Солнышко, — тихо ответил я, подмигнув. На её лице появился очаровательный румянец, и я представил, как он разливается по каждому дюйму её тела. Она не стала утруждать себя ответом, но прежде чем она отвернулась, я замечаю намек на улыбку.

Да, позже, когда я зацелую эти губы до умопомрачения.

Разве что это «позже» не будет членоблокировано или губоблокировано тренером Брайантом. Он отправил нас в душ, а затем велел пройти в медиа-комнату, где уже начался просмотр предыдущей игры. Мы издаем общий стон — никто не хочет тратить воскресный день на работу над ошибками. Тренер Брайант был в ударе, он все говорил и говорил, словно проповедник перед переполненной церковью. Мы удерживались в плену бесконечного просмотра отрывков из видео до тех пор, пока желудок Кирби не начал урчать так громко, что услышала вся комната.

— Ладно, — сказал тренер, раздражённый тем, что нам нужны еда и отдых. — Закончим на сегодня. Увидимся здесь завтра днём. Без опозданий. И без оправданий.

— Пойдем на ужин? — предлагает Джефф, закидывая сумку на плечо. — Столовая ещё открыта.

— Э-э-э… — Я занят тем, что набираю сообщение для Твайлер. — Дай мне минутку.

Он заглядывает в мой экран:

— Всё ещё пытаешься выяснить, почему проснулся в пустой постели?

— Заткнись.

Но да.

Он лишь смеётся, качая головой, хватает Рида и направляется к выходу с арены.

Раздевалка пустеет, и я сажусь на скамейку, размышляя над сообщением. Насколько отчаянное мое отчаяние? Моя жажда возбуждает или отталкивает? Никогда в жизни я не тратил столько времени на простое сообщение. Что со мной?

Я останавливаюсь на вопросе «Можем ли мы встретиться?» и уже держу большой палец на кнопке «отправить», когда из коридора доносится громкий протяжный грохот.

Убрав телефон, бегу по коридору. Из-за двери кладовки доносится тихое ругательство.

Я резко открываю дверь и вижу Твайлер, сидящую на полу в окружении сотен маленьких квадратных упаковок с антисептическими салфетками.

Она выглядит такой расстроенной и злой, что я стараюсь сдержать улыбку, хотя это и очень трудно. Протягиваю руку и спрашиваю:

— Тебе помочь, Солнышко?