Император Пограничья 18

Глава 16

Глазами Скальда я наблюдал за крахом муромской армии.

Правый фланг разваливался на глазах. Боярские дружины, обнаружившие, что их ловушка не сработала, что туркменская конница бежит, а командование перестало выходить на связь, принялись отступать «для перегруппировки». Красивое слово для обычного бегства. Первыми дрогнули представители трёх родов на самом краю позиций — их знамёна качнулись назад, и солдаты потянулись следом за ними, сначала медленно, потом всё быстрее. Паника распространялась как степной пожар: каждый боярин спасал своих людей, плюя на соседей и общий строй. Никакой координации, никаких попыток организовать оборону — каждый сам за себя.

Регулярные муромские войска, брошенные боярами на произвол судьбы, растерянно озирались по сторонам. Некоторые пытались удержать позиции, стреляя во владимирцев, но, лишившись командования и поддержки, долго не продержались. Одни побросали оружие и подняли руки, другие последовали за бегущими боярами.

«Крысы бегут с корабля, — мысленно прокомментировал Скальд, кружа над хаосом. — Занятное зрелище».

Занятное — не то слово. Тысячу лет назад я видел подобное не раз: армии, которые держались, пока верили в победу, и рассыпавшиеся в прах при первых признаках поражения. Боярские дружины никогда не славились стойкостью — слишком привыкли к дворцовым интригам, где всегда можно договориться или откупиться. Настоящая война оказалась для них слишком жестокой наставницей.

Совсем иначе держался центр.

Янычары отступали, прикрывая друг друга огнём, и каждый их залп находил цель. Их ага, невысокий жилистый мужчина лет сорока с рано поседевшей бородой, командовал хриплым голосом, перекрывающим грохот выстрелов. Железная дисциплина, вбитая годами муштры, превращала османских наёмников в отлаженную машину войны. Они не бежали, не паниковали — просто методично отходили, огрызаясь свинцом и сталью.

На других участках мы давили противника почти без сопротивления, но здесь всё было иначе. Профессионалы против профессионалов — и пусть исход не вызывал сомнений, янычары не собирались умирать дёшево. Именно в центре мы потеряли большую часть убитых за весь день, хотя и эти потери оставались в пределах допустимого. Янычары знали своё дело слишком хорошо, чтобы позволить нам просто смять их позиции.

Крестовский возглавил удар по центру лично. Я видел, как трёхметровая фигура метаморфа врезалась в янычарские ряды, сминая позиции наёмников грубой силой. Костяная броня отражала пули, когти рвали плоть и металл с одинаковой лёгкостью. Гвардейцы следовали за ним, вбивая клин в построение османов.

Янычары гибли, однако не бежали. Около четырёхсот из шестисот пятидесяти были убиты прямо на позициях, до последнего отстреливаясь и сражаясь клинками в рукопашной. Профессионалы, достойные уважения, даже если они служили моему врагу. Я мысленно отдал им должное — такие воины не рождаются каждый день.

На левом фланге афганские командиры оказались разумнее муромских бояр. Увидев крах центра и правого фланга, они приняли решение отходить. Стрелки прикрывали друг друга, отступая к лесу короткими перебежками, и я приказал не преследовать их слишком глубоко — незачем терять людей в погоне за уходящим врагом. Афганцы потеряли около сотни человек, остальные растворились между деревьями, унося с собой свои длинные винтовки и горькое понимание, что эта война закончилась не в их пользу. Теперь им предстояло неделями добираться до ближайшего Бастиона в надежде купить билет на портал обратно на восток.

Хавасы к настоящему моменту представляли собой жалкое зрелище. Арабеска, порталы, телепортация дели — всё это выпило их досуха. Я видел глазами Скальда, как пятая часть восточных магов, собравшись в круг, активировала последнюю арабеску и исчезла во вспышке нефритового света. Остальные оказались слишком истощены даже для этого — их взяли в плен или убили на месте, тех, кто пытался сопротивляться. Около десяти хавасов сдались, чинно опустившись на колени с равнодушными глазами людей, сделавших свою работу хорошо, и оттого не имеющих причин для сожалений.

Через полчаса битва завершилась.

Я стоял посреди поля, усеянного телами и обломками техники, и принимал доклады от офицеров. Цифры потерь складывались в голове, формируя общую картину.

Мы потеряли около двухсот восьмидесяти человек убитыми. Более четырёхсот раненых уже поступили в полевой госпиталь, развёрнутый целителями в тылу, — среди них Михаил и Евсей из моей личной охраны, молодой Юшков с сабельной раной плеча, Морозов с контузией. БТРы и БМП пострадали от ржавчины и требовали серьёзного ремонта, однако артиллерия Грановского сохранилась полностью, а стрелковое оружие я восстановил ещё в начале боя.

Потери противника выглядели куда внушительнее. Около тысячи убитых — четыреста янычар, сотня афганцев, сотня туркменов, сотня дели, остальные муромские солдаты и ополченцы. Более восьмисот раненых. Около тысячи двухсот пленных, в основном муромские солдаты и те янычары, которых удалось взять живыми. Почти вся вражеская артиллерия уничтожена Скальдом, хотя пять гаубиц мы захватили в рабочем состоянии — пригодятся. Туркмены рассеялись по округе, боярские дружины разбежались кто куда.

Армия Терехова перестала существовать. Городские стены ещё держались, однако защищать их было практически некому.

— Ваша Светлость, — Ермаков подошёл, ведя за собой человека со связанными руками, — пленный боярин. Сам сдался, просит аудиенции.

Я окинул взглядом пленника. Мужчина лет сорока, дородный, с бегающими глазами и дрожащими губами. Богатый Реликтовый нагрудник забрызган грязью, на груди тускло поблёскивал фамильный герб — три сокола на синем поле. Кто-то из муромской знати, судя по качеству экипировки.

— Имя? — коротко спросил я.

— Боярин Лукьян Семёнович Овчинников, — голос пленника дрогнул, — второй советник князя Терехова по хозяйственным делам.

— Второй советник, — повторил я без выражения. — И что же второй советник делал на поле боя вместо того, чтобы считать зерно в амбарах?

Овчинников облизнул пересохшие губы:

— Его Светлость… князь Терехов приказал всем боярам явиться с дружинами. Я не мог отказаться.

— Мог, — возразил я, — просто не посмел. Где сейчас Терехов?

Боярин замялся, и я почувствовал, как его страх борется с остатками лояльности. Страх победил — всегда побеждает у людей такого сорта.

— В городе, — выдохнул он. — Во дворце. Он… он не выезжал из Мурома с самого начала кампании. Командовал через фельдъегерей и звонки.

Трус, прячущийся за стенами, пока другие умирают за него. Впрочем, я и не ожидал иного от человека, который ставит опыты на беспомощных, похищает детей и нанимает убийц.

— Сколько людей осталось в гарнизоне?

— Не больше трёхсот, — Овчинников торопливо закивал, чувствуя возможность выслужиться. — Городская стража да остатки личной гвардии. Терехов отправил почти всех сюда…

Я жестом прервал его словоизлияния. Информация была полезной, однако чутьё подсказывало, что боярин говорит далеко не всё. Такие люди всегда придерживают козыри, надеясь выторговать лучшие условия.

— Дима, оставь нас.

Гвардеец молча отступил на несколько шагов, не выпуская пленника из виду. Я сосредоточился, позволяя силе Императорской воли наполнить мой голос — не приказом, но давлением, которое размягчает волю и развязывает языки.

— Посмотри на меня, боярин.

Овчинников поднял глаза, и я увидел, как его зрачки расширились, встретившись с моим взглядом. Сопротивляться он даже не пытался — слишком слаб духом, слишком напуган.

— Теперь расскажи мне правду. Всю правду о том, что происходит в Муроме.

Слова полились из него, будто вода сквозь прорванную плотину.

— Терехов… — боярин судорожно сглотнул, — когда я видел его в последний раз, три дня назад, он был в истерике. Кричал на слуг, швырял вещи. Требовал, чтобы хавасы гарантировали победу, а те только разводили руками и бормотали про волю Всевышнего.

— Продолжай.

— Часть бояр… — Овчинников понизил голос, словно опасаясь, что его услышат мёртвые, — мы обсуждали между собой. Многие были готовы сдать Терехова. Выдать его вам в обмен на пощаду. Князь давно потерял наше доверие — эта война была безумием с самого начала.

— Почему не сдали?

— Боялись, — признался боярин. — Боялись, что вы не примете, что накажете всех без разбора. Боялись наёмников — Терехов пригрозил, что прикажет янычарам вырезать семьи тех, кто предаст его. Мы боялись… всего.

Я кивнул, побуждая его продолжать.

— А наёмники? Что с ними?

— Требовали остаток платы авансом, — Овчинников скривился, вспоминая. — Ещё до начала похода. Их командиры прямо заявили Терехову, что не верят в оплату после войны. Сказали, что либо золото сейчас, либо они уходят.

Я позволил себе хищную усмешку:

— Как угадали.

Овчинников вздрогнул от моего тона, однако остановиться уже не мог — Императорская воля требовала полной откровенности.

— Терехов заплатил. Опустошил казну, занял у ростовщиков под грабительские проценты, даже заложил родовые драгоценности. Город обескровлен, цены на хлеб выросли втрое.

— Оборона? — коротко спросил я.

— Город готовится к осаде, но… — боярин замялся, подбирая слова, — моральный дух низкий. Стражники не хотят умирать за князя, который задерживает им жалованье. Горожане ропщут. А иностранцы и местные ненавидят друг друга — дели презирают муромских солдат, называют их трусами и слабаками, те в ответ плюют им в спину и мечтают перерезать глотки.

Картина складывалась яснее некуда. Город, разорённый собственным правителем, армия, состоящая из людей, которые друг друга терпеть не могут, казна пуста, а защитники мечтают о чём угодно, кроме защиты.

Хотя бы раз мне может достаться финансово-благополучная территория?..

Я ослабил давление, позволяя Овчинникову прийти в себя. Боярин заморгал, словно очнувшись от транса, и уставился на меня со смесью ужаса и благоговения.

— У тебя есть выбор, Твоё Благородие, — произнёс я, чеканя каждое слово. — Первый путь: помочь мне закончить эту войну быстро, с минимальной кровью. Второй путь: сгнить в плену, пока я буду брать Муром штурмом и разбираться с последствиями.

Овчинников облизнул губы:

— Что… что я должен сделать?

— Передать послание муромским боярам. Тем, кто сдастся добровольно — пощада и сохранение владений. Их земли, их титулы, их семьи останутся в неприкосновенности. Тем, кто продолжит сопротивляться — суд. Со всеми вытекающими последствиями.

Я видел, как в глазах боярина мелькнул расчёт. Он прикидывал шансы, взвешивал риски, оценивал выгоду. Такие люди всегда думают о себе в первую очередь, и именно поэтому на них можно положиться в определённых вопросах.

— Я… — собеседник сглотнул, — я передам. У меня есть связи, люди, которые меня послушают. Они ждут только повода.

— Тогда дай им этот повод.

Я повысил голос:

— Развяжите его. Накормите. И подготовьте к отправке в город.

Боярин низко поклонился, едва не ткнувшись лбом в землю:

— Благодарю, Ваша Светлость. Вы не пожалеете…

— Пожалею или нет — зависит только от тебя, — оборвал я его излияния. — Сделаешь то, что обещал — получишь то, что я обещал. Обманешь — найду и заставлю пожалеть, что не сдох героически на поле битвы. Это понятно?

— Более чем, Ваша Светлость. Более чем.

Гвардеец увёл его прочь, и я снова повернулся к полю боя, где санитары собирали раненых, а похоронные команды готовились к своей мрачной работе.

Муром ждал своего часа. И, судя по всему, ждать оставалось недолго.

Вечер опустился на поле битвы, окрашивая небо в багровые тона. Костры полевого лагеря мерцали сотнями огней, и в их неверном свете санитары продолжали заботиться о раненых, а похоронные команды готовили тела для транспортировки павших обратно к их семьям.

Палатка командира ощущалась вполне уютной, хоть раскладной стол и был завален картами, донесениями и списками потерь, которые я изучал последние два часа.

Полог откинулся, впуская Ярославу. Рыжие волосы, обычно заплетённые в тугую боевую косу, сейчас свободно падали на плечи, ещё влажные после умывания. На щеке виднелась свежая ссадина — след от осколка или рикошета, — которую она даже не потрудилась заклеить.

— Как твои Северные волки? — спросил я, не отрываясь от карты.

— Могло быть хуже, — княжна опустилась на походный табурет напротив меня. — Твои интегрированные группы работают, признаю, неплохо.

— Неплохо? — я поднял бровь.

— Ладно, — Засекина усмехнулась, — впечатляюще. Я видела много ратных команий, и твоя армия… другая. Когда тебя накрыло аркалием, войско не остановилось. Буйносов координировал атаку, ротные маги действовали автономно, никто не ждал приказа сверху. Я слышала про армии, которые разваливались, стоило командиру упасть. Твоя — продолжала побеждать. Такое не создаётся за месяц муштры.

— За полгода и несколько сотен часов индивидуальной работы с высшим командным составом. И поверь, путь ещё не пройден до конца. Есть куда работать и работать.

Ярослава помолчала, глядя на меня своими серо-голубыми глазами — пронзительными, как штормовое море.

— Ты ведь не собираешься просто казнить Терехова и уйти?

Прямой вопрос — в её стиле. Засекина никогда не ходила вокруг да около, предпочитая резать правду-матку. Одна из черт, которые я в ней ценил.

— Нет, — ответил я столь же прямо. — Муром станет частью моих владений. Иначе через год здесь появится новый Терехов.

Княжна откинулась назад, скрестив руки на груди:

— Князья этого не простят. Сам же знаешь — больше ста лет никто не решался на такое. Последняя попытка аннексии закончилась для агрессора потерей половины армии и тремя десятилетиями экономического упадка.

— Потому что все считали войну невыгодной, — я отложил карту и встретил её взгляд. — Агрессор терял больше, чем приобретал.

— И что изменилось?

— Всё. Этот расчёт работает только при равных силах и старой тактике. При армиях, которые месяцами осаждают города, разоряя окрестности. При боярских дружинах, которые думают о трофеях больше, чем о победе.

Я встал и подошёл к пологу шатра, глядя на огни лагеря:

— Сегодня мы разгромили армию Терехова за один день. Завтра или послезавтра возьмём город — без длительной осады, без голода и эпидемий. Муромские бояре уже готовы сдаться в обмен на сохранение владений. Через месяц здесь будет работающая администрация, через три — нормальная жизнь.

Ярослава поднялась и встала рядом со мной. Её плечо почти касалось моего.

— Ты с самого начала этого хотел, — произнесла она негромко, и в её голосе звучало не осуждение, а какое-то новое понимание. — Помнишь наш разговор в Сергиевом Посаде? На смотровой площадке, после ужина?

Я помнил. Огни города внизу, её волосы, развевающиеся на ветру, и мой ответ на вопрос о будущем. «Я хочу объединить Содружество. Снова сделать из разрозненных княжеств единое государство».

— Ты тогда рассказал о своих планах объединить Содружество, — продолжила Засекина. — Я сказала, что почти верю в твой успех. Что в тебе есть что-то от Рюрика Великого. Тогда я думала, это просто… амбиции. Мечты о величии, как у половины молодых аристократов.

— А теперь?

Княжна повернулась ко мне, и расстояние между нами сократилось до нескольких дюймов:

— Теперь я вижу, что это план. Продуманный, последовательный, безжалостный план. Каждый твой шаг — Угрюм, Владимир, Гаврилов Посад, теперь Муром — ведёт к одной цели.

— Я хотел справедливости, — ответил я, и слова пришли сами, без расчёта и политической осторожности. — А справедливость требует не просто наказания виновного. Она требует устранения условий, которые его породили. Терехов — симптом. Болезнь глубже: раздробленность, слабость, бесконечные интриги князей, готовых продать соседа ради мимолётной выгоды. Пока это продолжается, будут появляться новые Тереховы, новые Сабуровы, новые узурпаторы и предатели.

Ярослава смотрела на меня долго, не отводя глаз. В её взгляде читалось то же выражение, что я видел тогда, в Сергиевом Посаде — странная смесь удивления, уважения и чего-то ещё, чему она сама, возможно, не могла дать названия.

— Знаешь, что меня зацепило сегодня? — произнесла она. — Не твоя магия. Юшков и Одинцов. Зелёные щенки, у которого за плечами гарнизонная служба да пара стычек, а у второго нет и этого. А сегодня один спас артиллерию, другой с дружками выбил снайперов на фланге.

— И?

— И они это сделали сами. Без приказа, без оглядки на старших. — Засекина чуть склонила голову. — Ты их не просто муштруешь. Ты учишь думать. Опасная привычка для подчинённых, между прочим.

— Зато полезная для тех, кто останется, когда меня не будет рядом.

Княжна невесело хмыкнула:

— Вот об этом и речь…

Её губы были тёплыми и слегка потрескавшимися от ветра. Поцелуй вышел коротким, мы оба слишком устали для большего, однако в нём было обещание. Обещание, что она останется рядом, когда я сделаю следующий шаг к своей цели.

Когда мы отстранились друг от друга, Ярослава усмехнулась:

— Империя, значит. Ладно. Звучит лучше, чем «банда головорезов под командованием безземельной княжны».

На этой ноте мы и отправились спать.

Утро началось с холодного тумана, ползущего по полю между догорающими кострами. Я стоял у входа в шатёр, разглядывая очертания далёких муромских стен на горизонте, когда магофон завибрировал. Входящий вызов и имя абонента заставило меня нахмуриться. Святослав Волков. Двоюродный брат не стал бы звонить в такой час без веской причины, особенно зная, что у меня тут происходит.

— Слушаю.

— Прохор, — голос Святослава звучал напряжённо, без обычной лёгкости. — Извини, что отвлекаю от войны. Знаю, у тебя там дел по горло и всё такое, но у меня дурные вести.