Она заснула только под утро при свете ночника, розоватые блики в мягких кружевных тенях словно бы слегка рассеивали впечатление смертного оскала, но преследовал запах.
— Не входи, — сказал Вадим из-за занавесок, — постой снаружи. Здесь пахнет.
— Цианистым калием?
— Трупом.
Однако она не выдержала одна в темноте, вошла — и потом не могла отделаться от сладковатого духа тления и миндаля (смутная ассоциация с трупом обрела страшную реальность). Духа, который пропитал, казалось, ее одежду, руки, мысли, чувства — самую жизнь.
Катя проснулась как от удара — звонил телефон. Виктор Аркадьевич. Она не сразу смогла сосредоточиться — наконец дошло: у Ирины Васильевны пропали ключи.
— Ключи?
— Да. От квартиры и от дачи.
— Как пропали?
— Маша не поняла. И я не понял.
— Тогда я сейчас съезжу в больницу, Виктор Аркадьевич, и вам позвоню.
— Договорились. Только я сегодня в «Короне» до двух, собираюсь на кладбище: крест готов.
— Я с вами, можно?
Надо было как-то дожить до завтра — до завтрашнего допроса у следователя. Катя поспешно одевалась, умывалась, причесывалась — «куда я спешу? куда я вообще лезу? — одна? но оставаться в бездействии невмоготу… Да, надо перенести уроки — позвонить Мирону и Дунечке. Агнии уже не…»
— Господи! — она ахнула и так и застыла с гребнем у зеркала, невидяще вглядываясь в отражение «прекрасной дамы», которой любила себя воображать.
— Господи, прости и помилуй! — зашептала вдруг Катя. — Я не знаю, в чем моя вина, но я ее чувствую. Прости и помилуй!
Кое-как подобрала и заколола волосы и бросилась в прихожую к аптечке, принялась перебирать папины запасы, покуда не опомнилась: черный сосуд на полке за книгами! За Оскаром Уайльдом в бледно-сиреневом переплете — бедный Глеб, последний «перевод» — вот он, на месте! Нетерпеливо отвинтила крышечку — и яд на месте. А если отсыпано?.. На взгляд не определить, ведь нужны миллиграммы. «Пока я готовила кофе, Агния оставалась одна в кабинете… но откуда она могла знать, где спрятан сосуд? Ладно, не сходи с ума!»
А когда Катя сняла плащ с вешалки и опять почудился тот смертный запах, она приказала себе уже с гневом: «Не сходи с ума! Ты не «прекрасная дама», чтоб падать в обморок и устраивать истерики! Ты — сыщик и раскроешь «тайну мертвых»… или умрешь».
На этой патетической ноте она внезапно успокоилась и минуту стояла в коридорной полутьме, которую разрывал не яркий сноп света из комнаты, озаряя матово-белую поверхность шкафчика с алым крестом. Катя смотрела на крест с ощущением, будто что-то необходимо вспомнить, — и не первый раз ее охватывало это мучительное ощущение — дырявая память, с дырами, с провалами в ночь… «Ну, ну? Глеб брал в аптечке анальгин… ну и что? Нет, сейчас не могу на этом сосредоточиться».
Психиатр принял ее сразу, но больную «дергать» не позволил:
— После того допроса она впала в апатию — благотворную, крепнет физически, и появилась надежда, что пик кризиса вот-вот будет пройден. Ни про какие ключи, ни про какую гадалку — тем более! — и речи идти не может… нет, нет и нет! Вам бы тоже не мешало… скажем так: передохнуть. Если мерещатся трупы в окне… Вот телефон, позвоните следователю и удостоверьтесь: начато третье дело, уже сегодня, наверное, они прибудут сюда, — он замолчал, побледнел и закурил очередную сигарету. — Ну что ж, проверим ее реакцию при встрече с вами. Если я замечу какие-то признаки возбуждения, по моему знаку вы немедленно удаляетесь.
Но больная действительно пребывала словно в забытьи (хотя, по словам доктора, дозы наркотиков постепенно уменьшаются) и до самого конца разговора из своего состояния не вышла.
— Да, ключи пропали.
— А когда, вы не помните?
— Не помню.
— А как вы обнаружили пропажу?
— Тетя Маша спросила, я проверила в кармане халата — их нет.
— Вчера спросила?
— Кажется, вчера.
— Может быть, вы их обронили?
— Может быть.
— Или у вас их украли?
— Да, украли.
— А кто, как вы думаете?
— Убийца.
Психиатр дернулся, но промолчал.
— Вы видели убийцу?
— Да.
— Где?
— Здесь, в саду. Я его чувствую.
— Как он выглядит?
— У него что-то с левой рукой, она сказала.
«Играет левой рукой», — вспомнила Катя, и словно нездешний сквознячок прошел по позвоночнику.
— Что с рукой? Как она сказала?
— Я поняла, что он левша.
— И еще она сказала, что у вашего мужа кто-то есть?
До доктора наконец дошло, и он прошипел:
— Никакой черной магии!
Однако больная отвечала апатично:
— Кто-то есть. Я знала.
— Вы знали ту женщину?
— Я догадывалась, что он уходит.
— К другой женщине, да? Ее звали Агния?
Больная впервые начала проявлять признаки беспокойства: синие глаза вспыхнули.
— Агния — красивое имя, редкое. Можно мне ее увидеть?
— Н-нет, к сожалению.
— Почему?
— Она… — Катя осеклась. — Она сейчас…
— Она умерла?
— Умерла.
— Уходите! — прошипел психиатр, но больная уже вернулась в сумеречное состояние: глаза погасли, лицо застыло, и уже ничто в нем не напоминало прелестный лик молодой матери.
— Правильно. Все умерли. Потому что я связалась с нечистой силой. Тетя Маша предупреждала…
— Ну что за бредни, дорогая! — возразил доктор мягко. — Вы просто хотели знать про своего мужа — это так естественно.
— Разве не сверхъестественно?
— Да не верьте вы этим старым ведьмам!
— Но она угадала.
— Все равно вам не в чем себя упрекнуть.
— Не в чем? — спросила Ирина Васильевна доверчиво, как ребенок.
— Абсолютно, — он взял ее за руку, погладил медленно и ласково. — Мы хотим спать, правда?
— Правда.
— Вот и хорошо, вот и чудесно.
Едва санитарка увела под руку полусонную Ирину Васильевну, доктор набросился на Катю:
— Имейте же сострадание, вы… как вас там!
— Екатерина Павловна.
— Вы — красавица, молодая и избалованная!
— Я? — возмутилась Катя.
— Прекрасная дамочка, что называется, не познавшая ни горя, ни…
— Вы меня с кем-то спутали! — перебила Катя холодно.
Молодой человек опомнился.
— Виноват. Вы производите такое впечатление.
— Оно обманчиво, сударь, — сказала она с иронией.
— Да? — на миг в его лице проявился интерес… профессиональный, должно быть. — Ладно, это ваши проблемы, — он закурил. — Как умерла та женщина?
— Отравление цианистым калием.
— Не может быть!
— На той же даче, — продолжала Катя монотонно. — В то же время, коньяк «Наполеон». И я при этом почти присутствовала.
— Маньяка необходимо изолировать!
— Сначала его надо найти.
— Вы уверены, что это не самоубийство?
— Не уверена. Связка ключей обнаружилась там же, но отпечатки определить невозможно: у них ребристая поверхность. Если Агния виновата в смерти отца и сына, то возможно раскаяние именно в такой… изощренной форме. Она была… с фокусами. Но предсмертной записки на этот раз нет. И я чувствую… вот как сказала больная… я чувствую убийцу.
— За вами следят?
— Наверное. Когда я приехала позавчера на дачу…
— Зачем?
Катя слабо усмехнулась:
— Ощутить атмосферу.
— Вы необычная женщина, и я прошу прощения за давешнюю вспышку.
— То есть вы снимаете с меня обвинения в том, что я красавица?
— Не снимаю. Но вам мешает фатальная неуверенность в себе.
— Не обо мне речь, не я тут, слава Богу, героиня.
— Вот эта Агния? Роковая женщина?
— Я думала, она играет такую роль, но оказалось… да! Она была на даче.
— Мертвая?
— Понимаете, пока я металась со страху по поселку… именно в это время — с девяти до десяти, как определил судмедэксперт, — наступила смерть.
— И вы ее увидели?
— Только через сутки. Мы подошли к окну. Она сидела в садовом кресле и как будто улыбалась. И Глеб, и Дунечка то же видели, но это не улыбка — это смертный оскал. Иногда мне кажется, доктор, что я схожу с ума.
— Нет, нет. Вас окружает чудовищная тайна.
— Меня окружает трупный запах с привкусом миндаля, я его все время чувствую, а главное — я его знала раньше…
— А вот этого не надо! Никакой фиксации на смерти, на разложении, иначе вы сломаетесь. К счастью, вы были не одна?
— С другом. С братом.
— То есть с двумя мужчинами?
— С одним. А когда вошла в дом, то почувствовала запах…
— Не надо!
— В общем, удостоверилась, что в стакане с остатками коньяка есть примесь… слабая уже, ну, та самая. Мы вызвали милицию.
— Кроме мертвой, вы никого не увидели, не почувствовали?
— Мне чудились голоса и тени, но я была не в себе. И за сутки там кто-то был, меня словно дразнили: свет погас, дверь закрылась. Там кто-то был, понимаете?
— Ну, Агния.
— Одна или с кем-то? — вот в чем вопрос. Ведь я проверила, позвонила со станции подозреваемым — их не оказалось дома. Сегодня мне сообщили о пропаже ключей у Ирины Васильевны — и ничего не удалось выяснить.
— Она, видите ли, в таком состоянии…
— Скажите, в больничный сад мог проникнуть посторонний?
— Режим строгий, но стопроцентно я ручаться не могу. Нет, не могу. Но имейте в виду: ей нельзя доверять сейчас. В состоянии транса нарушается ориентировка как в пространстве, так и во времени… вплоть до амнезии. В каждом пациенте, встреченном в саду, она может подозревать убийцу.
— Но кто-то действительно украл ключи!
— Левша, — психиатр усмехнулся, но как-то криво, и прикурил от окурка.
— А знаете, знаменитая гадалка и мне намекнула на нечто подобное.
— Ну и?..
— У меня нет таких знакомых. И не было. Кроме убитого Глеба.
Кладбище оказалось не очень большим, не старинным, но довольно старым. Над облупленной кирпичной оградой зеленеющим золотом еще пышно трепетали кусты акации и высокие ажурные кущи ракит. Она ждала у распахнутых настежь ворот, нервно прохаживаясь; опять несло куда-то в ветре нетерпения — к разгадке страшной, предчувствовалось… настолько страшной, что она боялась анализировать свои предчувствия.
Мимо в траурном молчании двигалась очередная процессия, высоко на плечах плыло женское лицо, уже отчужденное, нездешнее, в цветах. «Роза, распятая на кресте», вспомнилось. «А сколько мытарств предстоит бедной Агнии… сегодня вскрытие… не надо! Господи, спаси и сохрани рабу Твою, что б она ни сделала, в чем бы ни была виновата, сжалься над нею, Господи!».
Из подъехавшего такси вышел Виктор Аркадьевич с лопатой и высоким железным крестом, окрашенным в нежно-голубой цвет. С овального в коричневых тонах медальона сурово смотрел красивый юноша, который сказал в ту пятницу: «Убийца должен быть наказан — жестоко и изощренно».
Они прошли сквозь селение мертвых по прямой, как стрела, аллее, во вчерашних лужах, листьях, ржавых, багряных; возле самой кладбищенской стены — место погребения, огороженное простой проволокой на деревянных колышках, с деревянной лавочкой. Свежий глиняный холмик, покрытый двумя венками из разноцветных бумажных бутонов, размокающих в осенней сырости. Рядом — ухоженная могила отца с таким же голубым крестом и коричневым медальоном. И каким ужасом несло от всего этого! «Запечатанная тайна мертвых». Катя вгляделась… Хотя ведь знала, знала, но не смела признаться даже самой себе. Зазвенели небесные звуки «Маленькой ночной серенады», и знакомый забытый голос сказал: «Аптечная, 6».