Император Пограничья 18

Глава 13

Муромские солдаты дрогнули первыми.

Удар Ярославы с фланга стал последней каплей. Семь сотен человек — регулярные войска и боярское ополчение — превратились в толпу беглецов за какую-то минуту. Особенно впечатляли дворяне: каждый из них спасался сам, не оглядываясь на товарищей, используя все доступные заклинания для ускорения. Кто-то бросал оружие, кто-то срывал с себя тяжёлые нагрудники, мешавшие бежать.

В сгущавшихся сумерках вспышки выстрелов и заклинаний казались особенно яркими. Бегущих расстреливали, как куропаток в тире — пулемётчики Ермаков и Молотов методично прочёсывали поле, не давая муромцам безнаказанно добраться до леса.

Янычары остались одни. Триста профессионалов против тысячи с лишним врагов с двух сторон.

Их командир, ага в богатом кушаке с меховым воротником, не потерял самообладания. Короткая команда на турецком, и янычары начали организованный отход: одна группа вела огонь, прикрывая товарищей, другая отходила на двадцать шагов, занимала позицию, и они менялись. Не бегство — боевое отступление. Железная дисциплина даже сейчас, даже перед лицом полного разгрома.

Хавасы пытались спасти положение. Воздух вспыхивал арабесками, и группы янычар исчезали в коротких телепортационных «прыжках», появляясь в сотне метров позади. Шестерым восточным магам удалось уйти, забрав с собой около полусотни бойцов.

Но седьмой хавас замешкался на долю секунды. Снайперская пуля ударила в защитный амулет. Вторая — тоже. Третья пробила барьер одновременно с огненным шаром от владимирского пироманта. Маг упал, не завершив заклинание. Ещё двоих накрыл сосредоточенный огонь — пулемёты, снайперы и боевые маги били по одной цели, не давая хавасам сосредоточиться. Защитные мандалы не выдерживали такого натиска.

Четвёртый погиб нелепо — осколок от взорвавшейся гранаты достал его в момент между прыжками, когда личная защита была неактивна.

— Не преследовать глубоко, — приказал я по амулету. — Возможны новые сюрпризы. Закрепиться на позициях.

И тут же отдал второй приказ:

— Грановский, артиллерии — залп по отступающим. В момент отхода хавасы не смогут перехватить снаряды.

Шесть орудий рявкнули в темнеющее небо. На этот раз порталы не вспыхнули — оставшиеся хавасы были заняты эвакуацией, а не защитой арьергарда, да и, готов поспорить, без расчерченных на земле арабесок, такие фокусы им не по зубам. Снаряды перепахали лес в направлении отступления, и по крикам в темноте я понял, что хотя бы часть из них нашла цель.

Вскоре застава была взята.

Ленский подошёл ко мне с докладом, когда на позициях ещё дымились воронки от гранат.

— Потери, полковник?

— Сорок три убитых, семьдесят шесть раненых, — жилистый офицер сверился с записями в блокноте. — Два мага в глубоком истощении, целители ими занимаются. Один БТР повреждён — ходовая, но ремонтопригоден.

Хорошо, что я позаботился об этом заранее, закупив в Москве не только технику, но и запчасти вместе с нанятыми механиками.

— Противник?

— Сто тридцать восемь янычар убиты, тридцать четыре взяты в плен — в основном раненые и те, кто прикрывал отход. Четверо хавасов убиты. Муромцев около двухсот семидесяти убитых, сто сорок пленных. Остальные разбежались.

Я кивнул. Соотношение потерь приемлемое, учитывая укреплённые позиции и магическую защиту противника.

— Хорошая работа, полковник. Организуйте допрос пленных.

Муромские солдаты кололись быстро, как тонкая ореховая скорлупа. Страх развязывал языки лучше любых пыток.

Сержант с перевязанной головой, из тех, кого взяли при бегстве, рассказывал торопливо, глотая слова:

— Основные силы князя у Мурома, господин воевода. Терехов в панике после того, как Москва заблокировала наёмников. Своим жалование задерживают уже вторую неделю, а иностранцам платят золотом — солдаты ропщут.

Я мысленно отметил эту деталь. Своим не платят, а чужим — золотом вперёд. Значит, оборотный капитал Терехова стремительно истаивает на содержание иностранных наёмников. Война затянется — и муромский князь окажется банкротом раньше, чем проиграет на поле боя.

Сколько войн в истории было проиграно не на поле брани, а в тиши казначейских кабинетов, когда выяснялось, что княжеская мошна пуста? Армия без жалованья — это толпа с оружием, а толпа с оружием опаснее для собственного правителя, чем для врага.

— Сколько иностранцев? — уточнил я.

— Пятьсот янычар из «Кровавого Полумесяца», ещё двести из «Длани Султана». Три отряда хавасов, человек сорок пять. Туркменские всадники — пять сотен сабель. Афганские стрелки — четыре сотни.

Из магофона, лежащего всё это время включённым, донёсся голос Коршунова:

— Подтверждается, Прохор Игнатич. Мои люди ещё на прошлой неделе докладывали: многие русские ратные компании отклонили предложение Терехова. «Мёртвым деньги не нужны», — так сказал командир «Варяга». А Воротынцев из «Перуна» и вовсе непечатно отозвался. Все помнят, что сталось с наёмниками под Угрюмом. Поэтому Терехов и пошёл к иностранцам. Янычарам и афганцам плевать на нашу репутацию — они её не знают.

— Пока не знают, — поправил его я и перевёл взгляд обратно на собеседника. — А здесь вас зачем поставили? Вы ведь понимали, что не удержите заставу против целой армии.

Сержант нервно облизнул губы:

— Нам велели задержать вас, господин. Измотать, нанести потери, выиграть время. Потом — отходить к основным силам. Хавасы клялись, что их ловушки перемелют половину вашей пехоты ещё до брустверов, — он помолчал. — Только вы пришли слишком рано. Нас предупреждали, что у Владимира уйдёт не меньше недели на сборы. Может, две. А вы появились через несколько дней после объявления войны. Командование даже не успело прислать подкрепление.

Я усмехнулся про себя. Быстрый марш спутал им все карты. Терехов, видимо, рассчитывал, что владимирская армия будет собираться так же неспешно, как когда-то войско Сабурова.

Учитывая, что на стороне защитников были капитальные укрепления, подготовленные магические ловушки и естественная водная преграда, план был неплох. Он вполне мог сработать — не обнаружь я с высоты птичьего полёта начерченные на земле арабески, и проходи переправа дезорганизованно и хаотично, как это обычно бывает у боярских ополчений. Тогда мы потеряли бы сотни людей на рунных кругах, ещё сотни — под перекрёстным огнём при форсировании реки. А измотанных выживших добили бы янычары в ближнем бою.

Пленный продолжал:

— Хавасы укрепляют подступы к городу. Говорят, вторая линия ловушек будет ещё серьёзнее…

Я отпустил муромца с конвоиром и велел привести янычара.

Пленный оказался чаушем — офицером средней руки, с перебинтованным плечом и усталыми глазами. Он держался с достоинством, несмотря на поражение.

— Расскажи мне о вашем коше, — попросил я. — Как вас наняли? Как сюда добрались?

Янычар помолчал, оценивая меня, потом заговорил. Одно из приложений на магофоне, который всё же представлял собой поразительной искусности артефакт, неплохо справлялось с двусторонним переводом.

— Посредник нашёл нас в Конье, — янычар помолчал, оценивая меня, потом продолжил. — Задаток золотом вперёд, остальное по выполнении контракта. Прошли через Стамбульский Бастион, вышли в Смоленске. Оттуда — конным маршем.

Логично, если не использовать порталы, сюда бы они добирались несколько месяцев.

— Вы далеко от дома, — заметил я. — Как там сейчас?

Чауш пожал здоровым плечом, но в глазах мелькнуло что-то — не тоска, скорее усталое принятие.

— Бейлики воюют друг с другом. Всегда воюют. Конья против Антальи, Анталья против Измира, Измир против всех. За торговые пути, за месторождения Реликтов, за старые обиды, — он криво усмехнулся. — Когда-то мы служили султану и были единым мечом империи. Теперь… теперь мы продаём этот меч тому, кто заплатит.

Чауш покачал головой, словно вспоминая что-то давнее:

— Мой дед рассказывал, как это началось. Последний султан ещё при его прадеде хотел объединить бейлики снова — и почти преуспел. А потом его отравили на собственной свадьбе. Наследники перегрызлись за трон, каждого поддерживал свой бейлик. Потом бей Коньи и бей Антальи чуть не заключили союз, но нашлись письма, из которых следовало, что один хочет убить другого. Оба письма оказались подделкой, но узнали об этом уже после войны, когда оба бея лежали в могилах. Потом был мир в Измире — и тоже сорвался: невесту нашли мёртвой накануне свадьбы, оба рода обвинили друг друга, — он пожал здоровым плечом. — Так всегда. Каждый раз, когда кто-то пытается собрать осколки воедино, что-то идёт не так. Отравленный кубок, кинжал в спину, вовремя сказанная ложь. Мой отец говорил: «Всевышний не хочет, чтобы империя возродилась». Может, он прав. А может, нам просто не везёт уже четыре сотни лет подряд.

Я слушал и что-то в его словах царапнуло мой разум. Много невезения для одного народа. Впрочем, сейчас было не время для размышлений о чужой истории.

— Не жалеешь?

— О чём жалеть? — чауш посмотрел на меня с неожиданной прямотой. — Империя пала задолго до моего рождения. Я не знал другой жизни. Кош — моя семья. Мы вместе едим, вместе молимся, вместе умираем. Имам читает нам Коран перед боем и хоронит павших по обряду. Это больше, чем есть у многих.

Я кивнул. В его словах не было горечи — только спокойная констатация факта. Профессионал, для которого война стала ремеслом, а боевые братья — единственной роднёй.

— А простые люди? Те, кто не в кошах?

Чауш помрачнел:

— Простым людям хуже. Беи дерут три шкуры на войну, Гули приходят с востока — каждый год всё больше, каждый год всё ближе к городам. В прошлом году Шайтан вывел орду прямо к стенам Коньи. Три деревни вырезали за одну ночь, пока коши успели собраться, — чауш помрачнел. — Хавасы забирают одарённых детей в медресе, не спрашивая согласия. Многие бегут — кто в Бастионы, кто в Европу, кто сюда, в ваши княжества, — он помолчал. — Мой младший брат хотел стать торговцем. Теперь он мёртв — попал под набег дели из соседнего бейлика. Эти твари, — чауш сплюнул, — не разбирают, кто враг, кто свой. Для них все — добыча.

— Что ещё скажешь про дели? Слышал, Терехов и их нанял.

В глазах чауша мелькнуло презрение:

— Дели — не воины. Презренные шакалы и безумцы, которые грабят мёртвых. Кровавый Полумесяц не работает рядом с ними. Требовали разных лагерей, — он сплюнул. — Они где-то восточнее. Князь наверняка использует их для… грязной работы.

— Что знаешь про туркменов и афганцев?

— Туркмены — степняки. Хорошие всадники, но недисциплинированны. Их купили обещанием щедрой добычи. Афганцы — горные стрелки, терпеливые и меткие. Воюют за деньги, но умело.

Я кивнул. Картина складывалась: пёстрая армия наёмников, не связанных ничем, кроме золота Терехова. Янычары презирают дели, дели ненавидят всех вокруг, туркмены и афганцы сами по себе. Координировать такое войско — всё равно что пасти стадо диких кошек.

— Благодарю за честность, — сказал я чаушу. — Раненых будут лечить наши целители. Когда война окончится, вас отпустят.

Янычар склонил голову — жест уважения к достойному противнику.

Я повернулся к Ленскому:

— Выступаем на рассвете. Если дадим им неделю, подступы к Мурому превратятся в ад.

Кабинет в Смоленском дворце погружался в мягкий полумрак. Илларион Фаддеевич Потёмкин сидел за массивным столом из морёного дуба, освещённым лишь настольной лампой с зелёным абажуром. Перед ним на экране проектора мерцали новостные заголовки, один крупнее другого.

«Владимирская армия пересекла границу Муромского княжества».

«Пограничная застава Кондряево пала за полчаса».

«Первая полномасштабная война между княжествами за столетие».

Последняя строка заставила князя потянуться к хрустальному графину с коньяком. Он налил янтарную жидкость в пузатый бокал, но пить не стал, просто держал в ладони, согревая и наблюдая, как играет свет в гранях стекла.

Целый век князья решали споры иначе — деньгами, браками, интригами, торговыми войнами и информационными кампаниями. Статус-кво и полная предсказуемость. Каждый знал своё место в сложной системе сдержек и противовесов, где любой агрессор мгновенно оказывался в изоляции, а его соседи объединялись против нарушителя спокойствия. Система работала не потому, что князья были миролюбивы, а потому, что война стала невыгодна. Всем.

Платонов разрушил всё одним решением.

И хуже всего — формально он действовал в рамках закона. Агрессивные действия агентов Терехова на его территории, покушение на союзника, похищение наследника московского князя. Casus belli безупречен. Никто не мог обвинить молодого владимирского выскочку в неспровоцированной агрессии. Но прецедент… прецедент был создан.

Магофон на столе завибрировал. Потёмкин взглянул на экран и нахмурился, увидев знакомое имя.

— Слушаю, — князь поднёс аппарат к уху.

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, — голос в трубке звучал мягко, почти задушевно. — Надеюсь, не отвлекаю от важных дел?

Потёмкин откинулся в кресле, машинально пригладив аккуратную бородку клинышком. Собеседник не представился, да и не требовалось. Они общались достаточно редко, чтобы каждый такой звонок имел под собой серьёзный повод.

— Полагаю, вы тоже следите за текущими… событиями?

— Слежу, — согласился собеседник. — И, признаться, испытываю определённое беспокойство. Платонов показал, что готов применять силу. Сегодня Муром, а завтра кто?

Смоленский князь сделал глоток коньяка, прежде чем ответить. Напиток обжёг горло приятным теплом.

— Как говорил Карамзин, история злопамятнее народа. Терехов проявил неосмотрительность в выборе методов. Когда заказываешь… нестандартные решения, следует позаботиться о том, чтобы концов не нашли.

— Безусловно, — в голосе собеседника не было и тени осуждения. — Терехов допустил ряд просчётов. Серьёзных просчётов. Но разве это меняет суть происходящего? Владимирский князь ведёт армию на столицу соседнего княжества. Шесть тысяч штыков, артиллерия, тяжёлая техника.

Потёмкин промолчал, ожидая продолжения.

— Представьте, что Платонов победит, причём победит быстро и убедительно, — продолжил голос в трубке, заполняя паузу. — Какой сигнал это пошлёт остальным?

— Что силовое урегулирование снова вошло в арсенал политических инструментов, — медленно произнёс негласный король над информационными потоками Содружества, привыкший скрывать за эвфемизмами правду. — Клаузевиц писал, что война есть продолжение политики иными средствами. Платонов, похоже, с ним согласен.

— Именно. Молодой князь очевидно уверен, что достаточно найти подходящий повод, а повод всегда можно найти или создать, и можно забрать то, что принадлежит соседу — земли, ресурсы, людей.

Князь поставил бокал на стол, чуть резче, чем собирался. Хрусталь звякнул о дерево.

— Не склонны ли вы к преувеличениям? Москва не допустит аннексии Мурома, будучи заинтересована в стабильности. Быть может, Голицын и обязан Платонову за спасение дочери и сына, но личная благодарность и политические интересы — разные категории. Если Платонов попытается проглотить Муром целиком, он может подавиться. Ведь Голицыну придётся выбирать между союзником и принципами, на которых держится весь порядок Содружества. А это выбор, который московский князь предпочёл бы не делать. Он всегда отличался благоразумием.

— Насчёт Москвы я бы не спешил с выводами, — возразил собеседник, и в его голосе впервые мелькнула сталь. — Но, так или иначе, что насчёт других? Щербатов наращивает армию. Шереметьев укрепляет границы. Даже Вадбольский, который обычно занят исключительно своими астраханскими делами, после весьма публичного визита к нему нашего молодого «друга» вдруг заинтересовался военными поставками. Все готовятся, Илларион Фаддеевич. Все понимают, что правила изменились.

Потёмкин встал и подошёл к окну. За стеклом простирался ночной Смоленск — огни Бастиона, силуэты башен, редкие огоньки машин на улицах. Его город. Его княжество. То, что он строил и защищал всю свою жизнь, опираясь на информацию, а не на грубую силу.

— И каков же ваш интерес в этой… ситуации? — спросил он, не оборачиваясь.

— Другие князья тоже обеспокоены, — голос собеседника снова стал мягким, почти дружеским. — Возможно, стоит обсудить определённую координацию. Не против Платонова как такового — против прецедента. Продемонстрировать, что Содружество не потерпит возврата к временам феодальных распрей.

— Консультативное объединение?

— Скорее коалицию с согласованной позицией на случай, если победивший Платонов решит, что его аппетиты не ограничиваются Муромом.

Потёмкин усмехнулся, глядя на собственное отражение в тёмном стекле.

— А если Платонов потерпит неудачу?

— Тогда коалиция станет ещё актуальнее. Победивший Терехов — при поддержке своих восточных наёмников — может оказаться не менее опасен, решив занять Владимир. Как гласит третья из тридцати шести стратагем: «Грабить нужно во время пожара».

— Если мне не изменяет память, — парировал Илларион Фаддеевич, — у этой стратегемы там есть ещё одна сторона: «В случае успеха — царь, в случае неудачи — разбойник».

— Безусловно, но кому, как не вам, знать, что герой и разбойник — это всего лишь две стороны одной медали. Всё зависит от ракурса и правильного освещения событий, верно?

Смоленский князь глухо усмехнулся. Он молчал, обдумывая услышанное. В словах собеседника была своя логика, но что-то заставляло тревожиться — слишком гладко, слишком удобно всё складывалось.

— С Шереметьевым могут возникнуть затруднения, — наконец произнёс он. — После давней истории с освещением его прихода к власти наши отношения… охладели.

— Шереметьев сейчас должен испытывать значительное беспокойство, — заметил собеседник. — Платонов недвусмысленно дал понять в Москве, что поддержит притязания княжны Ярославы на престол. Для человека, который занял трон не вполне… легитимным путём, это серьёзная угроза. Перед лицом общего противника прошлые разногласия имеют свойство отходить на второй план.

— А Щербатов?

— Щербатов осторожен, как и подобает человеку, который сам когда-то пришёл к власти путём гражданской войны. Он понимает, чем пахнет, когда сосед начинает собирать армии.

Потёмкин отошёл от окна и снова сел за стол. Пальцы машинально барабанили по полированной поверхности.

— Вадбольский далеко. Какой ему резон участвовать?

— Гильдия Целителей, — коротко ответил собеседник. — Платонов уничтожил их структуры во многих городах Содружества. Вадбольский связан с ними теснее, чем хотел бы афишировать. «Враг моего врага», как известно…

Пауза затянулась на добрую минуту. Потёмкин взвешивал варианты, просчитывал последствия, искал подвох. Собеседник не торопил, терпеливо ожидая на другом конце линии.

— Допустим, я инициирую контакт, — наконец произнёс князь. — Что далее?

— Далее мы обсудим возможные сценарии развития событий. Исключительно в целях взаимной безопасности. Если Платонов ограничится смертью Терехова, а Голицын убедит его воздержаться от дальнейших авантюр — превосходно. Разговоры останутся разговорами. Но если нет…

— То у нас будет согласованная позиция.

— Именно. «Praemonitus praemunitus» — предупреждён, значит вооружён.

Потёмкин потёр переносицу. Усталость последних дней давала о себе знать — слишком много информации, слишком много переменных, слишком быстро менялся политический ландшафт.

— Что ж, — произнёс он, — полагаю, разумная предосторожность не повредит. Я свяжусь с обозначенными фигурами завтра.

— Весьма благоразумный подход, Илларион Фаддеевич. Как всегда, признателен за конструктивный диалог. Я передам вашу позицию заинтересованным сторонам.

Связь оборвалась без прощания.

Потёмкин ещё долго сидел неподвижно, глядя на погасший экран магофона. В голове крутилось странное послевкусие — словно решение приняли за него, а он лишь озвучил то, к чему его мягко, но неуклонно подталкивали на протяжении всего разговора.

Впрочем, размышлял князь, это не означало, что решение было ошибочным. В мутной воде, как известно, ловится крупная рыба. Если другие князья объединятся против Платонова, Смоленск окажется в центре этой коалиции. Информационные ресурсы, которыми он располагал, станут незаменимы. А там, глядишь, из общей суматохи удастся извлечь кое-что и для себя.

Потёмкин допил коньяк и потянулся к магофону, чтобы набрать номер Суворина. Следовало подготовить почву для завтрашних переговоров, а значит, информационная машина должна заработать уже сегодня.

Армия выступила от Кондряево на рассвете, как и было приказано.

Целебная сила воды прекрасно проявила себя во время штурма заставы: те, кто успевал глотнуть из фляжки прямо в бою, поднимались после ранений, которые должны были уложить их на носилки. Сабельные порезы затягивались на глазах, пробитые пулями плечи переставали кровоточить. Ещё до конца сражения вода в фляжках превратилась в обычную, поскольку источник отдавал силу лишь на час, однако раненые, принявшие её вовремя, уже стояли на ногах.

Колонна растянулась на добрых три километра — пехота верхом, грузовики с припасами и ранеными, артиллерийские упряжки, БТРы и БМП в середине строя. Обезоруженных пленных с конвоем утром отослали во Владимир.

Авангард Ленского шёл в двух километрах впереди, прощупывая дорогу. Скальд кружил высоко над колонной, и через его глаза я видел окрестности на много вёрст вокруг — пустые поля, перелески, брошенные деревни. Местные жители попрятались при первых известиях о войне.

Первый день прошёл без происшествий. Дорога шла на юго-восток, к Мурому. После вчерашней победы настроение в войсках поднялось — солдаты переговаривались, смеялись, кто-то даже затянул походную песню. Я не мешал. Боевой дух — такое же оружие, как винтовка или заклинание. К вечеру мы прошли около двадцати пяти километров и встали лагерем у небольшой речушки. Могли бы пройти и больше, двигаясь форсированным маршем, но прибыть к сражению измотанными, было бы плохой затеей.

Ночь выдалась тихой — только перекличка часовых да уханье совы в ближайшем перелеске.

На второй день марша люди подобрались, шутки стихли. Все понимали — с каждым километром приближается настоящее сражений. Терехов не будет ждать, пока мы зажмём его в угол.

Разведчики вернулись, когда солнце стояло высоко над верхушками деревьев.

— Ваша Светлость, — старший дозорный спешился и вытянулся передо мной. — Вражеская армия обнаружена у села Булатниково. Примерно двадцать два километра до Мурома. Окопались основательно — брустверы, артиллерийские позиции, заграждения. Похоже, собираются принять бой.

Я кивнул, отпуская разведчика, и развернул карту на капоте ближайшего грузовика. Булатниково. Последний рубеж перед столицей княжества.

Ленский и Буйносов-Ростовский подошли молча, ожидая распоряжений.

Но я не спешил их отдавать. Что-то не складывалось.

Терехов вывел армию за стены Мурома. Зачем? Любой учебник тактики говорит: используй укрепления, в обороне воевать надёжнее. Городские стены, узкие улицы, каменные здания — всё это превращает штурм в кровавую мясорубку для атакующих. Муром — город с крепкими стенами, защищёнными древней магией, точно также, как Сергиев Посад или Владимир. Оборонять его куда проще, чем поле у какой-то деревни.

Но Терехов выбрал поле.

Почему?..

Я смотрел на карту, и где-то в глубине сознания ворочалось неприятное предчувствие. Муромский князь — интриган, но не идиот. Если он решил дать бой в открытом поле, значит, у него есть причина. Что-то, что делает полевое сражение выгоднее обороны города.

Что-то, чего я пока не вижу.