Император Пограничья 18

Глава 18

Стены Мурома показались на горизонте к полудню. Город раскинулся на холмах над Окой, опоясанный тремя кольцами укреплений.

Внешнее кольцо составляла каменная стена метров пятнадцать высотой, усиленная круглыми башнями через каждые триста метров. Среднее — более массивная кладка с широким парапетом для значительно поредевшей артиллерии и бойницами для стрелков. Внутреннее — кремль на вершине холма, чьи стены поднимались ещё выше и несли на себе характерное мерцание защитных чар. Не Сергиев Посад, конечно, но серьёзное укрепление, способное выдержать штурм регулярной армии. На башнях виднелись крошечные фигурки часовых, а над главными воротами развевался стяг Тереховых.

Я остановил колонну в трёх километрах от городских стен, на широком поле, где когда-то проходили ярмарки. Сейчас ярмарочные ряды пустовали, торговцы разбежались при первых вестях о приближении армии. Разумное решение.

— Разбиваем лагерь здесь, — приказал я Буйносову, указывая на возвышенность с хорошим обзором. — Артиллерию расположить на северном склоне, пехоту — полукругом от восточных до западных ворот. Северных Волков и гвардию держать в резерве.

Генерал кивнул, его обветренное лицо оставалось непроницаемым:

— К утру всё будет готово, Ваша Светлость. Сколько времени даём городу на размышления?

— До рассвета, — я окинул взглядом муромские стены, прикидывая слабые места обороны. — Если Терехов не сдастся добровольно, завтра возьмём город штурмом. Передай командирам: потери среди мирного населения должны быть минимальными, мародёрство и насилие по отношению к гражданским запрещены. Мы пришли наказать князя, а не его подданных.

Буйносов отсалютовал и ушёл отдавать распоряжения. Вокруг меня закипела работа: солдаты разгружали повозки, устанавливали палатки, рыли траншеи. Армия работала слаженно, и я позволил себе минуту удовлетворения, наблюдая за этим организованным хаосом.

Впрочем, времени на созерцание не оставалось. Вечером начнётся экстренный совет князей, и мне требовалось подготовиться к битве иного рода.

Командный шатёр разбили на вершине холма, откуда открывался вид на осаждённый город. Я велел установить походный стол, развернуть карты Мурома и окрестностей, разложить документы, подготовленные Коршуновым. Досье на каждого инициатора совета лежало передо мной: Шереметьев, Щербатов, Потёмкин, Вадбольский. Четыре имени, четыре врага, объединённых общим страхом.

Без пяти шесть я активировал скрижаль и, положив планшет так, чтобы моё лицо попадало в кадр, подключился к видеоконференции. Экран мигнул, разделяясь на десятки окон. Лица князей смотрели на меня с разными выражениями: враждебность, любопытство, настороженность, редкое сочувствие.

Я насчитал несколько десятков участников. Голицын из Москвы, Оболенский из Сергиева Посада, Разумовская из Твери, Вяземский из Арзамаса, Бабичев из Черноречья, Мамлеев из Казани, Дашков из Воронежа, Тюфякин из Суздаля, Буйносов-Ростовский из Ростова Великого, Трубецкой из Покрова, Долгоруков из Рязани, Невельский из Благовещенска, Татищев из Уральскограда, Демидов из Нижнего Новгорода, Посадник из Великого Новгорода, Дулов из Иваново-Вознесенска, Волконская из Пскова, Мышецкий из Курска, Одоевская из Брянска, Репнин из Тамбова, Кочубей из Ростова-на-Дону и Светлояров из Новосибирска. И, разумеется, четверо инициаторов. Несмотря на экстренность, созыв собрал немало значимых правителей с запада Содружества.

Отдельное окошко занимал Терехов. Муромский князь выглядел скверно: осунувшееся лицо, мешки под глазами, нервно подёргивающаяся щека. За его спиной я различил знакомые интерьеры княжеского дворца. Того самого дворца, что находился в трёх километрах от моего шатра.

Ирония ситуации не укрылась от меня: осаждённый и осаждающий участвуют в одном совещании, словно добропорядочные коллеги.

Шереметьев набрал воздуха в грудь, явно готовясь произнести вступительную речь. Я не дал ему такой возможности.

— Раз уж вы собрались обсуждать мои действия, — произнёс я, и голос мой разнёсся на весь шатёр, — позвольте сразу расставить точки.

Перехватить инициативу у врага, не дать ему выстроить линию обвинения — старая тактика, работающая безотказно.

— Терехов устроил серию взрывов в моём княжестве. Годами похищал собственных подданных для экспериментов в тайных лабораториях. Я нашёл эти лаборатории, освободил выживших, уничтожил палачей. Затем Терехов организовал похищение шестилетнего сына князя Голицына Он сам дал мне повод для войны, и я этим поводом воспользовался.

По экранам прокатилась волна реакций. Шереметьев, чьё вступительное слово я украл, побагровел от злости. Щербатов нахмурился. Потёмкин сохранял маску невозмутимости, но пальцы его барабанили по столу.

— Голословные обвинения! — вскинулся Терехов, и голос его сорвался на фальцет. — Моя вина не доказана! Улики косвенные, свидетели ненадёжны!

Я позволил себе холодную усмешку.

— Мирона держали в охотничьем поместье Волчий Яр, принадлежащем муромской короне. При освобождении мои люди захватили солдата регулярных войск Мурома. Он показал под записью: Терехов планировал инсценировать «героическое спасение» мальчика, свалив вину за похищение на Гильдию Целителей. В кузове грузовика нашли вещи с маркировкой Гильдии — их собирались подбросить на место преступления.

— Это клевета! — выкрикнул Терехов.

— Дмитрий Валерьянович… — обратился я к московскому правителю.

Голицын кивнул, и голос его мог бы дать фору северным ледникам:

— Подтверждаю каждое сказанное слово.

— Далее, — продолжил я. — Взрыв в академии моего княжества, унёсший жизни двух студентов. Ещё одна бомба должна была взорваться в зале Боярской думы во время заседания. Создатель обоих устройств получил оплату банковским переводом из Мурома. Всё это лишь свежие грехи Ростислава Владимировича, но были и иные, более старые. Например, на территории Муромского княжества находились три комплекса, так называемые «шарашки», где годами удерживали магов и простолюдинов для экспериментов.

Я переключил трансляцию. На экране появились три лица.

— Меня зовут Максим Андреевич Арсеньев, — произнёс артефактор. — Я был похищен три года назад и принуждён работать в лаборатории под Прудищами. Нас заставляли создавать устройства для экстракции энергии из людей. Князь Терехов лично посещал объект дважды. Я видел его своими глазами.

— Анна Дмитриевна Соболева, — продолжила женщина. — Меня держали в том же комплексе. Эксперименты… — она сглотнула, — некоторых превращали в Бездушных. Намеренно. Я слышала, как надзиратель Ларионов говорил, что работает на князя.

— Леонид Борисович Карпов, ректор Угрюмской академии, — добавил третий. — Я конфликтовал с ректором Муромской академии Горевским и однажды просто исчез. Очнулся в клетке. Провёл там восемнадцать месяцев.

Это не было никаким экспромтом. Мне требовалось показать, что за моими словами стоят реальные свидетельства и улики.

Я вернул трансляцию на себя.

— Достаточно доказательств? Или продолжить?

— Это всё подстроено! — Терехов, окончательно потерявший самообладание, вскочил с кресла, и голос его сорвался на фальцет. — Свидетели куплены! Документы подделаны! Я требую независимого расследования!

— Довольно, — отрезал я, и мой голос лязгнул сталью. — Ростислав Владимирович, вам следует замолчать. Ваше время отвечать за свои деяния наступит очень скоро. До тех пор избавьте нас от своего визга.

Шереметьев откашлялся, пытаясь вернуть контроль:

— Князь Платонов, даже если обвинения справедливы, это не даёт вам права на аннексию. Один князь не может владеть двумя княжествами. Подобное нарушает сами основы Содружества.

— Вы превысили полномочия, — подхватил Щербатов. — Карательная акция — это одно. Захват территории — совсем другое.

— Столетие мы жили в мире, — елейным голосом добавил Потёмкин. — Вы разрушили баланс, который строили поколения.

— История учит: агрессор всегда проигрывает, — завершил Вадбольский. — Вы истощите свои ресурсы и непременно падёте.

Четыре голоса, четыре обвинения. Я позволил им отзвучать.

— Любопытно слышать о «балансе» и «основах Содружества» от вас четверых, — произнёс я. — Позвольте освежить память присутствующим.

Я перевёл взгляд на Шереметьева:

— Павел Никитич. Десять лет назад вы предали своего господина князя Засекина, убили его ударом в спину и узурпировали ярославский престол. До сих пор спонсируете награду за голову его дочери Ярославы, которая находится рядом со мной. Ваш двоюродный брат Аркадий Фомич — член руководящего совета Гильдии Целителей, той самой организации, что замаралась в различной грязи по самые ноздри. Вы рассуждаете об основах Содружества?

Шереметьев побагровел. Ярослава, стоявшая за пределами обзора камеры, негромко хмыкнула.

— Фёдор Михайлович, — я повернулся к следующему. — В семьдесят седьмом году ваш предшественник князь Баратаев увяз в войне против Иваново-Вознесенска. Вы воспользовались моментом и захватили власть через государственный переворот. Теперь вы укрываете в Костроме двух беглецов от правосудия из моего княжества — тех самых, что насиловали детей из приютов Общества Призрения. Демонстративно игнорируете мои требования о выдаче. Хотите, назову их адреса прямо сейчас, при всех?

Щербатов дёрнулся, словно получил пощёчину. Его трясущиеся руки сжались в кулаки.

— Илларион Фаддеевич, — я позволил себе паузу. — На вашем полигоне «Чёрная Верста» давно проводят эксперименты с Бездушными и людьми. Об этом знают все, просто предпочитают молчать.

Последнее Коршунов раскопал буквально накануне, предоставив мне информацию в том самой досье.

— А ещё ваш человек, Суворин, организовал информационную кампанию против меня. Тысячи ботов в Эфирнете, заказные статьи, фальшивые «утечки» о моих планах захватить соседние княжества. Денежный след ведёт прямо в Смоленск. У меня есть документы.

Потёмкин сохранял маску невозмутимости, но я заметил, как дрогнул мускул на его щеке. В высшем свете не принято выносить подобное на публику. Все делают хорошую мину при плохой игре. Я только что нарушил неписаное правило.

— И наконец, Аксентий Евдокимович, — я повернулся к астраханскому правителю. — Ваше княжество — ключевой узел работорговли между Содружеством, Афганскими эмиратами, Персидскими сатрапиями и Туркменскими племенными территориями. Не говоря уж про контрабанду, наркотики и яды из Восточного каганата. И вы говорите мне о морали?

Вадбольский побелел. В зале повисла тишина.

— Подведём итог. Убийца и клятвопреступник. Покровитель педофилов. Кукловод, травящий неугодных через свои газетёнки. Работорговец. Вот кто созвал этот совет, — я позволил себе холодную усмешку. — Четверо, чьи руки по локоть в грязи, собрались судить меня. Если это лучшие защитники «стабильности Содружества», то я начинаю понимать, почему Терехов так долго оставался безнаказанным.

Молчание длилось несколько секунд. Потёмкин первым попытался восстановить позиции:

— Личные выпады не меняют сути дела. Речь идёт о прецеденте. Если каждый князь начнёт захватывать соседей под предлогом возмездия…

Его перебил князь Долгоруков из Рязани. Брат графини Долгоруковой из совета Гильдии Целителей — той самой, что сейчас содержалась в моих темницах как военнопленная. Его участие в хоре обвинителей было предсказуемо.

— Князь Платонов угрожает стабильности всего региона! — выпалил он, и в голосе прорезались истеричные нотки. — Сегодня Муром, завтра кто? Рязань? Кострома? Ярославль?

— Ярославль? — Я приподнял бровь, бросив многозначительный взгляд на Шереметьева. — Любопытная идея. Благодарю за подсказку.

Засекина, находившаяся где-то за пределами обзора камеры, негромко фыркнула. Шереметьев побледнел на несколько тонов.

— Прохор Игнатьевич, никто не отрицает вашего право добиться справедливости, — неожиданно произнёс ярославский князь, и в его голосе мелькнуло нечто похожее на примирительные нотки. — Вы имеете право осуществить задуманное

— Благодарю покорно за ваше разрешение, — прервал я с нескрываемой иронией. — Что бы я без него делал.

Ярославский князь поморщился, делая вид, что не услышал:

— Однако после этого вы должны уйти из Мурома и позволить местным боярам избрать нового князя.

— Чтобы через год появился новый Терехов? — я покачал головой. — Нет. Муром останется под моим управлением.

— Это неприемлемо! — вскинулся Щербатов.

— Для вас — возможно. Для меня — единственный разумный выход.

— Это неслыханно! — взвизгнул Терехов, по его лицу катились капли пота. — Меня обвиняют без доказательств! Мою территорию захватывают! А вы все сидите и обсуждаете, как поделить моё княжество, словно меня здесь нет!

— Замолчите, — холодно произнёс Голицын, и Терехов осёкся на полуслове. Московский князь повернулся к камере, и в его глазах читалось нечто похожее на брезгливость. — Ваше положение, князь Терехов, не располагает к требованиям.

Для собравшихся Терехов уже являлся политическим трупом. Его мнение никого не интересовало. Тот это прекрасно понял и, не прощаясь, отключился.

— Может быть, Бастионы могли бы вмешаться, — предложила Одоевская из Брянска, дальняя родственница одного из членов руководящего совета Гильдии Целителей, сидящего у меня в тюрьме, — и урезонить ретивого князя Платонова?

Голицын покачал головой:

— Соглашение о невмешательстве существует не для красоты. Бастион, который введёт войска в конфликт между княжествами, столкнётся с объединённым ответом всех остальных. Это фундамент нашего мира — и никто из нас не рискнёт его разрушить.

Михаил Посадник из Великого Новгорода подтвердил:

— Мы можем предоставить кредиты, оружие, наёмников. Прямое военное вмешательство исключено.

Мамлеев из Казани, с которым я беседовал в Москве, аккуратно поддержал оппозицию:

— Князь Платонов, возможно, вам стоит прислушаться к мнению большинства. Содружество не одобряет подобных силовых методов.

Я отметил его манёвр. На балу у Голицына князь Мамлеев расточал комплименты и намекал на возможное сотрудничество. Теперь же присоединился к хору критиков. Типичная тактика флюгера, поворачивающегося туда, куда дует ветер.

Дебаты накалялись. Требования ультиматумов, угрозы «последствий», намёки на санкции и эмбарго сыпались со всех сторон. Я отвечал коротко и жёстко, не позволяя себя запугать.

В какой-то момент князь Вяземский из Арзамаса, молчавший до сих пор, поднял руку:

— Позвольте заметить, коллеги. Князь Платонов уничтожил сеть лабораторий, где проводились бесчеловечные эксперименты. Освободил сотни похищенных людей. Наказал преступника, которого наше «цивилизованное правосудие» годами не могло тронуть. Может быть, прежде чем осуждать его методы, стоит спросить себя: почему мы сами не сделали этого раньше?

Бабичев из Черноречья поддержал:

— Соглашусь с коллегой. Действия князя Платонова жёсткие, но резонные. Терехов сам вырыл себе могилу.

Потёмкин, который отлично держал удар несмотря на мои обвинения, поднял руку:

— Предлагаю голосование. Пусть совет выразит официальную позицию — одобрение или порицание действий князя Платонова. Мнение большинства должно быть зафиксировано.

Расчёт понятен: заставить каждого князя публично определиться. Те, кто промолчал бы, вынуждены будут встать на чью-то сторону. А в политике нет ничего опаснее, чем загнать колеблющихся в угол.

Голицын возразил:

— Думаю, всем нам не повредит перерыв, поскольку было сказано немало резких слов. Давайте созвонимся повторно через полчаса. Полагаю, многим из присутствующих есть о чём подумать.

Экраны мигнули, переходя в режим ожидания. Не успел я откинуться на спинку походного стула, как зазвонил магофон.

— Прохор, — произнёс московский князь, и голос его звучал спокойно, почти буднично, только лёгкая напряжённость в паузах выдавала истинное состояние собеседника. — То, что там происходит, полнейший фарс.

— Мягко сказано, — я улыбнулся.

— Ты вернул мне сына. — Князь потёр переносицу. — Когда его похитили, я… Не важно. Я твой должник, Прохор. Это не пустые слова.

Голицын смотрел куда-то мимо камеры, собираясь с мыслями.

— Именно поэтому я звоню лично, а не через посредников. Ты заслуживаешь честности, — он наконец встретился со мной взглядом. — Я не могу поддержать присоединение Мурома. Публично — не могу.

— Вот как…

— Если Москва встанет за тебя открыто, Шереметьев и его свора получат именно то, чего добиваются. — Дмитрий Валерьянович подался вперёд. — Они уже шепчутся о «сговоре Бастионов». О том, что крупные игроки решили поделить княжества между собой, начав с Мурома. Моя поддержка превратит тебя из человека, наказавшего преступника, в марионетку московских амбиций.

Я обдумал его слова. В них был резон — политика Содружества строилась на страхе перед Бастионами не меньше, чем на страхе перед Бездушными.

— Ты хочешь сказать, что твоя помощь мне навредит.

— Я хочу сказать, что некоторые виды помощи хуже открытого вреда. — Голицын откинулся в кресле. — Лучшее, что я могу сделать — это нейтралитет. Демонстративный, публичный нейтралитет. И я постараюсь убедить других последовать тем же курсом. Без осуждения, без поддержки. Пусть решают сами.

— А если они всё же решат выступить против меня?

Московский князь позволил себе тень улыбки:

— Тогда им придётся объяснять, почему они осуждают человека, который спас наследника московского престола, а в твоём войске совершенно случайно прибавится наёмников, которые поймут, что им крайне выгодно воевать на твоей стороне. Моё молчание — это тоже послание, Прохор. Достаточно громкое для тех, кто умеет слушать.

Я кивнул. Голицын играл свою партию — осторожно, расчётливо, как и подобает правителю Бастиона.

— Благодарю за честность.

— Береги себя. — собеседник помедлил. — Ты нажил себе серьёзных врагов.

Связь оборвалась. Я смотрел на погасший экран, размышляя над услышанным. Разочарования не было — я давно привык полагаться в первую очередь на собственные силы. Голицын прав: не всякая поддержка полезна. Политика Содружества строилась на системе сдержек и противовесов, и грубое вмешательство Бастиона способно навредить больше, чем помочь.

Магофон зазвонил снова — Оболенский.

Князь Сергиева Посада выглядел усталым, как человек, которому предстоит неприятный разговор.

— Прохор, — он потёр переносицу, — я долго думал, как начать этот разговор. Решил — к чёрту дипломатию.

— Ценю прямоту.

— Ты мне нравишься. — Оболенский усмехнулся. — Звучит странно, но это правда. Когда Веретинский устроил ту диверсию на стенах, и Бездушные хлынули в город… Ты мог отступить. Мог сказать «не моя война». Вместо этого твои люди дрались плечом к плечу с моими.

Я молчал. Комплименты от политиков обычно предшествуют удару.

— И вот теперь я должен тебе сказать не то, что ты хочешь услышать. — Оболенский откинулся в кресле. — Терехов — мразь. Я не спорю. Эксперименты, похищения, убийства — он заслужил всё, что ты с ним делаешь. Заслужил и больше.

— Но?

— Но ты не просто наказываешь преступника. Ты ломаешь систему, — князь подался вперёд. — Долгое время мы жили по определённым правилам. Паршивым, несправедливым, позволявшим таким, как Терехов, процветать — но предсказуемым. Каждый знал границы. Знал, что сосед не переступит черту, потому что боится ответа.

— Правила, которые защищают преступников, не стоят бумаги, на которой написаны.

— Может быть. — Оболенский помолчал. — Вероятно, ты прав. Только вот теперь никто не знает, где эта черта проходит. Ты её стёр. И знаешь, что самое паршивое? Не то, что Шереметьев злится. Злится он давно. Паршиво то, что Тюфякин, старый трусливый Тюфякин, который за всю жизнь мухи не обидел, — он на днях спрашивал меня, достаточно ли крепки стены Суздаля. Не от тебя — от соседей. Раз ты смог, значит, и другие могут. Каждый теперь смотрит на соседа и думает: «А вдруг он решит, что я тоже в чём-то виноват?»

Я промолчал. Понимал, к чему он ведёт.

— Открыто встать на твою сторону я не могу, — продолжил Оболенский. — Промолчу. Это максимум.

— Я понимаю.

— Нет. — Голос князя стал тише. — Не понимаешь. Шереметьев и Щербатов уже шепчутся. Они не ограничатся словами. Будь готов.

— Благодарю за предупреждение, Матвей Филатович.

Оболенский кивнул и отключился.

Я отложил магофон и подошёл к пологу шатра. За тканью раздавались привычные звуки военного лагеря: перекличка часовых, стук топоров, приглушённые голоса солдат. Армия готовилась к завтрашнему штурму, не подозревая о дипломатических битвах, которые решали её судьбу.

Итак, прямые союзники дистанцировались. Голицын сохранит нейтралитет. Оболенский промолчит. Фактически я остался один против формирующейся коалиции.

Впрочем, «один» — понятие относительное. У меня была армия под стенами Мурома. Была Ярослава с её Северными Волками. Были верные люди, готовые идти за мной в огонь. Этого хватало не раз прежде, хватит и теперь.

Я вернулся к столу и погрузился в свои мысли. Та четвёрка, чем они так напуганы на самом деле?

Вадбольский говорил об истощении ресурсов, о неизбежном поражении агрессора. Красивые слова, заёмная мудрость из учебников истории. Реальный страх был другим. Не страх, что агрессор истощится. Страх, что этот агрессор — не как все. Что он уже делал невозможное: уничтожил Кощея из Гаврилова Посада, которого боялись триста лет; разгромил армию Владимира, превосходившую его силы вдвое; публично унизил Гильдию Целителей и остался жив.

Они боялись, что я могу сделать это снова. И снова. И снова — пока не останется никого, кто посмеет мне противостоять.

В чём-то они были правы.

Следующие полчаса я провёл у магофона, связываясь с теми князьями, которые молчали на совете. Короткие разговоры, осторожные формулировки, намёки и полунамёки. Тюфякин из Суздаля, Трубецкой из Покрова, Репнин из Тамбова — каждый из них взвешивал риски, прикидывал выгоды, пытался понять, куда дует ветер. Я не просил о поддержке — только о том, чтобы они сами решили, прежде чем голосовать.

Ровно через тридцать минут экран магофона ожил, разделившись на знакомые окошки. Почти три десятка лиц смотрели на меня с разными выражениями: настороженность, любопытство, враждебность, редкое сочувствие.

— Итак, продолжим, — заметил Голицын. — Князь Потёмкин предложил голосование по вопросу поддержки или осуждения действий князя Платонова. Прошу высказаться поочерёдно.

Смоленский князь кивнул, принимая эстафету:

— Начнём с тех, кто инициировал совет. Моя позиция известна: действия князя Платонова создают опасный прецедент и заслуживают всяческого порицания со стороны Содружества.

— Именно так, — коротко бросил Шереметьев.

— Аналогично, — добавил Щербатов, чьи трясущиеся руки выдавали напряжение.

— Осуждаю, — подтвердил Вадбольский.

Четыре голоса. Начало положено.

— Княгиня Разумовская? — Потёмкин повернулся к следующему окошку.

Варвара Алексеевна поправила очки для чтения и выпрямилась в кресле. Миниатюрная женщина с каштановыми волосами, собранными в практичный узел, она выглядела скорее учёной, чем правительницей. Впечатление обманчивое — тверская княгиня управляла своим городом железной рукой уже девять лет.

— Позвольте мне высказаться развёрнуто, — произнесла она, и голос её звучал спокойно и уверенно. — Я знаю князя Платонова не так давно, но знаю достаточно. Он освободил сотни людей из лабораторий, где их превращали в подопытных крыс. Он уничтожил сеть, торговавшую детьми. Он спас наследника московского престола. Он очистил город, к которому многие не решались даже приблизиться на протяжении трёх веков. — Разумовская обвела взглядом экраны. — И теперь мы собрались его осуждать? За то, что он собирается поставить на место человека, совершившего немалое зло?..

Она выдержала паузу, давая словам осесть.

— Моя подруга Ярослава Засекина десять лет скиталась по Содружеству, потому что убийца её отца сидел на троне, защищённый теми самыми «правилами», о которых так печётся князь Потёмкин. Где было Содружество, когда Шереметьев резал законную династию? Где было порицание тогда? — Разумовская покачала головой. — Тверь не поддержит осуждение князя Платонова. Более того — я открыто заявляю о поддержке его права на возмездие.

По экранам прокатился шёпот. Первый голос в мою пользу — и какой голос. Тверская княгиня славилась независимостью суждений и железной волей.

— Князь Голицын? — Потёмкин перешёл к следующему.

Московский правитель помедлил, словно взвешивая каждое слово:

— Москва сохраняет нейтралитет. Мы не будем ни одобрять, ни осуждать действия князя Платонова, — он выдержал паузу. — Однако я хотел бы напомнить собравшимся, что князь Платонов спас моего сына из рук похитителей. Любой отец на моём месте понял бы, почему я не могу присоединиться к осуждению человека, вернувшего мне ребёнка.

Формально — нейтралитет. Фактически — Голицын дал понять, что встанет на мою сторону, если дойдёт до прямого конфликта.

— Князь Оболенский?

— Сергиев Посад также сохраняет нейтралитет, — ответил князь. — Добавлю лишь, что князь Платонов однажды спас мой город от прорыва Бездушных. Я не забываю таких вещей.

Ещё один «нейтралитет», который на деле означал отказ присоединяться к коалиции.

Потёмкин продолжал опрос. Один за другим князья высказывались, и картина становилась всё яснее. Вяземский из Арзамаса поддержал меня открыто. Бабичев из Черноречья последовал его примеру. Демидов из Нижнего Новгорода объявил нейтралитет с оговоркой, что «преступники должны нести наказание». Посадник Михаил из Великого Новгорода сослался на традицию невмешательства Бастионов. Тюфякин, Трубецкой, Репнин — все те, с кем я говорил в перерыве — выбрали нейтралитет.

Даже Долгоруков из Рязани, чья сестра состояла в совете Гильдии Целителей, промямлил что-то невнятное о «необходимости дополнительного изучения обстоятельств» вместо прямого осуждения.

Последним взял слово правитель Новосибирского Бастиона.

— Методы князя Платонова… нетипичны, — Светлояров говорил размеренно, взвешивая каждое слово. — Он действует так, будто правила написаны не для него. Это либо гениальность, либо безрассудство. Возможно, и то и другое, — тень усмешки мелькнула на его губах. — Новосибирск не станет осуждать человека за то, что он эффективен. Что касается аннексии… — он сделал паузу, — время покажет, способен ли Прохор Игнатьевич удержать завоёванное. История полна примеров тех, кто откусил больше, чем мог проглотить. Ради интереса я поддержу князя Платонова.

Когда последний голос отзвучал, Потёмкин подвёл итог. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы барабанили по столу чуть быстрее обычного.

— Итак. Четыре голоса за осуждение. Четыре — за поддержку. Остальные — воздержались от голосования.

Он помолчал и почти выплюнул сквозь сжатые зубы:

— Единой позиции Содружества по данному вопросу не сформировано.

Это означало поражение коалиции. Они надеялись получить большинство, коллективное осуждение, которое можно было бы использовать как рычаг давления. Вместо этого получили раскол и демонстрацию собственной слабости.

Шереметьев побагровел. Щербатов нервно теребил воротник. Вадбольский смотрел в сторону, избегая встречаться со мной взглядом. Только Потёмкин сохранял невозмутимую маску, хотя и он понимал: общими силами надавить на меня не получится. Открытой войны никто не хочет — слишком высоки ставки, слишком непредсказуем исход.

— Совет завершён, — Голицын позволил себе едва заметную усмешку. — Каждое княжество вольно определять свою позицию самостоятельно.

Экраны начали гаснуть один за другим. Я откинулся на спинку стула, позволив себе короткий момент удовлетворения.

Дипломатическая победа. Коалиция рассыпалась, не успев сформироваться. Четверо врагов остались в изоляции, без поддержки, которую так рассчитывали получить.

Завтра будет штурм. А сегодня — сегодня я выиграл битву без единого выстрела.