Император Пограничья 18

Глава 17

— Тебя опять взяли в заложники? — с иронией в голосе первым делом уточнил я.

Возможно вопрос прозвучал резче, чем следовало, однако Святослав уже дважды оказывался в руках людей, желавших на меня надавить. В первый раз его схватили бандиты по приказу ректора Горевского, во второй — боевики Волкодава. Закономерность прослеживалась неприятная.

— Нет-нет, — торопливо ответил кузен. — Мы все в Москве. Когда стало ясно, что дело идёт к войне, отец решил, что семье лучше пересидеть вдали от Мурома. Продал часть товара, закрыл автосалон на неопределённый срок, вывез мать и сестру.

— Разумно.

— Отец всегда отличался практичностью, — в голосе журналиста прозвучала горькая нотка. — Терехов его никогда не жаловал, а теперь и вовсе… Помнит, скотина, что мы твои родственники по материнской линии. Оставаться было опасно.

Я позволил себе короткий вздох облегчения. Одной заботой меньше. Война и без того создавала достаточно уязвимых мест, чтобы добавлять к ним семью, которую я едва знал, но за которую чувствовал ответственность.

— Тогда что за дурные вести?

Святослав помолчал секунду, собираясь с мыслями. Я слышал его дыхание в трубке, чуть более частое, чем обычно.

— Я отслеживал реакцию Эфирнета на войну, — начал он, и голос его приобрёл деловые интонации профессионального расследователя. — Волновался за тебя, хотел понять, как общество воспринимает происходящее. Новости о победе у Кондряево пошли почти сразу.

— И?

— Первые часы отклики были смешанными. Кто-то одобрял, кто-то осуждал — обычная картина. Большинство комментаторов не определились с позицией. — Журналист сделал паузу. — А потом начался настоящий шторм.

Я отошёл от входа в шатёр, давая Ярославе возможность выйти. Княжна, заметив серьёзность моего разговора, кивнула и направилась к своим людям, благоразумно не задавая вопросов. Шум просыпающегося лагеря служил фоном для неприятного разговора.

— Какого рода шторм?

— Ключевой нарратив, который сейчас доминирует в Эфирнете, — продолжил Святослав, — звучит так: впервые за столетие между княжествами началась полномасштабная война. Не пограничная стычка. Не «полицейская операция». Настоящая война с артиллерией, регулярными войсками и тысячами убитых.

— Ну пока что не тысячами, а так это правда, — заметил я ровным тоном.

— Правда, которую используют против тебя. Волна негатива нарастала весь вчерашний день с пугающей скоростью, — голос кузена приобрёл профессиональную отстранённость человека, излагающего факты. — Статьи в крупных изданиях появились почти одновременно. «Владимирский тиран», «Новый завоеватель», «Угроза стабильности Содружества». Комментарии под каждой новостью — тысячи аккаунтов с одинаковыми тезисами. Аналитические материалы, написанные слишком быстро, словно заготовленные заранее.

Я прислонился спиной к столбу шатра, обдумывая услышанное. Информационные войны существовали и в моё время — тысячу лет назад скальды, менестрели и глашатаи формировали общественное мнение не менее эффективно, чем современный Эфирнет. Технологии менялись, суть оставалась прежней.

— Хештеги? — уточнил я, вспомнив местный термин для маркировки сообщений.

— «Остановить Платонова» и «Защитим Содружество» в трендах. — Святослав хмыкнул невесело. — Я заметил паттерн, Прохор. Статьи в разных изданиях — словно написаны под копирку. Все продвигают один и тот же посыл, используют одинаковые формулировки: «нарушение баланса сил», «имперские амбиции», «сегодня Муром — завтра кто?».

Знакомая тактика. Когда враг не мог победить на поле боя, он пытался победить в умах. Терехову подобная кампания уже не поможет — его армия разгромлена, город вот-вот падёт. А значит, за этим стояли другие игроки, преследующие собственные цели.

— Это всё?

— Нет. Есть интересные исторические параллели, — оживился журналист. — Несколько материалов напоминают о давних войнах между княжествами. О том, как агрессоры неизменно терпели поражение, истощались финансово и ресурсно, теряли троны. Вывод один: разжигателям войн не место в Содружестве.

— Удобная риторика для тех, кто сам предпочитает воевать чужими руками.

— Именно. Забавно, что один комментарий выбился из общего хора. — В голосе Святослава мелькнула усмешка. — Кто-то написал: «Платонов уже показал, что умеет делать невозможное». Тысяча лайков и репостов за несколько часов.

Я позволил себе мрачную улыбку. Хоть кто-то сохранял трезвость суждений.

— Что ещё?

— Источники «утечек». — Тон кузена посерьёзнел. — Якобы из твоего окружения. Публикуют «секретные планы» по захвату соседних княжеств, начиная от Ярославля и заканчивая Рязанью. Один писака вообще поднял истерику, что ты намерен аннексировать Астрахань. Поэтому, мол, и летал туда на этом своём «драконе» — выдвигал ультиматум Вадбольскому. Фальшивка, конечно, причём грубая, однако убедительная для тех, кто хочет поверить.

Я стиснул челюсти. Подобные методы вызывали у меня брезгливость, сродни той, что испытываешь при виде крысы в амбаре. Тварь мелкая, но способная испортить весь урожай, если дать ей волю.

— Ты начал расследование.

Это был не вопрос. Святослав не был бы Святославом, если бы просто наблюдал за происходящим.

— Разумеется, — журналист помолчал, словно сверяясь с записями. — Часть денег на продвижение негативных материалов прослеживается до Смоленска. Суворин — пёс Потёмкина. Его почерк я узнаю с закрытыми глазами.

— Ожидаемо.

Смоленский медиамагнат уже пытался меня вербовать, а когда получил отказ, наверняка затаил обиду. Потёмкин же всегда играл на несколько шагов вперёд, используя любую ситуацию для укрепления собственных позиций.

Я задумался, глядя на рассветное небо над лагерем. Дым от костров поднимался вертикально — ветра почти не было. День обещал быть погожим, хорошим для марша на Муром. Вот только война на поле боя оказывалась лишь частью противостояния.

— Если за тебя возьмутся всерьёз… — Святослав запнулся, подбирая слова. — Репутацию можно обрушить так, что с тобой никто не захочет иметь дела. Ни торговцы, ни союзники, ни наёмники. Видел такое не раз. Человека превращают в изгоя, после чего остаётся только бежать или умирать.

— Я в курсе.

Медиамагнат Суворин рассказывал мне историю некоего Павла Ягужинского, советника рязанского князя, уничтоженного синхронной информационной кампанией. Тот покончил с собой после начала травли. Предупреждение было весьма недвусмысленным.

— Прохор, я серьёзно. — Голос кузена дрогнул от искреннего беспокойства. — Ты мой родственник, пусть и дальний. Мне не всё равно, что с тобой будет.

Признаться, его тревога тронула меня. Святослав рисковал ради меня уже не раз — проникал в логово «Фонда Добродетели», собирал компромат на Горевского, едва не погиб от рук похитителей. Верность заслуживала ответной честности.

— Ценю твоё беспокойство, — произнёс я, тщательно взвешивая слова. — Угроза реальна, я понимаю это. Информационная война — не моя стихия.

— И что ты собираешься делать?

Я позволил себе короткую усмешку:

— Не таким тварям хребты ломал. Справлюсь и с этими.

— Легко сказать.

— Свяжусь с Коршуновым, — добавил я уже серьёзнее. — Пусть поднимет свои контакты, выяснит, кто именно стоит за вторым следом. Информация — его профиль.

— Хорошо. — Святослав слегка расслабился, услышав, что я не отмахиваюсь от проблемы. — Я продолжу копать со своей стороны. Если найду что-то существенное — сразу сообщу.

— Береги себя. И передай дяде, что я помню о семье.

— Передам.

Связь оборвалась, оставив меня наедине с утренним туманом и невесёлыми мыслями. Муром всё ещё ждал своего часа, город Терехова лежал в двадцати километрах отсюда, практически беззащитный. Военная победа была близка, почти неизбежна.

Вот только победа на поле боя значила всё меньше, если враги собирались уничтожить меня иным способом.

Кабинет князя Оболенского имел высокие окна, выходящие на центральную площадь города. Полина прошла мимо двух гвардейцев, застывших у дверей, и оказалась в просторном помещении, нервно стискивая зажатый в руках платок.

Матвей Филатович поднялся ей навстречу из-за письменного стола, заваленного бумагами и свитками. Высокий, крепко сложенный мужчина лет сорока пяти, с проседью в густых тёмных волосах и аккуратно подстриженной бородой, он излучал ту спокойную уверенность, которая свойственна людям, привыкшим повелевать. Умные карие глаза смотрели на Полину с родственной теплотой.

— Полина, — князь указал на кресло у камина. — Рад видеть тебя в добром здравии. Садись, прошу.

Девушка опустилась в кресло, стиснув пальцы на коленях. Она репетировала этот разговор всю дорогу от Угрюма до Сергиева Посада, прокручивая в голове аргументы, подбирая слова. Теперь же, оказавшись лицом к лицу с двоюродным братом матери, почувствовала, как тщательно выстроенная речь рассыпается, словно песочный замок под волной.

— Ваша Светлость, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я хотела поблагодарить вас. За маму. За то, что взяли её под опеку, обеспечили достойное содержание в лечебнице…

Оболенский слегка поморщился и поднял руку:

— Полина, мы родственники. Называй меня по имени, когда мы наедине. И Лидия — моя кузина, я не мог поступить иначе.

Девушка кивнула, ощущая, как к горлу подступает комок. Она помнила мать в ледяной тюрьме, которую сама же и создала. Помнила безумный взгляд и крики о демонах. Помнила короткий миг просветления, когда Лидия назвала её «Полли» — так, как звала в детстве.

— Матвей Филатович, — Полина подалась вперёд, — я была у неё. Недавно, перед войной. И я… я нашла причину.

Князь, собиравшийся встать, замер на полпути:

— Причину?

— Её безумия. Это не душевная болезнь, не одержимость, не проклятие. — Белозёрова сглотнула, собираясь с духом. — Я провела целительское сканирование. Тщательное, глубокое. В лобных долях её мозга есть уплотнение. Опухоль размером с лесной орех, которая медленно растёт и давит на окружающие ткани.

Оболенский медленно опустился в кресло, не сводя с неё глаз. На его властном лице отразилось удивление, смешанное с долей скепсиса.

— Опухоль, — повторил он задумчиво. — И ты полагаешь, что это объясняет…

— Я консультировалась с доктором Альбинони, — торопливо добавила Полина, уловив его сомнение. — Он считает, что опухоль могла повлиять на её поведение. Это не доказанный факт, но… — Девушка подалась вперёд, стараясь подобрать правильные слова. — Матвей Филатович, лобные доли отвечают за самоконтроль. За способность сдерживать импульсы, оценивать последствия своих поступков. Когда что-то давит на эту область, человек меняется. Утрачивает… тормоза, если угодно. Становится импульсивным, агрессивным. Или наоборот — апатичным. Отдельные черты характера усиливаются до неузнаваемости.

Она видела, как князь слушает, как его скепсис постепенно сменяется чем-то иным.

— Самое страшное, — голос Полины дрогнул, — человек сам не осознаёт, что изменился. Для него всё нормально. Это окружающие видят, как близкий превращается в кого-то чужого, — она сглотнула комок в горле. — Мама всегда была… требовательной. Властной. Это правда. Однако опухоль могла взять эти черты и довести до крайности. Убрать всё, что её сдерживало. Всю доброту, всю любовь, оставив только…

— Только одержимость контролем, — тихо закончил Оболенский. На его лице отразилось что-то похожее на боль. — Значит, всё это время…

— Она была больна. Физически больна. — Полина почувствовала, как глаза защипало от непрошеных слёз, и сердито моргнула, отгоняя их. — Не злая, не сумасшедшая — больна. И я подумала… Ваш Талант, Матвей Филатович. Вы один из сильнейших целителей Содружества. Вы можете регенерировать что угодно, я слышала истории — как вы отращивали конечности, восстанавливали органы после смертельных ранений. Если кто и способен её исцелить — то только вы.

Надежда в её голосе была почти осязаемой, и Полина ненавидела себя за эту уязвимость, за то, как отчаянно цеплялась за соломинку. Оболенский молчал, глядя в окно, и его молчание становилось всё тяжелее с каждой секундой.

— Полина, — наконец произнёс он, и в его голосе звучала непривычная мягкость. — Я бы отдал многое, чтобы сказать тебе «да». Лидия — моя кровь. Я помню её другой, до всего этого. Весёлой, острой на язык, немного взбалмошной, но доброй. Когда её поведение начало меняться, я… — князь потёр переносицу, — … я списал всё на испортившийся характер. Решил, что она просто стала капризной и властной с годами. Не присмотрелся.

Он поднял взгляд на Полину, и девушка увидела в его глазах сожаление:

— Мой Талант — регенерация тканей. Восстановление повреждённого. Я могу заживить рану, срастить кость, вырастить новую руку взамен отрубленной. Вернуть к жизни орган, разорванный осколком или клыком Бездушного.

— Тогда почему…

— Опухоль — это не повреждение, — мягко перебил Оболенский. — Это разрастание собственных тканей организма. Клетки, которые решили делиться бесконтрольно, игнорируя сигналы тела. Если я направлю целительную энергию в мозг Лидии, опухоль получит подпитку наравне со здоровыми тканями. И вырастет. Станет больше, опаснее. Я не вылечу её — я убью.

Полину, словно окатили ведром ледяной воды. Она открыла рот, чтобы возразить, и закрыла снова, не найдя слов.

— Я могу заставить тело исцелять себя, — продолжил князь, — но не могу заставить его атаковать часть самого себя. Это за пределами моего Таланта.

Полина стиснула подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. Где-то в глубине души она боялась, что услышит нечто подобное. Альбинони предупреждал её о сложности случая, о том, что стандартные методы не подойдут. И всё же слышать это оказалось невыносимо тяжело.

— Тогда что делать? — её голос прозвучал хрипло. — Должен быть способ спасти её.

Оболенский встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.

— Способы есть, но ни один из них не прост. — Он остановился у окна, глядя на голые ветви деревьев в саду. — Нужна не регенерация, а резекция. Точечное уничтожение магией или хирургическое удаление опухоли. Проблема в том, что нейрохирургия в Содружестве развита крайне слабо. Мозг слишком сложен, слишком много рисков. Один неверный разрез — и пациент останется овощем или умрёт на столе.

— А магическое целительство?

— Работает по принципу «направь целебную энергию — тело восстановится само», — государь покачал головой. — Здесь же нужен противоположный подход. Контролируемое разрушение. К тому же мы даже не знаем, доброкачественная это опухоль или злокачественная. От этого зависит вся тактика.

Полина вспомнила слова Альбинони, сказанные тем же ровным тоном учёного, излагающего неприятные факты. Итальянец честно признался, что не имеет нужной квалификации для подобной операции.

— Есть ли в Содружестве кто-то, кто мог бы…

— Возможно. — Оболенский повернулся к ней. — Мне нужно подумать, задействовать связи. Есть несколько направлений. Во-первых, целитель с даром деструкции — редкость, почти оксюморон, но такие существуют. Некроманты с целительским уклоном, способные убивать отдельные клетки, не затрагивая здоровые ткани.

— Некроманты? — Полина невольно поёжилась.

— Не те, о которых рассказывают страшилки, — усмехнулся князь. — Маги смерти бывают разными. Во-вторых, хирург с нужными навыками. В Европейских Бастионах медицина развита иначе, там есть области, где на инструменты полагаются больше, чем на магию. Возможно, кто-то из тамошних специалистов…

Он помолчал, барабаня пальцами по подоконнику.

— В-третьих, алхимический подход. Состав, который воздействует только на аномальные клетки, оставляя здоровые нетронутыми. Рискованно, экспериментально, но теоретически возможно. После любого из этих вмешательств мой дар пригодится — для заживления последствий операции.

— Вы поможете? — Полина поднялась с кресла, глядя на князя снизу вверх. — Пожалуйста, Матвей Филатович. Я знаю, что прошу многого, что у вас тысяча других забот…

Оболенский положил руку ей на плечо:

— И ты, и Лидия — моя семья. Я сделаю всё, что в моих силах, — его взгляд стал серьёзным. — У меня есть одна идея, кое-кто на примете. Однако должен предупредить: начавшаяся война всё усложняет. Передвижение ограничено, многие контакты оборвались. Поиск займёт время.

Полина кивнула, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования. Быстрого решения не будет. Чуда не случится. Мать останется в лечебнице, запертая в собственном разрушающемся разуме, пока где-то далеко люди будут искать способ её спасти.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что не отказали сразу.

— Благодари, когда найдём решение, — князь отступил на шаг. — А пока возвращайся к своим обязанностям. Молодому князю нужны толковые люди, особенно сейчас.

Полина сделала реверанс и вышла из кабинета, чувствуя тяжесть в груди. Надежда на быстрое исцеление рухнула, рассыпавшись осколками у её ног. Оставалась только упрямая вера в то, что способ существует, и готовность ждать столько, сколько потребуется.

Коршунов связался со мной через полчаса после разговора со Святославом. Я как раз успел умыться, перекусить и отдать первые распоряжения по подготовке к маршу на Муром.

— Прохор Игнатич, — голос начальника разведки звучал собранно, без обычных колоритных присказок, что само по себе говорило о серьёзности ситуации. — Получил информацию от Волкова и провёл собственный анализ. Чую запах подгоревшей каши, и каша эта горит знатно. Аж шкворчит.

— Докладывай.

Родион помолчал секунду, видимо, сверяясь с записями:

— Гипотеза Святослава подтвердилась. Это не стихийное недовольство, Ваша Светлость. Кто-то вложил в желаемый результат серьёзные деньги. Масштаб координации… — он хмыкнул с мрачным уважением профессионала, оценившего работу коллег, — впечатляет даже меня.

— Конкретнее.

— Так точно. Подготовил подборку материалов, сейчас сброшу на ваш магофон.

Экран мигнул, принимая файлы. Я пролистал заголовки, и с каждым новым ощущал, как внутри нарастает холодная злость. «Владимирский тиран запалил костёр войны». «Платонов — новый Чингисхан». «Война возвращается в Содружество». «Эпоха стабильности заканчивается».

Последний заголовок и вовсе вызвал у меня невольный смешок. Местная «стабильность» напоминала мне пожар в борделе: все бегают, кричат, тащат что плохо лежит, кто-то уже выпрыгивает из окон, а хозяйка заведения стоит посреди дыма и уверяет клиентов, что всё под контролем и девочки сейчас вернутся к работе. Князья столетиями резали друг друга чужими руками, травили конкурентов, похищали людей для экспериментов, продавали детей и называли это «балансом сил». Я же, осмелившийся открыто наказать преступника, пославшего в мой город убийц, внезапно оказался угрозой устоявшемуся порядку. Воистину, нет большего греха, чем назвать вещи своими именами.

Статьи сопровождались специально подобранными фотографиями: я на фоне горящих зданий, я с мечом в руке, я в окружении вооружённых солдат. Ни одного снимка, где я подписываю договоры, открываю школы или улыбаюсь.

— Отдельным блоком идут призывы к «коллективному ответу», — комментировал Коршунов, пока я листал, — мол, если не остановить сейчас, потом будет поздно.

— Потёмкин? — уточнил я, хотя ответ был очевиден.

— Частично, — Родион понизил голос. — Суворинские уши торчат из каждой третьей статьи. Ядрёна-матрёна, мужик работает быстро, этого не отнять. Однако есть и другой след, который теряется в лабиринте подставных контор. Кто-то ещё участвует, и этот кто-то не хочет светиться. Пока не могу сказать точно, куда он ведёт, но это не Смоленск.

— Гильдия Целителей?

— Возможно. Или кто-то из князей, которых вы ещё не успели обидеть. — собеседник невесело усмехнулся. — Список подозреваемых длинный.

Я отложил магофон, мысленно составляя список тех, кому выгодна моя изоляция. Получался длинным — за полгода я успел наступить на множество мозолей.

Артефакт завибрировал снова. На экране вспыхнуло уведомление о срочных новостях, и я нахмурился, открывая ленту.

— Видите? — Коршунов сверился со своим собственным магофоном, и его голос стал напряжённым. — Только что пришло.

Я видел. Заголовки кричали с экрана крупными буквами: «Князья Содружества требуют экстренного совещания». «Шереметьев, Щербатов, Потёмкин и Вадбольский выступили с совместным заявлением». «Действия Платонова угрожают всему Содружеству».

Экстренный совет князей. В плановом режиме подобные собрания проходили раз в пять лет, позволяя правителям решать накопившиеся вопросы: торговые споры, пограничные конфликты, совместные меры против Бездушных. То есть те споры, что не перешли определённых рамок, требующих вмешательства Переславской Палаты Правосудия. Внеплановые конференции случались редко, собирая лишь нескольких заинтересованных участников, поэтому созыв совета в экстренном порядке — событие исключительное.

Видеоконференция была назначена на сегодня на шесть вечера. Меньше чем через десять часов.

— Воронья стая над падалью кружит, — процедил Коршунов. — Быстро слетелись, шельмы. Слишком быстро. Готовились заранее, ждали только повода.

— Согласен.

Список инициаторов говорил сам за себя. Шереметьев, который узурпировал престол и превратил Ярославу в изгнанницу. Для него я являлся угрозой просто потому, что поддерживал законную наследницу. Щербатов из Костромы — союзник Ярославского князька, укрывающий беглецов из разгромленной мною сети Гильдии Целителей. Потёмкин — смоленский медиамагнат, чьё предложение о «партнёрстве» я отверг. Вадбольский — связанный с Гильдией Целителей теснее, чем готов признать публично. После недавней публичной оплеухи он решил отомстить на единственном доступном ему поле.

Четверо князей, объединённых общим страхом. Или общим хозяином.

— Они хотят надавить на вас публично, — заключил Родион. — Заставить отступить. Коалиция князей против одного человека — серьёзный аргумент. Даже если формально они ничего не смогут вам приказать, давление будет колоссальным. Санкции, эмбарго, изоляция…

— А если я не приму участия?

— Тогда ещё лучше для них. Будут судить заочно, примут любые резолюции, какие захотят. Скажут, что Платонов побоялся ответить за свои действия. Колода крапленая, Ваша Светлость, как ни крути — проигрываете.

Я усмехнулся. Краплёная колода — определение весьма верное. Вот только шулеры забывают, что против человека, который не играет по их правилам, любые карты бесполезны.

— Они рассчитывают, что я буду оправдываться, — произнёс я, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к Коршунову. — Или что струшу и не появлюсь вовсе.

— Так точно.

— Тогда сделаю ровно наоборот.

— Ваша Светлость?

Я принял решение мгновенно, как принимал тысячи решений на поле боя. Отступление сейчас означало поражение в долгосрочной перспективе — враги почуют кровь и набросятся стаей. Атака же открывала возможности, которых они не ожидали.

— Приму участие в совете, — сказал я. — Лучше ответить на обвинения прямо, глядя обвинителям в глаза, чем позволить лжи расползаться без возражений.

— Рискованно, — заметил Родион после паузы, впрочем, в его голосе я услышал нотку одобрения. — Они подготовились, у них наверняка заготовлены аргументы, свидетели, документы…

— У меня тоже есть аргументы. И кое-что посерьёзнее документов.

Правда. Простая, неудобная правда о том, почему началась эта война. О похищенных детях, о тайных лабораториях Терехова, о координированных терактах против моего княжества. Князья могут сколько угодно рассуждать о «нарушении баланса сил» — им придётся объяснять, почему они молчали, когда Терехов похищал людей для своих бесчеловечных экспериментов.

— Подготовь мне сводку по каждому из инициаторов, — распорядился я. — Связи с Гильдией, финансовые интересы, скелеты в шкафах. Всё, что может пригодиться.

— Будет сделано, Ваша Светлость. К шести часам…

— К пяти. Мне нужно время, чтобы просмотреть материалы.

— Так точно.

Связь оборвалась, и я остался наедине с утренним туманом, запахом походных костров и предстоящей битвой — на сей раз не с оружием в руках, а со словами. Впрочем, слова тоже могут убивать. Репутацию — точно.